Вильгельм Грёнбек

Эпоха викингов. Мир богов и мир людей в мифах северных германцев

Vilhelm Grönbech

THE CULTURE OF THE TEUTONS

Часть первая

Введение

Определение «германский» обычно используют для обозначения того корня, из которого выросли скандинавские, современные германские, а также английский народы. Само это имя, вероятно, было иностранного происхождения и присвоено нам чужеземцами.

Мы не знаем, что оно означает. Вероятно, вначале так называли небольшую часть германских народов, живших по соседству с кельтами; со временем, однако, им стали обозначать все эти народы в целом. Римляне, научившись отличать жителей Галлии от их восточных соседей, назвали последних «германи», совершенно справедливо подчеркнув тесную дружбу, которая с древнейших времен связывала обитателей северного и южного побережья Балтийского моря, а также прибрежных и лесных жителей Северной Германии. Их родство проявлялось не только в языке, но и в культуре, вплоть до самых отдаленных уголков Европы.

Тевтоны ворвались в историю совершенно неожиданно. Их появление пришлось на тот период, когда римляне подводили итоги своей долгой деятельной жизни, кристаллизуя достижения классического мира в той форме, в которой культура Античности была передана последующим поколениям. Они явили себя миру, и следует признать, что в его свете они выглядели бедными и грубыми, в них не было присущего южанам блеска и великолепия.

Сначала мы видим тевтонов со стороны – глазами римлян, которые смотрели на чужеземцев как на иных, непохожих на них людей. Словно бурлящий поток, они затопили Восточную Галлию, но, разбившись о легионы Цезаря, их волны в ужасе отхлынули назад. Так первое столкновение Цезаря с этими варварами было описано самим великим римским полководцем.

Проистекал этот поток из холодных, неплодородных земель, покрытых непроходимыми лесами и болотами. В промежутках между войнами и набегами древние германцы проводили время в полнейшей праздности – отсыпались на ложах из шкур, пировали дни и ночи напролет или от нечего делать проигрывали друг другу свои немногочисленные пожитки, лошадей и женщин, а порой даже жизнь и свободу, вплоть до самой последней шкуры, прикрывавшей их тело.

Их женщины – рослые, сильные, с суровыми лицами и гордым взором, – без помощи мужчин управлялись с хозяйством, а потому пользовались уважением. Заслышав зловещие речи пророчицы, смолкали даже самые храбрые воины. Временами эти буйные люди погружались в молчание и устремлялись в священные рощи, где молились своим богам, приносили человеческие жертвы, а потом пили и буянили, и их крики и вопли снова разносились по всей округе.

В глазах жителей юга эти обитатели северных пустошей были самыми настоящими варварами. Римляне и греки считали их существование полным отрицанием цивилизованной жизни и подчеркивали непритязательный характер германцев. Скромные потребности этих бедных людей можно было удовлетворить без особого труда.

Шкура, прикрывающая наготу, быть может, немного боевой раскраски на лице, кое-какое оружие в руке – таков был внешний вид германцев. Следует признать, что, даже полуголые, они выглядели величественно, ибо то, чего не давало человеческое искусство, они получали у природы – впечатляющие мускулы и великолепные рыжие или белокурые волосы, которым могла бы позавидовать самая прекрасная римская матрона. Германец – истинное дитя природы, и его место – в естественной среде, среди лесистых горных склонов. Здесь он живет, без удержу преследуя лесных зверей или участвуя в яростных военных набегах.

Вернувшись домой, германец проводил время в дремотном безделье, развалясь на шкурах, не смущаясь ни чадом и копотью очага, ни запахами стойла – его жилище, отчасти напоминавшее хлев, в зимние холода служило убежищем для скота. Потребности организовать свое окружение в соответствии с особенностями своей личности, которую можно назвать инстинктом благородства и цивилизации, германец, очевидно, никогда не испытывал. Дом для него – просто укрытие от ветра и дождя, легко сооружаемое убежище, которое с такой же легкостью разбирается и переносится в другое место.

Живя в природе и существуя за счет того, что она дает, германец сам был частью дикой природы. Изнеженные наблюдатели, жившие на юге, относились к нему с определенным уважением. Германец способен на искреннюю преданность, в иных случаях он готов пожертвовать своей жизнью ради спасения случайного гостя, который явился к нему в дом переночевать. Германские женщины испытывают инстинктивный ужас перед тем, что могло бы их каким-нибудь образом унизить. Однако римлянин, как и всякий носитель древних культурных традиций, был убежден, что в действительности варвар не имеет никакого понятия о таких качествах, как преданность, честь и умение хранить свое слово. Ему никогда не придет в голову, что в мире существуют единые для всех законы нравственности. Он их не знает и, совершая какой-то добрый поступок, делает это, повинуясь природным инстинктам.

Германские народы жили и передвигались ордами, или, правильнее сказать, племенами. Они имели предводителей, вроде королей, и нечто напоминающее общее собрание или совет, на котором имел право голоса всякий, кто владел оружием и мог сражаться. Но не следует думать, что это собрание представляло собой устойчивый государственный институт. У короля не было реальной власти: сегодня воины ему подчиняются, а завтра – поворачиваются спиной; сегодня король может повести их на какое-нибудь рискованное предприятие, а завтра они разойдутся по домам, несмотря на все его приказы и необходимость держаться вместе. На совете побеждает тот, кто сумеет найти самые убедительные слова. Воины потрясают своим оружием, и дело считается решенным. Когда в ход идут подарки и лесть, они, как малые дети, легко поддаются на это, но, если дело касается выполнения обязательств, они становятся неуправляемыми и переменчивыми и не желают признавать никаких правил или порядков.

По мнению римского гражданина, германцы – это люди, в характере которых ярко выражены светлые и темные стороны – ибо к ним неприменимы такие понятия, как добродетель и порок, добро и зло. Римляне охотно говорят об их природной гордости, упрямстве и упорстве, умении не сдаваться даже после поражения, но такие слова, как величие и благородство, они бессознательно оставляют для себя и равных себе.

В произведениях классической культуры мы встречаем полуэстетическую, получеловеческую симпатию к этим детям дикой природы; но даже это чувство основано на смеси страха и ненависти, которую испытывает к ним обычный человек, поскольку считает варваров частью дикой природы. Цивилизованный человек может ощутить приступ восхищения первобытной силой жизни, присущей этим людям, силой, которая течет, сама не зная куда. Человек на вершине своего великолепия может задуматься о счастливой доле детей природы, играющих в грязи далеко внизу, – этого состояния ему, к сожалению или к счастью, достичь не удастся.

Тацит, непревзойденный художник слова своего времени, вознося хвалы их простой жизни, не пытался приукрасить дикаря, не делал попыток показать его более умным или привлекательным, чем он был на самом деле. Напротив, Тацит приложил все усилия, чтобы показать, как скромны потребности дикаря, как просты его добродетели и примитивны пороки. Для германцев, заявлял он, добрые обычаи гораздо важнее, чем для других народов хорошие законы. «Ростовщичество и извлечение из него выгоды им неизвестно, и это оберегает их от него надежнее, чем если бы оно воспрещалось»[1].

В своих обычаях эти дикари нашли наивные и простые формы выражения своих примитивных чувств: «Приданое предлагает не жена мужу, а муж жене. При этом присутствуют ее родственники и близкие и осматривают его подарки; и недопустимо, чтобы эти подарки состояли из женских украшений и уборов для новобрачной, но то должны быть быки, взнузданный конь и щит с фрамеей и мечом. За эти подарки он получает жену, да и она взамен отдаривает мужа каким-либо оружием; в их глазах это наиболее прочные узы, это – священные таинства, это – боги супружества. И чтобы женщина не считала себя непричастной к помыслам о доблестных подвигах, непричастной к превратностям войн, все, знаменующее собою ее вступление в брак, напоминает о том, что отныне она призвана разделять труды и опасности мужа и в мирное время, и в битве». И как полагается друзьям, «они радуются подаркам друг друга, давая и получая свободно, без мысли о том, чтобы приобрести побольше; их объединяет дружба и добрая воля». Иными словами, никаких хитроумных планов, а простое спонтанное чувство.

Тацит стремится показать, что «добродетель» и «порок» развиваются у людей, которых он описывает, совершенно естественным путем. То, что наполняет цивилизованного человека ужасом и отвращением к варварам, состоит в том, что мы сталкиваемся здесь с совершенно непредсказуемым существом, человеком, не знающим закона. Дикарь держит свою клятву, совершенно не задумываясь об этом; и точно так же, не задумываясь, нарушает клятвы и обещания; он может быть храбрым и великодушным и в то же время грубым и жестоким. Принять варвара в свой круг знакомств – это все равно что построить дом рядом с вулканом. Что из того, что варвары умеют строить дома и обрабатывать почву, – их уклад и сельское хозяйство примитивны. Они царапают поверхность земли и снимают с нее крохотный урожай, а на следующий год переходят на новое место. Что из того, что у них есть скот, что они умеют воевать и даже обладают неким подобием суда? Они умеют даже производить отличное оружие – но все это не делает их цивилизованными людьми.

Германские народы впервые появились в истории в начале нашей эры; через тысячу лет мир увидел их в последний раз. В течение короткого периода северные народы господствовали на европейской сцене, с яростной поспешностью формируя свой расовый характер и свои идеалы, после чего изменились и слились с людьми европейской цивилизации. Их уход сопровождался исчезновением независимой германской культуры.

Норманнов также описывали представители другого этноса и культуры, и эта картина сильно напоминает ту, которую оставили римские историки, характеризуя их предков. Дикие, кровожадные, плохо поддающиеся доводам разума, наделенные яркими пороками, и для всех остальных народов – настоящие дьяволы, – такую характеристику дают им средневековые хронисты. Цивилизованные люди, судившие о них теперь, были христианами, которые считали, что мир разделен не между народами разного уровня культуры, а между силами света и тьмы, и то, что не освещено светом христианства, является порождением Сатаны. Варвары классической эпохи превратились в демонов христианского Средневековья.

На этот раз подобная картина не являлась единственной, имелась и соперничающая с ней. Здесь, на Севере, германская раса оставила свои собственные памятники для грядущих поколений, показав себя такими, какими они хотели себя видеть, не задумываясь о том, какое произведут впечатление на чужаков, а стремясь полнее себя выразить.

Соседи представляли себе северян как людей, обладающих той же безрассудной жестокостью и неугомонностью, которая вынудила культурный мир заклеймить их южных родственников словом «варвары». Дерзкие и импульсивные, чтобы не сказать упрямые, в своем самодовольстве, действуя под влиянием момента, германские бриганды имели много сходства с пиратами Севера, викингами. Но если приглядеться, за их беспокойной наружностью можно заметить присутствие контролирующей и объединяющей воли. В образе жизни викингов было больше расчетливой экономии сил и средств, чем просто дикой, неуправляемой силы.

Старое представление о викингах как о людях, налетающих как шторм на земли, к которым они пристают, разрушающих все, что попадается им на пути, и остающихся, как всегда, бедными, должно в наши дни смениться искренним восхищением их стремлением к обогащению.

Золото, захваченное ими, не сохранилось. Но теперь мы знаем, что викинги были так же неутомимы в поисках духовных богатств, как и в поисках золота. На Севере были накоплены сокровища знаний и мысли, поэзии и мечтаний, которые нужно было привезти домой, несмотря на то что эти духовные богатства гораздо труднее было найти, украсть и доставить домой в целости и сохранности, чем драгоценные камни и металлы. В наш просвещенный век их даже обвинили в присвоении всей совокупности языческих и христианских знаний, которой владело Средневековье; и, глядя на северную литературу эпохи викингов, мы с трудом можем опровергнуть это обвинение. Хотя, как нам кажется, Бугге[2] и его последователи многое преувеличивали, нельзя не признать, что викинги имели не только горячее желание освоить элементы иностранной культуры для собственного обогащения, но и обладали таинственной властью взбалтывать культуру и заставлять ее отдавать все, что лежит под поверхностью, а затем усваивать полученные знания настолько полно, что знания эти становилось не только их мыслью, но и их духом.

Норманн не только стремился расширить и обогатить свою ментальную сферу, желание экспансии уравновешивалось в нем не менее ярким стремлением к самопознанию, благодаря чему он сохранял непоколебимую веру в свой полусознательный идеал, составлявший основу его характера. Несмотря на жажду познания, он не был абсолютно открыт новому, напротив, он испытывал сильное подозрение и недоверие к чужим богам, ценностям и образу жизни, которые, по его мнению, не были совместимы с тем, как он оценивал себя. Он держался подальше от того, что было ему незнакомо, пока не становилось ясно, в чем тут секрет, или не исторгал из него тайну, которая его удовлетворяла. Однако если ему не удавалось сделать это, он замыкался в себе и уходил, позабыв и думать об этом.

Он обладал той стойкостью и той гибкостью, которая порождается гармонией души с окружающим миром. Это позволяло ему духовно приспособиться к свойствам окружающей его, зачастую враждебной, среды. Благодаря редкостному самообладанию он был господином окружавшего его мира, глубоко укоренившимся в нем и идентичным ему. Главными критериями, по которым оценивалась его жизнь, был суд товарищей и суд потомков; эти мерила были абсолютными и неопровержимыми.

Жестокость, проистекающая из глубин души, неизменная составляющая его натуры. Эта энергия, определявшая его духовную жизнь, создала целеустремленный, прямодушный характер северян. Эти люди не утрачивали связь с прошлыми поколениями и определяли самих себя с оглядкой на прошлое и память о себе в будущем. Привязанность к прошлым поколениям встречается у большинства народов, но у северян она делает прошлое живой и направляющей силой, побуждающей их не просто отождествлять себя с идеальным образом – образом воина и вождя, великодушного, храброго, бесстрашного, находчивого, непримиримого по отношению к врагам, верного друзьям и искреннего со всеми, – но и бессознательно воспроизводить себя в определенном типе – типе героя саги, жизнь которого достойна поэтического отображения.

Прочность духовной организации, которая характеризует викинга как личность, не менее ярко проявляется и в его общественной жизни. Куда бы он ни явился, он приносит с собой социальную структуру, которая проявляет себя в определенных политических формах, как только он попадает в толпу людей, говорящих с ним на одном языке. Викинг не относится к тому бессловесному типу, который создает калейдоскопические племенные сообщества. Каким бы малочисленным ни был его народ и какой бы слабой ни была его сплоченность, социальное сознание всегда присутствует и проявляет себя очень активно. Викинг сам по себе народ, и ему нет необходимости создавать искусственное целое, собираясь вместе. Как только он закрепляется в каком-нибудь месте, ненадолго или навсегда, словно из земли прорастает закон, и вокруг него вырастает община. И не важно – создает ли его чувство социального порядка целое королевство или небольшое поселение, эта тенденция глубоко укоренилась в его душе и стала неотъемлемой частью его характера.

Культура, в истинном значении этого слова, означает гибкую гармонию между внутренним миром человека и его окружением, так что он не только заставляет свое окружение служить ему для удовлетворения его физически нужд, но и преображать импульсы окружающего мира в духовные идеалы и устремления. Культурный человек обладает инстинктивным чувством собственного достоинства, которое произрастает из бесстрашия и уверенности в собственных силах и проявляет себя в точном выборе целей и средств как в вопросах формального поведения, так и в предприятиях с далекоидущими последствиями. В этом смысле викинги – люди с характером; они владеют собой и своим миром с божественной решимостью. Эта гармония может быть очень хрупкой, когда дело касается конкретных действий, но она тем не менее сильна и глубока.

Портрет северных современников, созданный южанами, разительно отличается от портрета, созданного более поздними поколениями германцев, который те оставили для истории. И тем не менее мы объединяем их под одним именем, и делаем это полностью осознавая, к чему это ведет. Ученые уже давно поняли, что оба так тесно связаны, что не просто оправдывают, но прямо-таки вынуждают нас рассматривать их как одно целое. Сведения об обычаях, законах и этических ценностях древних германцев говорят о том, что далекие предки мыслили точно так же, как и их потомки, и были схожи с ними в том, что объединяет мысли и чувства и превращает их в личности.

В свете, идущем с Севера, мы видим, что свевы и маркоманы – как бы их ни называли историки – не были стихийно образовавшимся скоплением людей, лишенных индивидуальности, как воображали себе римляне. Благодаря памяти поколений, поэтическому наследию, передающемуся изустно, а также сохранившимся письменным источникам северян мы можем воссоздать образ их мышления и предположить, каков был их нрав. Мы приходим к выводу, что и преданность, и склонность к предательству были заложены в самой основе этической системы древних германцев, что нередко вынуждало римлян прибегать к суровым мерам. Мы видим, что за их действиями, за их недостатками и достоинствами стоит характер, коренным образом отличающийся от характера римлян, такой же последовательный, такой же рациональный, отображающий цельность личности. И политический гений Цезаря понял, что для того, чтобы его планы, касающиеся этих варваров, осуществились, того мнения о них, которое сложилось у римлян, совершенно недостаточно. Его стремление проникнуть в мысли германцев, понять, что ими движет, само по себе является свидетельством того, что эти варвары несут на себе печать культуры и обладают ярко выраженным характером.

У нас есть преимущество перед римлянами – мы имеем возможность изучать жизнь германцев изнутри. У римлян была великолепная возможность наблюдать их со стороны, а они были превосходными наблюдателями – большая часть того, что римляне и греки написали о германских народах, истинная правда.

Но каждое замечание, подробное или краткое, свидетельствует о том, что это лишь обобщенный, поверхностный взгляд издалека. Рассказчик не более чем сторонний наблюдатель – он видит, что делают люди по ту сторону границы, но не понимает почему, а потому его рассказы лишены перспективы и пропорций, и чем точнее детали, тем более странным кажется целое. Подобные описания оставляют у нас в лучшем случае ощущение гротеска, как обычно это бывает, когда мы смотри издалека на двух мужчин, которые разговаривают и оживленно жестикулируют, но не имеем никакого понятия, о чем идет речь.

Существует большая разница между случайным знакомством с людьми, как это делали римляне, видевшие германцев издалека и бросавшие краткий взгляд на их повседневную жизнь, с одной стороны, и жизнью среди этих людей, когда можно было видеть, как они готовятся к войне, и встречать их, когда они с нее возвращаются.

Нам в этом отношении повезло больше, чем авторам Южной Европы, но далеко ли мы от них ушли? Существует опасность, что мы слишком поспешно решили, что наконец поняли германцев. Неспособность римлян признать действия германцев человеческими предостерегает нас от неправильного толкования того, что казалось странным нашим предкам, от того, чтобы по ошибке приписывать им свои собственные мысли и побуждения.

Норманны были культурными людьми в полном смысле этого слова. Мы должны признать их равными себе. Они были столь же деятельны, как и мы, находили, не меньше нашего, удовлетворение в жизни и так же, как и мы, ощущали себя хозяевами своей жизни, хозяевами, которые ставили перед собой определенные цели и следовали своим путем, никуда не отклоняясь. Однако признание этого факта только подчеркивает дистанцию между нами, поскольку делает более явной различия между древним и современным способом завоевания и наслаждения жизнью.

И эта разница становится понятной, если сравнить германцев с другими североевропейскими народами, а именно с кельтами. Ибо, несмотря на наше германское происхождение, мы гораздо теснее связаны с кельтами. Мы можем сказать, что они относятся к более современному типу людей.

Чтобы завязать с ними тесную дружбу, не нужно долго присматриваться. В чертах этого народа отражается весь мир, природа и человек. Красота природы, красота человека, героизм мужчин, любовь к женщине – все эти вещи волнуют кельта и доводят до экстаза; его все сильнее обуревают чувства, и вот уже душа готова взорваться – и тогда из нее вырывается лирическая струя, торжествующая или горестная, размышляющая или тоскующая и искренне восхваляющая все, что радует глаз. Его охватывает религиозный экстаз, он полностью отдается незримому, испытывая радость и горе; он погружается с головой в мистицизм, но не теряет при этом ощущения видимой реальности – наоборот, его внутреннее чувство наполняется красотой природы, радостью животной жизни на земле и в воздухе.

Жестокость жизни находит отклик в его душе; он должен жить с ней, чувствовать, что его пульс бьется в таком же бешеном ритме, что и пульс того, что находится снаружи и вокруг него. Он стремится сделать свои картины еще живее, еще богаче, используя все цвета и оттенки. Красота переполняет его, и в своем горячем стремлении ничего не утратить он нагромождает одну картину на другую; ужас и великолепие жизни возбуждают его до такой степени, что он изображает своих врагов исполинами с множеством голов и всеми мыслимыми атрибутами устрашения; его герои имеют сверхъестественные размеры, их волосы – из золота и серебра, а мощь – превосходит мощь богов.

Нет ничего удивительного в том, что творения кельтов нередко поражают и изумляют своими гротескными преувеличениями, это лишь больше привлекает нас. Преувеличение – естественное следствие страстного чувства, которое черпает силу в восприимчивости души к тому, что ее окружает.

Такая интенсивность духовной жизни совершенно чужда скандинавам; мы не найдем ее у них даже в виде исключения. В сравнении с кельтом германец суров и сдержан, он – дитя природы, еще не совсем проснувшееся. Германец не может точно сформулировать, что он чувствует, будет долго и путанно объяснять, и понять его трудно. Он искренне привязан к стране, окружающей его природе; долины и реки наполняют его душу скрытой нежностью; но его чувство дома еще не превратилось в любовь. Его восхищение природой приглушенно звучит в его речах и мифах, но он не способен разразиться песней, восхваляющей красоту мира. Он не ощущает необходимости распространяться о своих чувствах к женщине, может лишь поведать о каких-нибудь практических моментах. Тема любви появляется в его поэзии только тогда, когда она становится трагической. Иными словами, германец никогда не выдает своих чувств, он говорит о них только в связи с каким-нибудь событием. Северяне ничего не рассказывают о себе; и только тогда нарушают обет молчания, когда речь заходит о тяжелых и жестоких испытаниях, которые нередки в его жизни. Отсутствие событий не заставляет его обратиться к своему внутреннему миру и никогда не открывает шлюзы для потока раздумий или лирики – оно просто наводит на него скуку. Кельт встречает жизнь с открытой душой; готовый к любым впечатлениям, он не позволяет ничему упасть мертвым к его ногам. Германец не лишен страстного чувства, но он не способен отдаваться жизни без остатка.

Как бы ни складывалась его судьба, он прежде всего должен оставаться человеком чести. Все, что происходит в его душе, должно согласовываться с его понятием о чести; необходимо отбросить все страсти и держать их в себе, пока они не найдут своего выхода в этом направлении. Мужская дружба и любовь к женщине никогда не находят выражения ради самого чувства: викинг рассматривает их как способ повысить свою самооценку, и это, соответственно, усиливает его ответственность. Эта простота восприятия мира выражается в его поэзии, которая, по сути своей, состоит из песен и рассказов о великих мстителях, поскольку свершение мести – это высший акт чести, концентрированное выражение его внутренней жизни, ее внешнее проявление. Его поэмы об отмщении отличаются интенсивностью чувств, поскольку месть для германца не просто повторение содеянного, а способ духовного самовыражения, демонстрация своей силы и значимости; благодаря этому горечь поражения или радость победы открывают запечатанные глубины его ума и наполняют его слова страстью и нежностью. Ограничение, порождающее красоту и силу тевтонской поэзии, заключается в том, что в ней выражаются только те чувства и мысли, которые превращают человека в мстителя и побуждают его наказать обидчика, все остальное остается в тени. Женщины предстают в его поэзии как богини, валькирии или как предмет раздора, побуждающий мужчину действовать; во всех остальных случаях не заслуживают особого упоминания. Дружба, величайшая для германца вещь на земле, упоминается только тогда, когда друзья соединяют усилия в борьбе за честь и восстановление прав.

Поэзия германцев наполнена страстью, но она похожа на гейзер, то бьющий из земли, то исчезающий, – она не способна изливаться лирическим потоком. Она впечатляющая, мощная, но трезвая и сдержанная. Эпические произведения германцев отмечены искренней простотой и ограниченным воображением, которое сдерживают прочные границы существования в условиях постоянной борьбы. Герои сказаний сравнимы по своим масштабам с историческими личностями, а их сила редко превышает человеческие возможности. В их жизни нет такого лихорадочного биения пульса, как в жизни кельтов, который порождается чрезмерной восприимчивостью, стремлением проживать каждый момент жизни в том же ритме, в каком живет все окружающее, или неспособностью противостоять ритму своего окружения. Реакции северянина на влияние извне запаздывают, и создается впечатление, что все его поступки диктуются исключительно влиянием изнутри. Импульс, порождаемый внешним миром, не наносит смертельного удара его душе, поскольку его сила уменьшается, испытывая на себе воздействие его натуры.

Существует лишь одна страсть, способная высвободить эту накопленную энергию: месть.

Реакция германца на то или иное событие зависит от того, что произошло в прошлом или произойдет в будущем; от события, случившегося с ним или с его предками, или от события, которое поможет улучшить положение его самого или его потомков. Он не живет моментом, он использует этот момент для рассуждения: поможет ли оно достичь цели или нет? Он не испытывает ненависти к какой-нибудь вещи из-за нее самой или по своему желанию; ибо если он получает шанс отомстить, отказавшись от ненависти, то он изгоняет ее из своей души; если же он видит шанс использовать ее себе во благо, то его ненависть выплескивается наружу. Однако это вовсе не означает, что германец выходит из себя, стремясь возместить нанесенный ему ущерб.

Мститель прежде всего остается сыном, мужем, отцом и членом общины; дело заключается вовсе не в том, чтобы забыть на какое-то время о своей человечности; наоборот, все свои человеческие качества он вкладывает в дело мести и ведет себя соответственно. Именно в эти моменты безудержного отстаивания своих прав тевтон поднимается до морального величия – и в этом заключается для нас проверка на способность понять его. В отношении тевтона к жизни имеется что-то, что с первого же взгляда заставляет нас забыть о фамильярности, и если в наши дни мы не ощущаем исходящего от него холодка, то это лишь благодаря романтической литературе XIX в.

Охваченные любовью, поспешной и нерассуждающей, поэты и историки сгладили сильные и своенравные черты героев саг, превратив эти суровые фигуры в банальных героев и любовников. Древние характеры были бездарно модернизированы – чтобы сделать их более приемлемыми для восприятия современным человеком. Жестокость и непримиримость северян оказалась в тени их героических поступков и великодушия; при общем молчаливом согласии их стали считать недостатками характера, в то время как на самом деле эти качества были заложены в основе их культуры. При первом взгляде на повседневную жизнь германцев они покажутся нам узколобыми и бесчеловечными. Однако то, что мы называем ограниченностью, на самом деле является цельностью характера. Эти суровые северяне были справедливыми, набожными, милосердными, отличались моральной устойчивостью, но всего этого было недостаточно, чтобы оставаться людьми в современном понимании этого слова.

Человеческая природа германца вовсе не похожа на природу современного европейца – отсюда наша настороженность, которую не смог преодолеть никакой романтизм. На Севере европеец, даже наслаждаясь гостеприимством, испытывает некоторую обеспокоенность; в Элладе он ощущает себя дома. Герои Гомера, в сравнении с викингами, кажутся нам друзьями, близкими по духу людьми; борьба и похвальба, страдания и плач его героев и героинь гораздо ближе нашей плоти и крови, чем целеустремленное поведение мужчин и женщин, описанных в сагах. Мы называем это поведение естественным и человеческим, поскольку германцы овладевали жизнью шаг за шагом, находя время жить одним днем, отдаваясь удовольствию и боли и выражая свои чувства в словах. Боги эллинов не сильно отличаются от того, что мы в самые лучшие и в самые худшие свои моменты приписываем высшим силам. В эпическом наследии Эллады мы узнаем устремления нашего времени; в словах греческих поэтов и философов мы находим отклик, который приносит утешение в момент кризиса.

Причину этому найти не трудно: наша близость к Элладе – это близость родственников. Основной поток наших мыслей и идей шел с юга; и как бы далеко мы ни ушли от классических стандартов, в разных вопросах интеллектуальная и религиозная история Европы и, в не меньшей степени, ее экономическое и социальное развитие удерживали наш курс в русле эллинизма и Рима эпохи эллинизма.

Германцы нас отталкивают, потому что их идеи не соответствуют нашим личным потребностям; но это инстинктивное отвращение в то же самое время объясняет и их скрытую притягательность для нас, которую не удовлетворило до конца романтическое возрождение XVIII–XIX вв. Характерная для германцев сосредоточенность на самих себе обнажает в нас самих узость мышления иного рода; всякий раз, когда мы сталкиваемся с людьми другого типа, один камень из фундамента нашего самодовольства выпадает. Нас поражает не очень приятная мысль, что наша цивилизация не исчерпывает все возможности жизни; у нас рождается подозрение, что сложность наших проблем порождается тем, что мы порой принимаем свое представление о реальности за саму реальность. Мы начинаем понимать, что за нашим горизонтом раскинулся целый мир, и, по мере того как растет осознание этого, у нас возникает подозрение, что некоторые наши проблемы являются проблемами нашего восприятия; наши вопросы часто приводят к пустым рассуждениям, вместо того чтобы раскрыть перед нами всю полноту и широту вечности. Причина этого может заключаться в том, что мы пытаемся сложить целое из отдельных кусочков, а не стараемся понять жизнь как нечто целое. И наконец, когда мы научимся смотреть на мир с новой точки зрения, открывая для себя дали, которые были спрятаны от наших глаз, то, возможно, обнаружим, что Эллада тоже включала в себя больше идей, богатств, а также тайн, чем думали наши философы; в конце концов, мы, вероятно, были не менее романтичными в нашем представлении о Греции, чем в представлении о тевтонах и других примитивных народах.

Чтобы оценить силу и красоту культуры древних германев, мы должны понять, что их культура коренным образом отличается от той, с которой имеем или хотим иметь дело мы, и что, соответственно, все наши поспешные похвалы и обвинения в их адрес совершенно пусты. По зрелом рассуждении мы приходим к выводу, что не имеем никаких оснований считать себя лучшими судьями, чем авторы классической поры. В те моменты, когда нами овладевают чувства, мы испытываем неподдельное восхищение героизмом и бурными страстями наших предков, но когда мы переходим к историческому анализу, то с гордостью называем их варварами. Самих этих колебаний вполне достаточно, чтобы понять, что в наших оценках мы не достигли того центра, из которого мысли и действия тевтонов черпали свою силу и мощь.

Если мы хотим понять образ мыслей других народов, мы должны отбросить все свои предубеждения о том, каким должен быть мир и человек в нем. Совсем не достаточно признать чьи-то идеи возможными и даже приемлемыми: мы должны стремиться к тому, чтобы эти необычные идеи стали для нас естественными; мы должны отодвинуть как можно дальше присущий нам образ мыслей и на какое-то время обрести другой. Поэтому мы должны постигать культуру и сущность германцев непредвзято и искренне с самого начала, как будто не знаем о них совсем ничего. Если хотим понять, что соединяло души этих людей в единое целое и превращало их в личности.

Глава 1

Фрит

Историки XVII–XVIII вв. имели перед нами большое преимущество – они ощущали себя гражданами мира. Они не чувствовали себя чужими в вопросах, изучением которых занимались, и ничего не знали о той робости, которую всегда испытывает чужеземец. Они были как дома во всем обитаемом мире, по крайней мере пока жили в родной стране или в землях, соседствующих с ней, и совершали все свои путешествия в своем воображении. Они не устремлялись в архивы и библиотеки, а шли прямо к знающим людям, будь это люди недавнего прошлого или более древних эпох: римляне или греки, французы, англичане, китайцы или индийцы. Историк являлся безо всяких формальностей, дружески брал своего героя за руку, говорил с ним, как с приятелем, или, скажем, как человек мира с другим человеком этого мира. В те дни никто не опасался, что различия в языке или в обстоятельствах иного времени могут помешать им понять друг друга. Людей вдохновляла вера в то, что все люди одинаковы, и уверенность в том, что стоит только понять, что двигало человеком, как остальное выяснится само собой. Все человечество имеет единое представление о Боге, о том, что хорошо и что плохо; все люди знают, что такое патриотизм и гражданские чувства, любовь к родителям и детям, – словом, все в мире одинаково.

Если такое упрощенное представление, считавшее основополагающей идеей общечеловеческие интересы, и было оправдано, то именно в отношении германских народов.

Их сообщество было основано на общем единстве, взаимном самопожертвовании, самоотречении и социальном духе. Это было общество, где каждый человек, с момента своего рождения до самой смерти, был связан заботой о своем соседе. Отдельные люди в этом сообществе всеми своими поступками демонстрировали одно: заботу о благополучии и чести своих родственников, и никакие искушения мира не могли заставить их, хотя бы на мгновение, отвести глаза. Они убеждали себя, что ими движет любовь. Поэтому будет вполне естественно, если мы, познавшие на собственном опыте, что такое любовь и какова ее власть, начнем с выяснения того, что нас объединяет с этими людьми. Если нам удастся достигнуть соглашения по этому вопросу, то все, что раньше казалось странным, станет простым и понятным.

Бергтора, жена Ньяля, была женщиной своего времени, строгая в вопросах чести, непреклонная и неумолимая. Ключ к пониманию ее характера лежит в ее знаменитом высказывании: «Меня отдали Ньялю совсем юной, и я обещала ему разделить с ним судьбу». В этих словах слышится общечеловеческая истина, которую мы отлично понимаем («Сага о Ньяле»).

Среди мужчин встречаются еще более суровые фигуры, ставшие образцом для будущих поколений: исландец Эгиль Скалагримссон, истинный викинг, исполненный любви к своему роду. Посмотрите на него, как он едет на коне, перекинув через седло тело своего утонувшего сына, неся его к месту вечного упокоения. Во время погребения он столь горестно вздохнул, что на груди лопнула кожаная шнуровка его одежды. Эта сцена столь показательна и естественна, столь понятна всем людям, что на ум невольно приходит мысль, что мы можем прочитать все, что у Эгиля на душе. Образ жизни и обычаи общества, мораль и восприятие себя самого, выраженные в этом естественном проявлении чувств, несомненно, понять совсем не трудно («Сага об Этиле»).

При ближайшем рассмотрении выясняется, что любовь Эгиля и его скорбь обладают некоторыми особенностями, которые открывают нам новые грани древнего северного характера. Мы узнаем, что, позаботившись о загробном будущем сына, похоронив его с подобающими почестями, Эгиль решил умереть. Но его мудрая дочь Торгерд искусным приемом вернула его интерес к жизни, напомнив отцу, что никто не сможет лучше его прославить погибшего Бёдвара, внушив ему мысль описать свою потерю в звучных стихах – висах. Поминальная песнь «Утрата сыновей» (Sonatorrek), создав которую Эгиль снял тяжесть потери со своей души, сохранилась и дошла до нас в неизменном виде.

Весьма показательно, что эти прекрасные стихи, дошедшие до нас из глубокой древности, представляют собой песнь о родстве и любви к родичу и что их написал Эгиль, прославленный герой исландских саг. К сожалению, наше понимание его признаний и наслаждение их поэтической формой сильно затрудняет чересчур сложная форма. Эгиль был не только человеком сильного характера, но и тем, кого мы называем скальдом, поскольку его душа находила свое выражение в стихах. Кеннинги (метафоры), являющиеся основой древней поэзии скальдов, слетают с уст Эгиля, выражая его нрав, его страсть. Но поэтические фигуры древних скальдов столь непривычны для нашего уха, что нужно приложить немало усилий, чтобы эти живописные фразы обрели для нас жизнь и значение. Впрочем, набравшись терпения, мы в конце концов начинаем привыкать к цветистым кеннингам скальда и понимать, какие силы породили столь гротескные формы выражения. Это помогает нам почувствовать скорбь отца, оплакивающего гибель сына, которая тяжелыми, скорбными каплями падает от стиха к стиху. Эгиль жалуется, что горе связало ему язык: «Тягостно мне / неволить язык / – песню слагать. / Одина мед / мне не дается. / Трудно слова / из горла исторгнуть»[3]. Скальд проводит параллель с Одином, который с большим трудом вынес мед поэзии из пещеры великана.

С помощью кеннингов Эгиль-поэт пытается пробиться сквозь стены своей скорби:

1 Раны выи

Имира грозно

перед жилищем

родича плещут.

2 Весь мой корень

вскоре сгинет.

Буря клонит

клены бора[4].

Эти слова в их великой простоте можно повторять во все времена, – или, по крайней мере, пока жизнь остается борьбой. Трудно найти высшую похвалу поэтическому творению. Приведенные ниже стихи поэмы содержат – насколько мы можем это понять – вариации на следующие темы: ни на кого нельзя положиться, ибо люди принижают себя и рады принять деньги, вместо того чтобы отомстить за кровь их братьев.

15 Трудно сыскать

во всем народе

мужа, кому бы

можно верить,

ибо продаст

предатель подлый

братию персть

за перстень малый.

Видно, дело бывает в деньгах.

Тот, кто потерял сына, должен родить другого – никто другой не сможет заменить погибшего отпрыска:

17 Сыну замену,

если сам

не породишь,

где ж найдешь?

Кто бы ни стал

на место брата,

тот все едино

не брат родимый.

Тем не менее, несмотря на свое горе, Эгиль помнит, что обладает поэтическим даром и умом, способным раскрыть планы врагов, и не забывает, что его умение владеть словом, помогающее заглушить боль, является даром бога, который его предал:

22 Жил я в ладах

с владыкой сечи,

не знал заботы,

забыл про беды.

Нарушил ныне

нашу дружбу

телег приятель,

судья побед.

С потерей сыновей будущее кажется мрачным, впереди только смерть:

23 Тошно стало!

Стоит на мысу

в обличье страшном

Волчья сестра.

Все же без жалоб

буду ждать

по всей охоте

Хель прихода.

Нет нужды вглядываться во тьму веков, в далекую культуру, чтобы понять чувства Эгиля; о том, что это – древняя поэзия скальдов, свидетельствует лишь необычная форма поэмы. Даже страстный выпад Эгиля в адрес высших сил, которые узурпировали власть над миром, не кажется нам странным. Наоборот, его гнев по-человечески нам понятен, и мы можем сказать, что он поистине «современен» по духу.

Горе часто доводит человека до таких крайностей, что в его словах появляются очевидные противоречия, но несовместимость страстей никогда не оправдывает вызывающего поведения. Порой чувства напрягаются до такой степени, что кажутся непримиримыми, но сочувствующий слушатель понимает, что не имеет права критиковать автора, пока не проследит все линии до места их пересечения. В душе Эгиля связь между очевидными противоречиями, без сомнения, очень сильна. Мы ощущаем внутреннюю связь между его вызовом, брошенным богам, и отчаянием, порожденным пониманием того, что ему придется биться с ними в одиночку; мы можем сколько угодно гадать об этом, но истина заключается в том, что мысль Эгиля о том, что он мог бы победить смерть, если бы его окружали сплоченные ряды родственников, нельзя понять с помощью простого изучения этих линий.

Эгиль представляет себе свою семью в виде ограды, построенной из шестов; смерть – как брешь в этой ограде. Мы не можем полностью отдаться мощному чувству, которое возникает у нас в ходе чтения этой поэмы, пока не поймем, что это за брешь, а также в чем заключается значение слова «помощь». Страдания одного человека не могут не затронуть семью. Связь здесь столь крепка, что личность просто не может существовать отдельно; стоит лишь чуть ослабить узы, и он падает, самый беспомощный из всех созданий.

Эллин существует как отдельная личность, живущая в пределах сообщества. Германский индивид существует как часть или, скорее, персонификация целого. Можно было бы предположить, что сильное душевное потрясение должно заставить индивида вырваться за пределы фрита, ощутить себя самостоятельной единицей и обрести собственный голос. Но в реальности происходит обратное: чем сильнее потрясение, тем больше личность растворяется в роде. В мгновения, когда человека охватывает сильное чувство, род целиком и полностью завладевает им. Скорбь Эгиля по погибшему сыну – это не скорбь отца; это скорбь родича, который выражает горе устами отца. Из этой страсти и рождается весь пафос поэмы.

Если мы хотим по-настоящему понять таких людей, как Эгиль, мы должны задать себе вопрос: в чем заключается скрытая сила, которая делает родственников неразделимыми? Сначала мы узнаем, что они называют друг друга словом друг (friend), а лингвистический анализ этого слова показывает, что оно означает тех, кто любит друг друга; но этот путь ведет в никуда, поскольку этимология не говорит нам ничего о том, кого нужно любить. Мы, возможно, приблизимся к пониманию, отметив этимологическую связь между словом friend и двумя другими, которые играли огромную роль в социальной жизни тех лет: free и frith. В слове frith (мир) мы получаем собственное определение родственников фундаментальной идеи, лежащей в основе их взаимоотношений: словом «фрит» (ст. – норв. fridr) они обозначали что-то имевшееся в них самих, силу, которая делала их друзьями друг другу и «свободными людьми» по отношению к остальному миру. Но даже здесь мы не можем принять значение этого слова, как само собой разумеющееся, ибо века не прошли для него даром. Такие слова, как «конь» и «повозка», «дом» и «котел», мало изменились под воздействием культуры, но слова, предназначавшиеся для обозначения духовных ценностей, несомненно, претерпевали коренные изменения в ходе духовных трансформаций, происходивших в душе северян за прошедшую тысячу лет. И чем ближе по своему происхождению лежит слово к центральной части души, тем более резкие перемены его ждут.

Среди слов, отмеченных влиянием христианства и гуманизма, одним из самых примечательных является слово «фрит». Если мы присмотримся повнимательнее к старому значению этого слова, то увидим, что оно было более крепким; его крепость в наши дни уступает место слабости. Слово «фрит» в древности было менее пассивным, чем теперь, в нем было меньше покорности и больше воли. В нем присутствовал также элемент страсти, которая теперь скрылась под спокойствием.

Фрит – это любовь, которая связывает родственников. Однако чувство это не следует понимать в современном, сентиментальном смысле. Доминирующей нотой фрита была защищенность; только внутри фрита человек ощущал себя в полной безопасности.

Фрит – это дружба и взаимовыручка, воздержание от агрессии по отношению друг к другу. Как бы ни сталкивались желания конфликтующих родственников, с каким бы упорством отдельные горячие головы ни искали своего собственного пути в меру данной им Богом мудрости, не может быть и речи о вооруженном конфликте. Возможно лишь столкновение идей и чувств в попытке выработать устраивающее всех решение. Родственники не могли поднять руку друг на друга. В тот момент, когда человек узнавал, что противник – его родич, он опускал оружие. Нет сомнений, что добрые родственники могли яростно спорить друг с другом, но, в чем бы ни заключалось дело, всегда был – должен был быть – один конец всем спорам: решение, которое устраивало всех и приводило к миру. Это и есть фрит.

Даже в исландских сагах позднего периода мы почти не находим примеров людей, вступавших в союзы, которые могли привести к семейным конфликтам. Транду с Гаты предлагали деньги, чтобы он выступил против своих двоюродных братьев, с которыми тот был во вражде; но перед тем, как принять это предложение, он вспомнил о законах страны и сказал своему искусителю: «Ты ведь знаешь, что это нечестно» («Сага о Фарерцах»).

Трудно получить истинное представление о фундаментальных законах человеческой жизни, которые создаются на основе совести; еще труднее передать такое впечатление другим. Эти законы нельзя продемонстрировать на примечательных примерах в книгах о великих добрых делах. Значимость таких слов, как «фрит», никогда не выражается явно, поскольку она заключена слишком глубоко. Она не находит прямого выражения в законах; на ней строятся все принятые в обществе обычаи, но она никогда не выходит на свет.

Если мы хотим понять, какие чувства в человеке самые сильные, мы должны изучить его повседневную жизнь, со всеми ее запретами и ограничениями, по мелочам. Но как только наши глаза увидят непрерывную цепь самоограничений и самоконтроля, которая составляет внутреннюю связь в жизни людей, мы поразимся той силе, которая заключена внутри нас и руководит нами вопреки нашему желанию. Когда изучаешь духовное наследие предков, исполняешься сдержанным уважением к этому миру. Норманны все время говорят о войне и борьбе, ссорах и стычках – по поводу власти над королевством или по поводу украденного быка; из-за того, что кто-то вел себя слишком нагло, или о безжалостном сочетании несчастных случаев, посланных судьбой и ввергающих людей в хаос борьбы. Но мы замечаем, что даже в самых яростных приступах страсти все стороны подчиняются одной идее; все происходящее имеет какое-либо отношение к фриту.

И позади всякого закона существует священный страх разрушения родственных уз. Мы чувствуем, что все параграфы закона базируются на одной подспудной идее – родственники не должны воевать друг с другом, а должны поддерживать друг друга.

Когда церковь начала руководить процессом создания законов, она сразу же обратила внимание на существенные упущения в древних кодексах, а именно: в них не было предусмотрено наказаний за убийство родственников. Поэтому такие преступления попали под юрисдикцию церкви; церковь составила свод законов, карающих подобные преступления, и ввела соответствующие термины, адаптировав для этого латинские слова.

Когда законодатели Средних веков постепенно обрели уверенность в том, что сумеют справиться с древним понятием о фрите, чтобы обеспечить место для современных принципов закона, расшатывание древних устоев происходило постепенно: было разрешено считать тяжбы между родственниками неуместными; отказ от помощи при выплате виры, наложенной на одного из родственников, становился подсудным делом. Потребовалось несколько веков, чтобы вывести из свода законов ограничения, налагаемые фритом, и установить принципы всеобщего, а не межродственного гуманизма как основу справедливости.

Странно, но во время переходного периода, когда фрит, как честь, лишился своего верховенства, он нашел четкое выражение в законах, например в статутах средневековых гильдий, которые, по сути, являлись наследниками если не самих кланов, то того, что ассоциировалось с ними, то есть старых свободных сообществ фрита или общины, где люди помогали друг другу выжить. Законы гильдий гласили, что их члены не должны иметь между собой споров; если же среди членов одной и той же гильдии, к несчастью, случалась ссора, им запрещалось, под угрозой позорного исключения, подавать иски в иные суды, кроме гильдейского. Даже в других странах ни один член гильдии не имел права подавать в магистрат или в суд иск на другого члена этой гильдии.

Фризские крестьянские средневековые законы считали необходимым установить строгие правила, регулирующие обязательства одного родственника по отношению к другому. Было объявлено, что люди, находящиеся в близкой степени родства, не могут подавать друг на друга исков в суд, они не могут давать клятв против родичей; но в случае, если они не могут согласиться друг с другом по вопросам собственности или похожим вопросам, один из их ближайших родственников назначался судьей.

Гильдейские статуты так же похожи на неписаные законы родства, как и все лишенные жизни, внешние постановления в отношении совести, в отличие от самой жизни. И они помогают нам понять абсолютный характер фрита, его свободы от сохранения каких-либо прав.

Но они не могут показать нам самую его душу; вместо того чтобы требовать, чтобы между братьями не возникало никаких ссор, они могли бы просто признать, что такие ссоры ни в коем случае возникнуть не могут. Иными словами, вместо запрета, мы должны были признать невозможность ссор. И герои исландских саг как раз и находятся в подобном положении, хотя мы можем почувствовать, что связь внутри клана уже начала ослабевать. Они еще испытывают, будучи относительно незатронутыми, невольное уважение ко всем тем интересам, которые могут повлиять на весь клан в целом. Ко всем предприятиям, которые не затрагивают интересы всех членов клана, надо относиться с крайней осторожностью и тщательно все продумать.

Даже самые вольнолюбивые и несговорчивые персоны остерегаются давать обещания или вступать в союзы, если видят хоть малейшую вероятность нарушения интересов своего родственника. Они панически боятся таких конфликтов. Сила фрита проявляется в том, что его не считают заслугой, чем-то большим, что требуется, но простой повседневной необходимостью, самой очевидной, одинаковой для низких и высоких, героических и негероических людей. И исключения кажутся чем-то отвратительным, странным и неуместным.

Клановое родство было не единственной формой взаимоотношений между людьми, и, как бы мудро и осторожно ни вел себя человек, он никогда не мог быть уверенным в том, что сможет избежать болезненных дилемм. Он мог оказаться в таком положении, когда сила фрита в нем самом подвергалась испытанию.

Так, к примеру, случилось с Гудрун. Ее муж Сигурд был убит ее братьями – Гуннаром и Хёгни. Она высказала свое возмущение в гневной тираде: «Ни на скамье его нет, / ни на ложе, – / в этом повинны / Гьюки сыны! / Гьюки сыны / повинны в несчастье, / горькие слезы / льет их сестра!»[5] Ее слова звучат как проклятье: «Пусть сердце твое / ворон терзает / в далекой земле, / которой не знаешь ты»[6]. Но в поэме нет ни малейшего намека на то, что она намеревается отомстить братьям. Она стремится словом и делом помешать планам Атли погубить Гуннара и Хёгни и, когда тот убивает их, мстит мужу за то, что он сделал.

Поэмы, посвященные Сигурду, написаны северными поэтами на античные сюжеты; они знакомят нас с мыслями германцев, которые возродились в умах норвежцев и исландцев. Целиком исландской, по теме и лексике, является трагедия, которая привела к изгнанию Гисли Сурсона («Сага о Гисли»). Автор родовой саги изображает двух братьев Гисли и Торкеля совершенно разными по своему характеру, и в своих привязанностях они принимают разные стороны. Торкель – близкий друг Торгрима, мужа их сестры; Гисли нежно привязан к Вестейну, брату своей жены Ауд. Отношения между двумя зятьями, очевидно, испортились уже давно, и Торгрим в конце концов убивает Вестейна. Гисли, стремясь отомстить, ночью тайно проникает в дом Торгрима и закалывает его спящего в постели. Мстители, естественным образом заподозрившие Гисли в убийстве Торгрима, пришли к нему, когда тот еще спал; Торкелю, жившему в доме зятя, удается войти первым. Увидев на полу сапоги Гисли, на которых еще не растаял снег, он торопливо заталкивает их под лавку. Мстителям снова пришлось уйти несолоно хлебавши; позже, однако, Гисли в неосторожных стихах называет себя виновным, и отряд мстителей спешит к нему, чтобы призвать к ответу. Торкель едет с ними, и ему снова удается предупредить своего брата. По дороге отряд сделал остановку, и Торкель вдруг вспомнил, что ему должны вернуть деньги, и сказал, что хочет воспользоваться возможностью вытрясти их из должника. Но пока его конь стоит оседланным у дома этого должника, а товарищи Торкеля думают, что он пересчитывает монеты, он, взяв взаймы коня, едет в лес, где прячется его брат.

Убийство, совершенное Гисли, стало для Торкеля трагедией. Он говорит Гисли: «Убив Торгрима, моего шурина, сотоварища и близкого друга, ты причинил мне большое горе». Серьезные обязательства, которые обычай и привычка налагали на друзей, свидетельствуют о том, что северяне очень серьезно относились к дружбе, и о том, как сильна была привязанность друг к другу. Поэтому положение Торкеля было гораздо более сложным, чем это могло показаться с первого взгляда. Но ради мира нужно было пожертвовать дружбой; иного выбора у Торкеля не было. Здесь мы снова встречаемся с тем же противоречием, что и в поэмах о Гудрун. Горе Торкеля и его мир не могли существовать вместе; они не могли вступить в контакт и породить внутренний конфликт, ибо относились к разным слоям его души. Нам может показаться, что для трезвого понимания всей этой истории не хватает какого-то звена; но стихи в этой саге очень четко отражают психологию исландцев.

Фрит – это нечто, на основе которого строится все другое; он глубже, чем склонность. Он никак не связан с волей, в том смысле, что те, кто делит его снова и снова, считают, что родство – превыше всего. Это – сама по себе воля. Она идентична чувству родства, а не того, что из него возникает.

Торкель скорбит, как и Гудрун; но вероятность того, что эта скорбь станет обоюдоострой, простая мысль о том, что человек может встать на чью-то сторону, ничтожна мала. Поэтому здесь нет причин для возникновения проблем. Тот факт, что родственник принимал чью-то сторону в борьбе с родственником, в поэзии превращался в тайну или в ужас; как результат сумасшествия или чего-то темного, непостижимого, что нельзя даже назвать судьбой.

С ранних времен ум человека ужасал тот факт, что родственник может убить родственника. В саге об отце и сыне, которые, не зная друг друга, встретились в бою и пролили кровь друг друга, эта тема трактуется с поэтической точки зрения. Большой фрагмент таких поэм находим в германской «Песне о Гильдебранде», где отец, возвращаясь домой после долгого пребывания в чужих землях, встречает сына, который вынуждает его, против его воли, вступить в поединок. Гильдебранд не верит отцу, утверждающему, что они родственники, и это приводит их к гибели; отец должен принять вызов, опасаясь позора: «Всемилостивый Господь! – воскликнул Гильдебранд. – Никогда еще не допускал Ты боя между кровными родичами».

Исландская версия, дошедшая до нас в «Саге об Асмунде Убийце Воителей», так близко совпадает с германской песней, что нам приходится признать, что между ними существует тесная связь. Один из братьев в ней зовется на исландский манер Хильдибрандом, другого ассоциируют с Асмундом, героем саги. Разница между более естественным повествованием в «Песне о Гильдебранде» и драматическим изложением в ее северном варианте возникла в основном из желания автора саги сохранить как можно больше эффекта для финальной сцены.

Сюжет, связанный со смертельной схваткой двух родственников, как эпическая тема, не является чисто германским. Он встречается и на западе, у кельтов, и на юге, и в Азии. Вероятно, или, лучше сказать, вполне возможно, что он появился на юге; однако гораздо важнее отметить, как эта тема снова и снова возрождалась от одного кланового народа к другому. Это говорит о том, что в умах разных людей рождаются одни и те же мысли. Люди размышляли о тайне жизненного устройства, когда человека, против его воли, можно заставить убить своего родственника. У германских народов эта проблема выражена очень четко и ясно: нарушать фрит нельзя, но честь тоже имеет свои законы, и человек может попасть в такую ситуацию, когда он одним ударом уничтожает фрит, честь и еще человека в придачу. Окончание «Песни о Гильдебранде», к сожалению, утеряно, а ведь в ней мог бы содержаться рассказ о совместном плаче обоих воинов о том, что им пришлось совершить. Горечь этой потери усиливает и тот факт, что конец служил кульминацией всей поэмы. Версия Саксона Грамматика – еще более модернизированная версия исландской саги – передает лишь слабое эхо этой кульминации. Но даже в этих поздних подражательных поэмах мы находим пафос совсем иной природы, чем тот, к которому мы привыкли: не безжалостную серьезность смерти, а удивление, переходящее в ужас; не искреннее обращение к судьбе, которое порождает чувство успокоения и которое говорит, что за всякое зло бывает расплата, и за это она тоже будет, если оставшиеся в живых хоть на что-нибудь способны, но только ощущение полной беспомощности и безнадежности. И эта нота присутствует во всех сагах: в «Саге о Хервёр», отец которой, Ангантюр, найдя на поле битвы тело своего брата, говорит: «Нас всех прокляли, раз я стал твоим убийцей; об этом никто никогда не забудет; горька судьба норн». В этих словах выражается его ужас от того, что он превратился в чудовище; его судьба столь горька, что будет заполнять думы его потомков и он станет героем песни для будущих поколений.

Та же безнадежная нота присутствует и в поэме «Беовульф», когда отец оплакивает одного из сыновей, который был случайно убит своим братом. Поэт сравнивает его со стариком, который видит, как вешают его любимого сына. Скорбя, он входит в покои отрока и видит там запустенье: «Гуляет ветер / в безрадостном зале, / – уснул наездник, / ратник в могиле! / – умолкли арфы, / и прежних пиршеств / не будет больше! / Выйдет ли скорбный, / один, стеная, / дом и усадьба / ему покажутся / чрезмерно обширными! /Вот так же и в сердце / владыки вед еров / таилось горе: / убит был Херебальд, / но вождь был невластен / за смерть возмездием / воздать убийце. / Ведь и постылого / отец не в силах / сына подвергнуть / позорной казни! / Тогда он в душе своей / людские радости / отринул ради / света Господня: / селенья и земли / он, уходящий, / как должен владелец, / оставил детям»[7].

Но мир требует большего, а не просто того, чтобы родственники берегли друг друга. У Торкеля Сурсона был слабый характер. Ему было достаточно поставить себя в равное положение с людьми, которые мстили за смерть его шурина. Он говорит Гисли: «Если я узнаю, что кто-то задумал тебя погубить, я тебе сообщу, но я никогда не помогу тебе, если это принесет мне неприятности». Однако Гисли посчитал такую осторожную позицию нечестным компромиссом с совестью. «Я бы никогда не дал тебе такого ответа, какой ты дал мне, и я бы никогда так не поступил», – резко ответил он. Настоящий мужчина никогда не появится в компании врагов своего родственника. Настоящий мужчина не будет бездействовать, пока его родственник не отомщен. А то, что этот родственник ночью прибил своего шурина гвоздями к кровати, для Гисли ничего не значит. Настоящий мужчина не ходит окольными путями и не предлагает родственнику несуществующую помощь – нет, когда последнего объявили вне закона, он может рассчитывать на поддержку, – так, по-видимому, считал Гисли.

И он был прав. Мир – это активная помощь, и родственники должны не жалеть себя, а бросаться в бой друг за друга, помогать, поддерживать и доверять. Наш язык слишком беден, чтобы выразить всю полноту кланового чувства; ответственность здесь абсолютная, поскольку родственники в буквальном смысле должны были помогать друг другу делом.

В статуте гильдии пишется: «В случае если кто-нибудь из братьев убьет какого-нибудь человека, который не является братом гильдии Святого Канута (т. е. нашей гильдии), братья должны помочь ему в этой беде всем, чем могут. Если он решил спастись по морю, то они должны предоставить ему лодку, весла, черпак, топор и трутницу. Если ему нужна будет лошадь, они должны дать ему лошадь <…>. Любой брат, который способен помочь, но не оказавший помощи, должен покинуть ряды этой гильдии, как разносчик заразы».

Каждый брат обязан помогать своему брату во всех судебных разбирательствах. Иными словами, если один брат попал под суд, вместе с ним должны идти на судебное заседание двенадцать других братьев гильдии, чтобы поддерживать его. Они также должны охранять его и сопровождать в здание суда и оттуда, если это потребуется. А когда подсудимый должен давать присягу в суде, двенадцать избранных членов гильдии должны быть выбраны по жребию, чтобы присягать вместе с ним. Они должны также всячески помогать ему в суде. Человек, который принес клятву, но не сумел помочь своему брату или дал показания против него, подвергался крупному штрафу.

Рассмотрим два рода дел, два вида убийства: 1. Член гильдии убил чужака; 2. Чужак убил члена гильдии. В первом случае братья должны сделать все, чтобы убийца мог скрыться, предоставив ему коня или судно. Во втором правило было таким: ни один брат не ест, не пьет и не общается с убийцей на суше или на море. Гильдия должна помочь наследникам убитого отомстить или вернуть свое добро.

Нам трудно поверить, что такие двойные стандарты действовали в сообществе граждан, а не в шайке разбойников; достойные, консервативные, просвещенные люди считали их совершенно естественными. А ведь эти люди в те дни олицетворяли, так сказать, прогресс в историческом сообществе. Братская солидарность в мире была их прочной связью с прошлым, а культурная ценность этого духа солидарности проявлялась в том, что была движущей силой всех реформаторских движений в Средние века. Как братья в гильдии, так и родственники были так сильно наполнены «любовью», желанием помочь, что у них не оставалось энергии для того, чтобы судить, где добро, а где зло. Они не были по природе и по своим принципам несправедливыми и сторонниками только своей партии; вера и чувство справедливости вполне могут уживаться в душе человека; но эти понятия принадлежали, если использовать фразу, которую мы уже приводили выше, к различным слоям души и никак не касались друг друга.

Бескомпромиссный характер фрита ярко демонстрирует последнее появление старого Эгиля на собрании членов общины. К тому времени Эгиль уже состарился и отошел от дел. Между его сыном Торстейном и Энундом Сьони, сыном Стейнара, вспыхнула ссора из-за участка земли. Стейнар отправил туда пастись свое стадо, а Торстейн перебил его пастухов. Стейнар вызвал Торстейна на суд общины. В ходе разбирательства собравшиеся увидели направлявшийся к ним отряд, во главе которого ехал мужчина в полном вооружении. Это был Эгиль, а с ним – восемьдесят бойцов. Он спокойно спешился, отдал необходимые распоряжения, подошел к холму, где заседал суд, и сказал своему старому другу Энунду: «Это ты потребовал, чтобы моего сына вызвали в суд за нарушение фрита?» – «Нет, не я, – ответил Энунд, – это случилось не по моей воле, я слишком дорожу нашей дружбой, чтобы пойти на это; хорошо, что ты пришел…» – «Ну что же проверим, так ли это на самом деле; давай возьмем дело в свои руки, чтобы эти два боевых петуха, науськиваемые друг на друга своей юностью и советом чужаков, не пострадали». И когда дело было передано на рассмотрение Эгиля, он спокойно постановил, что Стейнар не получит возмещения за своих убитых рабов; его хозяйство будет конфисковано, а сам он должен покинуть этот край еще до дня своего отъезда из страны.

Последнее появление Эгиля на публике было не лишено благородства; это было благородство сильного простого характера. Он взял на себя роль судьи и решил дело – как мы видим, в нарушение всех разумных и справедливых ожиданий, – как будто существовала лишь одна его сторона, – и сделал это с холодным превосходством, которое не оставляло никаких сомнений в том, что его совесть оправдывает все его поступки. Здесь Эгиль снова стал монументальным воплощением умирающих старых порядков, носителем благородства (др. – исл. Drengskapur), высочайшей добродетели.

Та же самая наивность видна и в другом старомодном характере, Халльфреде, которого сам конунг Олав назвал Трудным Скальдом. Когда его отец с редкой непредвзятостью вынес приговор против него, он спросил: «Кому же мне верить, если даже отец меня предал?»

Эта несгибаемая простота, которая принимает один взгляд на вещи как нечто само собой разумеющееся, ставит Халльфреда, как и Эгиля, вне всяких подозрений в эгоизме или несправедливости и превращает их в особый тип. Это не просто тип людей своего времени, это воплощение самой культуры того времени. Так думали и поступали не исключения, не ярко выраженные индивидуальности, не люди, которые находились вне сообщества, а все люди вообще. Идея фрита так глубоко укоренилась в сознании людей, под всеми особенностями их характера и склонностями, что влияла на них только снизу, а не так, как склонности или чувства человека могли влиять друг на друга. Характеры людей сильно различались, но брешь в характере не добиралась до центра души. Эгиль был человеком несгибаемой воли и беспримерного упрямства, с ним очень трудно было иметь дело и в своей стране, и за границей; он был хозяином в своем доме, и никогда бы не признал мирный договор, условия которого были продиктованы не им. Другие люди могли быть более покладистыми, миролюбивыми, готовыми пойти на компромисс, чтобы избежать столкновения и устранить причины конфликта, но он никогда не пошел бы на это, если дело, конечно, не касалось основ фрита и родства.

Ум и дипломатические способности не были запрещены в древности. Любой человек имел право силой пробить себе дорогу, даже в таких делах, которые напрямую касались его отношений с братьями и родственниками. Он имел право немного отклоняться от требований фрита, до тех пор, пока не пробивал в нем брешь, какой бы малой она ни была. Но он всегда должен был быть готовым к тому, что фрит встанет у него на пути. Человеку позволялось дать своим родственникам понять, что он предпочитает другой образ жизни, что ему хотелось бы, чтобы они приняли его принципы – так, по крайней мере, делали в Исландии в эпоху саг, и я не думаю, что эта свобода появилась недавно, но фрит прочно стоял на своем. Что же касается отказа от образа жизни, который вела семья человека, и выработки собственной, нейтральной точки зрения – об этом не могло быть и речи.

Человека приносят домой бездыханным. Вопрос о том, что он сделал, о том, какова была его прошлая жизнь, отходит на второй план. А на первый выступает одна мысль – он наш родственник. Расследование должно ответить на следующие вопросы: как он погиб – от руки человека или другим путем? Есть ли раны и какие? Кто его убил? И после этого родственники выбирают себе лидера или собираются вокруг прирожденного мстителя и обещают всяческую поддержку его мести – не важно, какой она будет – с помощью оружия или суда. Родичи убийцы, со своей стороны, хорошо понимают, что им нужно делать; они знают, что семья убитого будет мстить. Так проста и незамысловата идея фрита. Она имеет дело лишь с фактами и не принимает во внимание никаких личных расчетов и причин, которые привели человека к гибели.

Во всей старой нордической литературе с ее бесконечными убийствами, оправданными или нет, не находим ни единого примера человека, который по своему желанию отказался бы ото всех попыток отомстить убийце, даже понимая, что его родственник погиб из-за своего дурного характера. Родичей могут заставить отказаться от мести, они могут понять бессмысленность всех попыток возмездия, но в любом случае мы можем привести время от времени встречаемую фразу: «Я не пожалел бы ничего, если бы был уверен, что смогу отомстить». Это свидетельствует о том, что таких примеров было много; могли быть и, вероятно, бывали случаи убийств, последствия которых нам не известны. И дело заключается в том, что авторы саг всячески подчеркивают ту силу отчаяния, которое охватывало людей, вынужденных отказаться от мести. Горечь отказа хорошо видна в тех запретах на месть по отношению к обидчику, которые время от времени налагались в южных и северных землях тевтонской территории, если он был уже осужден судом или повешен по его приговору.

С другой стороны, убийца приходил домой и заявлял коротко и ясно, что убил такого-то «и его родственники не могут не признать меня виновным в этом убийстве». Сразу же после этого его родичи начинали готовиться к обороне, к защите своих людей и самих себя. Во время этой подготовки они пускали слух или делали вид, что осуждают поступок убийцы, но все это делалось для отвода глаз и никак не влияло на действия семьи; наоборот, это только усиливало желание защитить себя от мести.

Исландец приветствует своего родича на пороге, заявляя, что испытывает искреннее желание, чтобы он перевернул новый лист своей жизни и начал вести себя достойно, а если он этого не сделает, то пусть ищет себе новое пристанище. После этого они входят в дом и обсуждают, что надо делать, после того как пришедший совершил убийство. Или же душегуб мог ответить, как Торвальд Крок – виновный в простом убийстве – ответил на упрек своего родственника Торарина: «Какой смысл говорить о том, что случилось; ты навлечешь на себя новые беды, если откажешься помочь нам; если же ты возьмешь дело в свои руки, нам будет легко найти других помощников». И Торарин отвечает: «Советую тебе явиться сюда со всеми твоими [родичами], а мы привлечем других» («Сага о Барде Асе Снежной Горы»).

В старом германском парафразе Нагорной проповеди слышится эхо неистового характера этого мира: германизированная заповедь Христа, посвященная неограниченному самоотречению, гласит: «Если твои глаза тебя оскорбляют, пусть твои руки их вырвут, – говорит он. – Не имей дела с родственником, который ведет тебя к греху, к злодеянию, даже если у тебя не будет родственника ближе его; лучше отказаться от него, возненавидеть его и заглушить в своем сердце любовь к нему, чтобы подняться в одиночестве на самое небо».

Личные симпатии и антипатии, конечно же, не могут противостоять требованиям фрита. Отношения Торстейна и его отца никогда не были теплыми и сердечными; по мнению Эгиля, его сын был слишком мягким, слишком беспечным. Эгиль не мог жить в его доме и на старости лет отправился к своей дочери; но его личное отношение к сыну не могло ни на минуту заставить его задуматься, стоит ли ему вмешиваться или нет.

В «Саге о Союзниках» рассказывается история, посвященная этой теме – взаимоотношениям отца и сына, которые никак не могут ужиться друг с другом, но их объединяет общее чувство против чужаков. Сына звали Одд, он был богатым человеком; отец, Офейг, был бедняком. Одда втянули в судебное разбирательство, в ходе которого недоброжелатели решили оставить его без гроша. Они поклялись не отпускать его, пока совсем не разорят. Но в дело вмешивается хитрый старый Офейг – воспользовавшись тем, что всем известны его плохие отношения с сыном, он пришел к его недругам и заверил их, что их предприятие бессмысленно и опасно: «Так же как мой сын имеет деньги в своем сундуке, так он имеет и ум в голове и найдет выход, когда потребуется. Знаете ли вы точно, сколько добычи достанется каждому из вас, а ведь вам придется делить ее на восемь частей? Ибо не надо думать, что мой сын будет сидеть дома и ждать вас; у него есть корабль, как вы знаете, ведь, если не считать земли и дома, богатство человека может плавать по воде, это я хорошо знаю. То, что человек получил, то он и имеет». И здесь старик чуть было не уронил толстый кошелек, спрятанный у него под плащом; эти деньги за свою помощь он потребовал от своего сына заранее. Так он, безо всяких сомнений, защищал фрит, как он его понимал и искренне гордился своим успехом и успехом сына в улаживании этого дела.

Во имя фрита можно отдать все, отказаться ото всех обязанностей, от рассуждений о себе, пожертвовать всем, вплоть до своего собственного достоинства, – если представить себе, что, помимо чувства родства, в ту пору существовало еще и чувство собственного достоинства.

Великим героическим примером дочерней и сестринской преданности служит Сигню. В «Саге о Вёльсунгах», основанной, вероятно, на более старых поэмах, рассказывается о том, как ссора между Вёльсунгом и его зятем Сиггейром, мужем Сигню, привела к гибели первого. Единственному выжившему сыну Вёльсунга, Сигмунду, пришлось прятаться в лесу; здесь он обдумывал, как отомстить за отца. Сигню посылает, одного за другим, своих сыновей ему на помощь и тем самым безжалостно приносит их в жертву, когда выясняется, что они ни на что не годные трусы. В конце концов, Сигню, изменив свой облик и не узнанная никем, является туда, где прячется Сигмунд, и рожает от брата сына Синфьётли, истинного мстителя, инстинктивно ощущающего клановое родство. «Умудренный в военных искусствах юноша обнял меня своими руками; в его объятьях я ощутил радость, но и ненависть ко мне», – говорит Сигмунд. И когда наконец приходит время долгожданного возмездия и тело короля Сиггейра охватывает огонь, Сигню бросается в костер со словами: «Я сделала все, чтобы король Сиггейр был предан смерти; я сделала так много, чтобы отомстить ему, что не хочу больше жить, и умру теперь вместе с Сиггейром столь же охотно, сколь неохотно я с ним жила!»

До чего довел ее фрит! Сигню испытывает ужас, пока ее сестринская любовь не будет удовлетворена. Ее раздирает на части материнская любовь и страх перед инцестом. Ибо в тексте саги нет никаких намеков на то, что Сигню относится к тем суровым людям, у которых одна страсть подавляет все другие.

Очень хочется считать эту сагу исследованием, образцом описания проблемы, сознательной попыткой выяснить, как власть фрита влияет на характер человека. В этом есть свой резон; в истории о Сигню есть такая идея. Сознательно или нет, но автор и его слушатели хотели узнать, что фрит, с одной стороны, и фрит – с другой (отношение женщины к своему мужу ведь тоже нечто вроде фрита), оказались в таком сильном противостоянии, что продемонстрировали свою власть, сокрушив человеческие судьбы. Сигню должна была отомстить своему мужу за смерть отца, несмотря на все человеческие законы, и она должна было отомстить за это самой себе. Ее слова: «Я сделала так много, чтобы отомстить ему, что не хочу больше жить» – это не пустая фраза, это главная тема всей саги.

В «Саге о Вёльсунгах» Гудрун оплакивала своего мужа Сигурда, но убить своих братьев, погубивших его, не могла; Сигню же должна была помочь отомстить за отца, даже если ей пришлось пожертвовать для этого мужем и детьми.

Таким образом, гильдейские статусы, утверждающие, что братья должны защищать друг друга, и принимающие во внимание только человека, а не дело, вовсе не преувеличение. А мир родства заключает в себе нечто, чего никогда не найдешь в параграфах закона, а именно: спонтанность, необходимость, не рассуждающее: «Мы не можем поступить иначе».

И откуда берется это «Мы не можем поступить иначе»? Из глубин, которые лежат ниже самоопределения и понимания себя. Мы можем проследить движение идеи фрита от ее проявления в сознании человека, вниз через все его склонности, пока она не исчезнет в корнях его воли. Мы смутно понимаем, что не человек управляет фритом, а фрит – им. Он лежит на дне его души, как великий фундаментальный элемент, со всей слепотой и силой природы.

Фрит образует то, что можно назвать основой души. Это не просто сильное чувство среди других чувств, а самое ядро души, которое порождает все мысли и чувства и обеспечивает их энергией жизни. Или это – центр души, где мысли и чувства получают штамп своей человечности и вдохновляются волей и направлением действий. Он отвечает тому, что мы сами называем человеческим. Человеческое в нас всегда отмечено печатью родственных чувств. В нашей культуре деяние бунтаря считается бесчеловечным, и, строго говоря, мы одобряем благородное поведение тем, что называем его по-настоящему человечным. У тевтонов же первое осуждается, как разрушающее родственные отношения человека, а последнее восхваляется, поскольку усиливает чувство фрита. Поэтому убийство родственника – это тягчайшее преступление, позор и несчастье, в то время как убийство чужого – это просто действие, которое, в зависимости от обстоятельств, может быть оправдано или нет.

На этом уровне спонтанности совершенно не важна разница между мной и тобой, если мы родственники. Если фрит является основой души, то эта основа общая для всех родственников. Родичи усиливают друг друга; это не отдельные люди, которые соединяют свои силы, нет, они действуют как единое целое, поскольку в глубине души у каждого из них имеется нечто общее, что знает и думает за них. Скажем больше – они связаны так тесно, что один человек подпитывается силой от другого.

Эту особенность людей Севера хорошо знают медведи, как гласит пословица, известная в Северной Швеции. «Легче сражаться с двенадцатью мужчинами, чем с двумя братьями» – такое высказывание приписывают этому мудрому животному. Вступив в бой с дюжиной бойцов, медведь может выбирать себе противника по одному; но двух победить поодиночке нельзя. И если один погибает, то его сила переходит к другому.

Солидарность северян – проявляющаяся в законах мести – основана на естественном психологическом единстве. Действия и страдания отдельного человека текут по каналам души, передаваясь всем, кто принадлежит к одному с ними племени, так что, по существу, они совершают поступки всех других. Когда члены клана сопровождают своего родственника в суд и изо всех сил поддерживают его, они не делают вид, что его поступок – их поступок, а на самом деле ощущают это; пока вопрос не решен, все родственники, имеющие к нему отношение, находятся в состоянии постоянного вызова. Не только убийца подвергается опасности погибнуть от вытащенного им из ножен меча; отомстить можно, и убив кого-нибудь из его родственников, если оскорбленная сторона находит того, до кого гораздо легче добраться, или считает его более «достойным» в качестве объекта для мщения.

В одной из саг из «Книги о занятии земли» говорится, что Гудбранду пришлось заплатить своей жизнью за любовные похождения брата. Ингольв оскорбил дочь Оттара, настойчиво посещая ее дом. Оттар отомстил за честь своей дочери, убив брата Ингольва Гудбранда. Ингольв был очень осторожен и не дал защитникам девушки ни одного шанса убить его, поэтому они решили нанести по нему удар, погубив брата («Книга о занятии земли. Часть третья»).

Аналогичным образом, все люди, связанные узами родства, страдают от любого проступка члена своего клана: все чувствуют боль потерь, все в равной степени жаждут мести. И если преступника обязывают уплатить виру, то сумму виры делят на всех.

Так родственники заявляют о единстве их тел и душ, и эта взаимная идентичность служит основой, на которой строится общество и его законы. Во всех отношениях между людьми принимается во внимание благо всего фрита, а не отдельного человека. То, что совершил отдельный человек, связывает всех, кто входит в его фрит. Родственники убитого человека являются в суд как обвинители. И весь клан убийцы отвечает за возмещение ущерба, и клан за него платит, а штраф за убитого получает его фрит, и сумма полученных денег распределяется таким образом, чтобы досталось всем. Две семьи обещают друг другу мир и безопасность в будущем.

Когда дело об убийстве или ранении передается в суд, его решение не должно нарушать демаркационную линию, установленную родством. Вся община приравнивается к отдельному человеку, у которого ничего нельзя отрезать или удалить, и его права составляют единое целое, которое не может разрушать приговор.

Германское правосудие не знает такого понятия, как избирательное правосудие: оно может признать одну сторону правой, а другую – виновной. Если убили человека, а его друзья отказываются от немедленного мщения и обращаются в суд, то община должна лишить их прав фрита и возмещения ущерба или осудить всем миром, объявив, что они не достойны искать защиты в суде. В первом случае община добавляет свой авторитет к делам пострадавшей партии, отказав осужденным в праве поддерживать свое родство или защищать и помогать убийце; во втором случае, если убийство было совершено в целях самообороны или было спровоцировано, закон говорит подавшим иск: «Твой фрит был побежден, у вас нет прав на отмщение».

Нас с детства учили рассматривать притчу о связке прутьев как пример того, какое огромное значение имеет единство. Отношение германцев начиналось совсем с другого конца. Для них единство – это не соединение, это первое, что появилось на свет. Идея взаимной поддержки не играет у них главной роли; они не рассматривают ее как собрание разных людей, которое увеличивает их силы; для германцев именно сила служит объединяющей основой. Поэтому для них все сообщество разрушается, а с ним уменьшается и сила его членов, если от фрита отрывается хотя бы один человек. И они сравнивают группу родственников как ограду, сооружаемую шест за шестом, которая окружает священную землю. И если один шест падает, то брешь образуется во всем клане и его земля становится незащищенной.

Такими были фрит, который в древние времена объединял родственников, и любовь, которую можно назвать чувством идентичности. Она столь глубоко укоренилась в душе человека, что никакая симпатия или антипатия, никакие изменения настроений не могли ее поколебать или уничтожить.

Ничто не имело такой силы, которая могла бы добраться до этого чувства и разрушить его. Даже самые сильные чувства и обязательства по отношению к чужим людям не могли туда проникнуть и породить внутреннюю трагедию или конфликт души. Если назвать Сигню типичной женщиной, то она была вынуждена делать то, что предпочла бы не делать вовсе; волнующие слова: «В этом была радость, но я также ненавидела это», несомненно, можно отнести и к ее состоянию после совершения мести. Северяне очень близко подошли к трагедии, где изображается человек, который страдает от того, что он должен действовать. Но здесь нет даже намека на внутренний конфликт, когда Сигню в страхе обдумывает, что должна сделать. Трагический элемент приходит извне; Сигню действует по зову сердца, не испытывая никаких сомнений; и эти действия приводят ее к гибели. Когда первая ссора между родственниками сознательно становится объектом поэзии, как в «Саге о людях из Лососьей долины», в которой повествуется о двух двоюродных братьях, поссорившихся из-за женщины, мы обнаруживаем, что стоим на пороге нового мира.

В центре повествования – трагический конфликт, раздиравший душу мужчины, после того как он из-за женского тщеславия рассорился со своим братом. Гудрун, обладавшая сильным характером, так и не смогла забыть, что когда-то любила Кьяртана, но была им отвергнута. Тогда она вышла замуж за Болли, двоюродного брата Кьяртана, и сделала его орудием своей мести. Наконец день отмщения настал: Гудрун узнала, что Кьяртан должен в одиночку проехать мимо усадьбы Болли. Гудрун поднялась ни свет ни заря, говорится в саге, и разбудила своих братьев: «Эй, вы, храбрецы, вам больше пристало быть дочерьми крестьянина, которые ни на что не годятся. Кьяртан ославил вас на всю округу, а вы спите и не знаете, что он проезжает мимо нашего дома с одним или двумя слугами…» Братья оделись и вооружились. Гудрун убеждает Болли поехать с ними. Он сомневается, стоит ли это делать, ведь Кьяртан его родственник. Но Гудрун говорит ему: «Да, это так, но ты не можешь угодить всем; если ты не поедешь с братьями, то я от тебя уйду». Услышав эти слова, Болли берет оружие и уходит. Отряд устроил засаду у Козлиного ущелья. Болли молчал весь день, лежа на краю ущелья. Его зятьям не понравилось, что он лежит там, наблюдая за дорогой; они схватили его за ноги и стянули в овраг. Вскоре появился Кьяртан, и начался бой. Болли стоял в стороне, держа в руках свой меч Фотбит («Бьющий по ногам»). «Эй, родич, зачем ты выехал из дому, если просто стоишь и смотришь? Не пора ли прийти на помощь тем или другим и испытать, на что годится твой Фотбит?» – стал подзадоривать его Кьяртан. Болли сделал вид, что не расслышал. В конце концов зятья вынудили его вступить в схватку – Болли выхватил меч и бросился на Кьяртана. Увидев это, тот произнес: «Похоже, ты решился помочь этим трусам, но я лучше приму от тебя смерть, чем подарю тебе гибель». С этими словами Кьяртан бросил на землю меч, не желая защищаться, и Болли, не проронив ни слова, заколол его. После этого он подхватил Кьяртана, и тот умер у него на руках («Сага о людях из Лососьей долины»).

Сомнение, колебания лежат за пределами фрита; эти главы затрагивают вопрос о средневековом интересе к умственным проблемам; но старая, берущая за душу и потому, по сути своей, постыдная меланхолия по-прежнему звучит в сагах. Когда Гудрун поздравляет вернувшегося домой Болли, в его словах, обращенных к ней, меньше трагедии, чем морального отчаяния: «Это горе не изгладится из моей памяти, даже если ты не будешь мне об этом напоминать».

Фрит, таким образом, всего лишь чувство родства; оно дается раз и навсегда при рождении. Симпатия, которую мы испытываем, подружившись со своими соседями, была даром природы, чертой характера.

По сравнению с любовью в наши дни семейные чувства в древности почти целиком были результатом рассудительной жизненной стойкости. Люди древности не испытывали того напряженного чувства, которое современные люди считают жизненно необходимым для любви, той болезненной нежности, которая доминирует в наших сердечных чувствах и которую испытывает не только мужчина к женщине, но и мужчина к другому мужчине. Христианский герой-любовник полностью поглощен своим чувством, он разрывается между желанием давать и получать. Люди же древности становились сильнее и здоровее благодаря своей дружбе; фрит всегда был гарантом уравновешенности и трезвого взгляда на жизнь.

Поэтому вполне естественно, что для германцев главным в понятии «фрит» и sib (родство) было то чувство безопасности, которое он им давал. Германское понятие о безопасности включало в себя активность, желание и действие, или, по крайней мере, готовность к действию. В латинском мире слово рах (мир) в первую очередь означало прекращение использования оружия или состояние равновесия, благодаря отсутствию беспокоящих элементов; у германцев же фрит означал вооружение, защиту, оборону – или мирную силу, которая заставляла людей относиться друг к другу дружелюбно. Даже если мы находим в германском тексте выражение «заключить мир», фундаментальная идея, лежащая в его основе, заключается не в том, что при заключении мира устраняются беспокоящие факторы и улаживаются проблемы, но в том, что среди соперничающих сторон внедряется мирная сила.

Переводчик англосаксонской поэзии сталкивается с бесчисленными трудностями, поскольку ни одно современное слово не передает полного значения таких терминов, как freodu и sib, обозначающих «мир». Если он удовлетворяется употреблением слова «мир» в разных контекстах, то лишает поэтические строки тех оттенков значения, в которых заключен смысл той или иной поэтической строки. Если же он будет всякий раз переводить это слово по-новому, он передаст только одно его значение, отбросив все другие оттенки. Он вытащит из этого слова маленький пучок, а до корней так и не доберется. Энергия слова, его жизненная сила будет утеряна.

Когда в одном месте поэмы враги или злоумышленники просят фрита, мы имеем полное значение слова: признание прощающей воли, подчинение требованию не совершать насилия; а когда Бог в книге «Бытие» обещает фрит патриарху, то полное значение этого слова – благоволение, горячее желание быть с ним и защищать его, сражаться за него и, если потребуется, совершить ради него зло. И тем, кто ищет фрит, могут быть предоставлены в помощь не только люди, но и, к примеру, земли и крепости.

Фрит – это еще и общая воля, единство, незлобивость, верность, словом, все, что помогает людям жить вместе. По словам автора англосаксонского «Бытия»[8], состояние, в котором ангелы жили вместе с Богом до того, как они согрешили, можно назвать словом «фрит». Именно этот фрит разрушил Каин, убив брата, «а сам, заклейменный, / утратив радости рода людского, / бежал в пустыню / и там породил / многих проклятых / существ, подобных / Гренделю-волку» («Беовульф»). И то же самое сказала Мария Иосифу, когда он задумал уйти от нее: «Ты навсегда разорвешь наш фрит и откажешься от моей любви».

Когда Беовульф убил чудовище Гренделя и его мать, король данов, благодарный ему за это, говорит: «Благороднейший друг мой Беовульф! / Мудромыслием, доблестью / ты стяжал теперь / нашу дружбу (фрит) / и назван сыном», и он не мог дать ему ничего более ценного. И то же самое чувство привязанности и взаимных обязательств присутствует и в словах двух архиврагов: Финна и Хенгеста, когда они, после отчаянной схватки, заключают прочный фрит, но вскоре разрывают его.

Однако полное значение этого слова еще не исчерпано. В нем есть и другие оттенки: честное, решительное намерение обрести верность; а также безоговорочное доверие, которое лежит в основе понятия «фрит». Кроме того, он включает множество других чувств: радость, удовольствие, привязанность, любовь. Основную часть процитированных выше отрывков из саг, если не все из них, можно понять лишь наполовину, если не учесть все оттенки значений. В англосаксонском языке слово sib – или «мир» – имеет и такие значения: освобождение от страданий, душевный комфорт, как в поговорке: «На смену скорби приходит sib – любовь». И когда северянин говорит о любви к женщине, это тоже фрит, смысл которого в данном случае наполняется страстью.

Не надо сомневаться в том, что чувство фрита включает в себя любовь и что родственники любят друг друга глубоко и искренне. Именно любовь, которую они испытывают, изменила первоначальное значение древнескандинавского слова svass и англосаксонского svaes. Вероятно, вначале оно означало «чей-то тесно связанный», но в англосаксонской поэзии оно демонстрирует тенденцию к обозначению родственника и одновременно наполняется новыми оттенками смысла: близкий, дорогой, любимый, приносящий радость. В Скандинавии оно сконцентрировалось на этом чувстве; более того, существует очень сильное слово для обозначения родственной любви. Из того, что мы видели, отношения между братьями, а также между братьями и сестрами у германских народов, как и у всех людей, связанных между собой общей культурой, были очень тесными. Взаимоотношения братьев и сестер превосходят по силе желаний, мыслей и чувств все другие. Родство обладало глубиной и богатством чувств.

Помимо любви, во фрите присутствует и сильная нота радости. Англосаксонское слово liss представляло собой сочетание нежности и прочности, которыми обозначали чувство родства. Оно передает ту нежность и заботу, которую друзья проявляли друг к другу; оно означает милость короля к своим придворным; в устах христианских поэтов оно помогало выразить милость Божью. Но liss еще и радость, удовольствие, счастье, то удовольствие, которое человек испытывает, находясь у себя дома, в кругу преданных друзей. Оба эти значения – которые, конечно же, очень близки – звучат в словах Беовульфа: «И теперь / те сокровища / я тебе от души подношу, / господин мой, / ибо счастье ищу / лишь в твоей / благосклонности: / ты родня мне, / – один из немногих! – / добрый мой Хигелак!» – так он приветствует своего дядю, словно пытаясь объяснить, почему он предложил трофеи родственнику. «Весь мир погиб после смерти бесстрашного Трюггвасона» – этими простыми словами скальд Халльфред выражает свою безмерную скорбь, которая охватила его после гибели любимого конунга.

Радость (gladness) была характерной чертой человека и говорила о том, что он свободен. Glad-man – человек счастливого ума – так называют человека, которому хотят воздать хвалу. В эддической песни «Речи Высокого» (Havamal) говорится, что хозяин должен быть великодушен с гостем: «Гостю вода / нужна и ручник, / приглашенье учтивое, / надо приветливо / речь повести / и выслушать гостя»[9]. Это согласуется со следующим стихом из «Беовульфа»: «…О даритель сокровищ, / да возрадуешься ты, / друг воинов! / Слово доброе молви гаутам, / будь с гостями не скуп, / но равно дари и ближних, / приветь и дальних!» Так королева Вальхтеов наставляет Хродгара, короля гётов. Точно так же, как устойчивыми эпитетами для мужчин были «храбрый» и «хорошо вооруженный», так и «счастливый» можно считать тем словом, которое означало, что человек наделен от природы всеми прекрасными качествами. Поэтому, когда в «Беовульфе» говорится, что дева Фреавара «была обещана сыну Фроды, счастливцу», это следует понимать, что этот юноша, Ингельд, всеми признан как совершенный рыцарь.

Радость – неотъемлемое свойство жизни, для фрита оно является определяющим. Связь между радостью и дружеским чувством столь тесная, что они не могут существовать друг без друга. Вся радость связана с фритом; без него нет и не может быть радости. Когда поэт в «Бытии» говорит, что восставшие ангелы лишились радости, фрита и удовольствия, он этим сочетанием слов дает нам понять, что не просто перечисляет три наиболее важных качества, которых они лишились из-за своего бунта, но и выражает формулу самой жизни, которую он рассматривает со всех сторон.

Наши предки были очень общительны в своей радости. Социальное взаимодействие и благополучие были для них синонимами. Когда они сидели за столом или вокруг очага, каким бы он ни был, они становились шумными и смешливыми, поскольку испытывали радость и удовольствие. Слово «удовольствие», конечно, имело для них много значений – от удовольствия от хорошей еды и хорошей беседы до многих других, удовольствие – это понятие общественное, это удовольствие от общения с родственниками, от осознания собственного достоинства, обладания наследством, домом, полным веселья. Иными словами, это чувство общности, которое составляло основу их счастья.

Теперь мы можем понять, что радость или счастье заключались не в удовольствии от общения; оно черпало свою возбуждающую силу в осознании того, что ты принадлежишь фриту. Радость – это привилегия семьи, ее наследие, фамильная ценность. Англосаксонское слово feasceaft {букв. нищий, отверженный) обозначало человека, который не мог ужиться с другими, изгоя, не имеющего родичей, но это слово имеет и дополнительное значение: несчастный, безрадостный; но не потому, что изгнанный из мира должен влачить тоскливое существование, а потому, что он, уйдя из дому, повернулся спиной к радости. «Радость» надо рассматривать как нечто придающее индивидуальность; как счастье, царящее в доме; то, что человек оставляет позади, уходя в неизвестность. У того, кто бросил свой дом, больше не может быть радости в жизни. Тот, кто порвал с радостью по своей собственной воле и по воле тех, кто рядом с ним, утратил всякую возможность ощущать полноту жизни. Его душа пуста.

Чувство родства – непременное условие жизни человеческого существа. Именно это делает страдания, причиненные разрушением фрита, невыносимыми, не сравнимыми ни с чем в мире. Для нас конфликт, возникший в душе Гудрун, когда она видит своего мужа убитым и узнает, что он погиб от рук ее братьев, кажется самым жестоким из всех, от которого разрывается на части душа. Но для германца было испытание и посильнее – изгнание. Разрыв с миром порождал страдания, которые невозможно описать словами; они душили человека, от которого отказались родственники, лишали его всех признаков человеческого существа, и душа его умирала. Страдания отвергнутого фритом не могли пробудить в нем никаких чувств. Сама способность испытывать радость в нем умирала. Воля, заставлявшая действовать, была убита. Энергия сменялась состоянием, которого люди Севера боялись больше всего и презирали, – отчаянием.

Радость – это то, без чего нельзя быть человеком. Она неотделима от фрита; это совокупность счастья и наследие. Но радость содержит в себе и нечто другое.

В поэме о Беовульфе возвращение героя из странствий описывается такими словами: «Он возвратился / в свои владенья, / в земли Бродингов, / в дом наследный, / где правит поныне, / на радость подданным, / казной и землями».

Какие идеи были связаны с радостью? Ответ содержится в старом слове: «честь».

Глава 2

Честь

Фрит и честь – это то, что составляет смысл жизни, самое необходимое для того, чтобы человек жил полной жизнью и был счастливым.

«Выйди из ковчега ты и жена твоя, и сыновья твои, и жены сынов твоих с тобою <…> пусть разойдутся они по земле, и пусть плодятся и размножаются на земле»[10], – сказал Господь, обращаясь к Ною, когда тот покидал ковчег. Англосаксонский поэт в своем поэтическом изводе книги Бытия выражает эту мысль такими словами: «Будьте плодовиты и размножайтесь; живите с честью и удовольствием в мире».

Давным-давно в Исландии неподалеку у Ледового фьорда жил старый человек по имени Хавард. В молодости он был смелым воином, но, поседев и состарившись, не накопил богатств и не имел большого влияния. Его единственный сын Олав был отважен и любим людьми. Торбьёрн, местный вождь, живший в Лаугаболе, влиятельный и несговорчивый, завидовал Олаву, ибо мечтал быть первым во всем, быть единственным героем в округе, и он добился этого, убив Олава. Когда до Хаварда дошла весть о смерти сына, он, испустив стон, упал без чувств и пролежал целый год в постели.

Никто не верил, что одинокий старик может добиться от богача из Лаугабола возмещения ущерба. Убитая горем жена Хаварда тащила на себе все домашнее хозяйство, днем ходила на рыбалку со своим слугой, а остальную работу делала ночью; но в конце года ей удалось убедить старика встать с постели и потребовать от хозяина Лаугабола выплаты виры – штрафа. Старика встретили с презрением, но требования о возмещении ущерба не отвергли; Хаварду было велено пойти за ограду и забрать то, что ему причитается. «Если ты удовлетворишься таким возмещением, можешь забирать его с собой и владеть им в свое удовольствие», – заявил Торбьёрн и прогнал старика. За оградой Хавард увидел такое же старое, хромое и увечное существо, как и он сам, – одряхлевшего мерина, не способного даже подняться на ноги. Хавард поплелся домой и опять слег на целый год.

И снова жена заставляет его встать. Хавард отправляется в суд, приговаривая: «Если бы я знал, что придется мстить за своего Олава, я бы никогда не подумал, как дорого мне придется за это платить!» Итак, он едет туда, где заседает тинг – суд. Торбьёрн, увидев, что старик вошел в дом, сначала не мог даже может вспомнить, какое дело привело его сюда. «Я не могу забыть об убийстве моего сына Олава, как будто это было вчера, и потому я должен потребовать, чтобы ты заплатил мне за него», – говорит Хавард, но снова ничего не получает, одни лишь оскорбления и насмешки. Хавард в отчаянии покидает тинг, почти не замечая людей, которые выражают ему сочувствие.

Третий год в постели оказался более тяжелым, чем предыдущие, ибо у Хаварда разболелись суставы. Бьярни, его жена, по-прежнему ухитрялась вести домашнее хозяйство и еще находила время убеждать своих родственников помочь им. Они сообщали ей о поездках Торбьёрна и о том, какие дороги он выбирает. Наконец в один прекрасный день, на третье лето после гибели сына, она подходит к кровати и говорит: «Ты слишком долго спал, сегодня ночью твой сын Олав должен быть отмщен, иначе будет поздно». Ибо отмщение должно было свершиться не позднее, чем по прошествии трех лет со дня убийства.

Это было уже совсем другое дело, чем ездить к Торбьёрну и униженно просить о возмещении ущерба. Великая ярость обуяла Хаварда. Ощутив прилив сил, он спрыгнул с кровати, отворил большой ларец, полный оружия, извлек оттуда шлем, кольчугу – облачился, вооружился секирой и еще до рассвета отомстил обидчику. На следующее утро он явился к Стейнтору из Эйри, сообщил ему об убийстве четырех человек и, посмеявшись над своими будущими проблемами, заявил, что ничего не боится: «Ибо теперь все мои мучения и горе закончились».

Потеряв сына и не в силах отомстить, Хавард испытывал постыдное бесчестие. Это потрясло его душу до самого основания, Хавард впал в состояние полной беспомощности. Во время тинга он ходил, как выразился один из очевидцев, «словно человек, ни на кого не похожий, могучий, но побитый жизнью; он ковылял словно калека, но все равно выглядел мужественно; его снедало горе и беспокойство». Но когда Хавард отомстил обидчику, в его венах снова забурлила кровь; обретя честь, он словно переродился. К нему вернулась прежняя сила, легкие наполнились воздухом, и даже увечные ноги окрепли. Хавард вздохнул и снова почувствовал, как в него вливается новая жизнь, рождается новая сила. Его ум молодеет и вновь познает, что такое опасность, что такое трудности; Хавард наполняется бурной радостью, истинным ликованием жизни, которому не страшна смерть. Однако о кровавых деяниях Хавард более не помышляет («Сага о Хаварде из Ледового фьорда»).

Павел Диакон[11] рассказывает нам о старом ломбардце по имени Сигвальд, который, подобно Хаварду, устал от жизни и пожинал плоды радости после долгих страданий. Он потерял двоих сыновей в битве со славянами, вторгшимися в его страну. Он жестоко отомстил им во время двух битв, а когда надвигалась третья, настоял на том, чтобы участвовать в ней, несмотря на все протесты, «ибо, – заявил он, – я с лихвой отомстил за своих сыновей и теперь с радостью встречу смерть». И он пошел на смерть от избытка жизненных сил.

Честь сразу же вызывает мысль о мести. Тот, кто хочет сохранить свою честь, должен мстить, и не только потому, что в сагах они ходят рука об руку, но потому, что только в мести мы можем увидеть глубину и широту чести. Месть содержит в себе освещение и объяснение жизни; мстителю кажется, что только в мести жизнь проявляет свою истинную суть и наиболее прекрасна. Это жизнь в своем самом ярком проявлении.

Хавард и Сигвальд – истинные герои своего времени. Как бы далеки ни были от нас их мотивы и причины для мести, они внушают нам благоговение. И наш интерес к ним пробуждают не их мужество, жестокость, юмор или острота ума; мы смутно ощущаем, что месть – это высшее выражение их человечности, и нас охватывает желание превратить наше благоговение в сочувственное понимание их идеалов, побуждавшие их к отмщению.

Месть, которой движет не только жажда крови, но и желание восстановить честь и справедливость, возвышает человека, ибо пробуждает внутренние силы – телесные и духовные. Она увеличивает мощь до невероятных пределов, помогает чувствовать себя сильнее и храбрее. Но месть, помимо этого, учит выжидать и обдумывать план мести. Год за годом человек может ждать и наблюдать, выстраивая свои действия таким образом, чтобы воспользоваться самым подходящим моментом для удовлетворения своей чести. Даже занимаясь повседневной работой, заготавливая сено или ухаживая за скотиной, человек постоянно следит за дорогой – не проедет ли по ней нужный ему человек? Месть учит его относиться к времени и пространству, как к пустякам. Один может помнить обиду всю жизнь, другой – пересечь моря, имея перед собой одну цель – отомстить обидчику.

Шестилетний мальчик, отца которого убили на его глазах, слышит такое напутствие: «Не плачь, но помни об этом!» Месть воспитывает его и преображает. Она не только возвышает его, но держит в постоянном напряжении, возносит на более высокий уровень, ибо желание воздать за злодеяние – не только самое высокое из всех чувств, но и самое естественное, самое человеческое. Люди могут сильно отличаться друг от друга, но в одном они едины – они должны воздать должное за обиду и не могут этого не делать.

Какой же была месть у древних германцев?

Она не была плодом чувства справедливости. Есть народы, которые видят в правосудии жизненно важный принцип своего существования, на котором держится мир. Они верят в существование прямой связи между поведением людей и движением планет, поэтому преступление, за которым не последовало наказания, висит тяжелым грузом над всем человечеством. Чтобы избежать голода, разгрома или разрушения мирового порядка в целом, нужно, если возникнет такая необходимость, казнить сыновей за преступления их отцов и наоборот. Германские народы не относятся к этому типу. Чувство справедливости у них требует совсем другого сознания, чем у греков, римлян и жителей Ближнего Востока.

Не понимали северные варвары и симметричного принципа морали, выраженного в словах «око за око, зуб за зуб». Германский ум плохо представлял себе смысл слов «кара», «воздаяние».

Если понимать жажду мести как желание одержать верх над противником, то это никак не согласуется с германской идеей. Викинги очень тщательно планировали месть и свершали ее с невообразимым хладнокровием; хочется даже сказать, по-деловому. Мститель вонзает топор в голову врага, вытирает лезвие об траву, чтобы не осталось следов крови, накрывает тело жертвы, согласно обычаю, и уезжает прочь. Он не испытывает никакого желания уродовать тело; надругательства над останками погибшего в истории северян случались крайне редко и считались исключением из правил, а человек, совершивший это, становился изгоем. В редких случаях тяжелые воспоминания заставляли убийцу забыться в гневе. Хавард, нанеся Торбьёрну смертельный удар, ударил его еще и топором по лицу, ибо тот однажды хлестнул его по голове сумкой, в которой хранил зубы Олава Хавардсона, выпавшие после удара, убившего его. Но поступок Хаварда тут же вызвал у его спутника вопрос: «Зачем ты ударил мертвеца?» Даже если враг еще не умер, викинги считали бесчеловечным наносить удары смертельно раненному. Это считалось подлым, недостойным поступком.

Вид поверженного врага не вызывал в душе убийцы никакого сожаления. И если даже и вызывал, то, скорее, оно было мимолетным и никакого удовлетворения от свершившейся мести человек не испытывал. Но за внешним спокойствием скрывались радость и гордость, ибо акт мести более чем что-либо другое достоин хвалы. Прославляли и того, кто это сделал, и того, ради кого совершалась месть, и тот народ, к которому принадлежали обе стороны. И эта радость шла из глубины и была проявлением жизненного экстаза.

У того, кто стремится покарать, как у человека мстительной натуры, все мысли сосредотачиваются на обидевшем его человеке; он думает, как получше его наказать, как ударить в самое больное место. У мстителя же все мысли сосредоточены на себе. Все зависит от того, что сделает он сам, а не от того, какие страдания он принесет другим. Мститель приобретает – он обогащается местью.

Для правильной мести нужно соблюсти два условия: чтобы обидчик пал от удара оружием и чтобы это оружие находилось в руках оскорбленного. Если убийца еще до того, как на него падет месть, умрет естественной смертью, будет убит случайно или сумеет скрыться, оскорбленная сторона не должна успокаиваться – она должна обратить свою месть на его родственника. Не считает семья погибшего местью и тот факт, что обидчик погиб от руки третьей стороны, не знающей ничего о предыдущей трагедии. Месть не свершилась, ибо семья еще не «воздала почестей своему родственнику».

Самая несчастная смерть, которая может ожидать человека, – это пасть от рук рабов, особенно если они действовали по своей инициативе, а не по поручению какого-нибудь уважаемого человека; ибо мстить невольникам нельзя. Один из первых поселенцев в Исландии Хьёрлейв был убит своими рабами. Когда его названый брат Ингольв нашел его тело, он закричал в отчаянии: «О, горе этому храброму человеку, ибо он пал от руки рабов!»

Хавард, мстя за своего сына, отпускает на свободу рабов; нельзя отомстить за гибель сына, забрав с собой их никчемные жизни. Столь же позорной, как смерть от руки рабов, считалась и гибель от руки бродяги, человека, не имеющего благородных спутников, названых братьев или товарищей по оружию. В этом случае не только сама месть становилась ненужной, ибо она касалась человека-одиночки, но и чести от нее было мало.

Впрочем, даже среди родственников могла быть месть разной ценности. Если семья убитого ощущала потерю очень глубоко, поскольку тот был одним из самых уважаемых ее членов, либо сама семья считала себя более знатной, чем другие, то она немедленно убивала самого лучшего представителя семьи обидчика. Этот обычай – мстить тому родственнику погибшего, которого считали «более достойным» для мести, просуществовал на Севере очень долго.

Во введении к норвежскому своду законов Фростатинга читаем: «Король Хакон, сын короля Хакона, сына короля Сверрира, до сих пор скорбит о дурном обычае, который долго существовал в его земле; когда убивали человека, то его родственники брали такого родича убитого, которого считали самым лучшим, даже если он ничего не знал о свершившемся убийстве, не желал его или не был близок к погибшему, и не мстили самому убийце, даже если расправиться с ним было совсем нетрудно, благодаря чему дурные люди процветали, а хорошие не получали никакой награды за свою миролюбивую жизнь»; «и мы видим, что нас лишают самых лучших подданных нашей земли», – вздыхает отец норвежского народа.

Месть, таким образом, состоит в том, чтобы забрать что-то у противоположной партии. Человека лишили чести. И эту честь можно вернуть с помощью мести. Но честь – это не то, чем можно пожертвовать в случае нужды; утрату чести можно сравнить с раной, которая никогда не заживет и будет кровоточить, пока из тела не вытечет вся жизнь. Если он не сможет заполнить образовавшуюся пустоту, то никогда снова не станет самим собой. Эту пустоту можно назвать позором; это – страдание, мучительное состояние болезни.

Ньяль, миролюбивый, примиряющий всех Ньяль мало говорит об этом; но человеческие чувства столь же чисты в нем, как и у закаленного в боях Эгиля. Он посмотрел на свое старое тело и сказал: «Я не могу отомстить за своих сыновей и не хочу жить в страхе», после чего улегся на постель в пылающем доме («Сага о Ньяле»).

У Квельдульва другой характер – он выражает свои страдания в яростных конвульсиях. Его сын Торольв погиб в противостоянии с самим конунгом Харальдом[12]; простому йомену бессмысленно ожидать уступок от могущественного короля Норвегии. Квельдульв уже стар и давно отстал от времени; но жажда чести становится сильным стимулятором для его тела, и он, собрав последние силы, наносит удар по человеку, «которого Харальд не хотел бы потерять». Хотя оба этих человека совершенно разные по своей природе, представляя, так сказать, два противоположных полюса исландской культуры, тем не менее они думают и чувствуют одинаково и действуют руководствуясь одним и тем же принципом, который гласит, что честь терять нельзя, а месть – неизбежна. Пока люди жили старыми обычаями, вне зависимости от того, каким был мир за пределами их страны – языческим или христианским, человек не мог ни при каких обстоятельствах отказываться от мести. Требования чести игнорировать было нельзя, ибо это было то, что приходило изнутри, проявляя себя как болезненное чувство страха.

Жил однажды исландец, который совершил великое дело, нечеловеческий подвиг. После сражения на альтинге в 1012 г., когда перспектив для примирения не было и все предвещало фатальный раскол самого государства, Халль со Склона встал и сказал: «Все знают, что я был поражен горем, когда погиб мой сын Льот. Кто-нибудь из вас может подумать, что он будет одним из самых дорогих людей, павших здесь (то есть за смерть которого потребуется больше всего жертв). Но я сделаю это ради того, чтобы мои люди снова пришли к согласию; я оставляю смерть моего сына неотомщенной и дарую своим врагам полный мир и согласие. Поэтому я прошу тебя, Снорри Годи, а с тобой – и лучших своих воинов из тех, что собрались здесь, принести нам мир». После этого Халль сел. Его слова вызвали громкий шепот одобрения; все прославляли его великодушие и добрую волю. «И из-за того что Халль оставил смерть своего сына неотомщенной и много сделал, чтобы вернуть стране мир, следует сказать, что все, кто присутствовал на совете, собрали деньги и отдали ему. И когда их сосчитали, то оказалось, что там не менее восьми сотен серебряных монет; это было в четыре раза больше того, что требовалось в качестве виры за убийство человека».

Но для того чтобы подвергнуть жизнь опасности, вовсе не обязательно было проливать кровь. Оскорбление считалось смертельным и от раны, нанесенной ударом палки, и от острого меча, или даже от презрительно сказанного слова и небрежения. И лекарство во всех случаях было одним.

Если человек сидит среди других и разговаривает с ними, подчеркивая значимость своих слов ударами палки, и нечаянно ударяет соседа по носу, этот сосед может принять во внимание, что ударивший его близорук или чересчур возбудился. Никто также не назовет хорошо воспитанным человека, который, получив нечаянный удар по носу, вскакивает и бьет топором своего обидчика, но если горячий и близорукий собеседник будет случайно обнаружен мертвым в постели несколько месяцев спустя, то всем будет понятно, что кто-то приходил сюда, «чтобы отомстить за тот удар палкой по носу». И все согласятся с тем, что это была месть.

Это случилось с исландцем по имени Торлейв Кимби («Сага о людях с Песчаного берега»). Находясь в плавании на норвежском судне, он жестоко поспорил со своим соотечественником Арнбьёрном, когда они вместе готовили еду. Арнбьёрн разъярился и ударил Торлейва горячей ложкой по шее. Торлейв проглотил обиду: «Нет, я не допущу, чтобы норвежцы потешались над нами, исландцами, и разогнали нас, как пару собак; но я вспомню об этом, когда мы вернемся в Исландию». Впрочем, память у Торлейва оказалась короткой. Но когда он попросил руки девушки, на которой решил жениться, ее брат сказал ему: «Вот что я тебе скажу: я отдам тебе свою сестру в жены только после того, как ты залечишь свои шрамы на шее, полученные три года назад в Норвегии». Так удар ложкой и отказ брата невесты отдать ее за Торлейва из-за шрамов на шее привели к тому, что в двух обширных районах вспыхнула война, которая привела к смертельной и длительной вражде между семьями обидчика и пострадавшего. Однако с точки зрения морали того времени причина вражды и ее последствия были вполне сопоставимы по масштабам.

Если человека назвали вором или трусом, который таковым не являлся, или обидели, обозвав безбородым, и ему было трудно это отрицать, поскольку факт был налицо, он в любом случае мог получить полную компенсацию за оскорбление, если хотел защитить свою честь.

Ньяль был мудр и богат, знал законы и слыл добрым соседом. Был он хорош собой, но был у него один недостаток – у него не росли борода и усы. Жена Гуннара, злоречивая Халльгерд, узнав, что сыновья Ньяля возят навоз на поля, в разговоре со скальдом Сигмундом не смогла удержаться от колкости:

– Такой умный мужчина, знающий все на свете, и не может понять, куда следует возить навоз! Неужели ему невдомек, что удобрять следует те места, где плохо растет. Ведь он знает, что все зовут его безбородым стариком, а его сыновья отныне будут зваться навознобородыми! А ты, Сигмунд, потрудись – изложи все это в стихах, пусть от твоего искусства будет хоть какая-то польза!

Сигмунд сделал все, чтобы заслужить похвалу Халльгерд, и его висы вышли злыми и оскорбительными.

Стихи дошли до ушей жены Ньяля, женщины суровой и непреклонной. Когда мужчины сели ужинать, Бергтора сказала:

– Вы получили подарки: и ты, Ньяль, и твои сыновья. Стыдно будет, если вы не отблагодарите Халльгерд за них.

– Что еще за подарки? – удивился Скарпхедин, старший из сыновей Ньяля.

– Вас, мальчики, назвали навознобородыми, а хозяина дома – безбородым стариком!

– Мы не женщины, чтобы сердиться из-за пустяков, – возразил Скарпхедин.

– Но тогда рассердится Гуннар, и если вы не вступитесь за свои права, то никогда не отмоетесь от позора! – не унималась Бергтора.

– Похоже, нашей матушке нравится нас дразнить, – сказал Скарпхедин с улыбкой, но на лбу у него выступили капельки пота, а щеки пылали от гнева; такого с ним еще никогда не было.

Грим хранил молчание, кусая губы; лицо Хельги осталось невозмутимым. Бергтора вышла, и Хёскульд последовал за ней, но вскоре вернулась, пылая от гнева.

Ньяль попытался ее успокоить:

– Успокойся, женушка, я все улажу, дай только время. Ведь, как говорится, о мести всегда судят по-разному: одним она кажется справедливой, другим – наоборот.

Вечером Ньяль услышал за стеной звон секиры и поспешил в оружейную.

– Кто поснимал наши щиты? – спросил он жену.

– Твои сыновья сняли их и ушли, – ответила Бергтора.

Ньяль сунул ноги в сапоги и обошел дом; он увидел, что сыновья поднимаются на гору.

– Куда вы?

– За овцами, – ответил Скарпхедин.

– Зачем тогда взяли оружие? Мне кажется, у вас на уме что-то другое.

– Так и есть, мы идем на рыбалку.

– Ну, раз так, надеюсь, у вас будет богатый улов.

Вернувшись домой, Ньяль сказал Бергторе:

– Все твои сыновья ушли из дому, вооружившись. Похоже, их выгнали из дому твои резкие слова.

– Я буду горячо благодарить их, если они вернутся и скажут мне, что Сигмунд мертв.

Братья вернулись с хорошим новостями и рассказали обо всем отцу.

Тот ответил:

– Отлично сделано! («Сага о Ньяле»).

За всякое преступление одна расплата – смерть. Даже если дело идет об отстаивании своих прав или возмездии за преступление, расплачиваются все равно той же монетой. Если люди верят, что бранные слова могут нанести урон их чести, можно подумать, что и их собственные оскорбления будут иметь тот же эффект. Но грубые слова в ответ на чужую брань не способны восстановить поруганную честь: горечь от них остается, а человек может лишиться мести. Поэтому северянин не хотел брать своего врага в плен и осыпать его оскорблениями, он предпочитал сразу же убить его; ибо он опасался унизить себя, вместо того чтобы восстановить свою честь. Германцы считали бесчеловечным унижать врага, лучше было его уничтожить. Месть была слишком дорогим делом, чтобы с ней шутить.

Людей заставляла искать мести поруганная честь, а не какие-нибудь пустяки. Гильдии, как старые семейные кланы, жили во фрите и хранили свою честь. В их статутах принципы, лежавшие в основе древнего общества, были сведены в параграфы. Человека изгоняли из гильдии и объявляли нидингом – отщепенцем, если он нарушал фрит во время ссоры, возникшей между братьями, где бы она ни произошла – в доме гильдии, на улицах города или в другом месте. Такое же наказание ждало и того, кто отказывался помочь своему брату в его делах с людьми, не входящими в состав братства. Но грехом считалось и то, что брат терпит оскорбления и не зовет на помощь других членов гильдии; а если он не мстит за оскорбление с их помощью, то его изгоняют из братства, как источник заразы.

Хотя законы фрита не были объединены в один свод, они тем не менее были известны всем; их власть была так велика, что законоведы начинали осознавать ее, как только оказывались в оппозиции к ним. С другой стороны, честь безоговорочно признавалась в правовых кодексах.

Для собратьев по фриту месть была обязанностью; закон называет этот долг правом. Законы Исландии позволяли убить человека на месте, если он напал на вас или ударил, даже если на теле не осталось видимых повреждений. Что касается более серьезных ударов или ран, а также смертельных оскорблений, обидчика можно было убивать тогда и в таких местах, где он был обнаружен в срок до следующего собрания альтинга. В это время месть считалась законной.

Но если человек приходил домой, не отомстив за небольшую обиду; или не рассчитывался за более серьезное оскорбление в течение осени, зимы и весны, то его лишали права уладить это дело своими собственными руками; он должен был подать иск на своего обидчика в суд. Так закон сам себя разделял. Развитие шло по линии сокращения права мести; но, пока необходимость мести признавалась в принципе, вводились только внешние ограничения. Поэтому нет ничего удивительного в том, что такие непрочные барьеры не могли удержать того, кто искал мести.

В законах Норвегии процесс ограничения зашел еще дальше. По большей части для самых серьезных преступлений необходимость мести признавалась. Власти могли по необходимости оказать лишь моральную поддержку человеку, отомстившему за убийство своего родственника или за то, что женщины из его семьи подверглись бесчестию; но назвать эту месть преступлением, хотя бы и не совсем крупным, даже в раннее Средневековье, было делом немыслимым. Но и здесь законы норвежских королей пытались установить предел действиям человека. Впрочем, были некоторые сомнения – как относиться к самым тяжким преступлениям: можно ли отказать человеку в праве ответить ударом топора на оскорбительное обращение: «старуха», «сука», «шлюха», «рабыня»? Но, получив рану, удар, легкий толчок локтем, презрительную насмешку в свой адрес, человек уже мог обратиться в суд.

Тем не менее понятие о чести все еще было сильным. Хакон Хаконсон, во введении в Закон Фростатинга[13], утверждал, что месть за раны и оскорбления должна считаться законной, если она осуществилась до того, как стороне обидчика было предложено заплатить виру. Слабые возражения: «за исключением тех случаев, когда король и другие люди постановили иное» – свидетельствуют о том, что все попытки реформировать законы сверху оказались беспомощными; это давало добро старым порядкам и превращало реформы в пустые слова. И если обидчик, полагаясь на свое богатство и власть или на помощь влиятельных родственников, предлагал помириться, то оскорбленная сторона имела право выбора – принять условия примирения или нет.

В наши дни вызывает улыбку одно нововведение, на которое в далекие времена смотрели с большой надеждой: человека, который отомстил обидчику, нельзя считать виновным, если его месть не превышала нанесенного им ущерба. Все, что свыше, должно было быть тщательно оценено в качестве уплаты за ущерб, после чего выплачивалась компенсация. Идея, конечно, хорошая, но как оценить, какой размер наказания соответствует совершенному преступлению и чему должна быть равна доплата, если таковая имеется? Гораздо лучше выглядела идея мягкого увещевания, которой должны были руководствоваться члены королевской свиты: не мстите чересчур неожиданно, и пусть ваша месть не будет чрезмерной. Так записано в своде законов короля Магнуса[14] 1274 г.

Все эти попытки изменить образ мыслей людей носят печать слабости; сами эти улучшения свидетельствуют о том, как сильно и прочно обычаи старых времен впечатались в сознание людей: вред того или иного рода требует исправления, и это исправление, разумеется, должно происходить в форме мести. Да, стали зарождаться новые идеи; но пока еще реформаторы не могли заложить ничего нового в фундамент новой жизни и поэтому вынуждены были опираться на старое, основывая свои указы против мести на том факте, что месть – это то, без чего человек обойтись никак не может.

Нет никаких сомнений, что между законом и жизнью пролегает пропасть, и для того, чтобы трактовать и применять законы, требуются особые знания. Ученый законовед с легкостью различает оттенки и степени преступления, которые обычный человек просто не замечает. Старые норвежцы, собираясь в суде, «с интересом слушали, как люди, поднаторевшие в изучении законов, рассуждают о различиях между раной, обнажившей кость, но закрывшейся после лечения, и более серьезным случаем, когда кусок плоти того или иного размера был отрублен полностью и упал на землю. Слушатели прикидывали в уме, сколько обидчик должен заплатить за первый удар и сколько – за второй. Им была предложена классификация различных терминов преступлений. Полный штраф должен быть выплачен, во-первых, когда один человек оскорбляет другого, лежащего в родах, во-вторых, если он заявляет, что другой одержим неестественными желаниями; в-третьих, если он сравнивает его с кобылой, троллем или шлюхой. Аналогичным образом, полный штраф полагается, если человека обзовут трэллем (рабом), шлюхой или ведьмой; что же касается других штрафов, приводятся оскорбительные слова, за которые полагается небольшой штраф; за них можно отомстить, сказав: «Сам такой».

После того как заседание объявлялось закрытым, добрые люди расходились по домам и продолжали кроваво мстить за крупные преступления и мелкие обиды, словно никогда и не слышали о градации преступлений. Также исландцы, эти суровые защитники своей чести, спорившие и мстившие за ее поругание старыми добрыми способами, приходили на свой альтинг и слушали, как законовед читает главу об убийствах, во всей ее искусственной сложности, перечисляя условия, возможности и обстоятельства, вплетенные в нее, до бесконечности. И никто из них не смеялся; наоборот, все слушали с глубочайшим интересом.

Если бы мы не знали, как на самом деле обстояли дела, мы решили бы, что в обществе произошел раскол. Но нет.

В Исландии, по крайней мере, не было и следа какого-нибудь различия между кастой, дарующей народу закон, и толпой, не признававшей никакого закона. Те же самые твердолобые йомены, которые сражались друг с другом в своих районах, были законоведами со степенями, любившими и умевшими распутывать юридические хитросплетения. Именно эти крестьяне и превратили законы Исландии в сложную сеть казуистики. Закон на острове саг представлял собой стройную, доведенную почти до совершенства систему, которую можно было найти только в Исландии и нигде больше. Она была создана постоянными судебными процессами и постоянным законодательством. Почти то же самое происходило и в Норвегии. Хотя повсюду люди, изучившие законы, в более узком смысле, жили рядом с теми, кто их не знал, различие заключалось лишь в объеме их познаний и никак не влияло на проявляемый к закону интерес.

Можно предложить еще одно, более вероятное объяснение. Люди не остаются все время на одной и той же стадии развития, но за один отрезок времени изменяется лишь часть их души. Один и тот же человек может мыслить прогрессивно, и это особенно проявляется, когда он занимает какую-нибудь общественную должность или сотрудничает с людьми, разделяющими его взгляды; и одновременно он сохраняет старые, консервативные взгляды, которые проявляются в его домашней, повседневной жизни. Такой человек пользуется преимуществами, которые предоставляют ему любые нарушения баланса в душе, чтобы захватить своего соперника врасплох и устранить его. Законы Исландии и Норвегии вовсе не были примитивными, наоборот, они отличались необыкновенной прогрессивностью. Они выражали взгляды прогрессивных людей. Но странное дело, у норвежцев была разработана целая шкала ран: если образовалась лишь вмятина на коже, то за нее налагался штраф в половину марки, если не повреждались ткани под кожей – штраф в 1 унцию; если рана заживала без шрама – 1 унция, а если со шрамом – то 6. Исландцы же вообще ограничились тем, что называли всякую рану раной. И если бы мы могли проследить, как менялся закон от одного века к другому, то увидели бы, как его формы все больше упрощались под влиянием повседневной жизни.

Неизменным оставалось одно: желание примириться никогда не основывалось на стремлении оставить незначительный удар неотмщенным; если пострадавший чувствовал, что задета его честь, то он должен был мстить, точно так же, как и тогда, когда дело шло о жизни и смерти. Незначительность оскорбления не означала, что плата будет уменьшена. И перед лицом этих базовых принципов весь прогресс прекращался. Реформаторы закона в Норвегии старались задвинуть месть в самый дальний угол. Они утверждали, что суды готовы принять всех, кто в нуждается в должном разбирательстве, кроме того, назначались особые королевские чиновники, которые должны были помогать людям получать возмещение ущерба, которого они раньше добивались, кто как мог. Но они не могли не добавить, что, если противник не хочет уступать и приказа чиновника будет недостаточно, тогда к человеку, который лично мстит за оскорбление, нанесенное его чести, нужно отнестись с большим пониманием. Если месть не превысит того, чего заслуживает обидчик, то мстителя нельзя считать виновным. «Если за убийство человека не будет внесен выкуп, то родственники погибшего могут отомстить сами, и их ни в коем случае не должен останавливать тот факт, что король простил убийцу и разрешил ему остаться в стране» – так гласит указ короля Хакона, проводившего реформу судопроизводства, который изложен во введении в Законы Фростатинга.

В этом образце законодательства хорошо виден конфликт между теорией закона и практикой повседневной жизни. Тевтоны предпочитали мирное решение споров, но посредничество стояло вне этого, стараясь добиться примирения по взаимному согласию, без малейшего нарушения прав фрита. Позже закон отразил оригинальное тевтонское чувство справедливости, сумевшее объединить обе эти тенденции. Законоведы переходного периода пытались сделать посредничество неотъемлемой частью юридической процедуры, что позже привело к появлению легальной системы, построенной на взвешивании и оценке преступления. Одновременно они стремились отменить древнее право личной мести. С помощью этого гармонизирующего процесса тевтонская юриспруденция постепенно стала соответствовать римскому закону, но северяне слишком поздно отказались от идеи абсолютной репарации как главного условия права и справедливости.

Требование персональной реституции, конечно же, не такая вещь, признанием которой жизнь и общество могли ограничиться; это самый главный секрет, главная опора законодательства Севера. Когда Закон Гулатинга[15] порвал с лозунгом «И да свершится отмщение» или когда он говорил: «Никто не может требовать платы за ущерб более трех раз, не отомстив своему обидчику», это вовсе не означало, что закону бросали вызов, когда надевали парик законника и произносили циничные фразы с комической серьезностью. Эти фразы – прямое выражение той законотворческой энергии, которая создала и поддерживает всю систему указов, из которой они появились. Дух закона можно назвать юридическим сочувствием оскорбленному человеку и его страданиям. Суд – это место, куда он приходит в поисках исцеления. Если жертва не смогла сама явиться в суд, то ее должны заменить родственники; вопрос заключается не в том, чтобы найти обидчика, а найти того, кто нуждается в восстановлении чести.

С течением времени право на месть среди южных племен германской семьи постоянно угасало. Самое радикальное отношение к этому вопросу демонстрирует Бургундский закон, согласно которому, за убийство полагалась смертная казнь; это условие полностью устраняло попытки взять закон в свои собственные руки. Однако добрые бургунды были еще далеки от совершенства, и законодатели находили необходимым подчеркнуть, что казни должен быть подвергнут только виновный в убийстве, и никто другой. Другие народы, вероятно, еще не продвинулись за пределы этапа ограничений, когда они начали создавать свои законы. К сожалению, из-за случайной природы законов мы можем проследить это движение лишь с помощью отдельных проблесков.

Закон алеманнов ограничился различием между удовлетворением желания отомстить, возникающим спонтанно, и спланированной и хладнокровно осуществленной местью. Человек, который вместе с помощниками, оказавшимися под рукой, пускается преследовать убийцу сразу же после трагедии и убивает его в его же собственном доме, должен был уплатить простой штраф в размере, равном цене человеческой жизни; но если он специально находил себе помощников, то размер штрафа возрастал в девять раз.

Среди франков первыми занялись реформами Каролинги. Сначала право мести признавалось полностью, по крайней мере в случае серьезных преступлений. В славянских законах упоминается о наказании всякого, кто без разрешения снимет с шеста голову, насаженную на него мстителем для того, чтобы известить всех о своей мести. Мы узнаем о хорошем человеке Гундхарте, который вынужден был все время сидеть дома, потому что ему угрожала месть. Тогда он обратился к Эгинхарду, который написал (вероятно, около 830 г.) слезное письмо Грабану, велев этому слуге Христову освободить Гундхарта от военной службы, поскольку его появление в армии позволит его врагам убить его. Попытки короля реформировать закон ограничились в основном искренними и сердечными увещеваниями обеих сторон примириться и отказаться от мести.

Наиболее интересными являются ограничения, которым закон подвергал месть у саксов. Во-первых, она запрещалась во всех случаях, если ущерб был нанесен с помощью домашнего животного или из-за того, что оно вырвалось из рук управлявшего им человека; хозяин животного должен был уплатить штраф, но закон запрещал мстить ему. Более того, человек, который не сделал никому зла, не должен был отвечать за поступки своих людей; если они действовали по его тайному наущению, тогда, конечно, он должен был заплатить штраф или подвергнуться мести. Если же виновный человек совершил зло по своей инициативе, то по закону разрешалось отречься от него и заставить его, вместе с семью ближайшими родственниками, стать объектами мести. И наконец, если произошло убийство, то семья душегуба обязана была купить себе освобождение от мести, заплатив третью часть простой виры за убийство; оставшаяся часть огромного штрафа (в девять раз больше обычного) падала на убийцу и его сыновей. Если они не могли заплатить эти деньги, то подвергались мести.

В кратком фризском законе читаем следующее: если кто принудит другого человека к убийству (здесь, очевидно, снова имеются в виду отношения хозяина и слуги), то сумеет избежать мести только в том случае, если убийце удастся сбежать; в этом случае он обязан уплатить только третью часть штрафа. Если же убийца не покинул страны, то решение остается за пострадавшей стороной – согласится ли она отказаться от мести обидчику и уладить дело миром или нет. И если человек сумеет доказать, что он непричастен к поступку своего слуги, то ему удается избежать мести; тем не менее он должен заплатить штраф.

Законодатели Ломбардии много занимались вопросами мести, стремясь решить вопрос, как загнать ее в более узкие рамки. Их указы открывают перед нами интересную картину того, какое положение занимала месть в самом законе и в тех случаях, когда оскорбленные стороны брали исполнение закона в свои руки. В случае непреднамеренного убийства, имевшего место среди людей, работавших вместе, а также в случае нанесения ущерба домашним скотом, вырвавшимся на свободу, месть запрещалась. Согласно Эдикту Ротари[16], мстить за оскорбление или удар было запрещено; дело ограничивалось одним штрафом. В ответ король устанавливал такую цену: «По этой причине мы для каждого типа раны и удара установили плату, которая выше, чем была у наших предков, для того чтобы штраф помог отбросить мысли о мести и сделать все возможное для полного примирения».

В Законах короля Лиутпранда[17] есть параграф, который проливает свет на жизнь ломбардцев и показывает, как месть, выпущенная на свободу, мечется между сторонами конфликта. Король узнал о неприятной истории: некий мужчина спрятал одежду купавшейся женщины. Лиутпранд издал указ, что за такой проступок виновный должен заплатить большой штраф; его размер был равен размеру штрафа за убийство, «ибо, – объясняет свои мотивы Лиутпранд, – предположим, что отец женщины, или ее брат, или муж, или другой какой-то родственник пришли бы сюда и устроили драку. Поэтому не лучше ли будет, если согрешивший заплатит цену, равную цене человеческой жизни, и живет дальше, чем над его телом вспыхнет кровавая вражда между двумя семьями и тогда придется платить гораздо более высокую цену?».

Законодатели Ломбардии, таким образом, проявили себя хорошими знатоками своих подданных; их задачей было внедрить в их консервативные головы более высокие требования морали и постепенно исключить месть из легальной сферы и из жизни вообще. Ломбардские девушки, очевидно, не хотели следовать старому доброму обычаю, который гласил, что они должны быть довольны тем мужем, которого выбрала им семья. Поэтому обрученные невесты постоянно сбегали из дома с мужчинами, в которых они влюблялись, а это, естественно, порождало месть и вражду между семьями. Лиутпранд решил проверить, сможет ли перспектива лишиться приданого научить девушек уважать условия помолвки. Нарушив их, девушка лишалась всего и изгонялась из дома нагой, с пустыми руками. Король строго-настрого запретил отцу или брату проявлять сочувствие к дочери и сестре, «…чтобы вражда исчезла и с местью было покончено».

Из всех народов Севера датчане и англосаксы более или менее следовали примеру бургундов. Номинально всякая месть у них была запрещена. Но законодатели этих стран не смогли привести свой язык в соответствие с новыми идеями. Пытаясь объяснить причины, по которым женщины и священники не могли брать или платить виру, они выражались по старинке: «Ибо они не могут мстить мужчине, и ни один мужчина не может мстить им». Временами в сводах законов проскальзывали такие фразы: «Если человек, получивший рану, решил не заявлять о содеянном, а отомстить (без предупреждения)». В эдикте Вальдемара II относительно убийства находим поразительное несовпадение между предметом указа и его словесным выражением: целью этого указа было освободить родственников от обязанности платить долю виры: «Пока убийца находится в пределах страны, никакой другой человек не должен подвергаться мести». Его побег развязывал оскорбленным сторонам руки, а его родственники должны были предложить выкуп; если они этого не делали и один из них погибал от руки мстителя, то они должны были пенять на себя за то, что не предложили выплатить компенсацию. Естественно, мститель должен был заплатить за убийство; он должен был оплатить свое право, совсем как бургундец, совершивший убийство «движимый болью и гневом», должен был немедленно заплатить за него.

Шведы не далеко ушли от своих южных соседей. В шведском законе особенно подчеркивалось, что мстить можно только тому, кто нанес ущерб, а не его родственникам. Нарушение этого принципа упоминается в разделе «незаконная месть». Эта идея была известна и в Дании. Например, король Вальдемар I в своем указе, посвященном пытке огнем, делал различие между убийством невиновного человека и убийством ради «законной мести».

На острове Готланд прогресс в развитии законов не отставал от времени, но во многих отношениях носил весьма необычный характер в том, что касалось возможности избежать мщения. Рецепты, которые предлагал Закон Готланда, касающиеся того, что надо делать, когда «дьявол устроил дело так, что человек должен забрать жизнь у другого человека», вдвойне интересны, поскольку в них, с одной стороны, подчеркиваются сложности, встречающиеся на пути того, кто хочет избежать мести, а с другой – предлагается выход, основанный на использовании старинных способов. Так, убийца должен бежать со своим отцом, сыном и братом или если таковых не имеется, то вместе с ближайшими родственниками и провести сорок ночей в одной из трех церквей, имеющихся на острове. После этого они должны найти себе новое место для жизни, подальше от прежнего. Они имеют право выбрать такую местность, где имеются три деревни, окруженные лесом. Им разрешалось поселиться на полпути от ближайшего населенного района, если там, конечно, не было суда или торгового города и не более одной церкви. Здесь они и должны были жить. В течение трех лет они должны были предложить семье погибшего деньги; если же она примет их после первого же предложения, то можно было считать, что убийца искупил свою вину. Если же он откажется от штрафа после третьего предложения, то люди сами распоряжались этими деньгами, а обидчик получал свободу.

Месть старались ограничить повсюду. Сначала от нее отказывались, если человек нанес урон непреднамеренно, потом разрешили мстить только за очень серьезные преступления, вроде убийства и супружеской измены; и, наконец, было установлено, что мести должен подвергаться лишь сам преступник, а не его семья. И все же в последних попытках королей и церкви избавить общество от личной мести уже открыто признается, что месть была необходима, и реформаторы должны были найти ей подходящую замену. Ограничения вводились при условии, что реституция будет осуществлена другими способами, а также при условии, что если новые законные пути ни к чему не приведут, то родственники пострадавшего получают право восстановить свою честь, не подвергаясь риску ее потери. Таким, как мы уже видели, было последнее замечание в эдикте Вальдемара против помощи родственников; они должны были винить только себя, если, отказавшись предложить компенсацию, навлекли на себя месть. Даже англосаксам пришлось, вслед за ломбардцами и северными народами, объявить право на месть последним средством, когда обидчик не хотел или не мог восстановить честь пострадавших каким-нибудь иным способом.

В отношении отдельных случаев можно найти идею о том, что закон, существующий ради наказания, служит предупреждением для плохих людей и защитой для хороших. Эта концепция встречается в предисловии к законодательству Ютланда[18], в Бургундском законе и в некоторых королевских постановлениях. Он рассматривается как урок, выученный и повторенный, но совершенно изолированный, без какого-либо влияния на сами законы. Его приводят здесь как демонстрацию того, что этот принцип несовместим с психологией германцев. И пока реформаторы не пришли к мысли о том, что месть отравляет человека, они были вынуждены снова и снова противоречить себе. Они были людьми своего мира и не могли представить себе, что страданий можно избежать, запретив главное средство излечения от них.

В Дании выкуп за убийство делили на три части: одна передавалась наследнику погибшего, другая – его родственникам по отцовской линии, и третья – родичам по материнской. Но даже если по материнской линии родственников не было, гласит закон Эрика, и даже если «его потомок был рожден рабом и не имеет, по этой причине, права на наследство, или за пределами королевства, и поэтому не известно, где его родственники, тогда родственники по отцовской линии, хотя они уже и получили первую и вторую части, должны взять и третью; чтобы их родственник не мог погибнуть без того, чтобы за его смерть было заплачено, если он был свободным человеком; за его смерть должно быть заплачено сполна». Мы видим, что этот древний принцип по-прежнему присутствует в умах относительно прогрессивных служителей закона. Главным в жизни человека является честь. Реституция – это компенсация, которую потерпевшая сторона может и должна получить взамен его жизни. И это то самое средство для лечения души, которое суды прописывают истцам.

В законе Готланда мы находим упоминание о члене духовного ордена, которому был нанесен ущерб. Этот почтенный человек ожидал возмещения ущерба, но ему отказались заплатить штраф; он должен был появиться в суде перед всеми людьми и сказать: «Я – ученый человек, и мое предназначение – служить Богу; я не должен сражаться или наносить удары; я должен был взять штраф, если бы мне его предложили, но я не желаю терпеть позор».

Здесь изложена самая суть германской идеи права. Мы не желаем терпеть позор. Суд должен принять сторону пострадавшей стороны и бросить на ее защиту весь свой авторитет и власть, ибо, отказавшись восстановить ее в правах, он отбросит человека за пределы общества. Закон основывается на принципе, что человек, который страдает от нанесенного ему позора, не считается больше членом общества; в будущем он не может обращаться за защитой в суд. Если человека назвали трусом, а он не смог бросить вызов и доказать обратное, то в глазах соплеменников он становится трусом и лишается всех прав. Таков приговор – на севере и на юге. Ущерб – дело личное, он подобен болезни, от которой человек должен исцелиться сам; фрит не берет на себя инициативы в преследовании обидчика. Но правда заключается и в том, что общественное мнение превратит пострадавшего в изгоя, если он сам не сможет себя реабилитировать. И пострадавший может, в определенном смысле, передать свое отчаяние обществу, пожаловавшись в суд; благодаря этому люди становятся причастными к его позору и к последствиям этого. И суд должен восстановить его права, если обладает средствами для этого. Он должен заявить, что становится на сторону пострадавшего и отрекается от обидчика – если, конечно, стороны не сумеют примириться. Если люди не могут этого сделать, тогда они, вероятно, заразятся слабостью суда. Истец имеет, если так можно выразиться, определенную власть над людьми и их сознанием, но не в силу суда или конституционного принципа, который гласит: ты не должен, и требует наказания, не в том смысле, что если ничего не будет сделано, то я должен погибнуть и тогда я потащу за собой вас.

Человек, который не способен отомстить за оскорбления, является нидингом, изгоем и лишается защиты закона. Истошный крик о защите чести слетает с уст родственников, потому что они боятся. Без сомнения, это главным образом было формальным делом, когда во Фрисландии один из родственников убитого мужчины схватил меч и нанес три удара по могиле, воскликнув в присутствии всей семьи: «Месть, месть, месть!» Таким же формальным делом был и ритуал, во время которого жалобщики выхватывали мечи и издавали первый крик, а потом относили тело в суд и, прокричав еще два раза, убирали мечи в ножны. Но формы были не более яростными, чем чувства. Среди мужчин, которые испускали крики, разносившиеся далеко по всей округе, существовало напряжение. Закон не знает такой неукротимой жестокости. Он дает советы, взвешивая свои слова, но оставаясь при этом искренним, как тот, кто видел человеческое существо в тяготах жизни; а когда уже все сказано и сделано, требование закона о необходимости чести для человека столь же полно сочувствия, что и вопли родственников. Четкое и строгое по форме слово законника не позволяет требованию набрасываться на нас с диким криком родичей: «Требуем мести!» Тем не менее если наши уши открыты тому, что излагает законник в своих кратких предложениях, то мы можем с помощью этого непрямого свидетельства получить всепоглощающее представление об энергии чести, которое усиливается от сознания того, что мы видим, как эта энергия преобразуется в поддерживающую энергию общества.

Процесс германского суда строится на том принципе, что обвинения – выдвинутого, разумеется, в надлежащей форме – вполне достаточно, чтобы человек смог сам защитить себя. Любой должен был быть готовым свести к нулю простое, необоснованное обвинение с помощью своей клятвы и клятв его сторонников. Если же человек молчал, то это означало, что он согласен с обвинением, и дело считалось решенным, как если бы он сам публично признал свою вину. Никто не боялся, что таким способом можно вынести приговор совершенно невинному человеку, поскольку молчание не считалось молчаливым согласием; наоборот, само обвинение считалось способом внушить человеку мысль, что он виновен. Если человек не способен отбросить обвинения, то пусть оно, так сказать, проникнет в него и пометит. Обвиняемый не доказывает, что он чист; он сам себя очищает.

Таков был господствующий принцип в германском судебном процессе, и он объединял людей в сообщество закона. Так же и в повседневной жизни, по-видимому, человек приобретал власть над другими с помощью своих слов. Один человек мог раздавить другого, чтобы показать свою силу, смелость, свою безрассудную храбрость. Можно было подчинить себе человека, выразив сомнение в его мужестве. У исландцев был даже специальный термин, обозначавший такие слова, предназначенные для подстрекания: fryjuord. Этим обидчик выражал свою уверенность в том, оскорбляемый им лишен мужских достоинств. Жил когда-то человек по имени Мар. Одни люди решили его извести. Однажды в его дом явился человек подозрительного вида, который сказал, что один из его быков увяз в болоте. Мар хорошо знал, где его быки, но, когда другие стали заявлять, что Мар боится пойти и посмотреть, где его скот, йомену пришлось пойти на болото, где его ждала смерть («Сага о Золотом Торире»).

«Ты не осмелишься» – этой фразы было достаточно, чтобы человек подверг свою жизнь опасности. Грегориус Даггсон, храбрый предводитель лендрманнов, погиб оттого, что не смог вынести насмешек над собой. Когда он и его враг Хакон встретились, между ними текла река; лед в том месте был некрепок, к тому же Хакон заранее прорубил в нем проруби и засыпал их снегом. Грегориусу не понравился вид льда, и он решил подняться выше по течению и перейти реку по мосту. Но бонды в его войске сочли, что лед крепок, а он просто испугался врагов, хотя тех было совсем немного. «Лед на реке хорош, да, видно, удача покинула тебя», – молвил один из бондов. «Я никогда не давал повода упрекать меня в трусости, не дам его и теперь! – заявил Грегориус, ступив на лед. – Вы сами захотели проверить, крепок ли лед, я этого не желал, но терпеть ваши насмешки больше не намерен, идите же за моим знамением!» За ним пошло двадцать человек, а остальные повернули назад, как только почувствовали, что лед не крепок. «Тут один из людей Хакона пустил в Грегориуса стрелу, и та угодила ему в шею. Грегориус пал, и с ним двадцать человек», – говорится в «Саге о Хаконе Широкоплечем».

Человек может подчинить себе соседа, пустив в ход fryjuord (насмешки, подстрекательство), ибо это способно затронуть его честь. Если честь не заговорит и не покажет свою силу, человек превратится в ничтожество. Когда исландец или норвежец кричит своему врагу: «Если ты не вступишь со мной в бой, значит, твои люди трусы!», это действует на него как самая сильная магическая формула, ибо если он не ответит на этот вызов, то до конца своих дней покроет себя позором. В «Песни о Хильдебранде» отец издает гневный вопль: «Теперь собственный сын должен нанести мне удар мечом, зарубить меня своим топором. Или я прокляну его! Но что же делать? Тот, кто откажется от битвы с тобой, станет самым трусливым из истерлингов, ибо ты так жаждешь ее…» Сила насмешки так велика, что может заставить человека совершить самое злодейское из всех преступлений – убийство родственника.

Оскорбление или обвинение не меньше, чем удар оружием, затрагивает в душе человека какую-то струну, ту, что составляет основу его характера. В этом случае человек может унизить его в суде и нарушить его права. В законе Уппланда приводится отрывок из старой юридической нормы, сохранившейся со времен язычества, которая касается обвинения в трусости. Одна сторона говорит: «Ты – не мужчина, ты трус», а другая утверждает: «Я – такой же хороший человек, как и ты». После этого они должны встретиться с оружием в руках на перекрестье дорог; тот, кто не явится на поединок, превратится в ничтожество и будет лишен всех прав. Или, как говорили ломбарды: «Если кого-то называют трусом, он должен доказать обратное в ходе поединка; если же он проиграет, то должен по праву заплатить за поражение. Если кто-то назовет женщину ведьмой или шлюхой, то ее родственники должны очистить ее имя в ходе поединка; в противном случае она должна понести наказание за ведовство или распутство». Так оскорбляющая сторона по своему желанию присваивает кличку труса или шлюхи кому захочет. Аналогичным образом, можно обвинить своего противника перед законом в грабеже или другом преступлении, а после заставить его оправдываться.

Если человека обесчестили, он должен реабилитировать себя, чтобы его честь снова получила возможность им управлять. Оскорбление подобно отраве, которую нужно исторгнуть из души и бросить тому, кто ее послал. После этого пострадавший должен забрать свою честь у оскорбителя; это позволит ему завершить усиление своей личности. Реституции требует простое чувство самосохранения; ибо человек не может жить в постоянном стыде. Из чувства чести рождается конституция общества; этот фундаментальный закон достаточно прочен, чтобы держать суровые натуры в упорядоченном сообществе, находящемся под управлением закона.

Если человек не имел возможности отомстить за оскорбление, за дело брались его друзья. «Мы исправим это положение, если ты не решаешься; ибо позор пал и на нас», – говорили они. Но даже если от врага удавалось добиться возмещения, честь все равно не считалась полностью восстановленной. Стыд по-прежнему висел над семьей, поскольку одного из ее членов оскорбили и это оскорбление пристало к нему. Если человек не сумел сразу же сбросить оскорбление, он сам и его родственники покрывались позором.

Оскорбление подобно ране, появившейся изнутри, – член фрита, продемонстрировавший трусость или нерешительность, упускал возможность показать, что желает жить с честью, и тем самым бросал тень на весь род. Или же он проявил себя как сын бесчестья, совершив недостойный, ничем не оправданный поступок. И наконец, семья могла получить тяжелый удар, на который нечем было ответить, – так происходило, когда убийцей становился один из членов этой семьи. В таком случае родственники могли сказать: «Пусть лучше умрет, чем будет трусом; нам лучше навсегда потерять этого члена клана». Мы уже знаем, чего стоило произнести такие слова, ибо они оскорбляли чувство фрита в душе произнесшего их. Душа каждого члена семьи наполнялась ужасом, который пересиливал естественный страх перед перспективой увидеть, что число родичей уменьшилось, а с ними и надежда на то, что будущее поколение будет многочисленным.

Когда преступление совершается внутри семьи и восстановление чести становится невозможным, отчаяние парализует волю каждого из ее членов. В «Видение Гюльви» (Gylfaginning) читаем о смерти Бальдра: «Когда Бальдр упал, язык перестал слушаться асов и не повиновались им руки, чтобы поднять его. Они смотрели один на другого, и у всех была одна мысль – о том, кто это сделал. Но мстить было нельзя: было то место для всех священно. И когда асы попытались говорить, сначала был слышен только плач, ибо никто не мог поведать другому словами о своей скорби. Но Одину было тяжелее всех сносить утрату: лучше других постигал он, сколь великий урон причинила асам смерть Бальдра. Когда же боги обрели разум, молвила слово Фригг и спросила, кто из асов хочет снискать любовь ее и расположение, и поедет Дорогою в Хель, и постарается разыскать Бальдра, и предложит за него выкуп Хель, чтобы она отпустила Бальдра назад в Асгард»[19].

Автор поэмы столь живо и достоверно описывает чувства асов, что не возникает сомнения – эти скорбные строки возникли на основе личного опыта. Миф о гибели Бальдра, вероятно, затрагивал и высвобождал в самом поэте тот страх, который только и ждал момента, чтобы вырваться наружу. Смерть Бальдра, Светлого Аса, стала предвестием гибели богов и всего мира. Асы – молодые и счастливые – радуются своей силе и благополучию, и тут неожиданно, словно порыв холодного ветра, на них опускается мрачная осень. Они не могут понять, что произошло, и не имеют сил действовать. И пока мы смотрим на них, тени все удлиняются и удлиняются, пока не сливаются в непроглядную тьму. Благодаря внутреннему пафосу, эта сцена превратилась в поворотный пункт в истории богов и людей; и мы понимаем, что убийство Бальдра означало ослабление богов и конец мира.

Человек мог появиться на земле благодаря катастрофе, которая нанесла непоправимый ущерб всему кругу; и из подобного опыта – ощущения мира за минуту до его гибели – миф и взял всю свою энергию. Я ни в коем случае не хочу утверждать, что поэт должен был видеть подобную семейную трагедию своими собственными глазами; всепоглощающая сила глубочайших, самых естественных чувств может легко трансформироваться в ощущение того, что означает подобная потеря, и тогда даже очень слабый импульс может поднять эти чувства до уровня трагедии. Из этого столкновения предмета и опыта вдохновение поэта, как мы его называем, создает хорошо понятную всем картину мира, разрушающего самого себя. Так родственники замерли от горя. Их руки опустились, они со страхом и болью взирают на тело убитого, не решаясь взглянуть друг на друга; никто не решается произнести хоть слово. На какое-то мгновение жизненные силы их покинули. Никто ничего не понимает, ум колеблется между двумя возможностями. Это состояние хорошо выразил Беовульф в своей фразе о короле Хределе: «Вождь был не властен / за смерть возмездием / воздать убийце. / Ведь и постылого / отец не в силах / сына подвергнуть / позорной казни!» Вместо прежней решимости, которая никогда не изменяла богам, на них напало оцепенение. Они не могут придумать ничего иного, как только послать гонца в Хель, и даже обращаются ко всем живым и мертвым с просьбой вызволить Бальдра из царства мертвых своими слезами. И это не преувеличение, если перенести эту ситуацию в мир людей. Родственники, согласные терпеть позор, не имеют сил для мести или обороны. Постигший их удар слишком силен для них. Они неохотно склоняют головы там, где должны были бы твердо стоять. Они сражаются без надежды победить, уверенные в том, что беда от них не отступит. Такое состояние древние называли отчаянием, то есть неспособностью найти выход, а в таком состоянии семье не уцелеть.

Воины бросили Беовульфа, своего короля, сражавшегося с драконом; в поэме последствия их трусости описаны такими словами: «За то отныне / и вам не будет / даров сокровищных, / нарядов ратных, / ни радостей бражных; / и вы утратите, / землевладельцы, / наделы наследные, / когда услышат / дружиноводители / в краях сопредельных / о том, как в битве / вы обесславились! / Уж лучше воину / уйти из жизни, / чем жить с позором!»

Бесчестие одиночки подобно смерти, бесчестие рода – мору; семья, подвергшаяся бесчестию, оказывается в изгнании или в изоляции. Беда такой семьи заключается не только в презрении людей – стыд делает родственников недостойными участвовать в делах общины и вообще быть в ней. В нем есть что-то неправильное. Если бы трусость отдельных людей не передалась их товарищам и не помешала им продемонстрировать свою храбрость, семья не превратилась бы в гнилой куст, который можно одним усилием вырвать из земли и выбросить в поле. Отсутствие фрита в крайнем своем проявлении является болезнью и отождествляется с отсутствием чести. Таких людей северяне называли нидингами (mdingur) – изгоями, отщепенцами, ничтожествами – то есть людьми, у которых отсутствует то качество, которое превращает личность в человека и родича.

Мы встречаемся со словом «бесчестие» на каждом шагу. В нем заключен страх потери чести. И в каждом новом случае это слово приобретает все более глубокое и более пренебрежительное звучание. Нечестивец – человек, потерявший все свои человеческие качества, ничтожество. Человек, лишившийся чести, подрывает фрит изнутри. Разрываются связи, которые позволяет членам семьи действовать не только согласованно, но и действовать вообще. Отсутствие чести разъедает фрит изнутри, и родственники действуют сами по себе, как скопление отдельных единиц, иными словами, толпа ничтожеств.

В доме, где лежит неотомщенный погибший родственник, нет полного, истинного фрита. Семья находится в состоянии междуцарствия, опасной и тоскливой паузе, в которой жизнь замирает, ожидая обновления. Верховный трон пока еще пуст; и никто не может его занять, пока не восстановлена честь. Люди сторонятся своих соседей, они не участвуют ни в каких собраниях. Их стремление избегать других проистекает из того факта, что они не имеют места, где бы могли сидеть, когда люди собираются вместе. Куда бы они ни пошли, они должны смириться с тем, что их считают тенями. Ощущение ничтожества постоянно растет, захватывая все новые и новые слои души, по мере того как шансы отомстить уменьшаются. Радость покидает людей. Об одном исландце рассказывают, что он перестал смеяться в тот день, когда был убит его брат, и засмеялся лишь тогда, когда отомстил за него. Это объясняется тем, что сама сила радости была заморожена.

Промежуточное положение очень опасно, так как, если реституция затягивается, дело может закончиться тем, что человек потеряет всякую возможность отомстить. И тогда надежда и решимость уступят место беспомощности, отчаянию и самоуничтожению.

Во всех ужасных ситуациях – будь то убийство, ранение, полученное в кровавой стычке, клевета, оскорбление, злонамеренно опороченная честь – пострадавший или его родичи должны бросить все силы, чтобы отстоять свою честь и добиться отмщения. Если человеку не удастся восстановить свои права в суде, очистить себя от подозрения, наказать виновного и добиться реституции – ему и его семье придется прозябать в бесчестии, что неминуемо приведет к гибели рода. И не важно, что привело к поражению – отсутствие воли, силы или простое неведение, тень бесчестия ложится на всех родичей. Самое ужасное, что некоторые преступления заранее исключают всякую возможность реституции, и пострадавший лишается надежды на то, что ему удастся восстановить свои силы и избавиться от бесчестия. Если брат убивает брата, сын – отца и т. и. – у родичей опускаются руки, семья не может покарать преступника, убив его. И даже если родственники убитого решаются на него напасть, им все равно не видать реституции, хотя они и прольют его кровь. Эта кровь все равно не польет их честь и не даст ей новую жизнь.

Любое нарушение фрита порождало чувство страха. В древности не было такого понятия, как естественная смерть, и, если в рядах семьи появлялась брешь, ее расценивали как опасность, ужас или преступление. Отчаявшийся Эгиль грозит морскому владыке расправой, и угрозы его звучат достаточно современно – это крик человека, утверждающего свое право перед всеми, будь это хоть сам Господь Бог: «Когда б я мести / меч мог несть, / то Пивовар / несдобровал бы. / Если б достало / сил, то спорил / я бы бранно / с братом бури»[20]. По форме его вызов тоже принадлежит переходному периоду, когда люди и боги потеряли контакт друг с другом.

Однако в вызове Эгиля есть нечто первобытное. Под более поздней формой скрывается старое ощущение смерти, первобытный страх и первобытная защита. Смерть – это аномалия, вещь противная и непонятная естеству, и человек озирается вокруг, пытаясь найти того, кто принес ее, и если при свете дня убийцу не видно, то нужно искать его во тьме. Человек, вероятно, ищет того, кто совершил это «колдовство». Подавление мысли о естественной смерти в мозгу германца происходило благодаря заботе о будущем умершего; но снова и снова старое отчаяние охватывало его душу, когда он думал о том, что его фриту был нанесен ущерб. Эгиль показал себя как самый оригинальный, самый древний из всех северных характеров. В его восклицании «Если б достало сил…» заключено столько беспомощности, что она становится вызовом: «Мне ли биться / с убийцей сына, / если видит / всяк и всюду, / что у старца / сил не станет? / Ужели мне / поможет немощь?» Именно чувство унижения, спрятавшееся в глубине его души, придает его словам такую горечь.

Но Эгиль достаточно силен и может преодолеть свою беспомощность; сквозь чувство одиночества в нем растет решимость бросить вызов. Крах фрита вынуждает его духовную суть заняться самозащитой. Он похваляется, что обладает поэтическим даром, способным возместить горе: «Рад я не чтить / брата Вили, / главу богов / отвергнуть гордо, / но Мимира друг / дал дар мне дивный, / все несчастья / возмещая». В этом утверждении своей личности Эгиль уходит далеко вперед от той культуры, в которую он встроен духовно. Пока фрит являлся нерушимым фундаментом человеческой жизни, такие испытания не могли возвысить человека. В ту пору скорбь была просто отравой, которая разрушала фрит и семью, и вместо сострадания скорбящий удостаивался презрения. С того самого момента, когда родственники погибшего заявляли, что не могут найти никого, кто стал бы объектом их мести, они подписывали себе смертный приговор в духовном и социальном плане.

Неотомщенная потеря – величайшее горе, духовное самоубийство целой семьи. Спасти семью и избежать бесчестия можно было только одним путем – уничтожив убийцу. Бесчестие необходимо было выжечь, пока оно не отравило все тело.

Эддические песни о Бальдре – еще один пример поэтического выражения связи между родственниками. В поэме «Прорицание вёльвы» (Voluspa) говорится о рождении нового героя – Вали, сыне Одина и Ринд – призванного отомстить за смерть Бальдра: «…У Бальдра вскоре / брат народился, – / ночь проживя, / он начал сражаться. / Ладоней не мыл он, / волос не чесал, / пока не убил / Бальдра убийцу»[21].

В другой эддической поэме – «Сны Бальдра» (Vegtams-kvida) – также говорится о мести: «Ринд в западном доме / Вали родит, / и Одина сын / начнет поединок, / рук не омоет, / волос не причешет, / пока не убьет / Бальдра убийцу»[22].

Саксон Грамматик слышал историю о Бальдре именно в этом пересказе. Он говорит об Одине как о главе фрита, добавляя, что, «подобно всем несовершенным богам, часто нуждался в помощи человека». Жаждущий отмщения отец узнал от вёльвы, колдуньи-лапландки, что мститель родится от его союза с Ринд, дочерью короля рутенов (русинов). Далее летописец приводит подробное описание всех трудностей, через которые пришлось пройти Одину, чтобы соблазнить принцессу: он отправляется в «западный дом», где пытается проявить себя как герой, как златокузнец, но ни героические поступки, ни золотые кольца не помогают ему завоевать сердце Ринд. Тогда Один насылает на нее болезнь, а затем, обратившись знахаркой, обещает исцелить. Ринд по требованию «знахарки» привязывают к ложу, и Один овладевает ею силой.

Поэт, сочинивший эту историю, играл на примитивных чувствах – он понимал, что ему нужен мститель, который приходился бы Бальдру родственником и одновременно не был бы им. Молодой герой совершает подвиг, «рук не умыв, ни волос не чесав», – то есть до того, как обрел человеческий облик, стал человеком в полном смысле этого слова и членом фрита.

Эта история очень точно описывает чувство беспомощности родственников, когда честь поругана членом их клана, и о преодолении бесчестия с помощью разного рода ухищрений. В первой части «Младшей Эдды», в «Видении Гюльви», говорится, что Хермод попытался вызволить Бальдра из царства Хель с помощью выкупа, так как избавиться от бесчестия, лишив жизни сородича, никто не решался. Само имя убийцы причиняло асам боль, а потому они предпочитали не вспоминать его: «Есть ас по имени Хёд. Он слеп, но силы у него в избытке. И желали бы асы, чтобы не было нужды и поминать этого аса, ибо дело рук его еще долго не изгладится из памяти богов и людей».

Когда речь идет об избавлении от стыда, об уничтожении того, кто стал его причиной, родственники вряд ли смогут помочь; они подскажут либо путь к гибели, либо дорогу в лес. Они, строго говоря, не прогоняют злодея от себя, но заставляют его сделать это непрямым способом, и только тогда, когда он отрывается от семьи, они поднимают руки и торжественно объявляют, что изгнали его из фрита.

Если кто-то из ее членов проявлял трусость или бездействовал, что приводило к тому, что их родственники оказывались опозоренными, семья, вероятно, пыталась его ругать и урезонивать. Эту задачу предоставляли женщинам, и, насколько нам известно, они с ней успешно справлялись. У нас есть много примеров, из которых хорошо видно, каким влиянием пользовались у своих мужей, братьев и отцов германские женщины. Они рассказывали об оскорблении очень подробно, подчеркивая каждую деталь.

Так Гудрун говорила своим сыновьям о каре, постигшей ее дочь Сванхильд: «Что вы сидите? / Что спите беспечно? / Как могут смешить вас / беседы веселые? / Если Ёрмунрекк / смел сестру вашу бросить, / юную деву, / коням под копыта, / вороным и белым, / на дороге войны, /серым, объезженным готским коням!»[23]

Женщины могли приводить яркие примеры, более впечатляющие, чем примеры любого еврейского пророка, как это сделала яростная исландская вдова Турид, которая положила на стол ногу быка, разрубленную на три части, и заставила сыновей самих догадаться, что это означало: «Вашего брата разрубили на куски покрупнее». После обеда она положила на стол камень, в знак того, что они напоминают ей камни на столе вместо еды, столь же безучастные к судьбе брата, «поскольку они не осмелились отомстить за брата Халля, каким человеком он был; но вы совсем не похожи на людей нашего народа».

Женщины не стеснялись использовать и красноречивые жесты, значение которых не трудно было понять. Слова и действия этих женщин выражали то огромное напряжение, которое накладывало на людей стремление сохранить свою честь, и в слова вкладывался дополнительный смысл, помимо того, что подразумевала ситуация, описанная в саге. Они создают у нас уверенность, что защита чести требовала от мужчин напряжения всех его сил. В этих словах содержалось непрямое указание на то, что может случиться, если стимул не окажет своего воздействия.

Нам известно, что в одном случае заинтересованная сторона быстро приступала к действию и смывала с себя позор. Когда повергалась бесчестью женщина, действия ее родственников были, в первую и главную очередь, направлены на наказание обидчика. Но этим дело не заканчивалось. Обесчещенная женщина считалась позором для своей семьи; она становилась для нее обузой и подвергала ее честь такой же опасности, как и появление труса среди мужчин. Ведь родственники отвечали за женщину даже после ее замужества. Муж мог обвинить их в бесчестии и потребовать, чтобы они очистили от позора самих себя и эту женщину. Григорий Турский приводит пример того, как в те дни поступали с обесчещенными женщинами, – этот пример типичен для психологии и поступков германцев. Когда становилось известно, что женщина изменила своему мужу, его родственники приходили к ее отцу и говорили: «Ты должен очистить свою дочь от позора, или она умрет, поскольку ее позор падет на наш род». Отец заявлял, что убежден в ее невиновности, и, чтобы уладить это дело, предлагал очистить ее с помощью клятвы.

Если родственники не могли оправдать себя, они должны были нести позор вместе с ней; они сами превращались в отщепенцев или изгоняли ее из дома. Григорий Турский рассказывает о семье, которая узнала, что одну из ее женщин соблазнил священник; все мужчины поспешили смыть пятно позора с репутации семьи, они схватили попа, а женщину сожгли заживо.

Король Ротари издал указ, согласно которому родственники обязаны отдать под суд женщину, совершившую прелюбодеяние; если они не сделают этого – в дело должны вмешаться власти. В шведском законодательстве говорится о праве родителей прогонять из дома свою дочь. Если женщина опозорила дом отца или мужа, ее гнали от дома к дому плетьми, или принуждали совершить самоубийство, так святой Бонифаций описывал семейное право саксов в языческие времена.

Причина, по которой семья с удивительной стойкостью расправлялась с согрешившими женщинами, заключалась вовсе не в том, что германцы считали мир женщины и его неприкосновенность делом второстепенным. Наоборот, поскольку женщина занимала важное место в их фрите, опасность для семьи, возникавшая после того, как она запятнала свою честь, была гораздо большей. Поэтому беды, порожденные поведением жен или дочерей, должны были пресекаться быстро и безжалостно. Но у нас есть достаточно доказательств того, что мужчины со смертельно пагубными пороками отсекались от общества той же самой жестокой рукой, но при этом также следили, чтобы кровавая вина не запятнала их род.

Глава 3

Честь – душа клана

Без чести жизнь немыслима, она не только бессмысленна, но и невозможна. Человек не может жить в позоре; и для людей прошлых эпох эта фраза значила гораздо больше, чем для нас, – «не может» здесь эквивалентно «не способен». Жить без чести – все равно что жить без крови; если оставить рану открытой, постоянно кровоточащей, то человек погибнет. Его недовольство перерастает в отчаяние, а от отчаяния один шаг до смерти.

Людям необходимо, чтобы в их венах пульсировала честь их фрита. Без нее человеческая природа угасает, а вместо нее появляется природа зверя, которая в конце концов захватывает все тело. Нидинг, изгнанник – это человек-волк.

Иного не дано. Вся жизнь людей (людьми, разумеется, называли только свободных, рабы и подобные им в их число не входили) подчинялась одной и той же необходимости. Все соглашались, что позор необходимо смывать, а честь – хранить. Тем не менее, когда речь заходила о том, что представляет собой стыд, а что – честь, которую родственники обязаны были хранить, мнения людей расходились. Оскорбление было оскорблением для всех, оно производило одинаковое воздействие и на крестьянина, и на вождя. Но люди высокого рождения были к нему более чувствительны; они воспринимали его болезненнее, чем простолюдины, даже если неуважение было проявлено непрямым путем. И люди уважали свое право или, скорее, свою обязанность чувствовать это. Разница здесь заключалась не в том, что они восприняли определенное действие как оскорбление, на которое более грубые натуры вообще не обратили бы внимания, в том, что натура у них более деликатная, а кожа – более тонкая; они чувствуют оскорбление там, где простые люди его не ощущают. Еще более резким, вероятно, является различие относительно позитивной стороны чести. От людей высокого положения ожидали более тонкого понимания того, как следует себя вести; люди же низкого происхождения прокладывали себе путь по жизни, совершая время от времени ошибки, но становясь от этого ничуть не хуже. Но чтобы точно сформулировать разницу, мы должны исследовать, какова природа и содержание понятия «честь».

Первая часть «Саги об Эгиле» строится на контрасте между Торольвом Квельдульвсоном, вождем Торгара, и сыновьями Хильдирид. Это был богатый йомен невысокого происхождения, живший на острове Лека. Описывая Торольва, автор саги представляет нам северный идеал зажиточного свободного человека: деятельного, храброго, честолюбивого, верного в дружбе; искренне преданного тем, кому он обещал быть верным; но жесткого с теми, перед кем он не чувствует никаких обязательств. В мире интриг и наговоров он – словно слепой котенок, почти ничего не замечает. Когда ему не удается убедить конунга в том, что он действует честно, Торольв демонстрирует открытое неповиновение и упрямство; когда конунг отобрал у него земли, он ухитрился жить как человек с положением, совершая торговые плавания и участвуя в набегах викингов; отвечая на конфискацию своих земель плаванием вдоль берегов Норвегии и упрямо держа курс на битву с конунгом.

Автор саги рассказывает нам эту историю спокойно и объективно, но своими словами выносит этим людям безжалостный приговор. Торольв не мог действовать иначе; ибо он был человеком высокого рождения; он служил конунгу, хотя эта служба и не приносила ему ничего, кроме чести. Однако он не мог позволить никому, даже конунгу, диктовать ему, как надо распоряжаться своей честью, сколько слуг держать в доме, в какие одежды облачать себя и свою свиту. Он не мог опуститься до того, чтобы встать на один уровень со своими обвинителями и клеветниками и защищать себя; он хорошо видел, что вмешательство конунга в его дела было для него оскорбительным, и это оправдывало его сопротивление. Конунг захватил его торговый корабль – отлично. «Нам теперь ничего не нужно, ибо мы делимся товарами с самим конунгом Харальдом», – заявил Торольв и затянул пояс потуже.

Высокородный, умный человек должен демонстрировать свое благородство не только в том, как он относится к оскорблению и как заботится о своем поведении, но и в том, как он воспринимает дела других людей. Человек, попавший в сложную ситуацию, обычно обращался за помощью к главному человеку в округе. Один исландец, потерявший сына и не видящий способов отомстить или выиграть свое дело в суде самостоятельно, пошел к вождю и сказал: «Мне нужна твоя помощь в восстановлении моих прав». И он приводит причины своего обращения к нему: «Это дело затрагивает и твою честь, ибо жестокие люди не должны поступать у нас так, как им захочется». Тогда вождь берет это дело в свои руки. Если было применено колдовство, то вождь должен наказать виновного, иначе пострадает его честь. Более того, помимо наказания преступных соплеменников человек, претендующий на лидерство среди своих товарищей, должен уметь изгонять нечисть, на том основании, что этого требует его честь. Тот, кто попросил у него помощи, может, если потребуется, пригрозить, что позволит убить себя на месте, и тогда человек, отказавшийся ему в содействии, лишится своей чести.

Это затрагивало личную честь вождя, его честь мужчины, если он не отдавал все свои силы на выполнение обязательств, которые налагало на него положение вождя. Если ему не удавалось выполнять обязанности лидера людей, то его пост тут же превращался в ничто и люди переставали его уважать. И если вождь прогонит обратившегося к нему, вместо того чтобы заняться его сложным и запутанным делом, которое гости подобного рода обычно приносят с собой, то его поведение будет названо не просто слабым, но и позорным.

Репутация благородного человека – это большая, тщательно выращенная честь. Обращение к вождю означало обращение к «чести» и предполагало от него более чем обычную отзывчивость. «Если ты не возьмешься за мое дело, то будешь проклят», – говорит человек, обратившийся за помощью; и точно так же говорит и другой: «Ты потеряешь достоинство, если не отомстишь».

В слове «достоинство» заключена вся история культуры в краткой форме. В древности оно означало «быть хорошим, быть таким, каким ты должен быть». У англосаксов duguth, «достоинство» являлось производным от слова dugan «быть способным, быть полезным». Достоинство в его современном понимании предполагает освобождение моральных сил в эстетических целях, так сказать. На фоне средней нравственности, которой может похвастаться любой человек и которую многие считают необходимой, ее наивысшая форма разворачивается во всем своем величии. Варвары не имеют достоинства, поскольку обладают минимальной нравственностью. Как бы высоко человек ни поднялся над средним уровнем, он никогда не выходит за пределы своих обязанностей, ибо его обязанности растут вместе с ним. У исландцев читаем о гостеприимном йомене: «Он был таким радушным, таким щедрым (Pegnskaparmadr), что давал свободному человеку столько еды, сколько тот мог съесть». В данном отрывке приведено слово Pegnskaparmadr – производное от слова pegnskapr (великодушный, щедрый), означающего должность тана, а оно означает мужскую честь или совесть. И так же естественно, без каких-либо символических расширений значений этого слова, человек, который может позволить себе накормить своих друзей до отвала, но закрывает дверь своего дома перед человеком вне закона, нидингом, в данном случае – «недостойным сидеть за одним столом с честными людьми».

Если король щедр – люди превозносят его за великодушие, он, не скупясь, одаривает золотом приближенных, и они ликуют, восклицая, какой великолепный у них король, никогда еще не было такого короля! Но горе тому правителю, который не отличается щедростью. От него все отворачиваются, и это один из признаков того, что конец его близок. В словах автора «Беовульфа» – «сохранителя преданий» – о кончине Херемода слышим грозное предупреждение: «…И покинул мир, вождь неправедный, / в одиночестве; и хотя Творец одарил его всемогуществом / и возвысил его над народами, / все равно в душе жаждал он кроволития, / и не кольцами данов радовал, / но безрадостные длил усобицы…»[24]

Эти варвары, как мы уже видели, восхищались всем необычным, их приводили в восторг безудержная щедрость (orlaeti), мужественность (karlmennska), доблесть (hreysti) и бесстрашие – от всякого широкого жеста или проявления отваги похвалы сотрясали в воздух. Но сам их торг нас удручает. Они восхваляют короля, словно танцора с мечами, поскольку чем более диким и совершенным становится его танец, тем ближе он подходит к смерти; достаточно одной ошибки, чтобы он оказался на земле, окруженный презрением и насмешками. Сквозь все поэмы и саги доносятся до нас похвалы презрению их героев к смерти. Но тот, кто хорошо понимает дух этих поэм, знает, чем могут смениться эти похвалы, и инстинктивно чувствует, каким был бы приговор, если бы герой не смеялся над страхом смерти.

Создатель «Гренландской Песни об Атли» (Atlakvida in groenlenzka), описывая, как у Хёгни вырезали сердце, уменьшает презрение героя к смерти, позволив его палачам сначала продемонстрировать его брату окровавленное сердце раба Хёгни, заявив, что это сердце его брата; но потом Гуннар сказал: «Тут лежит сердце / трусливого Хьялли, / это не сердце / смелого Хёгни, – / даже на блюде / лежа, дрожит оно, – / у Хьялли в груди дрожало сильнее». Когда Гуннару подали другое сердце, он заявил: «Тут лежит сердце смелого Хёгни, это не сердце трусливого Хьялли, оно не дрожит, лежа на блюде, как не дрожало и прежде, в груди его!»[25] Современного читателя поначалу трогает пронзительность этой сцены, но, перечтя ее, он чувствует, что его восхищение уступает место удивлению от того, каким странным способом автор подчеркивает смелость героя, сравнивая ее с презренным ужасом раба! Таковы были старинные способы оценки достоинств мужчин и их мужских качеств.

Для человека, рожденного царствовать, планка устанавливалась очень высоко. Его честь заключалась в том, чтобы иметь в своем распоряжении столько же людей, сколько было у его отца, или даже больше; чтобы люди называли его величайшим, храбрейшим, самым умным, самым щедрым, в пределах горизонта, который очерчивал сферу влияния его семьи. И сразу же за пределами чести стояло бесчестье, что было равносильно смерти. Эта тайная мысль накладывала отпечаток на всех германских вождей, определяла их судьбу и заставляла вести определенный образ жизни.

Рассмотрев высшие формы чести, следует теперь изучить самые низшие. С каким минимальным «количеством» чести мог жить человек? Ответ на этот вопрос дается в общем знаменателе того, что есть человек, выраженном в законе; ценность человека определялась суммой тех вещей, за которые он мог требовать возмещения в случае их утраты. И мы опосредованно сделаем то же самое. Но чтобы получить нужную пропорцию, мы должны увеличить активную часть чести, чем это делалось в параграфах законов. Норвежские законы, как мы уже видели, объявляли человека вне закона за отсутствие мужественности, и не важно, выражалась ли эта слабость в том, что он не смог принять вызов, или в том, что занял второе, а не первое место, они показывают, что слова «лучше умереть, чем лишиться чести, отказавшись от поединка» вовсе не были пустым звуком. В этом случае миролюбие человека губило его с той же уверенностью, что и бесчестье, павшее на него из-за того, что он оставил гибель брата неотомщенной. Но в честолюбивых кланах, да и в каждом здоровом человеке честь не удовлетворялась тем, что он стоял, прикрывшись щитом, – мужчина не должен был ждать, когда ему навяжут бой, он обязан был искать возможности проявить себя. В старом норвежском языке есть очень характерная фраза об одном молодом человеке, который проявил себя как достойный наследник своих предков; он не говорил, что он отомстил за своего родственника – а буквально «вошел в шкуру своего родича». Исландец Глум во время своего первого плавания в Норвегию вошел в дом своего деда и не был узнан родичами. Вигфус – высокий рассудительный видом муж в дорогом синего сукна одеянии, подбитом мехом, восседал на возвышении во главе стола, руки его покоились на отделанной золотом рукояти секиры. Глум поприветствовал хозяина и объявил, что он его внук. Вигфус принял юношу холодно и отвел место на скамье в дальнем углу зала. Глум терпеливо ждал, пока наконец ему не представилась возможность отличиться, убив человека. Только тогда Вигфус признал в нем родича: «Теперь я вижу, что ты – наш родственник; я ждал, когда ты войдешь в их число, продемонстрировав качества настоящего мужчины» («Сага о Глуме Убийце»).

В «Саге о Фарерцах» ярл Хакон, обращаясь к Сигмунду Брестиссону, сыну вождя с Фарерских островов, когда тот убил своего отца и бежал к друзьям отца в Норвегию, сказал: «Я не пожалею для тебя еды, но ты должен войти в число наших родственников, продемонстрировав свою силу». Для этого юноша должен был излечить смертельную рану, нанесенную его фриту и чести. За словами Вигфуса лежало нечто большее, чем восхищение силой и храбростью Глума, – похвалив внука, он ввел его в свой фрит в качестве полноправного наследника. Для Сигмунда слова ярла означали ни больше ни меньше чем вступление в его фрит, переход из опасного существования вне закона под защиту могущественной семьи.

У исландцев был особый термин, обозначавший юношу, который показал, что не считает жизнь своего отца образцом для подражания, подстегивающим его. Они называли его averrfedrungr, человеком, который хуже своего отца. Знаменитый мореплаватель Лейв, сын Эйрика Рыжего, перед тем как отправился в первый самостоятельных поход, поклялся, что никогда не станет averrfedrungr («Сага о Гренландцах»). И в этом лежит объяснение тому, как викинги воспитывали своих сыновей. Молодого человека как можно раньше включали в общую жизнь семьи, заставляя его почувствовать, что он несет свою часть ответственности за сохранение ее чести. А старшие не жалели слов, чтобы заставить сына, родившегося олухом, понять, что от него требуется.

В «Саге о людях из Озерной долины» (Vatnsdoela saga) рассказывается, как старый Кетиль Раум смотрел на своего сына, качая головой. Его раздражение все больше усиливалось; наконец он уже не мог больше молчать и принялся ворчать: «Молодые люди в наши дни ведут себя совсем по-другому, чем в те годы, когда я был молод. В ту пору они стремились сделать все, чтобы о них узнали, отправляясь ли в поход викингов или добывая товары и славу в каком-нибудь опасном предприятии; но сейчас они только и делают, что сидят спиной к очагу и охлаждают себя пивом, а таким способом мужества и твердости характера не обретешь… У тебя нет ни силы, ни высоты; а твой внутренний мир, несомненно, похож на внешний, так что ты вряд ли пойдешь по стопам отца. В старые времена парни вроде тебя отправлялись в военные походы, добывали себе богатство и честь; богатство не передавалось от отца к сыну – нет, отец уносил его с собой в могилу, поэтому его сыновьям приходилось отыскивать себе средства, следуя той же дорогой…»

Автор саги демонстрирует здесь искреннее восхищение старыми добрыми временами, которое означает, что эти времена безвозвратно ушли в прошлое. К тому же он изобразил старого Кетиля как человека, наделенного даром речи и склонного к историческому морализаторству, что было совсем не характерно для вождей IX в. В старые добрые времена такая речь содержала бы меньше ученых слов, но была бы гораздо резче в выражениях. Не было бы в саге и романтических подробностей о разбойнике, который спрятался в лесу так близко от дома Кетиля, что Торстейн, его сын, смог подготовить для отца большой сюрприз, не выдав себя долгими и многочисленными приготовлениями.

Далее в «Саге о людях из Озерной долины» приводится сцена, когда молодой человек потребовал признать свои права – в ту пору еще не существовало романтических разбойников, и жизнь была полна грубой прозы. Клан Озерной долины, представленный в первую очередь Торгримом из Карнса, почувствовал опасность потерять власть над округой, а вместе с ней – и верховенство в семье. Когда люди собрались, чтобы избрать главу клана, Торгрим уселся на свой трон, а на полу перед ним, среди детей рабов, сидел его незаконный сын двенадцати лет, по имени Торкель, которого Торгрим никак не хотел признавать. Торкель поднялся к нему и стоял, поглядывая то на него, то на топор, который держал в руке. Торгрим спросил его, понравился ли ему топор и хочет ли он нанести им удар; здесь присутствует человек, в голову которого он войдет без особого труда, и «тогда я буду считать, что ты завоевал себе место в клане Ватнсдаля». Мальчик, не теряя времени, убил указанного человека, и Торгрим сдержал свое слово, увидев, «что парень вступил в число его родственников».

Человек, создавший первые главы этой саги, во многом уступал в понимании прошлого и в искусстве написания саг тому мастеру, который воссоздал семейный совет в Вест-фольде. К счастью, традиция в Исландии была очень сильна, и она четко проявляется в тирадах автора саги. Отец, все ждущий и ждущий, когда же его сын наконец продемонстрирует, что он – его истинный наследник, настоящий викинг. Он исторически прав, требуя, чтобы сын завоевал себе место в обществе. В жизни каждого молодого человека должен наступить момент, когда он находит себе место среди старых членов мира. И старейшины ждут, давая юноше возможность последовать их примеру, но если он не демонстрирует особого желания завоевать себе место, то ему следует дать понять, что в промежуточном положении человека, не подтвердившего своей принадлежности к клану, таится большая опасность. И когда автор саги заставляет своего героя задержаться с выполнением обязательств, которых требуют от него поступки и дела его предков, то в его цветистых фразах проявляется авторитет традиции.

Интересный элемент этикета, принятого у ломбардцев, о котором писал Павел Дьякон, по-видимому, тоже основывался на убеждении, что юноша из правящего дома, прежде чем воспользоваться привилегиями, положенными ему по праву рождения, должен завоевать себе место за столом отца, продемонстрировав доблесть. Из хроники известно, что когда ломбардский принц Альбуин отличился в битве с гепидами, воины потребовали его отца наградить его, предоставив ему место за королевским столом. Но король ответил, что обычай запрещает наследнику сидеть за одним столом с королем до того времени, когда он получит оружие от государя какой-нибудь другой страны. В поэме «Беовульф» встречаем аналогичные сцены.

Здесь герой отправляется к иноземному двору, совершает подвиги, получает в награду дорогое оружие, золото и с почетом возвращается в дом своих предков, чтобы рассказать о своих подвигах своему родственнику, сидящему на троне, и положить почетные дары к его ногам. И несмотря на то что Беовульф в первой части поэмы, когда он отправился во дворец датского короля, был уже прославленным героем, слова, которыми завершается описание его юности, звучат так, как будто этот акт стал поворотным пунктом в его биографии: «Под небом сильнейший из сынов земли, / незлобив был и кроток сердцем. / Прежде гауты презирали его и бесчестили, / и на пиршествах / обходил его вождь дружинный / своей благосклонностью, / ибо слабым казался он и беспомощным, / бесполезным в бою; / но теперь он за прежнее / получил с лихвой воздаяние!» И тогда конунг наградил его землями: «И отрезал ему / семь тысяч земли вместе с домом, / с чертогом престольным,/ сообща они правили, сонаследники, / и дружиной и землями, / но державой владел только конунг, / законный владыка»[26]. Это можно считать свидетельством того, что в душе поэта идеи связи достижений юноши, завоевания своего места в семье и принятия своего наследства тесно связаны.

Вероятно, для германских народов, как и для многих других, находившихся на той же стадии развития цивилизации, было характерно требовать от своих юношей тех или иных доказательств того, что они достойны звания мужчин, до того, как принять их в свой мужской круг. То, что требовалось от сыновей государей, могло также относиться и к свободным людям более низкого ранга. В словах Кассиодора «У готов совершеннолетие приносит храбрость» было, вероятно, больше правды, чем можно ожидать от столь отъявленного льстеца.

То, как взрослые люди относились друг к другу, было хорошо видно из детских игр. Маленький Торгильс дожил до пяти лет, не убив ни одного живого существа, и ему пришлось обагрить свое копье кровью коня, поскольку его друзья отказывались принимать в свои игры человека, не пролившего ни капли крови. Мужчины следили за тем, чтобы в их окружении не было людей с девственным оружием. Естественно, крещение кровью играло очень большую роль в германских общинах, где настоящим мужским делом считались только битвы и войны. Состязания и бои с оружием в руках, которые помогали продемонстрировать амбиции бойцов, идеально подходили для обряда инициации. Прозвища бойцов, такие как Хельги Убийца Хундинга или Хигелак Проклятие Онгентеова, говорят сами за себя. Древнее представление о том, что кровь является «могучей росой жизни», привело к тому, что грубый материализм и героический идеализм тесно переплелись.

В те жестокие времена мести за убийство отца или родственника было вполне достаточно, чтобы молодой человек получил право на высокое положение в доме. Но считать, что честь можно было завоевать только лишь убийством, значило относиться к жизни весьма ограниченно. От юноши из хорошей семьи требовалось гораздо больше, чем убийство человека. Он предъявлял свои права на место в семье и пользовался уважением благодаря своему гостеприимству, великодушию, желанию помочь другим или готовностью поддержать дело своего родственника или беглеца, а также благородством манер и величия. Со всех сторон на него смотрели люди, желавшие убедиться, достоин ли он занимаемого им места. А место это было широким, просторным сиденьем, которое его отцы и деды считали необходимым для себя. Стандартом того времени были принципы и оценки предков; с этой точки зрения Кетиль Раум говорил как человек с богатым опытом. Олав, сын Трюггви, не нашел лучшего способа выразить свое чувство долга, чем сказать: «Я – наследник Харальда Прекрасноволосого». А люди низкого происхождения оценивали дурные поступки такими словами: «Наши предки никогда бы так не поступили».

Семейные традиции являлись этическим стандартом для молодежи. Четкой линии, которая разграничивала бы добро и зло, не было. Существовала, конечно, золотая середина, как и у всех других народов. Германские народы знали, что определенные действия, в первую очередь воровство, убийство и некоторые другие, приносили человеку бесчестье, кем бы ни была его жертва; они хорошо понимали, что убийство и оскорбления – это зло, но это не означало, что всякого человека, не совершающего подобных деяний, можно назвать честным человеком. Традиции помогали германцу понять, что для него плохо, а что – хорошо. И это различие принималось с полным моральным одобрением. Взять деньги за убийство, например, для многих людей считалось почетным и вполне приличным; но если встречалась семья, которая похвалялась тем, что никогда не давала денег своим родственникам или всегда требовала уплаты двойного штрафа за убитого родича, то выходцев из нее считали ничтожествами. Это оскорбляло честь всего народа. Исландское слово fe5rungr со временем стало означать мошенник, негодяй, безнравственный человек, иными словами, человек без чести. Это изменение, несомненно, имело свои причины или могло их иметь; новое значение этого слова вполне соответствовало тому духу, который порождал клановую мораль. Этический стандарт не основывается на том, что в целом подходит для всех; неоспоримое, то, что все соглашаются считать добром или злом, представляет собой грубое среднее, формируемое путем сопоставления «чести» отдельных людей. У каждого слоя общества – своя собственная честь, «фамильное наследие», которое во что бы то ни стало необходимо сохранить в таком виде, в каком оно было ему передано, и поддерживать, согласно его природе. Честь – это участок земли, на котором родились мои предки и я сам; которым мы владеем и который нас кормит; каким бы он ни был: большим и богатым, с тучными стадами и плодородными почвами или, наоборот, с бедными, песчаными почвами, но это – наша честь. Честь – это духовный двойник земли и всего того, что на ней находится, это – все наши коровы, овцы, кони и наше оружие, и главное – не их количество или качество, а то, что они наши.

Таким образом, честь – это не что-то идеальное и неопределимое; ее можно приобрести и потерять. Честь – это собственность семьи, ее влияние; это история семьи, состоящая из традиций поколений и легенд предков. Благородное происхождение было семейным богатством – оно проявлялось в человеке с самого детства, ибо определялось традициями семьи и ее окружением, и поэтому не могло подвергнуться быстрому изменению. Человек прошлого зависел от внушенных ему с детства представлений. Его мир составляли традиции и воспоминания его народа, самую большую радость в жизни приносило осознание причастности к славной истории предков, владение семейной собственностью, а также сознание своего предназначения, гордость своей властью и добрая репутация. За пределами этого мира не было духовных ценностей, из которых он черпал бы поддержку в своей интеллектуальной и нравственной жизни. Современный человек может быть изгнан из семьи, состоящей из отца, матери, братьев и сестер, или из какого-нибудь общественного слоя, и он от этого не погибнет, поскольку ни одна семья, какой бы большой она ни была, не может составить все содержание хорошо подготовленной к жизни человеческой души. Часть человека находится то там, то здесь; даже природа духовно общается с ним. Но за пределами клана человек оказывался в пустоте. Это не означало, что он не мог ощущать себя членом большого политического и религиозного сообщества, но это означало, что все его внешние связи, во-первых, были крайне слабыми и не могли конкурировать с фритом; а во-вторых, действовали посредством этого родства или фрита и не имели независимого существования. Человек, изгнанный из своей семьи, не мог обратиться за утешением к природе, ибо она была враждебна человеку, за исключением тех ее форм, где она поворачивалась к нему лицом, вдохновленная человеческим трудом, обработанная и заселенная, а в широких красивых полях только земля, доставшаяся ему от предков, встречала его по-дружески. Мы еще увидим, что в тех случаях, когда изгой спасался от гибели, будучи принятым в новом кругу, в семье или компании бойцов, он не переходил постепенно из своего прежнего состояния в новое; он просто перепрыгивал через глубокий ров и превращался в совершенно нового человека.

Честь ассоциируется с человечностью. Без чести человек не может жить; потеряв ее, он лишается жизненно необходимого элемента, который превращает человека в думающее и чувствующее существо. Человек, лишившийся чести, пуст и вечно охвачен всепоглощающим страхом, который порождается этой пустотой. Отчаянные слова Каина отражаются эхом в англосаксонском эпосе, в тревожном страхе одиночества: «Я не осмеливаюсь искать в мире чести, увидев, что лишился твоей милости, твоей любви, твоего мира». Охваченный скорбью, он покидает свою страну, и с тех пор для него нет счастья, ибо он лишился чести и доброй воли. Его пустота означает в современном понимании, что ему не для чего жить. Страдания, которые ему суждено испытать, станут еще сильнее, поскольку он будет испытывать их в одиночку, и они породят больше опасных ран, поскольку лекарств от них нет. Поэтому фразу о том, что никто не может быть человеком, не будучи чьим-нибудь родственником, нужно понимать буквально, ибо родич означает то же самое, что и человек, и в этой фразе нет ни капли метафоры. Душу человека составляют фрит и честь. Из этих двух компонентов фрит, по-видимому, лежит глубже, поскольку он – основа души, а честь – это все то беспокойное, что лежит сверху. Но между ними существует неразрывная связь. Силой чести является ощущение родства, а содержание фрита – это честь. Поэтому вполне естественно, что рана, нанесенная чести, ощущается, с одной стороны, как внутренний упадок, а с другой – как паралич любви. С помощью чести мы учимся понимать характер радости, которую ощущают родственники, когда сидят у огня, согреваясь ощущением причастности к фриту.

Это взаимное проникновение фрита и чести хорошо видно, к примеру, в использовании англосаксонского слова аг. Когда изгнанник приходит к королю в поисках аг, это слово можно перевести как «милость» или «защита»; но мы должны помнить, что, будучи принятым королем и получив от него аг, изгнанник обретает фрит и человеческое достоинство. В христианском языке дарителем аг (милости) является Бог, дарующий благодать и процветание. Таким образом, аг включает в себя удачу, честь и взаимную добрую волю, и переводчик старой английской поэзии постоянно сталкивается с проблемой поиска соответствующего слова в своем языке. Так, королева Вальхтеов говорит о Хродульфе, племяннике ее супруга Хродгара: «А добрый мой Хродульф / поддержит славу (аг) / юной дружины, / коль скоро прежде, / чем он, о Скильдинг, / ты жизнь покинешь; / сторицей, надеюсь, / воздаст он нашим / детям за прежнее: / был сиротой он, / его мы вскормили / и мы возвысили / нам на радость, / ему во славу!»

Когда люди Авраама и Лота воевали между собой, миролюбие патриарха англосаксонский поэт выразил такими словами: «Мы – родственники, и между нами не должно быть ссор», и, поясняя свои слова, англичанин добавляет: «В его мозгу жил аг».

Изучение природы чести помогает нам понять характер радости. Процитированное выше предложение, в котором люди, сидящие вокруг огня со счастливыми, бесстрашными мыслями, ощущают счастье и честь, обретает теперь свой полный смысл, который невозможно выразить современными словами.

Сохранение чести подразумевало в древнем обществе месть, но честь, как мы уже видели, не объясняет, что превращало кровопролитие в столь мощное лекарство от душевных страданий. В понятии чести содержится гораздо больше смысловых элементов, и ее можно объяснить только более широким взглядом на духовную жизнь людей.

Глава 4

Удача

Помимо чести человеку необходимо иметь то, что в древнем языке называлось удачей. В наше время это слово приобрело оттенок значения, связанный со случайностью, а это полностью изменило истинный смысл этого слова. Современное значение слова «удача», в котором подчеркивается влияние случайности или судьбы, противоречит духу древней культуры, и нет другого способа правильно понять его, как самым непредвзятым образом реконструировать психологию тевтонов.

Куда бы мы ни обратили свой взгляд, везде находим власть удачи. У тевтонов она определяла прогресс. Где ее не было, жизнь замирала. Удача была самой мощной силой, жизненным принципом германского мира.

Если на полях человека созревает богатый урожай; если его земли не страдали от частых заморозков или засухи, то о нем говорили, что он arsaell, то есть обладает удачей плодородия. Если стада человека плодятся и увеличиваются, скот возвращается сытым и здоровым с летних пастбищ, то его называли fesaell, то есть удачливым со скотом.

Житель голых скал побережья не имел удачи в полях, но, вероятно, был удачлив в рыбалке, что называли словом byrsaell, то есть в море ему всегда благоприятствовали ветра. На севере Норвегии жила прославленная семья, люди Хравнисты, о которых рассказывали, что, как только они поднимали парус, сразу же начинал дуть ветер, хотя за мгновение до этого стоял полный штиль. Хаддинг, если верить Саксону Грамматику, обладал необычной способностью использовать силу ветра. Его преследователей подгонял тот же самый ветер, и парусов у них было не меньше, чем у него, но догнать его им никогда не удавалось. Подобные истории на Севере вовсе не относились к разряду сказок; не были они и плодом воображения автора саг. Так, Олав Норвежский имел репутацию человека, которого любили ветра, и исторические факты это подтверждают. Олав Трюггвасон[27] был большим byrsaell, чем другие люди, поскольку за один день проходил большее расстояние, чем все другие – за три. В числе шведских королей был Эрик по прозвищу Ведерхатт, или Ветер в Шляпе; его назвали так потому, что он действительно умел повелевать ветрами – изменял их направление, повернув свой головной убор.

Когда жители побережья Северного моря переселились в Исландию, удача их не покинула. Об одном исландце говорили, что в море ему всегда сопутствует удача: он всегда мог определить, «в какую гавань зайти», и проходил по морю за один день такое расстояние, которое другие покрывали за три.

Другим людям удача сопутствовала в боях. Когда профессиональные воины вроде Арнльёта Геллини искали слова, чтобы кратко выразить свою веру, они не нашли ничего лучшего, чем сказать, что верят в свою силу и в свою sigrsaelli, то есть в свой дар побеждать. Этот дар проявляется чаще всего у вождей. В сагах говорится о военных гениях, которые всегда одерживали победы, куда бы они ни пришли. Все норвежские короли из династии Харальда Прекрасноволосого обладали этим великим даром. И когда ярл Хакон[28] смог на время стать правителем Норвегии, это не в последнюю очередь объяснялось его способностью одерживать победы, преследовать и уничтожать врага. И люди не предавали его, ибо верили, что никто не может сравниться с ним в военной удаче.

В таком же тоне выдержано и начало поэмы о Беовульфе, когда рассказ идет о королевстве Хродгара; он умел быстро перемещать войска и одерживать победы в битвах, и его родичи следовали за ним до тех пор, пока молодежь была еще мягкой и податливой как воск и только еще собиралась вокруг него.

В англосаксонском языке короля часто называли «победителем битв», и это прозвище говорит нам о том, чего германские народы ждали от своего правителя и во что верили. Этого они требовали не только от верховного государя страны, но и от младших лидеров, местных князьков и предводителей странствующих разбойников, у которых не было ни клочка земли. Присутствие удачливого вождя гарантировало людям победу в бою. Англосаксы охотно вступали в ополчение, чтобы дать отпор викингам, если находили человека в ранге вождя, который мог бы их возглавить их ряды; пока он командовал ими, они сражались, презирая смерть, за свой дом и очаг. Но когда проходил слух, что людей собирают на защиту общего дела, а прирожденного вождя найти не могут, они оставались дома или бежали в леса, оставляя свою деревню на милость победителя.

Когда на Восточную Англию напал Пенда, король Мерсии, который всегда одерживал победы и которого все боялись, ее жители не придумали ничего лучшего, чем обратиться к своему старому королю Сигеберту, который отказался от трона и затворился в монастыре. Они умоляли его возглавить войско, и, хотя он отбросил оружие и, воздев к небу руки, призвал Небо в свидетели того, что принял монашество, им все-таки удалось заставить его сражаться. Вид этого короля в монашеской рясе, которого затащили на поле боя с палкой в руке и который был тут же убит, тем более трогателен, что этот случай имел огромное историческое значение.

«И когда они увидели, что их вождь погиб, они бежали, все, до единого человека» – это предложение снова и снова встречается в сагах, и правдивость этого описания постоянно подтверждалась в истории. Если уж большому человеку изменила военная удача, то что остается делать маленьким людям? Григорий Турский рассказывает, что король франков Хлодовех выиграл решающую битву с алеманнами, поклявшись Христу уйти в монастырь, когда дела шли хуже некуда; и стоило ему только обратить свои мысли в нужном направлении, как враг бросился бежать. «И когда они увидели, что их король пал, они сдались и запросили пощады». Начало этого рассказа совсем не согласуется с его концом. Дело в том, что сначала в рассказчике возобладало преклонение перед Богом и он рассказал о Хлодовехе и Христе; но в конце епископ вспомнил, что он все-таки историк, и воздал должное королю, через которого Бог явил свою силу.

Король, которому сопутствовала удача, даже с небольшим войском мог разгромить вражескую армию. Враги, ощутив его силу, разбегались, как овцы, почуявшие волка. В ту эпоху, когда каждый мужчина с юности становился воином, вряд ли дружина короля сильно превосходила богатых йоменов страны по своей храбрости и военным умениям, ибо личная стража короля осталась в Норвегии. Если говорить о более древних временах, то эта стража, как и у всех других германских народов, состояла в основном из молодых добровольцев. Каждый из них служил определенное число лет, пока не приобретал умения и славу, которые он считал необходимыми для своего положения в обществе. В течение первых двух веков норвежской истории, иными словами, во время детства королевства Норвегии, когда, в буквальном смысле слова, без мятежа не проходило и десяти лет, в легендах не упоминается ни об одной битве, когда крестьянской армии, удавалось оказать успешное сопротивление дружинникам короля, которых он сам вел в бой.

Победа в битве при Стиклестаде (1030 г.), когда войско йоменов одолело королевскую армию, стала уникальным событием в истории; победители в паническом ужасе бежали, и государь вышел из битвы полубогом. Когда Олав[29] показал себя во всем своем великолепии, крестьянская армия утратила боевой дух; умы людей пришли в смятение, и они были уже готовы бежать, все до единого. Удержать их на месте смогли лишь команды вождя и напоминания о ненавистном правлении Олава. И если верить описанию битвы, приведенному в саге, храбрость крестьян напоминала отчаянные конвульсии, которые и помогли им избавиться от страха, ибо ноги отказывались нести их прочь с поля боя. Гибель Олава вызвала в рядах крестьян панику; люди рассеялись и бросились бежать, ища укрытия в своих домах, а шесть месяцев спустя король был объявлен святым.

Мы можем считать авторов саг людьми, которые рассказывают нам об исторических фактах, или поэтами с богатым воображением, поскольку качество их психологических портретов остается непревзойденным. В умах северян битва при Стиклестаде и предшествовавшие ей события окутаны мистическим туманом, и память о них сконденсировалась в картину, одновременно, глубоко реалистичную в деталях и мифическую в целом. Образ Олава олицетворял удачу древних королей; благодаря ей он обрел славу мученика, а его статус святого перекинул мост между старой и новой верой. Христианские поэты восхваляли святого Олава за то, что он даровал людям богатые урожаи и мир.

Чтобы понять, в чем заключается удача короля, мы должны ответить на вопрос: какими качествами в древности должен был обладать человек, чтобы стать истинным королем? В первую очередь умением быстро принимать правильные решения во время войны, что и приводит к победе. Именно это качество и возвышало вождя над обычными людьми. Король к тому же должен был быть очень сильным и выносливым. Он был крепче привязан к жизни, чем другие, в чем бы это ни проявлялось. Его не разило оружие врагов, словно какая-то неведомая сила отводила его в сторону. Впервые Олав Трюггвасон промахнулся, когда нацелил свой лук на ярла Эрика. «Удача этого ярла поистине велика!» – воскликнул он.

В древности о Харальде Хильдетанде (Боевом Зубе) говорили, что Один даровал ему защиту от ран, повелев, чтобы его не коснулся ни один клинок. И хотя такую стойкость можно было найти только среди немногих избранных, мы должны признать, что король имел преимущество перед простыми воинами в том, что его раны заживали быстрее и полностью. Кроме того, он обладал исцеляющей силой, которую мог передавать другим. Таким образом, германский вождь имел по крайней мере одно качество, необходимое для того, чтобы стать святым. Это качество высоко ценилось в раннее Средневековье, когда христиане в значительной степени завоевывали свою популярность тем, что умели лечить разные болезни. По всей Европе ходили легенды о чудесах, которые творил Олав, и люди считали совершенно естественным искать исцеления от хворей при дворе этого короля.

В те времена, когда Норвегией совместно правили брат Олава Харальд Хардрада и его сын Магнус, к ним пришла женщина, сын которой потерял память. Король Харальд высказал предположение, что причиной болезни мальчика стало отсутствие снов, и посоветовал матери напоить его водой, в которой вымылся Магнус, а потом уложить спать на его кровати. Это лечение произвело мгновенный эффект: оба короля явились к нему во сне. «Поправляйся», – произнес один, а другой добавил: «Стань быстрым и обрети память». Мальчик проснулся, смеясь от радости – к нему вернулась память. Таким же даром исцеления обладали и короли франков; по свидетельству Григория Турского, одна женщина вылечила сына, напоив его отваром бахромы с плаща короля Гунтрамна. В древние времена люди искренне верили, что король может исцелять больных «наложением рук». Об этом читаем в «Речах Сигрдривы»:

4 Славьтесь, асы!

И асиньи, славьтесь!

И земля благодатная!

Речь и разум

и руки целящие

даруйте нам![30]

Удачу короля не могли поколебать даже самые яростные атаки природы. «Короли не тонут», – сказал Вильгельм Руфус[31], решивший переплыть Ла-Манш во время шторма, чтобы подавить мятеж в Нормандии в самом зародыше. Святой Олав, плывя в Норвегию, попал в сильный шторм, но «добрые люди, плывшие с ним, и его удача доставили его на сухую землю живым и невредимым».

С тем же самым правом Олав мог сказать, что королям никогда не мешает погода. В любом случае люди искренне верили, что вождю всегда благоприятствует ветер. Говорят, что во времена ярла Хакона Могучего рыба заполняла все броды, поля этого ярла были тучными и давали богатые урожаи; пшеничные колосья были тугими и наполнены зерном. «Удачливым в погоде и в заключении мира» именовали полулегендарного короля шведов, правителя Уппланда, которого звали Фьёльнир Ингвифрейсон. А мы добавим сюда еще одно качество – sigrsael, то есть он всегда оказывался победителем. Таким образом, он обладал всеми свойствами необходимыми для успешного правления. Король, ни разу не воевавший за все время своего правления, вероятно, был исключением; но он должен был обладать fridsaell – силой мира, то есть умением не допускать войны на своей территории или по крайней мере не позволять ей уничтожать посевы. Война должна приносить ему честь и славу, добычу и драгоценности, но не губить тучные поля пшеницы, и стада домашнего скота.

«Трудно воевать против королевской удачи» и «Много пользы от королевской удачи» – эти древние высказывания суммируют прочность и мощь королевского дара. Мудрость, заключенная в этих поговорках, выражалась в таких словах: «Не следует идти против удачи великого человека, лучше ее использовать». Человек, вступивший в армию короля, надеясь, что его собственную удачу укрепит удача вождя, становился, в буквальном смысле слова, достойным самого себя. У короля было так много удачи, что он излучал ее, наполняя ею всех, кто был рядом с ним, и мог даже послать ее на далекое расстояние. Если человеку удавалось найти себе вождя, который одобрил бы его предприятие такими словами: «Я прибавлю тебе своей удачи», то он мог быть уверенным, что одержит победу в бою, а в море ему будет благоприятствовать ветер. О таких людях говорили: «Он ушел в поход не один, с ним отправилась и удача короля». И в ответ на просьбу отправиться от имени короля на опасное дело человек часто получал разрешение с такими словами: «Я сделаю это благодаря твоей удаче».

Люди, пользовавшиеся милостью короля, как, например, Халльфред Оттарсон, нареченный конунгом Олавом Трудным Скальдом, проживали всю свою жизнь в тени королевской удачи. Однажды, когда на Халльфред а напали сзади, он обратился к Богу с просьбой о помощи, и ему удалось, «с Божьей помощью и с удачей Олава», отбить атаку. Его противники знали, что он пользуется особой милостью конунга, и старались на него не нападать; его заклятый враг Грис, которому он нанес смертельное оскорбление, соблазнив его жену, был очень рад, когда ему удалось избежать поединка с Халльфредом. Грис заявил, что «не хотел сражаться против удачи конунга» («Сага о Халльфреде»).

Вера исландцев в то, что король может своей властью даровать людям удачу в делах, выражена в рассказе об одном бедняке по имени Хрои, о том, как он выпутался из беды. Хрои был умелым кузнецом и предприимчивым торговцем, храбрым и «рожденным с умом»; но фортуна почему-то не благоволила ему. Он накопил много добра, но все оно пошло на дно, стоило ему только выйти в море, а когда он, благодаря умелой торговле, снова разбогател, то потерял все свои деньги, заключив неудачные сделки. Тогда ему пришло в голову явиться к королю Свену по прозвищу Раздвоенная Борода[32] и предложить ему стать его компаньоном. Но когда он предстал перед монархом и изложил, каким образом собирается торговать, придворные стали убеждать короля не вступать в дело с человеком, о провалах которого все хорошо знали, но Хрои уверенным тоном заявил: «Удача короля пересилит мои неудачи», а сам король был весьма дальновиден и решил, что аргумент Хрои перевесит все возражения. С того дня удача не оставляла торговца: он ходил к берегам Балтики и приобретал там золото, и больше уже ни разу море не топило его корабли; он делился золотом с королем, и их дружба вскоре превратилась в привязанность. А в довершение ко всему Хрои завоевал любовь принцессы («Прядь о Хрои Простаке»).

Таким образом, главной особенностью королевской удачи было то, что она переливалась через край и наполняла собою людей. На поле боя удача короля обрушивалась на врага, словно шторм, и сметала его с пути, открывая путь тем, кто следовал за ним, и приводила их к победе. Но под покровом этой всесокрушающей силы тек спокойный непрерывный поток удачи, который возвышал людей, вдохновляя их своим благословением и помогая им победить. Мы уже говорили о том, что бургунды считали, что хорошим урожаем обязаны своему королю, и, наоборот, в неурожайный год обвиняли его в своей неудаче. Северяне полностью разделяли их точку зрения. Если верить одному мифу, шведы однажды решили «принести в жертву» своего короля Домальди, надеясь, что его смерть поможет избавиться от голода, который неоднократно случался в годы его правления, и дарует им хороший урожай («Сага об Инглингах»).

На заре норвежской истории жил король Хальвдан из рода Инглингов, благодаря которому в стране всегда был богатый урожай. Незадолго до его правления, когда конунгами были сыновья Эйрика, случился страшный голод, и чем дольше они правили страной, тем сильнее росло недовольство людей, и нам сообщают, что люди «обвиняли в постоянных неурожаях этих королей». После этого воцарилась новая династия, которой во всем сопутствовала удача. Во время правления ярла Хакона Могучего произошли такие изменения, что «в первую зиму, когда Хакон правил страной, сельдь подходила к берегам по всей стране, а в предыдущую осень посевы хорошо взошли всюду, где было посеяно»[33]. Но в других ветвях старой династии снова появился Хальвдан, дарующий урожай, прямой предок Олава Святого: «Божий человек дарует всем людям урожай и мир». Так прославлял поэт Торарин Лофтунга (Славослов) святого короля.

Впрочем, не следует думать, что сила тевтонских правителей покоилась на магической власти некоторых королей, выдававших себя за колдунов. С точки зрения той эпохи от короля требовалось умение управлять луной и Солнцем и некоторыми другими элементами, и любое требование, выходившее за рамки этого, считалось уже чрезмерным. Чтобы стать вождем, человек должен был обладать и другими умениями. Чтобы оценить могущество тевтонского короля, мы должны посмотреть на него с социальной точки зрения, и наше понимание будет зависеть от того, сможем ли мы соединить знания, приобретенные после изучения двух сторон его власти.

Нам не нужно заниматься долгими поисками, чтобы понять, как должен был выглядеть настоящий король – до нас дошли их идеализированные изображения и реальные портреты. Лучше всего этот тип воплотился в образе Харальда Прекрасноволосого: это высокий (выше большинства других мужчин), сильный, красивый (красивее всех других мужчин) человек с прямым взглядом, умеющий лучше всех обращаться с оружием; великолепный атлет, лучник, пловец.

Также среди норвежских королей больше всех этому идеалу соответствовал Олав Трюггвасон: он прекрасно владел мечом обеими руками, бросал два копья одновременно и умел ходить по веслам, которыми гребли матросы, жонглируя при этом тремя кинжалами. Он был амбициозен и следил, чтобы никто ни в чем его не превзошел; никогда не удовлетворялся дарованными ему почестями, если мог получить больше. Тщательно продумывал свои планы, был дальновиден; умело использовал все средства, которые могли привести к намеченной цели; красноречив и убедителен, и люди не желали ничего иного, чем то, что он им предлагал.

Довольный своими людьми, веселый и великодушный с ними. Олав умел завоевывать симпатии, и все молодые храбрецы стекались к нему на службу. Любил давать советы и умел хранить верность; был тверд и непреклонен со своими врагами и с врагами друзей; был прекрасным другом для того, кто хотел с ним дружить.

Таков был тип германского короля, который вдохновил многих авторов тевтонской литературы. Автор «Беовульфа» изобразил этот тип в описании короля Оффы: «От моря до моря / Оффа славился / и победами ратными, / и подарками щедрыми / копьеносцам-дружинникам, /ив державе своей / мудровластием»[34]. Этот тип снова и снова встречается в нордических песнях и сагах. Высокий, храбрый, умелый, великодушный – эти слова охватывают все добродетели, без которых не мог обойтись ни один король; если у него не было одного из этих качеств, значит, он не имел и других.

Но все эти восхваления на самом деле обозначали требования, которые предъявлялись к королям. Не только король, управлявший обширными землями, должен был отвечать идеалу, но и вождь, чьи владения ограничивались одним небольшим районом, должен был обладать большой долей этих качеств. Такое всеобъемлющее совершенство, моральное и физическое, составляет саму основу лидерства. Даже вождь небольшой деревушки обязан был твердо защищать права своих друзей и следить, чтобы никто не нарушал их; он должен был быть уважаем так сильно, чтобы чужаки не осмеливались покуситься на эти права. Любой житель деревни имел право принести обиду, на которую он не мог ответить сам, к двери вождя, и если эта обида оставалась неотомщенной, то семья вождя считалась обесчещенной. Для того чтобы принять такое наследство, требовался сильный характер. А когда в округе возникали какие-нибудь споры, то разрешать их должен был вождь. Его задачей было решить проблему, предложить такой выход из создавшегося положения, «чтобы с его решением были согласны все». Когда мы вспомним, что один король в подобной ситуации обнаружил, что оказался между двумя «честями», одинаково обязательными и чувствительными, то можем предположить, что он должен был обладать большим талантом и изобретательностью – и еще великодушием и не бояться пожертвовать чем-нибудь своим, чтобы восстановить свою оскорбленную честь.

Подтверждение этому предположению находим в рассказе о том, как поступил один исландский вождь, Торкель Разгребала, когда во время суда был убит человек («Сага о Греттире сыне Асмунда»). Во главе отряда, горящего жаждой мщения, он явился в дом, где жил убийца. В дверях Торкеля встретила мать этого человека, которой он был обязан, поскольку она когда-то спасла ему жизнь; она пыталась отговорить его от мщения, но он ответил ей так: «Сейчас обстоятельства сложились совсем по-другому, чем тогда, когда мы разговаривали в последний раз; лучше уйди, чтобы не видеть, как будут убивать твоего сына». Она сразу же поняла намек, переодела сына в свое платье и отослала его прочь вместе с другими женщинами. Торкель,

увидев, что парень ушел, встал в двери и сказал: «Это не дело – убивать своих собственных соседей и друзей, всегда можно обо всем договориться». Этот эпизод был описан в саге более поздних времен. Такие случаи часто происходят в степных и горных селениях, где люди живут еще по старинке, под управлением вождей.

Унаследовать королевское достоинство вовсе не было синекурой. Управление страной требовало большого ума и многих способностей, но эти качества и составляли королевский характер. То, что прирожденный лидер мог достичь больших успехов, защитить честь и право своих подданных и, что более сложно, поддерживал их права в надлежащих отношениях друг с другом, объяснялось глубиной и силой его удачи. Ему было гораздо легче, чем другим, привести людей к согласию и убедить их следовать за ним. Молодые люди смотрели на него, желая того же, что и он; старики обращались к нему со своими проблемами – поскольку он был vinsaell, то есть обладал даром дружбы, и имел mann-heil – умение вести дела с мужчинами. Его популярность можно объяснить и тем, что он привлекал к себе людей «своей красотой и мягкостью речи», blidlaeti. О другом короле говорили, что он завоевал любовь народа своей силой, мудростью и тем, что обеспечивал стране богатый урожай. Слово «мудрый» – очень выразительное, в понятие мудрости входила быстрота ума, находчивость, иными словами, дипломатия. Его удача в дружбе зависела от нескольких факторов. Не последнюю роль здесь играло и то, что он награждал людей золотом; молодые люди не стекаются ко двору нищего короля. Все эти способности составляют удачу короля: дипломатия и щедрость, красота и красноречие. И ни одно качество нельзя выделить особо – от дара излечивать больных до плодовитости.

Несомненно, король выигрывал битвы, внушая силу и мужество тем, кто находился рядом с ним, и затемняя глаза своих врагов, разрушая все их планы; не менее важно для него было иметь дисциплинированную армию и обладать способностью воспользоваться представившейся ему возможностью. Все это: дисциплинированное войско, военный талант полководца, сила удара, умение доводить сражение до победного конца – составляло удачу короля. Что бы мы ни сказали: король хорошо владеет оружием и искусством вести войну, остается целым и невредимым в самой гуще сражения, умеет обращаться с оружием – этот дар помогает ему избегать тяжелых ран, – все это сводится к одному: король – самый удачливый, самый храбрый, самый умелый, самый мудрый и самый искусный из всех бойцов.

Суммируя все сказанное, делаем вывод, что удача, в глазах тевтонов, не приходит извне, нет – это результат способностей человека и его напряженного труда.

Ежедневно мы встречаемся с примерами больших различий в судьбе людей. Бедные люди имеют одну удачу, совсем небольшую; они могут напрягать все свои силы, но получают малую награду за свои труды. К другим «удача пристает как грязь», как гласит ютландская пословица; они просто не могут от нее избавиться. Но тевтоны не верили в то, что желание и результат, способности и удача появляются с разных сторон существования и что удача слепа. Тевтоны не считали наличие или отсутствие способностей главным принципом человеческой жизни; по их мнению, все достижения человека и его провалы зависят от судьбы или богов.

Плавание в море требует от человека умения маневрировать; завоевания требуют храбрости и проницательности, а мудрость – умения «составлять планы, когда это необходимо». Сыновья Ингимунда Старого, о которых мы уже говорили, были очень удачливыми людьми: «Трудно противостоять удаче сыновей Ингимунда». Люди боялись храбрости и дикой, как у берсерка, жестокости Ёкуля, но не меньше пугали их «ум и удачливость» его старшего брата Торстейна. Эта удача проявлялась в том, что он всегда знал или догадывался о том, что задумали враги; он умел разгадывать все их уловки, даже подстроенные с помощью колдовства, так что Торстейна и его братьев невозможно было захватить врасплох. Их удача проявлялась и в том, что они могли ждать, позволяли событиям развиваться, тщательно готовились или наносили мгновенный удар безо всяких колебаний; и этот удар всегда оказывался нанесенным в самое подходящее для них время. Когда Хроллейв вероломно убил Ингимунда, их отца, Торстейн сказал брату: «Мы возьмем его хитростью, дождавшись подходящего момента». Братья отправились к Гейрмунду, родичу Хроллейва, и убедили его отказаться от помощи убийце. Тем временем ведьма Льот, зная, что ее сыну грозит смертельная опасность, занялась ворожбой и устроила жертвоприношение, чтобы сделать Хроллейва неуязвимым. Мстители появились так внезапно, что Льот не успела подчинить их своей воле и ее сын был убит. Как бы ни старалась старая ведьма отвести смерть от своего сына, удача сыновей Ингимунда оказалась сильнее ее колдовства[35]. И так было со всеми, кто хотел погубить Торстейна, – что бы они ни придумывали, он всегда был готов к отпору, «ибо он видел вещи такими, какими они были», в их истинном виде («Книга о занятии земли. Часть третья»).

Естественно, вождь не мог быть подозрительным постоянно и всегда хорошо чувствовал опасность, ибо такая осторожность являлась безошибочным признаком того, что он не страдает от отсутствия мудрости и способен чуять опасность даже в темноте. Ум короля проникал в самую суть вещей и знал, что скрывается за внешним дружелюбием; поэтому он мог сидеть спокойно там, где все было хорошо, не позволяя предчувствиям нарушать покой своей души. Когда Харальд Прекрасноволосый посетил великолепный праздник, устроенный Торольвом на острове Торгар, оба сына Хильдирид, Харек и Хрёрек, подошли к нему и пожелали радости и удачи во время путешествия, добавив: «Все оказалось совсем не таким, как мы себе представляли; ты проявил себя как мудрейший и самый удачливый из людей; ибо сразу же заметил, что все не так, как должно было быть, и мы можем теперь сказать, что тебя собирались убить, но, увидев тебя, крестьяне отказались от этого намерения» («Сага об Этиле»). Следует признать, что эта парочка знала, как польстить королю.

Удача сопутствует мудрым. Мудрый человек планирует свои действия таким образом, чтобы они соответствовали времени и сложившимся обстоятельствам. Он способен оглянуться вокруг себя и правильно истолковать то, что видит. Он не позволяет себе увлечься мечтами, а учитывает реальное положение вещей, руководствуясь строгой логикой. Когда Торстейн решил, что пришло время отомстить за смерть отца, он приехал прямо в поместье, где спрятался убийца, и потребовал от защищавшего его человека выдать ему негодяя. Когда же этот йомен сделал вид, что не понимает, о чем идет речь, он сказал: «Ты, Гейрмунд, единственный богатый родственник Хроллейва, поэтому он прячется здесь и нигде больше». И это были слова уверенного и удачливого человека, которые породили не подозрения, предположения или вероятность, а знание и понимание ситуации.

Иногда даже мудрый человек нуждается в совете. Он хорошо разбирается в людях и поэтому не связывается с теми, кто дает глупые советы. Анализируя выражение лица, поведение и манеры человека, он делает выводы, что таится в его душе; удачлив он – с ним следует дружить, а если нет, то его следует избегать. Мудрый человек хорошо знает и окружающий мир и понимает связи между внешними проявлениями и действиями; он умеет предсказывать погоду и понимает язык животных или, по крайней мере, предполагает, что они могли бы сказать. У него есть запас «древних знаний» о разных вещах и событиях прошлого, и это знание не только позволяет ему вести себя с достоинством, но и помогает ему правильно судить о том, что происходит сейчас, а также проникать в суть проблем. Прошлое предстает перед ним совсем как настоящее; они пронизывают друг друга и помогают правильно толковать происходящее. Но мудрый человек владеет знанием и пониманием не только прошлого и настоящего, но и того, что еще не родилось на свет. Для древних мудрость и умение предвидеть были синонимами. Удачливый человек постигал неизвестное разными способами. Он мог увидеть его во сне и хорошо представлял себе события будущего еще до того, как они происходили; он также предвидел, как поступят те или иные люди. Так Торстейну Ингимундсону удалось избежать чар ведьмы после того, как он увидел ее во сне; узнав, что он сумел избежать ловушки, она могла с полным правом сказать: «Трудно противостоять удаче сыновей Ингимунда!» Но вещие сны и ясновидение следует дополнять прямым знанием, которое можно выразить такими словами: «Мало что может застать меня врасплох, ибо ум мой всегда настороже».

Таким образом, мудрый человек может заранее тщательно продумать свой план, проверить его и изменить, в случае нужды, еще до того, как он будет приведен в исполнение, или вообще отложить его до более подходящего момента. Успех плана полностью зависит от того, как он был задуман, ибо идея, породившая этот план, наполняет его жизнью и вдохновляет удачу. Проекты, порожденные величайшими умами, являются одновременно и самыми смелыми, и самыми безопасными для своего осуществления. Королевская удача воплощается в идее великих завоеваний, как тогда, когда Харальд сумел объединить всю Норвегию, или в гениальных изобретениях, как, например, когда король-воин придумал выстроить своих солдат клином; в мифах говорится, что эту идею подсказал ему Бог.

Если человеку не хватает удачи, чтобы самому придумать план, он идет к умному человеку и просит его вложить собственное умение в запланированное предприятие. Если мудрый совет будет выполнен надлежащим образом, он принесет свои плоды. Естественно, что древнее слово rede, или совет, включало в себя несколько значений, которые в нашей дуалистической культуре четко разграничены. План и решимость, с одной стороны, и совет, с другой – это не что иное, как удача в применении к своим собственным делам или к делам других людей.

Если план действительно реалистичен, то его выполнению может помешать лишь действие более удачливого противника. Мысль, порожденная гораздо более мудрым человеком, может привести к столкновению планов. Более мудрому человеку не надо ждать ничьих советов, и его действия могут стать кошмаром для противника и уничтожить его удачу. Так произошло с Торлейвом Умным из Уппланда, когда Олав Трюггвасон, из самых христианских побуждений, решил убить упрямого вождя язычников и велел своему верному слуге Халльфреду по прозвищу Трудный Скальд выполнить это задание. Когда поэт, изменивший свою внешность, явился в дом Торлейва, старик спросил его, какие новости он принес, а потом поинтересовался, знаком ли ему некий Халльфред, ибо «он часто являлся мне во снах, и дело не в том, что мне снятся странные сны, а в том, что сюда скоро прибудут люди конунга; что же касается этого Халльфреда, я так и не понял из разговоров людей, что это за человек, и в том, что произойдет в будущем, удача мне изменяет». Иными словами, он может мне сниться, но будущее в моих снах окутано туманом.

Люди могли судить о том, удачлив ли человек, по его речам, по выбору слов. Норвежцы, как, вероятно, и все германские народы, искренне восхищались умением обращаться со словами; в их литературе часто встречаются панегирики талантливым ораторам и их мудрые высказывания, подкрепленные пониманием того, какой эффект они произведут. Мы разделяем со слушателями то предвкушение, с которым они усаживались, чтобы выслушать поднявшегося среди них человека, обладавшего умением привести свои слова в нужную ему гавань. Речь удачливого человека состояла из коротких, очень четких образов, которые так любили северяне; хорошо сформулированные предложения лились ровным потоком, не спотыкаясь друг о друга, совсем как движения хорошо тренированного человека. Слова успешного человека были сконцентрированы и били прямо в центр проблемы, вскрывая одним точным ударом самую суть вопроса. Удача вдохновляла человека, потерпевшего временное поражение, на такие веские слова, что западали слушателям прямо в душу и запоминались надолго. Но слова, произнесенные человеком большой удачи, были обоюдоострыми, каким бывает оружие победителей: падая в гущу людей, они освобождали их от пут равнодушия и трусости или раскрывали козни тайных врагов. Эгиль благодарил богов за то, что они помогли ему сделать это. Между тем, что говорил король, и словами крестьянина существовала большая разница, даже если они говорили об одном и том же. Когда Олав Трюггвасон встал в зале суда, где собрались умелые ораторы, чтобы противостоять ему, и начал говорить, его речь заставила их отказаться от противостояния ему.

Но слова бывали и опасными. Они могли «прогрызть» дыру в удаче человека и закрепиться в его душе. И их нельзя было вытащить из раны, словно стрелы, и бросить на землю. Ибо они живут своей собственной жизнью, внедряются в душу жертвы и выгрызают ее, лишая ее силы. Они могли изменить человека и вылепить из него то, что им было нужно.

Умные люди старались победить врага с помощью слов еще до начала сражения, ослабив его решимость, притупив его храбрость и мужество и лишив неуязвимости.

Однажды, когда на британцев напал король Нортумбрии, они прихватили с собой целую армию монахов и спрятали ее в безопасном месте, велев молиться во время боя. Король Этельфрит, опытный военачальник, сначала послал своих людей вырезать монахов, а потом уже вступил в бой с армией британцев. «Когда они просят своего бога помочь им разгромить нас, – сказал он, – то уже сражаются с нами, еще не пустив в дело оружие, ибо они противостоят нам в своих молитвах». Заявляя, что эти молитвы обращены к Богу, Этельфрит понимал, что, хотя сильные слова и идут окольным путем, они все равно придут к тем, для кого были предназначены.

Сила слов такова, что, войдя в человека, они могут превратить храбреца в труса и ничтожество. Оскорбления не просто унижают его в глазах соседа, нет, наоборот, презрение мира – это результат того, что насмешка проникла в душу человека, разрушила его мужество и превратила его в жалкое создание; она разъедает его честь, и мир и не успокоится, пока не вырвет с корнем все человеческие черты. Чем выше напряжение удачи и чести оскорбляющего, тем сильнее воздействие его слов и тем опаснее нанесенная ими рана. Оскорбления простолюдинов, которые демонстрируют недостаток ума, вероятно, воспринимаются гораздо легче; люди крупного масштаба на них вообще не обращают внимания. Но если за словами стоит удача, которая всегда сопутствует произнесшему их человеку, то надо было поскорее смыть оскорбления кровью и восстановить свою честь с помощью мести. Советы, которые приводятся в норвежских и исландских законах в отношении повседневных словесных стычек, заключающиеся в том, что надо отвечать словом на каждое грубое слово, были применимы лишь в ограниченном числе случаев, и их надо было принимать с большой осторожностью. Не следует забывать, что ответ на оскорбления вовсе не способствует восстановлению чести пострадавшего, поэтому надо подумать, как защитить ее другими способами.

Но слова могут нести и благословение. Доброе слово при расставании дарует путешественнику силу. Когда король говорил: «Удачи тебе, мой друг», человек уносил с собой частичку королевской силы. У датских крестьян до сих пор существует поговорка: «Пусть тебе сопутствует удача до конца твоего пути, а потом я возьму ее назад». Доброе слово, которым встречают человека на новом месте, означает прибавление удачи. Когда Олав Павлин въезжал в свою новую усадьбу, старый Хёскульд, его отец, стоя на пороге, приветствовал его добрыми словами, пожелал удачи на новом месте и добавил со значением: «Мой ум говорит мне, что его имя будут помнить долго» («Сага о людях из Лососьей долины»).

У исландцев есть специальное слово ordheill, «пожелание удачи», которое заряжено энергией, доброй или плохой. Все зависит от того, что вложил в них человек, который их произнес: добрую волю, сделав их благословением, или ненависть, превращающую их в проклятье. Таким образом, в словах, как и в планах и советах, заключается жизнь человека. Мысли и слова – это, по сути, части человеческой души и поэтому их с полным правом можно считать живыми существами.

Древнее слово rede (др. – исл. Rad) может служить прекрасной иллюстрацией психологии тевтонов. В одних случаях оно означает «разумный»; если применить его к работе ума, то оно будет означать «мудрость» или «удачный план», а с этической точки зрения – справедливые и честные мысли. Но это слово всегда подразумевает, с одной стороны, идею успеха, к которому приводит мудрое планирование, а с другой – силу рук и умелое руководство, которые порождаются сильной волей. Мужчинам, собравшимся, чтобы обсудить сложные проблемы, необходимы rede и быстрота ума, писал один староанглийский писатель. А по словам англосаксонского поэта, падшие ангелы стали падшими, потому что rede их покинуло и они отвернулись от божественной любви; они предавались греху, совершая плохо продуманные поступки; это и привело к их падению.

Чтобы почувствовать силу древних идей, мы не должны допускать, чтобы на наше суждение повлияли современные теории; rede – это не энергия, заключенная в словах, но сами эти слова, а также душа. Удача простирается в неразрывности от центра человеческого ума до горизонта его социального опыта, и это тоже входит в понятие rede. Это слово характеризует состояние или положение человека, его влияние и компетентность.

Внутреннее состояние удачливого человека исландцы называли «целым умом», heill hugr, и это состояние, конечно же, включало в себя мудрость, добрую волю и любовь. Человек, наделенный целым умом, не обманывает родственников и друзей, суров с врагами, а когда меньшие люди приходят к нему за помощью, он им не отказывает. Его rede – это очень хорошие подарки для тех, кто получает, – и их называли полными rede, по-исландски heil rad.

Удача зависит от взаимной любви родственников. Если среди членов клана царит согласие, то ему сопутствует удача и благополучие. В противоположном случае, когда люди не могут договориться друг с другом, жизнь наполняется болезнями и угасает, а земли и села приходят в запустение. Это правило справедливо для всех сообществ, не только для семьи, но и для всех временных объединений под знаком общины (а под любым другим знаком никакие другие союзы становятся невозможными). Когда люди объединяются для какого-нибудь предприятия – рыбной ловли, например – его результат зависит от того, смогут ли они поддерживать дружеские и искренние отношения друг с другом. В «Саге о людях из Лососьей долины» написано об этом так: «Мудрые люди придают большое значение тому, чтобы люди во время путины жили в мире; ибо было сказано, что улов будет гораздо меньше, если они будут постоянно ссориться, поэтому многие соблюдали осторожность».

Аналогичным образом, процветание или падение семьи зависит от чести. Знаменитый человек не только пользуется уважением своих товарищей – благодаря его силе увеличивается поголовье скота и урожаи полей; он закладывает основы для появления в своей семье новых родственников: женщины будут чаще и легче рожать, а дети вырастут здоровыми и умными. Даже в более поздние времена идея взаимной ответственности чести и удачи была еще так крепка в умах норвежцев, что люди могли сказать: «Ни одному человеку не будет сопутствовать удача, которая поможет ему разбогатеть и сохранить свое богатство, если он не убьет двух человек и не заплатит за это их наследникам и королю». Те же самые идеи лежат в основе веры норвежских крестьян в то, что некоторые семьи добились удачи и обрели способность к излечению болезней потому, что они происходят от суровых и жестких людей, честь которых могли подтвердить многочисленные убийства.

Если мир и честь семьи поруганы, то результатом становится ее упадок и исчезновение. В «Беовульфе», как мы уже видели, описано, к каким результатам приводят поступки злодея: к гибели скота и пропаже добра. В стихах поэмы, где говорится о цене трусости, рассказывается в основном о страданиях, порождаемых потерей чести, но эту же картину, не выкидывая из нее ни одного слова, можно применить и к более ранним взглядам, когда социальные последствия позора связывались с его прямым разрушительным эффектом: «Больше никто из этой семьи не обретет золота».

Описание подобных вещей у северян – всего лишь развернутая форма этого проклятия: люди все беднеют и беднеют, их энергия, храбрость, уверенность в себе, взаимные чувства и чувства фрита угасают; братья убивают друг друга, родичи откалываются от общины, в роду царит блуд, ни один человек не жалеет другого, какими бы близкими родственниками они ни были. Солнце дает меньше тепла, земля остывает и пустеет, ранние и поздние заморозки убивают посевы; летние месяцы становятся все холоднее и холоднее, а зимние – более суровыми.

Автора «Саги о Вёльсунгах», несомненно, вдохновлял контакт с христианским миром, когда он создавал свою эсхатологическую картину; однако в ней почти нет признаков прямого влияния христианских идей. Вдохновение, пришедшее с Запада, так глубоко проникло в душу поэта, что древние легенды и образы приобрели новое значение. Его вера в старые идеалы и его отчаяние оттого, что они гибнут в суматохе века викингов, подпитывают друг друга, а благодаря прикосновению христианства подобное толкование этики и опыта создает новую картину истории. В воображении поэта, преобразующего традиционные легенды в нужном ему направлении без заметных изменений в их содержании и превращающего массу разрозненного материала в единое целое, причиной, которая заставляет богов совершать одно опасное деяние за другим, ведущие к их гибели, является усиление чувства вины. А вину поэт отождествляет с разрушением фрита и чести. Сила этой идеи проявляется в том, что он показал тесную связь мифа о смерти Бальдра с идеей Судного дня. Центральное место отдано описанию богов, убивающих одного из своих братьев, и это событие вобрало в себя все силы событий, случившихся раньше, и породило сумерки богов и всего мира.

Идея о том, что удача и прогресс зависят от мира и чести, была рождена опытом, но эту максиму с одинаковым успехом можно читать и наоборот. Удача – это условие, определяющее мир и честь.

Когда мир разрушается и родственники забывают друг о друге, причиной этого является отсутствие удачи – либо ее стало меньше, либо она по своей природе перестала отвечать их требованиям, отчего люди становятся беспомощными и теряют терпение. Добрая женщина по имени Сальдис не могла нарадоваться на двух сыновей своих дочерей; они обещали вырасти сильными и умными и нежно любили друг друга. Однажды в их дом пришла Оддбьёрг, женщина, умевшая предсказывать будущее. Сальдис с гордостью представила ей своих внуков и спросила, что их ждет в жизни, добавив: «Смотри же, чтобы все предсказание было благоприятным». – «Да, эти два мальчика много обещают, – сказала Оддбьёрг, – если, конечно, их удача не закончится, но я не вижу, будет ли это так». Неудивительно, что Сальдис ответила ей грубо; но женщина сказала: «Я этого не сказала, но я не думаю, что их любовь друг к другу продлится долго». Сальдис стала требовать, чтобы Оддбьёрг сказала еще что-нибудь; тогда ясновидящая выпалила: «Они отнимут друг у друга жизнь». Так и случилось («Сага о Глуме Убийце»).

Чтобы создать счастливую семью, невесте и жениху нужна удача. Хрут, исландец необычных достоинств и высоких идей, а также очень проницательный человек, долго не был женат. Однажды друзья предложили ему взять в жены даму из хорошей семьи, которую звали Унн. Хрут согласился, но его одолевали сомнения, и он сказал: «Я не знаю, повезет ли нам в супружеской жизни». Хрут тогда еще не знал, что он попадет под действие чар одной очень властной женщины. Приехав в Норвегию, он вступил в связь с королевой-матерью. Эта связь испортила совместную жизнь Хрута и Унн и в конце концов разрушила их брак («Сага о Ньяле»).

Подлость, бездействие и состояние бесчестья аналогичны отсутствию удачи. «Эта неудача не скоро выветрится из моей памяти», – сказал Болли, когда Гудрун поздравила его с убийством своего кузена Кьяртана; а в «Саге о Вёльсунгах» над бедами Синфьётли насмехались такими словами: «На тебя обрушились все неудачи мира – ты убил своих братьев». Удивительно эффективными стали слова Кальва Арнасона после битвы при Стиклестаде. Кальв и его брат Финн сражались в ней друг против друга. Финн был ярым сторонником Олава Святого, а Кальв занимал важное положение среди тех, кто хотел его свергнуть. После окончания битвы Кальв нашел своего тяжело раненного брата и предложил ему помощь. Но Финн метнул в него кинжал, назвав бесчестным негодяем, предателем и убийцей конунга. Финн промахнулся, и Кальв великодушно воскликнул: «Теперь король не будет тебя охранять; я не желаю тебе зла, но знаю, что тебе нужна забота». Кальв, бывший когда-то самым ярым врагом Олава, превозносил теперь удачу свергнутого короля, что уберегло людей короля, которые из-за скорби и гнева могли совершить непоправимое («Сага об Олаве Святом»).

В «Саге о Гисли» слова «неудача» и «подлость» взаимно заменяют друг друга. После того как Гисли убил мужа своей сестры, его стали преследовать, и он постоянно менял убежища; тем не менее непрестанная погоня за ним врагов не приводила к успеху благодаря усилиям его жены Ауд. Однажды, когда Эйольв, возглавлявший отряд мстителей, попытался заставить ее сообщить, где прячется ее муж, она обрушила на него свое презрение и так яростно оскорбляла его, что он вскричал: «Убейте эту собаку, хоть она и сучка». Но благодаря храбрецу из его отряда, которого звали Хавард, Эйольв был спасен от позора и не поднял руку на женщину. Увидев, что Эйольв вне себя, Хавард воскликнул: «Мы и так уже покрыли себя позором, даже без этой гнусности; держите его, не позволяйте ему убить ее». Тогда гнев Эйольва обратился на него. Вожак воскликнул: «Ты прав, найди себе дурную компанию дома и выходи на большую дорогу!» Далее автор саги пишет: «Хаварда в отряде любили, и многие решили уйти с ним; они были рады избавить Эйольва от этой неудачи».

Когда подлость называют неудачей, это не означает, что ее хотят оправдать; наоборот, этим словом выражалось презрение к человеку, которого признали неудачником. Когда король Хакон, подвергнутый презрению людей за то, что отомстил не тому человеку, которому следовало, назвал это своей неудачей, он выбрал самое сильное слово, которое стоит ближе всего к идее смертного греха. Неудача – это большое несчастье, потерпеть неудачу – все равно что лишиться чести или, в некоторых случаях, равносильно этому.

Самый верный способ отказать человеку, который ищет дружбы с тобой, сказать ему: «Ты не похож на удачливого человека, и мне лучше не иметь с тобой никаких дел». Эти слова заключают в себе не только моральные пороки, но и недостаток благоразумия; чтобы понять весь смысл этого предложения, мы должны учесть два параллельных смысла: «Тебе самому не сопутствует удача в делах, и ты можешь навлечь несчастье на других» и еще: «Тебе нельзя доверять, от тебя можно всего ожидать».

Удача – это сочетание фрита и чести, которое видно с другой стороны, а неудача, в старом смысле этого слова, это просто обратная сторона чувства родства, которое мы теперь уже научились понимать.

Именно удача помогает людям сохранять мир и дружбу, выполнять свои обещания и воздерживаться от дурных поступков. Но это еще не все. Удача наполняет людей желанием действовать честно; иными словами, это сама мораль. Когда Хрут говорит: «Я не знаю, будет ли нам обоим сопутствовать удача», он имеет в виду вот что: смогут ли они сохранить взаимную любовь и создать мир в своем доме, а не только вопрос, смогут ли они всю жизнь наслаждаться друг другом и иметь потомство.

У германцев моральная оценка всегда выходит на первый план. Для выражения доброты, набожности и прямоты человека германцы не смогли найти лучшего слова, чем «удачливый». Это слово включает в себя богатство и здоровье, счастье и мудрость. В более поздние времена этическая сторона этого слова начинает доминировать и определяет его использование в христианских писаниях. Так, готский эквивалент слову «удача» – sels и противоположное ему – unsels были использованы переводчиком Библии как самые лучшие эквиваленты словам «добрый» и «злой» в Новом Завете.

Глава 5

Удача – основа жизни клана

Удача – это самое яркое и глубокое выражение человеческого бытия, имеющее далекоидущие последствия. Мы не можем взглянуть на нее с обратной стороны. Как бы глубоко мы ни погружались в душу человека, мы никогда не увидим того, что за ней. Самым ярким и главным проявлением удачи является ощущение родства, а когда приходит горе и начинаются проблемы, это свидетельствует о том, что сердце семьи погибает, и мы можем с абсолютной уверенностью предсказать, что за одним несчастьем последуют другие и толку от этой семьи уже не будет. Так и случилось с Сигурдом Слембе: когда он убил своего брата Харальда Тилли и потребовал для себя титула короля, его люди сказали: «Если ты истинный сын короля Магнуса, то твое рождение предвещало несчастье; так оно и оказалось, когда ты убил своего брата». Неудачу ни в коем случае нельзя считать следствием, которое, спотыкаясь, тащится за дурными делами или бесчестьем. Германский ум не сомневался, что туда, где случилось бесчестье, рано или поздно придет неудача, по той простой причине, что последовательность событий не зависит от стремления Бога сохранить равновесие. В цепи «ошибка и ее исправление» не бывает промежуточного звена, как думают некоторые.

Таким образом, удача – это сила, которая вдохновляет человека и которую он сам излучает. Ее основой служат слова и дела этого человека. Она возникает из требований семьи, ее сил и возможностей, ее достижений и надежд, ее талантов и характера. Удача – это главное условие, обеспечивающее существование клана; семью называют kynsaell, удачливой в родстве, когда она многочисленна, а места ушедших постоянно занимают новорожденные дети. В англосаксонском языке эта идея выражается словом tuddorsped, которое означает большое потомство и силу взаимного притяжения. Более того, в удаче заключается и социальное существование семьи, то есть отношение к ней других людей – с уважением или нет. О богатых семьях говорят, что они обладают мужской удачей (mannheill), то есть имеют много друзей и пользуются любовью соседей, а также женской удачей (ordheill). У такого клана хорошая репутация, все желают ему добра и уважают. В англосаксонской «Книге Бытия» Бог обещает сыну Авраама даровать ему удачу в друзьях, или, иными словами, множество друзей. Наконец, удача включает в себя честь – ту, которая сияет в великолепии славы, и ту, которая таится, в сжатом виде, в человеческой душе как сила напряжения.

Удача накладывает отпечаток и на внешность. От кого северные народы получили свою проницательность, которая позволяет им оценить человека с первого же взгляда? С первой же встречи они могут сказать – этот человек удачлив и честен, ему всегда сопутствует удача; или же, наоборот, на нем лежит печать неудачника. Это объясняется отчасти развитой интуицией, как говорят в наши дни, или, как замечали древние, потому что ум наблюдателя подсказывает ему, что думать о незнакомце. Частично, северяне использовали и внешние признаки; удачливость ярко проявляется в осанке, походке, поведении человека и, в не меньшей степени, в его ухоженном облике – умении держать себя, здоровье, костюме и оружии. Только богатая и энергичная семья может отправить своего юного отпрыска в мир в многоцветной одежде, снабдив его великолепной секирой, родовым сокровищем клана.

Когда сыновья Ньяля со своими друзьями во время альтинга пошли по землянкам, чтобы заручиться поддержкой родичей и влиятельных людей на суде, Асгриму удалось заполучить немало союзников, однако проницательный вождь Снорри Годи, взглянув на бледное, искаженное презрительной усмешкой лицо Скарпхедина, предугадал, что удачи в их деле не будет. «Ты выглядишь отважным бойцом, Скарпхедин, но твоя удача подходит к концу; я думаю, что и жить тебе осталось совсем не долго». В старые времена, когда слова еще сохраняли свою первоначальную силу, о человеке, который был обречен, говорили такими словами: «Удача его покинула» («Сага о Ньяле»).

В основе удачи человека лежит и тело и душа, составляющие самую его суть. Чтобы понять до конца значение слова «удача», нужно помнить, что она представляет собой целое, совершенно однородное явление. Даже если она проявляется в различных формах, она светится в глазах, в руках и голове человека, ее видно по тому, каков его скот и оружие. Удача – нечто единое и неразлагаемое на части. За человеком, которого мы видим, или, правильнее сказать, за видимым кругом родственников прячется сумма духовных сил, представителями которой они являются. Во время испытания силы вся удача ставится на карту и либо усиливает этот результат, либо полностью исчезает.

Именно эта компактная мощь и делает удачу короля незаметной для обычного человека. Человек может сказать другому: «Тебе не хватит удачи, чтобы помериться силой с королем», это означает, что у тебя мало родственников, не хватает храбрости и быстроты в бою; твоя воля к победе слаба, а дар плодородия невелик. Пока ты спишь, королевская удача неожиданно захватит твою в плен, ослепит ее и запутает; его удача проникнет в умы других людей и искалечит твою; и еще до того, как вы встретитесь лицом к лицу, твоя воля к победе будет парализована.

У норвежцев есть выражение – натравить свою удачу на человека, словно одного коня на другого – пусть боевой жеребец кусает и бьет копытом боевого коня противника. И в самом деле, любой поединок между людьми является поединком двух удач – чья окажется сильнее. И это – духовный конфликт. Результат борьбы в значительной степени зависит от быстроты и энергии бойцов, так же как удача коня зависит от умения его хозяина управляться с ним и побуждать скакать быстрее. Однако было и нечто большее, что присутствовало на сцене боя; борьба двух воинов – это лишь часть поединка, который происходил на более обширном поле боя между силами, которые никогда не спят.

«Мой разум подсказывает мне, что нам с сыном не будет счастья от этого конунга, и я не поеду к нему», – заявил старый Квельдульв, узнав, что конунг Харальд разгневался, когда Квельдульв и его сын Гримм отказались вступить в его дружину. Квельдульв заверил посланника конунга, что отправит к нему второго сына, Торольва, хотя и предвидел – какое решение ни было бы принято, всем им грозит погибель. Торольв вступил в дружину Харальда, служил ему и был в большом почете. За доблесть и добрую службу Харальд щедро отблагодарил Торольва. Расстались они добрыми друзьями. Торольв стал богатым и влиятельным человеком, обзавелся собственной дружиной. Недруги Торольва внушили конунгу, что тот посягает на его власть, земли и желает ему смерти. «Тебе не хватит удачи бороться с конунгом», – сказал Квельдульв сыну, когда отношения конунга и Торольва испортились и дело шло к открытому конфликту. Но еще задолго до этого старик предупреждал своих сыновей, чтобы они не имели никаких дел с Харальдом («Сага об Эгиле»).

Здесь мы встречаемся с глубоко укоренившейся особенностью психологии человека раннего Средневековья. Она

заключается в том, что если человек чего-то очень хочет, то сила придет сама, или, наоборот, сила, может быть, и есть, да желания нет. Все особенности северянина проистекали из природы его удачи: упрямство и храбрость, гордость и стремление служить богатому человеку, жестокость и несговорчивость, а также бесстрашие. Удача – это особенность ума, характера и воли. С нашей идеей взаимного влияния желания и воли мы снова и снова будем сталкиваться в старых сагах с неразрешимыми загадками.

Людям кажется, что они смогут легко отказаться от разрушительных предприятий, без труда рассеять непонимание и вражду, но что-то незримое приводит все их начинания к краху. Можно было бы сказать: они не могут этого сделать, потому что не хотят, или не хотят, потому что не способны. Оба предложения справедливы. Когда мы в подобных случаях говорим о вере в судьбу или рабском подчинении судьбе, очень легко потерять понимание истинных причин, почему эти люди не только не способны сопротивляться судьбе, но и потому, что они желают себе именно такой судьбы. И это желание заставляет их действовать против всех намерений и расчетов и разрушает все самые серьезные их планы, поскольку у желания такая природа, и она не может действовать за пределами, очерченными его собственным характером. Удача сыновей Квельдульва имела именно такой характер, который не позволил бы им ужиться с конунгом, поэтому для них было лучше всего держаться от него подальше. Дело заключалось не столько в разнице сил, которая определяет отношения одних людей с другими, сколько в различии их характеров.

Удача вождя гораздо крупнее удачи крестьянина. «Ты богат удачей (то есть твоя удача простирается далеко)» и «в твоих руках все оборачивается успешно», – сказал Сэмунд вождю Ингимунду Старому, когда понял, что не может справиться со своим упрямым родственником Хроллейвом, и попросил Ингимунда принять его. Секрет умения вождя добиваться невозможного заключается, однако, не в величине удачи, а в ее особом характере.

Эта особенность удачи составляет естественную основу королевской власти и влияния. У него очень мало формальной власти или вообще нет; будут ли люди подчиняться его приказам, зависит от того, желают ли они этого или нет.

Южане, наблюдавшие анархию, царившую в германских армиях, отказались от попыток найти хоть какой-нибудь смысл в тевтонских монархических принципах. «Эти варвары, – пишет римский автор, – не демонстрируют своему монарху никакого уважения, они его не приветствуют; если решение короля им не нравится, они окружают его шатер и громкими криками заставляют изменить свои планы; они требуют от него войны, когда он хочет мира; и мира, когда он желает войны. Может случиться, что, жестоко разочаровавшись в короле, они его просто прогонят». За словами римского автора мы слышим иронический вопрос: зачем тогда этим существам вообще нужен король? У нас нет причин не верить классическим авторам. Они наблюдали за варварами по большей части с тем вниманием, которое присуще культурному уму, и с горячим интересом к обычаям варваров, подошедшим к границам цивилизации. Иное дело, что наблюдатель может видеть лишь внешние проявления, и его культура не позволяет ему понять особенности нервной системы, породившей эти проявления. Заявления классических авторов нужно как-то согласовывать с фактом, который никто не будет отрицать, что германские королевские семьи обладали замечательной живучестью. Мы видим племена, которые странствуют по всей Европе, тут – сражаясь за свою жизнь, там – живя с удобствами на завоеванной территории, но всегда, век за веком, ими правила одна и та же королевская семья.

Прокопий Кесарийский приводит бесценный рассказ о неугомонных экспериментах герулов в области управления страной, где лицевая сторона и изнанка варварской верности представлены в виде яркой карикатуры. «Герулам, – пишет он, – однажды пришла в голову мысль попробовать пожить совсем без короля, и они захватили своего царственного владыку и убили. Но не успели они насладиться своей свободой, как поняли, что она им совсем не нравится; и, горько сожалея о содеянном и желая во что бы то ни стало вернуть прежний порядок вещей, они отправили из Средиземноморья посольство на Север, велев ему доставить короля из своей прежней династии. Послы обшарили всю Европу и нашли нужного принца в Скандинавии; к сожалению, он умер по пути на юг. Им удалось отыскать нового владыку и благополучно доставить его на юг. А тем временем оставшиеся дома, имея много времени для раздумий, пришли к мысли, что в таком важном деле следует посоветоваться с Юстинианом. Император, как оказалось, имел знакомого герула, жившего при его дворе в Византии, которого он и порекомендовал в короли. Все шло хорошо, но тут пришло известие, что скандинав уже едет к ним. Герулы, доставившие Юстиниану и его людям столько неудобств, решили доказать, что они достойны оказанного им доверия: они с радостью пошли за своим правителем на поле боя, готовые прогнать припозднившегося претендента. К сожалению, у них была целая ночь, чтобы обдумать это дело, и они решили перейти на сторону пришельца с севера, а кандидату императора пришлось искать дорогу домой».

Эта занятная история, несомненно, правдоподобна. Рассказы о подобных калейдоскопических характерах можно сравнить лишь с историями европейцев, которые сами были свидетелями этих событий, и какими они видели дикарей и варваров. Проводя аналогии с исследованиями современных этнологов, мы начинаем понимать, что Прокопий просто сообщил нам хорошо известные факты, но, вероятно, не уловил в действиях варваров какого-то скрытого смысла. Отчасти объяснение заключается в том, что герулов с византийским императором связывали особые политические отношения, но главным образом в том, что эти люди верили, что царем можно стать только милостью Божьей, говоря нашим языком, или по милости удачи, как сказали бы сами герулы.

Историк Иордан сформулировал этот принцип в своей простой средневековой манере: готы считали членов королевских семей не людьми, а полубогами, «которые завоевали их с помощью своей удачи».

В Швеции король и его люди жили вместе открытой и честной жизнью, безо всяких иллюзий. Фундаментальный параграф в той части Вестготского закона, который определял права и обязанности короля, гласил: «Короля должны забрать верхние шведы и изгнать его». И если мы сравним это правило с тем описанием совета в Уппсале, которое оставил нам историк Снорри, мы увидим здесь яркую историческую иллюстрацию действия этого правила. На этом совете Торгнюр Законник обратился к разгневанному королю Олаву Шётконунгу с такими словами: «Теперь мы, йомены, хотим, чтобы ты согласился с Олавом Толстым и выдал за него свою дочь. А если ты не сделаешь так, как мы хотим, то мы поднимемся против тебя и убьем, ибо мы не потерпим, чтобы ты нарушал закон и мир в стране. Так поступали в прошлом наши предки; они утопили в трясине пятерых конунгов, поскольку тех обуяла гордыня, как и тебя сейчас. Решай же немедленно, как ты поступишь» («Сага об Олаве Святом»).

Конунгу, которому пришлось пережить такое оскорбление, не позавидуешь. Но когда юрист описывает исторический прецедент подобного повиновения со стороны конунга, он, сам того не желая, характеризует отношения, существовавшие между правителем и его народом. Торгнюр дает королю Олаву Шётконунгу понять, какими людьми были его предки. Эти люди каждое лето отправлялись в походы и подчинили себе южные земли: укрепления, которые они возвели на востоке – в землях финнов, карелов, эстов и куршей, – сохранились до сих пор. Эти герои, продолжал Торгнюр, не были слишком гордыми и охотно прислушивались к советам других. Торгнюр совершенно прав, и если бы несчастный Олав Шведский пошел характером в своих предков, то он мог бы спросить совета у других людей, не опасаясь, что его заставят заключить мир против воли. К сожалению, мы ничего не знаем о предках Олава, кроме того, что сообщил нам Торгнюр; однако нам известно одно: рейды и грабежи других земель планировали вовсе не крестьяне, а сам король. Эйрик Победоносный, Бьёрн Железнобокий и другие правители Швеции, имен которых мы не знаем, приобретали в ходе этих войн богатства и честь. Крестьяне, вне всяких сомнений, получали свою долю добычи, но преимуществами территориальных приобретений, разумеется, пользовались не земледельцы, а король и его приближенные. Конунг, отправившись в поход, не забывал следить за тем, как шли дела дома, но у крестьян было столько работы по хозяйству, что они трудились все лето не покладая рук, так что, вероятно, к тому, что говорили короли, охотно и внимательно прислушивались другие люди, а не крестьяне.

Испытание силы между крестьянским защитником и королем Уппсалы стало символом в истории германской королевской власти, в котором были четко определены сила и слабость каждой стороны. Здесь, как и везде в странах Севера, инициатива короля преобладает над инициативой народа. Он возвышается, и не только в глазах одного автора хроники, как победитель, от которого исходят планы, причем в форме приказов. Да, распоряжения отдает он, но выполнение этих распоряжений зависит только от его авторитета. Если он вдруг проявит слабость, то ему не помогут ни его статус, ни королевские прерогативы. Вся его власть заключается в умении прочно держать удачу в своих руках; стоит ему лишь на мгновение ее выпустить, как люди начинают предъявлять требования: «Мы не потерпим несправедливости от тебя», и тогда король не сможет сделать ничего, что можно было бы назвать несправедливостью. Но пока планы короля претворяются в жизнь, люди будут следовать за ним, выполнять его планы, подчиняться, безо всякого сопротивления его произволу и нарушению свобод. И тогда мало что не может быть включено в список справедливых и «законных» дел.

На первый взгляд может показаться, что королевская власть почти не оказывала влияния на жизнь людей. Однако правда заключается в том, что власть короля – это институт, который не могут поколебать ни революции, ни чьи-либо происки. Человек на троне обладает властью считать себя государством; с другой стороны, он может превратить себя в беспомощную тень государства, но он не может отстраниться от самого себя. Права людей могут увеличиваться и уменьшаться, но право господствовать не умаляется, поскольку одна семья, которую представляет король или вождь, обладает удачей, имеющей характер эгрегора, и она не только сильнее и многообразнее, но и, по сути своей, кардинально отличается от всякой другой власти.

Народ может изгнать одного короля, почувствовав ослабление его энергии, его умения добиваться побед, но с самой удачей, удачей семьи, которая порождала его личное влияние, он не может поделать ничего. Люди понимают, что свергать короля очень опасно: он имеет в себе нечто особенное, чего в стране больше не найти, – удачу, в которую они верят. Эта вера укоренилась в душах людей, в тех нижних ее слоях, где лежит не только их жизненная храбрость, но и их жизненный страх. Отдельный представитель династии может уродиться слабоумным, но люди в стране все равно будут держаться за его семью.

Для того чтобы избавиться от старой династии, государство должен возглавить человек более мощной хамингьи, иначе все их силы будут потрачены впустую. И тут даже дитя может сделать больше, чем целая армия храбрых и умелых борцов. Маленькому королю Инге[36] было всего два года, когда его завернули в полу плаща Тьёстольфа Масона и понесли в бой под знаменами, чтобы его видели воины, сражавшиеся за то, чтобы он стал правителем Норвегии. Удача, несомненно, была на его стороне, ибо люди, несшие его, выиграли битву; но он был еще слишком мал, чтобы вынести все испытания этого дня; с тех пор его ноги и спина постоянно болели.

Аналогичным образом королева франков Фредегонда использовала своего маленького сына Хлотаря в качестве щита от поражения. Она велела убить своего мужа Хильперика, чтобы королем стал ее сын. Но тут явился мститель, племянник Хильперика, в сопровождении многочисленных союзников. Фредегонда поставила на карту все – она нанесла по противнику удар на заре и одержала победу; но в течение всей битвы ей пришлось находиться в гуще сражающихся с маленьким Хлотарем на руках.

История норвежских королей, их многовековой конфликт со старыми вождями – херсирами – может служить хорошей иллюстрацией удачи короля. Короли Норвегии были знамениты своей властью и авторитетом. Олав Трюггвасон правил, очевидно, как самовластный деспот: он «заставил Норвегию принять христианство». Тех, кто не хотел ему подчиняться, он калечил, убивал или изгонял из страны. Когда он отправился в поход против вендов, за ним последовали вожди Норвегии и их флоты. В сагах Олава всегда изображали как человека, подчинявшего себе волю народа и его лидеров.

Как только король вторгался в страны, которые, строго говоря, не были его наследственными владениями, к нему приходили местные вожди, считая себя равными ему, и предлагали свои условия. Когда Олав Трюггвасон прибыл на Гулатинг и предложил вождям перейти на его сторону, Эльмод Старый ответил ему так: «Если ты собираешься принудить нас нарушить наш закон и заставить пытками

Инге I Горбатый (1135–1161) – король Норвегии.

подчиниться тебе, то мы будем сопротивляться этому изо всех своих сил, и пусть победа сама решит, [к кому прийти]. Но если ты сделаешь нам достойное предложение, то, быть может, мы перейдем к тебе на службу». За свою верность они запросили ни больше ни меньше чем брачный союз с королевским домом Норвегии и потребовали, чтобы король выдал свою сестру Астрид за их родственника, Эрлинга Скьяльгссона. Конунг сразу же понял, что это предложение очень почетно для него, и содействовал заключению этого брака. Вскоре он созвал тинг и провел другую встречу – с крестьянами, на которой обсудил вопрос религии. И когда Эльмод Старый и Эрлинг Скьялгссон, новый зять Олава, со всеми своими родственниками, поддержали предложение короля, «ни один человек не осмелился высказаться против, и все люди были обращены в христианство». Именно тогда Эрлинг Скьялгссон и отклонил предложение стать ярлом и произнес свои знаменитые слова: «Предки мои были херсирами. Я не хочу носить более высокого звания, чем они». Позже Олаву Святому пришлось заключить соглашение с Эрлингом; будущее показало, что это соглашение оказалось очень удачным, когда Эрлинг собрал армию и явился во главе двух тысяч человек, чтобы потребовать то, что принадлежало ему по праву («Сага об Олаве сыне Трюггви»).

Здесь мы видим испытание сил между старыми конунгами и новым сувереном объединенной страны. И там, где мелкие князья стояли на своей земле, они оказывались победителями. Люди шли за ними, слепо доверяя им, «желая лишь того, о чем они говорили», сомкнув свои ряды, ради защиты требований своих вождей и часто помогали им усидеть на троне – ибо люди делали свое дело в полной уверенности, что их вождя не покинет удача. Йомены верили в нее потому, что испытали ее силу на себе. Эти херсиры принадлежали к народу, который поколение за поколением представлял собой центр жизни в округе; их семья была удачлива и достаточно богата, чтобы принимать авантюристов-одиночек и давать им место в своей свите, чтобы они воевали с врагами. У вождей было достаточно удачи, чтобы поделиться ею с теми, кто пахал землю и пас скот. С их полей на поля соседей перетекало плодородие и богатые урожаи. В свите этих людей могли плыть, подняв все паруса, другие люди. Благодаря мощи этих родовитых людей они завоевывали другие земли, а их удача и мудрость позволяли людям жить в согласии. Херсир был не более деспотичным правителем, чем король страны; быть может, даже менее деспотичным, поскольку у него не было власти командовать людьми. Но на самом деле он имел больше власти, чем суверен. Удача его семьи вплеталась в дела других семей – в их мирные занятия и в их внутренние ссоры. Он выступал судьей в этих спорах, имея на это полное право, поскольку традиционное слово закона и его дух составляли внутреннюю силу его жизни. Он служил олицетворением социального духа, если можно так выразиться; но мы понимаем, что наша современная формулировка не способна охватить все сферы его влияния; ее следует заменить старым выражением: в нем присутствовала энергия закона. Он был объектом очень глубокой зависимости, которая коренилась в уверенности в себе тех, кто от него зависел.

Харальд Прекрасноволосый объединил Норвегию и подчинил себе местных князьков. Но полностью их уничтожить ему не удалось – на это ему и его преемникам не хватило сил. Удаче узурпаторов не удалось даже сокрушить удачу херсиров, чтобы закрепиться в самом народе. Преемникам Харальда пришлось оставить нетронутыми старые отношения между крестьянами и их вождями, так что в реальности на большей части Норвегии они правили через посредство вождей. Пока страна представляла собой собрание земель и люди сохраняли свои старые взаимоотношения с вождями, простой народ мог вступать в контакт с сувереном только с помощью вождей. Снова и снова мы встречаемся с довольно безразличным отношением простых людей к королю; это объяснялось тем, что они считали его чужим. Какое дело крестьянам до короля? Они не ощущали, что его удача движет под ними землю, в то время как удача их херсиров проявлялась в богатых урожаях.

Трудно преувеличить то чувство независимости, которое царило в областях и в людях Норвегии во времена правления Харальда и его династии до тех самых пор, когда началась великая борьба за трон. Но чем больше мы о ней говорим, тем яснее становится для нас сила такого короля, как Олав Трюггвасон. На этом фоне его победный марш через всю Норвегию и поход земли вендов с целью вернуть себе приданое своей жены приобретает истинное величие.

По-другому, но не менее ярко сила монархического принципа проявила себя в битве при Стиклестаде, где право суверена, несмотря на гибель короля и победу крестьян, достигло своего апофеоза. Сравнивая встречу вождей с королем с другой встречей, которая произошла между Олавом Трюггвасоном и Эрлингом в Гулатинге, мы не можем не заметить, что политический статус Норвегии изменился. Это великое событие невозможно понять, не учитывая его связи с процессом усиления королевской власти по всей Европе. Но превосходство Олава весило гораздо больше, чем превосходство любого другого поколения, даже несмотря на то, что в горячке переходного периода одна революция следовала за другой. Чтобы лучше понять, что происходило тогда в Европе, историческую интерпретацию тех событий следует основывать на понимании того, что люди инстинктивно поклонялись удаче суверена, а суверен ни капли не сомневался в том, что ему всегда будет сопутствовать удача. Благодаря взаимодействию этих тенденций, а также религиозных и политических идей, пришедших из других стран, Норвегия из тевтонского королевства превратилась в средневековое христианское государство. Смерть Олава стала поворотным пунктом в истории Норвегии, поскольку все течения времени – национальные и космополитические – слились в сознании Олава и превратили его в святого короля.

Описание конфликта между Олавом и крестьянами, приведенное Снорри Стурлусоном, является достойным противовесом описанию сцены, случившейся в Вестфольде. Значение слов и событий тех незабываемых дней выходит далеко за рамки этого момента, как будто великие силы могли нести историю вперед, туда, где они находили свое выражение в поступках людей и больших масс народа. Описание сочетает в себе ту внутреннюю правду, которую можно понять лишь с помощью духовной близости, с правдивым изложением внешних фактов, а это может сделать лишь всеобъемлющий отчет о событиях. Первое, что поражает нас, – полная беспомощность крестьян и их предводителей; люди бегут куда глаза глядят; ни один из вождей не осмеливается взять на себя руководство – все они перебрасывают ответственность с одного на другого. Войско Олава, с другой стороны, спокойно, уверенно ждет, сохраняя полный порядок и единство. Олав обладал тем объединяющим людей вдохновением, которое превращает армию в единое целое; вождям же противника не хватало уверенности в себе, и они остро чувствовали свою слабость. В армии крестьян все понимают, что удача может покинуть их в любую минуту. По отдельности каждый вождь мог быть более сильным, чем король, но вместе победить его они не могли. У себя дома, в своем селении, им нет равных, но за его пределами их власть кончается. В этом и проявился секрет победы Олава: удача короля имела такой мощный характер, что смогла распространиться на всю Норвегию, и ее можно было распределить на всю армию. Удача Олава не зависела от местности или отдельного отряда воинов; она приносила ему победу везде, где бы он ни появился.

Может показаться странным, что удача короля, распространявшаяся на всю Норвегию, вдруг теряла свою силу в какой-то конкретной местности. Но это противоречие существует только для нас, ибо мы судим об удаче по ее силе и не замечаем, что главное отличие лежит в ее характере. Удача местного вождя была абсолютной только в пределах какой-то долины, селения и какого-то племени; она могла, конечно, распространяться и на места рыбной ловли за пределами селения или на морские экспедиции, в которые отправлялись жители этой местности; но чтобы покрыть другие земли и сообщества, ей сначала нужно было трансформироваться, вобрав в себя всю враждебную силу и ассимилировав ее.

Каждая удача имеет свой собственный характер. Отправиться на рыбалку с удачей, присущей скотоводам, это все равно что пытаться ловить треску с помощью плуга. Чтобы защитить или завоевать Норвегию, нужно было обладать удачей Харальда. Ярл Хакон из влиятельной семьи, жившей в конце X в. в Хлади, неподалеку от Трандхейма, когда династия Харальда Прекрасноволосого уже близилась к своему закату, сумел узурпировать королевскую власть. Он вел себя очень нагло и властно, и люди хотели избавиться от него. Его положение было весьма непрочным, ибо ему не хватало проницательности и силы характера; но, несмотря на свое недовольство, норвежцам пришлось ждать, когда Олав Трюггвасон обретет удачу и станет достойным противником ярлов Хлади. Когда Олав Трюггвасон прибыл в Норвегию, крестьяне, по свидетельству автора саги, встретили его такими словами: «…после битвы с викингами Йомсборга мы думали, что ни один вождь не может сравниться с ярлом Хаконом в быстроте передвижений и многих других качествах, которые требуются от вождя, но мы все так сильно устали от его наглости, что, как только мы его найдем, он сразу же лишится своего королевства и самой жизни. Мы верим, что благодаря твоей удаче и твоей помощи мы сумеем это сделать, ибо ты – человек удачи, поскольку с первой же попытки сумел убить его сына Эрленда. Поэтому мы просим тебя встать во главе нашего войска». Слова «мы верим, что благодаря твоей удаче и твоей помощи…» помогают нам понять целое столетие норвежской истории («Сага об Олаве сыне Трюггви»). А если мы хотим выяснить, что именно составляло удачу дома Харальда, то прислушаемся к таким словам: «Хамингья[37] норвежского короля заключается в том, что он – король Норвегии, способный быть то в Викене, то в Трандхейме; способный одержать победу с армией Трандхейма и с армией солдат из Викена; способный пройти маршем по всей Норвегии, от одного суда до другого, и совершить нечто вроде ее мирного захвата, как однажды сделал его предок, вооружившись до зубов, когда он подчинил своей воле малых князьков». И единственным объяснением его удачи является рассказ о том, как Харальд это сделал и как его сыновья сохраняли сделанное им.

Эту веру в то, что индивидуальная удача является одновременно волей и импульсом, необходимостью и талантом, продемонстрировал с необыкновенным величием последний представитель этой великой династии. Сверриру, никому не известному священнику с Фарерских островов, пришлось выдержать два сражения, когда он высадился в Норвегии и заявил, что корона должна принадлежать ему на том основании, что его отцом был Сигурд Мунн («Рот»), потомок Харальда Прекрасноволосого. Искреннюю веру каждого самозванца в то, что стоит ему объявить себя наследником Харальда, как все люди перейдут на его сторону, Сверрир должен был внушить людям сам. Своими победами он должен был создать убеждение в умах сомневающихся, что удача досталась ему в наследство от самого Олава. Его талант проявился в том, что с помощью своего красноречия, искусства, обмана, мошенничества и коварства он сумел собрать как можно больше доказательств своей правоты и крепко вбить их в головы людей. И эта духовная битва была тем более впечатляющей, что до сознания людей никогда не доходило, что их обманывают, – она шла между инстинктивными чувствами короля и его народа. Верил ли сам Сверрир в традиционную удачу или только работал под потенциальной верой, которая, как он хорошо знал, дремлет в душе народа, совершенно не важно. В истории каждой религии наступало время, когда сильные характеры могли использовать ее как оружие.

Сверрир – самый интересный герой в истории Норвегии, поскольку он перевел старую идею королевской удачи на язык современных теорий о праве и природе королевской власти. Его талант глашатая переходной эпохи проявился в контрасте между внешним выражением и подсознательной логикой. Как только он принялся доказывать законность его прав, он стал толковать псалмы Давида как пророческие, предсказывающие его собственную судьбу. Он называл себя посланцем Бога, который должен поразить наглецов, завладевших троном, не будучи людьми царской крови. Он утверждал, что находит свою опору в идее о том, что король должен вечно советоваться с Богом, что он был призван им и обязан ответить на этот призыв; что он должен будет однажды дать отчет о вверенном ему таланте. Но в глубине души Сверрира, под всеми этими теориями, лежала глубокая убежденность в том, что всякий, кто владеет удачей короля, обладает не правом, а обязанностью требовать своей доли королевской власти и что все право и весь закон в стране должен уступить перед королевским врожденным стремлением править.

Священник с Фарерских островов принуждал людей говорить: «Сверрир – быстр умом, Сверрир – победитель», а его противникам оставалось лишь отрицать то, что он посланник Бога, доказывать, что Сверрир «составляет свои планы и сражается в битвах по наущению дьявола».

Правление Харальда демонстрирует нам саму суть удачи и ее свойства, высвеченные историей; ее абсолютную индивидуальность, которую нельзя объяснить или охарактеризовать никак иначе, кроме как наследство, то есть то, что мы получаем от своих предков, то, что давало им власть быть тем, кем они были, и сделать то, что они сделали. Разница между богатыми и бедными состояла не в том, что последним судьба даровала очень мало удачи, а в том, что их удача была бедной и неэластичной и давала им слишком мало возможностей, да и те ограниченные и слабые. Удача процветавшего йомена напоминала его самого: широкого и безопасного, богатого скотом и урожаем, щеголявшего в прекрасных одеждах и обладавшего хорошим оружием, а удача вождя добавляла сюда большую власть, величие и завоевательную мощь. Удача всякого йомена, бонда и всякого Херсира – вождя, заключалась в его характере, со всеми его особенностями, достоинствами и недостатками и его эксцентричностью; а этот характер был связан с определенной собственностью.

Говоря о семейном достоянии, вместо слова «наследство» можно использовать слово «честь». В чести мы имеем именно то влияние, которое удача может и должна оказать на человека, чтобы поддерживать саму себя. Семья становится знаменитой благодаря своим предкам, от которых она получила свои идеалы, образцы поведения. Именно они учат потомков, какими храбрыми, активными, стойкими, благородными, непримиримыми, великодушными, какими удачливыми в земледелии и скотоводстве, в плаваниях они должны быть. От предков семья получает также и ту часть удачи, которая называется дружбой и враждой. Честь, а с ней и удача, как мы уже видели, состоит в том образе мира, который создает себе семья. В своем социальном положении и в том, как ее оценивают другие люди, содержатся символы того, что окружает эту семью, которые проявляются в персонификации дружбы и ненависти среди родственников, их зависимости друг от друга и в их снисхождении друг к другу. Но эти олицетворения не являются типами, лишенными каких-либо характеристик; они до мельчайших деталей напоминают врагов и друзей семьи. Удача всегда воспроизводит хорошо заметные черты своего окружения.

Утверждение о том, что родство идентично человечеству, которое на первый взгляд кажется очень удачным, теперь проявляет себя как буквальная правда. Все, что мы находим в человеческом существе, носит печать родства. В самом крайнем случае человек может найти себе место в мире только как чей-то родственник, как член какой-то семьи, – только люди, лишенные чести, свободны и одиноки. И самая суть человека, его совесть, мудрость и проницательность, его таланты и воля носят на себе отпечаток его семьи.

В нашей культуре жизнь, направленная лишь на благо своей семьи, ограничивает и сильно уменьшает свои духовные ценности; это приводит к нищете идей и скудости всех чувств. Но в древности для члена клана курс жизни лежал в совершенно противоположном направлении. Его характер формировала семья, и усиление его семьи означало углубление его характера. Условия личного сохранения чести и семьи требуют большой глубины и большого напряжения нравственных чувств и нравственной воли, ибо это означает обогащение совести. Чем сильнее сосредоточен на себе родственник, тем больше он sui generis, тем он сильнее как личность и тем больше его ценность как человека.

Чувство принадлежности к клану было основой всей духовной жизни людей, а исключительность означала выход в более широкий мир. Та же самая сила, которая превращала германца в члена клана, не позволяла ему стать человеком, чьи интересы ограничиваются лишь семьей. Сила и глубина клана и его честь помогали создавать клановые союзы, благодаря чему возникали более крупные объединения.

Глава 6

Мир

После долгого и тщательного изучения какого-либо объекта возникает желание рассмотреть, на фоне чего он существует. Формальные измерения вещи следует выразить в относительных размерах, чтобы сделать ее частью реального мира.

Для того, кто безо всякого предубеждения изучит вопрос о мести, а также чести как движущей силе людей, какой бы грубой и величественной она ни была, наши предки предстанут в новом свете. Они обретут жизнь и движение и пробудят в душе наблюдателя сочувствие, сильно превосходящее тот идеализм, с которым современная эпоха облагораживает свои поэтические и политические идеи. Если нам удастся увидеть этих людей, жизнь которых в чести и удаче мы уже рассмотрели, как часть мира, а удачу принять за неотъемлемую часть людских представлений о жизни в целом, то эти люди предстанут перед нами более понятными.

Мидгард. Midgardr у древних исландцев, Middan-geard у англосаксов – Срединная земля, такое имя получил мир, в котором жили эти люди и который простирался в разные стороны света. Где-то далеко, где небеса сливались с землей, по которой ходили люди, или с морем, по которому они плавали, располагались границы мира людей. Путь до них был гораздо длиннее, чем думал тот, кто всегда жил на одном месте и никуда не уезжал, тогда как до гор, которые преграждали людям путь, до воды или до глубокой впадины, куда низвергаются воды, нужно было идти или плыть от одного дня до недели.

Там, на границах Мидгарда, где небеса встречаются с землей, расположено место, где сходятся все пути снизу и сверху. Один из них круто взмывает вверх, но куда он ведет, нам знать не дано – этим путем никто не ходил. Ибо радужный мост, пылающий разноцветным огнем, – Биврёст (bifrpst) – непреодолим для людей, за исключением тех, кто может пройти сквозь огонь неопаленным. Но мы верим, что он ведет в иной мир, расположенный выше Мидгарда.

Другой путь ведет вниз, в третий мир, расположенный под Мидгардом. Эта дорога проходит по глубоким, темным долинам, которые оглашает рев ледяных, пенящихся потоков: «По волчьим скалам, / по обветренным кручам, / в тумане болотном их путь неведом, / и там, где стремнина гремит в утесах, / поток подземный, / и там, где, излившись, / он топь образует / на низких землях» («Беовульф»).

По ней может пройти и смертный, живой или неживой, однако назад пути нет. Впрочем, во все времена находились люди, утверждавшие, что видели Утгард (Utgardar) – Окраинную землю – своими глазами. Побывавший в Утгарде поведал, что, как только он пересек границы Мидгарда, солнце скрылось из виду. Дневной свет уступил место сумраку, в котором то тут, то там мерцали блуждающие огоньки, сбивавшие с толку, но не рассеивающие темноты: «Сплетает корни / заиндевелая темная чаща / над теми трясинами, / где по ночам объявляется чудо / огни болотные; / и даже мудрому тот путь заказан» («Беовульф»).

Путник, направлявшийся в царство Хель, должен был преодолеть немало препятствий. Дорога тянулась «по влажным нагорьям», над которыми дуют ледяные ветры, через бурлящие реки, вода в которых ядовита. Вдоль дороги верхом на падали сидели чудовища с горящими глазами, не похожие ни на людей, ни на животных. Их взгляды острые, как мечи, а дыхание до того едкое, что способно опалить волосы и ослепить. Вдали путник увидел гнездо орла Хрёсвельга, Пожирателя мертвых. Когда он взлетает над одним трупом, чтобы наброситься на другой, его крылья поднимают такую бурю, что отголоски ее чувствуются даже в мире людей.

Все в Утгарде ужасно, страшно и жутко, все обманывает глаз человека, привыкшего к земным размерам. Чудовища, которые бродят здесь в тумане и сумраке, столь велики, что в них трудно распознать живые существа, пока не станет слишком поздно. То, что кажется горной расщелиной, может быть входом в дом, из которого высовываются ноги великана, занимающие половину долины. Внутри пещеры у огня сидят его жены, с длинными серыми волосами, костлявые и безобразные до отвращения. Потоки, через которые приходится переправляться путнику, совсем не похожи на реки Мидгарда; вступив в их воды, он чувствует, что они поднимаются, словно живые, желая поглотить его. Иными словами, здесь все враждебно человеку. Вид всех объектов обманчив. Все приводит путника в изумление и наводит страх: то, что кажется мертвым, оживает, но все живое здесь мертво. Лишь обладающий несравненной удачей сможет пройти этой дорогой и вернуться в мир людей живым и невредимым.

Таким представляли себе Утгард норвежцы и исландцы. Южнее, в Дании и Швеции, где холмы и горы сменяются обширными полями и непроходимыми лесами, Окраинный мир виделся людям несколько иным. Мидгард представлялся им обширной плодородной равниной, которую окружает непроходимая чаща, Ярнвид (Железный лес), ветви которой переплелись и образовали плотную стену. Здесь тоже царит сумрак и туман: «…Темные чащи, / страшное место! / Когда же буря / тлетворным ветром /дышит над водами, / вздымаются волны, / мрачнеет воздух, / небо плачет» («Беовульф»).

В Ярнвиде живут безобразные великанши со своим отродьем – волками и чудовищами; у них длинные носы и острые, как мечи, когти, которые легко рвут человеческую плоть. В болотистом мрачном лесу человек, не разбирая, бродил до тех пор, пока не становился добычей какой-нибудь мерзкой твари. Заблудившиеся здесь коровы и быки возвращались домой с отметинами ядовитого дыхания и больше уже ни на что не годились.

Можно представить себе и третью картину Утгарда, которая сформировалась на обширных равнинах, где на горизонте сливаются земля и небо. История Хаддинга[38] и его путешествия в подземный мир, рассказанная Саксоном Грамматиком, вероятно, родилась там, где пределы мира ограничены лишь горизонтом. Человек мог пройти сквозь границу небес, словно через плотное, темное облако, и войти в мир широко раскинувшихся равнин, где все было приятно для глаза. Но если поначалу он не видел здесь ничего страшного, что предвещало бы беду, то это только потому, что опасность таится в глубине. Для всех вещей подземного мира характерна способность к превращению. Ветка, до которой дотрагивался путник, оборачивалась змеей, укус которой смертелен. Другие существа, если на них взглянуть, тут же обвивали шею человека. Вода из источников и плоды с деревьев затуманивали разум.

Ужасы Утгарда резко контрастируют с красотой Мидгарда. Здесь люди с радостью смотрят на тучные поля. В поэме «Беовульф» говорится, что мир людей создан Богом: «Пел он [песносказитель] о том, / как Создатель устроил / сушу – равнину, / омытую морем, / о том, как Зиждитель / упрочил солнце / и месяц на небе, / дабы светили / всем земнородным. / И как Он украсил / зеленью земли, / и как наделил Он / жизнью тварей, / что дышат и движутся».

Все это разительно отличается от места, где обитают чудовища: «Дальше направились / Высокородные / к скалам гранитным, / к теснинам темным, / где меж утесов / стези кремнистые / шли над ущельем, / кишащим нечистью; / Вдруг перед ними / явились кручи, / склоны, поросшие / мрачным лесом, / камни замшелые, / а ниже – волны, / кипящие кровью»[39]. Это описание демонстрирует контраст между землей, созданной по воле Бога, и подземным миром, как его представляли германцы. Одно место – пустое, это обиталище зла и неудач, а в другом живут люди – в мире, чести и удаче.

Впрочем, и в Мидгарде имелось немало страшных вещей. В нем обитали ведьмы и колдуны, способные навести порчу и погубить. Так, в самом сердце земли людей, в разгар веселья, в величайшем из всех королевских залов, прекраснейшем Хеороте («Палате Оленя»), где храбрейшие люди королевства, горячо любившие жизнь и презиравшие смерть, предавались буйному веселью, появился Грендель и сделал это место несчастным. Он стал сосредоточием колдовства, дьявольских происков, словом, всего того, чего больше всего боятся храбрые люди, а также причиной позорной гибели без боя.

Древние были правы, утверждая, что мир велик, что человек должен идти не один день, чтобы достичь того места, где обитает смерть, но они знали и то, что темные силы время от время могут проникать в мир людей. Однако и с этой стороны во все времена находились герои, не побоявшиеся отправиться в ад.

Норвежцы были не единственным германским народом, который слагал сказания о подобных путешествиях. Эти истории отвлекали людей от суровой реальности и тягот повседневной жизни. Многие люди могли знать об особенностях «иных земель», которые располагались не далее чем в дневном переходе от их дома; а тот факт, что все слушатели имели кое-какое представление о злых силах, помогал им оценить, насколько правдоподобен был рассказ путешественника.

Картину мира, укоренившуюся в сознании древнего северянина, невозможно воссоздать лишь по известным нам историческим фактам. Для того чтобы мысленно перенестись в древний мир с его Мидгардом как центром Вселенной, требуется не только знание исторических реалий, но и богатое воображение. Следует поверить не только в то, что великаны жили за горизонтом, но и в то, что по ночам они пробирались к домам людей и хозяйничали во дворах.

Мидгард, по существу, был дневным миром; когда солнце заходило и люди запирали двери своих домов на засовы, они оставляли землю в распоряжении жестоких и диких сил. Все несчастья, которые днем спутаны и связаны солнечными лучами, по мере того как солнце опускается за горизонт, поднимаются и в темноте приобретают гигантскую силу. «Все мертвецы дурной воли становятся сильнее ночью, а днем – ослабевают». Вероятно, все это можно объяснить с помощью идеи о том, что мир состоит из нескольких уровней; Утгард – я использую это древнее исландское название потому, что не нахожу более подходящего, поскольку такие слова, как «пустошь», «дикая природа», «царство смерти», характеризуют лишь один аспект неизведанного мира – так вот, Утгард располагается, как мы знаем, под землей и может в любое время проникнуть в наш мир через особые отверстия. Ходы, ведущие в преисподнюю, в обитель чудовищ, могут располагаться где угодно: в середине плодородного поля, под большим камнем, за водной завесой водопада. Вероятно, через такие природные порталы храбрецы и проникали в царство смерти, ведь этот путь короче, чем долгая дорога до горизонта.

Дом великанов, скрывающийся в недрах мрачной пещеры, – это вовсе не окраина Утгарда, находящегося за горизонтом. Пещера – это и есть Утгард. И уровень, где живут чудовища, вовсе не обязан своим появлением каким-нибудь подземным связям с нижним миром. Древние представления о мире никак не согласуются с современными географическими картами, на которых страны разделены границами, поскольку древний мир не рассматривался людьми как простая поверхностная плоскость, не имеющая глубины.

Для того чтобы определить настоящее положение Мидгарда и Утгарда по отношению друг к другу, нужно иметь нечто больше, чем воображение и конструктивные способности. Нам нужно воссоздать в своем мозгу представления древних людей. Мы должны увидеть мир по-новому, забыв о том, что мы о нем знаем. В наше столетие мы формируем представление о мире с помощью компаса и измерительной линейки, но если мы хотим воссоздать Мидгард и Утгард, то должны опираться на опыт людей, запечатленный в сказаниях. Сказания состоят не только из описаний того, что видели глаза, но и из внутренних ощущений. Узнав, что древние полагали, что границы мира располагаются неподалеку от их поселения, мы должны сделать вывод, что их мир был очень ограничен; но все дело в том, что представления древних людей о мире основывались на том, что они вкладывали в понятие горизонта гораздо более глубокое значение, чем мы. Насколько большим было поселение? Наши ответы на этот вопрос, которые очень похожи на идеи древних, могут быть такими: здесь живем все мы, оно наполнено честью, удачей, плодородием – это целый мир. Поселение – это и есть Мидгард.

Рассказы об удаче и чести помогли нам понять психологию древних тевтонов; теперь надо позволить им действовать в полную силу. Их мир таков: с одной стороны – люди, живущие полной жизнью, с другой – великаны, существа без удачи и чести. Та часть земли, которая находится вблизи от нас, это – арена действия людей, она повсюду оплодотворяется удачей, в то время как в Утгарде неудачливость и несчастья все больше возрастают, по мере того как мы удаляемся от мира людей. И в эту страну можно попасть, лишь пройдя за границы Мидгарда. Германцы не рассуждали о том, где на самом деле находится Утгард – в подземных пещерах или за горизонтом; в их представлении это одно место, и в географическом плане тоже. Уйти в ночь – значило отправиться в землю демонов.

Несмотря на могущество демонов и Утгарда, истина заключается в том, что Мидгард принадлежит людям, поскольку они сильнее, они – победители. Когда колдовство осмеливается проникнуть в мир света, оно всегда терпит поражение, и его падение прославляет силу света. «Беовульф» создали вовсе не для того, чтобы внушить слушателям страх и ужас перед зияющей бездной. В германских легендах и песнях люди быстро расправляются с колдовством – они разбивают его на части, сжигают, а пепел хоронят под валунами, а после радуются, что слава об этом распространилась далеко.

Между царством солнца и царством ледяной тьмы существует очень важное отличие: в первом люди сражаются на собственной земле, им помогают многочисленные союзники: деревья, камни, животные – сама земля на их стороне. В мире тьмы даже природа враждебна и порождает опасности.

В Мидгарде люди знают свойства всех вещей; они не просто ведают секретами природы – они держат душу природы в своих руках. И знание это почерпнуто не из книг, знание – результат личного знакомства и взаимодействия с окружающим миром. Человек Древнего мира должен знать, и он знает, где найти растения и животных, которые снабдят его пищей и всем необходимым; он должен уметь выследить зверя и перехитрить его. Он должен хорошо знать законы природы, чтобы вовремя принимать нужные меры.

Недостаток пищи – привычное дело в мире людей; великодушные древние боги подарили людям, среди прочих многочисленных даров, пояса, которые можно затянуть потуже, чтобы заглушить боль в пустом брюхе. И если бы люди не смогли приспособиться к природе и не научились бы использовать самые сокровенные источники пищи и не усвоили бы закон о ритмичном чередовании сезонов, их сага завершилась бы очень скоро. Законы об охоте и защитные меры для сохранения дичи, несомненно, подсказали людям те же самые боги, которые подарили им заветные пояса.

Естественно, люди замечают гораздо больше, чем им нужно для простого самосохранения. Юношей учили не только лежать в засаде и ждать появления дичи, но и ловить самых быстрых животных на бегу и самых редких птиц на лету. Естественно, познание природы ограничивалось лишь тем, что могли увидеть глаз и услышать уши; там, где возможности органов чувств иссякали, знание заканчивалось. Почему перелетные птицы улетают осенью на юг, а ползучие гады скрываются под землей, человек мог только догадываться. Человек той эпохи обладал пытливым умом и имел свое мнение на этот счет; я не ошибусь, если скажу, что его практические знания были глубже и обширнее, чем научные познания современных ученых. Мудрость – понятие относительное, она не может рассматриваться как критерий, с помощью которого можно оценивать явления разных категорий. В современном мире миф не способен заменить науку, но следует признать, что он был ее предтечей, обращаясь к мифу, человек получал ответы на самые сложные вопросы – вопросы устройства мира. Признав это, мы проникнемся уважением к мифам, к их прямому характеру. Если мы будем относиться к ним с надлежащей серьезностью, то увидим, что они полны глубоких знаний и верного понимания природы.

Охотничьи приспособления, умение ориентироваться на местности и меры по защите дичи от полного истребления говорят о том, что людям издавна известны многие сокровенные тайны природы. Эти знания нередко отображались в загадках, например в норвежской загадке о пауке: «У него восемь ног, четыре глаза и живот над коленом». Или о куропатках: «Кто эти девицы, проходящие над землей, к удивлению своего отца? Белый щит они носят зимой, а черный летом»[40].

Взгляните, как «дикие люди», дети природы, что до сих пор обитают в дебрях Амазонки, изображают птиц и животных, воспроизводят их повадки, заботу о потомстве. Все это они передают с высочайшим искусством и правдоподобием.

Для европейских наблюдателей было удивительно, что близкое знакомство примитивного человека с природой крайне редко отражается в ее импрессионистическом описании или изображении. По-видимому, искусство реалистического рассказа является исключением среди не знающих письменности народов, чьи песни и рассказы собирают миссионеры и этнографы современности. А наше предположение о том, что человеку потребовалось очень много времени, чтобы научиться изображать вещи такими, какими он их видит, подтверждается эпической поэзией народов, которые, подобно грекам и тевтонам, могли превратить свою народную поэзию в литературу еще до того, как их мысли обратились к философии или теологии. Судя по поэмам Гомера, «Беовульфу» и «Эдде», мы имеем полное право сказать, что наши предки не обладали реалистической спонтанностью.

В народной поэзии мы не находим изображения постоянно изменяющейся и многогранной реальной жизни; здесь – все несколько искусственно, все стилизовано. Землю называют широкой, изрезанной дальними дорогами, и эти эпитеты с утомительным постоянством повторяются всякий раз, когда речь в стихах идет о земле; день неизменно начинается с того, что рассвет простирает из-за горизонта свои розовые длани, а ночь опускается подобно покрову.

Народная поэзия не может обойтись без установившихся формул, указывающих на различные действия и события; эти события обозначаются постоянными эпитетами, которые раз и навсегда выражают определенную идею. В эпическом произведении волы неизменно «тащатся», а корабль всегда быстроходен: он летит на всех парусах; он крепок, красив и имеет много гребцов. Сказители древности справедливо сравнивают суда с конями, которые, словно буруны на волнах, галопом несутся по морю. Судно, на которое возложили мертвое тело конунга Скильда, названо «льдисто искрящимся», но это вовсе не означает, что событие произошло зимой.

Поэма «Беовульф» содержит живописное описание сцены перед битвой: «Морозным утром, / в руках сжимая копейные древки, / повстанут ратники, / но их разбудит / не арфа в чертоге, / а черный ворон, / орлу выхваляющийся / обильной трапезой, / ему уготованной, / и как он храбро на пару с волком / трупы терзает!»[41] Ознакомившись с множеством источников, мы понимаем, что условности пронизывают весь текст. Предвкушения птицы и зверя вовсе не говорят о том, что сражение будет более яростным, а количество погибших превысит число жертв в других битвах, – нет, волк и орел всегда с нетерпением ожидают начала боя, они неизменные участники любой битвы.

В исландских сагах «сидящий на сосне наблюдатель», иными словами, орел, по окончании битвы покидает свой высокий пост, чтобы рвать на куски тела погибших. «Сотрясатель ветвей» или «срыватель ветвей» – таким эпитетом Гудрун, оплакивающая свое одиночество, называет ветер. Вот ее слова: «Я одинока, / что в роще осина, / как сосна без ветвей, / без близких живу я, / счастья лишилась, / как листьев дубрава, / когда налетит / ветер нежданно!»[42]

У германских народов короля неизменно называли «шлемоносцем-воителем», «кольцедробителем» или «кольцедарителем»: «Клялись мы честью / служить исправно / кольцедробителю, / нас одарившему / одеждой битвы, / мечами, кольчугами, / коли случится / нужда в подмоге», а его воинов – «получателями колец», «брагопийцами» и «щитобойцами-воителями».

После убийства Фафнира птицы в кустах обсуждают Сигурда и Регина, и одна из них говорит: «Вот конунг Сигурд, / обрызганный кровью, / Фафнира сердце / хочет поджарить; / мудрым сочла бы / дарящего кольца, / если б он съел / сердце блестящее»[43]. А Гудрун после того ужасного деяния, которое она совершила по отношению к своим сыновьям, говорит несчастному Атли следующее: «С медом ты съел / сердца сыновей – / кровавое мясо, / мечи раздающий! /…Не подзовешь, / не возьмешь на колени / Эйтиля с Эрпом, / веселых от пива; / не увидишь, как дротики / крепят на древки, / гривы стригут, / скачут верхом!» И тот же самый поэт, который заставил Гудрун произнести эти слова, восхваляет спокойствие Гуннара в логове змей, когда он отказался сообщить, где спрятано сокровище Нибелунгов, ибо «так должен смелый кольца дарящий – добро защищать»[44].

Несомненно, условность в поэтической речи древних авторов имела глубокий смысл. Более близкое знакомство с древней литературой создает у нас впечатление, что за всеми этими условными приемами кроется богатый жизненный опыт. Эти поэмы нельзя назвать работами эпигонов, которые используют такой язык, в котором литературные красоты занимают место здравого смысла и силы. Мы чувствуем, что люди, создавшие эти саги и поэмы, имели у себя перед глазами примеры из жизни. Они, конечно, обладали богатым воображением, но это воображение имело свои корни в их ощущениях. Их словарь демонстрирует признаки того, что человек, написавший ту или иную сагу, в

первую очередь опирался на свой жизненный опыт. Но древние авторы не говорят, как художники, отбирая с сознательной тонкостью вкуса одни выражения и отбрасывая другие; они выбирают их неосознанно, находясь под властью укоренившихся в поэзии образов, которые запечатлела их память.

Следует отметить, что на Севере люди в качестве эпитетов предпочитали употреблять существительные, в то время как южане использовали многочисленные прилагательные. У северян встречаем обрывателя ветвей, кольцедробителя, устроителя битв, в то время как на юге правителя называли по имени, а его качества характеризовали прилагательными. И хотя эти различия существенны для определения характера языка, а с ним – и людей, которых он описывает, они не демонстрируют особых различий в мышлении людей. И в любом случае эпитеты обладали большой силой воздействия.

Что касается поэтического словаря германских «писателей», то мы имеем о нем весьма приблизительное представление. Его первоначальное богатство и сила, его общий характер не проявляется в полной мере в более поздних версиях, которые дошли до нас как образцы великой поэтической культуры Северной Европы. Нам часто приходится разыскивать старое описание мира среди множества наполовину непонятных и совершенно недоступных для нашего разума слов, которые были включены в некоторые словники скальдов, в то время как сами поэмы, в которых эти слова были еще живыми, давно пропали. Многие эпические выражения были спасены от забвения только потому, что ими обозначали каких-то мифических существ. В «Языке поэзии», руководстве Снорри для придворных поэтов, включенном в «Младшую Эдду»[45], встречаем рекомендацию, что оленей, например, следует назвать hornumskvali – животными, которые «сталкиваются в бою рогами», или «теми, у кого рога загибаются назад». Аналогичным образом медведя следует именовать iugtanni, или «синезубым» зверем. Другим его прозвищем было «широко ступающий», что характеризует его походку или его следы. Ворона именовали птицей «с перьями, покрытыми росой» или «ранней птицей», а ястреба – Ведрфёльниром, то есть «полинявшим от непогоды» или «буребледным». Подобной же силой внушения обладало и слово «дунейр» (duneyrr) в применении к оленю; вероятно, оно означало «тот, кто скачет по камням, громко стуча копытами».

Точность характеристик, заключенных в этих древних выражениях, мы сегодня можем оценить лишь частично. Слова в наших словарях имеют множество значений, в отличие от глаголов и существительных, которые использовали наши предки. У нас нет слова, которое соответствовало бы слову skvali, означавшему когда-то «столкновение рогов», и уже один этот пример показывает нам, как поверхностно наши переводы передают изначальные формы речи. Этимология – слишком грубый прием, чтобы помочь нам передать живую мысль и чувство, которые когда-то вдохновляли язык и наполняли слова тонкими ассоциациями. С помощью этимологического анализа мы придем к выводу, что англосаксонское слово slithherde, упомянутое в «Бытии», является определением вепря и означает «свирепый», но этимолог почти ничего не знает о его реальной жизни, как и человек, который только что услышал, как это слово произнесли. Таким образом, наши примеры – это всего лишь слабые обозначения мира, богатого вещами, которые можно было увидеть, услышать и попробовать на вкус. Этот мир теперь закрыт для нас навсегда.

Поэмы Гомера – вовсе не фольклор; в «Илиаде» и «Одиссее» находим множество свидетельств того, что они были созданы человеком, принадлежавшим к богатой культуре. Так и «Эдда» и «Беовульф» ни в коем случае не являются образцами первобытной германской поэзии; их слог и образы свидетельствуют о серьезной работе и высоком мастерстве творца. Нет сомнений, что и в первом и во втором случае присутствуют свидетельства того, что форма появилась гораздо раньше содержания. Стиль скальдов – англосаксонских и исландских – не свободен от маньеризма, но нарочитая суровость их языка – это всего лишь древний поэтический прием, доведенный до крайности и рельефно демонстрирующий природные особенности примитивного мышления. Строгость стиля – это наследие более древних времен и внутренняя разнородность, которую мы ощущаем у Гомера, в меньшей степени в «Беовульфе» и в некоторых поэмах «Эдды», стала следствием более поздней культуры, более реалистичной и импрессионистической в своем выражении. Но мы сильно ошибемся, если начнем обвинять сказителей более поздних дней в противоречии этих образов. Поэзия времен Гомера и «Эдды», которая «создала эти выражения как свою форму, не была более естественной». И вызывает сомнения, следует ли включать поэта, создавшего «Песнь об Атли», где он прославляет «дарящего кольца» за то, что он «добро защищает», и называет Хёгни «смелым» в то время, как тот лежал связанный по рукам и ногам, в числе ее эпигонов.

Поэты говорили на том же языке, что и люди, среди которых появился этот эпос. Поэтические образы, в которых точные наблюдения и стремление к ассоциативности идей сочетаются странным образом, – это не продукт стиля, а неизбежное выражение образа мышления людей той далекой эпохи, отражавшее их отношение к своим героям и к самим себе. Внешний облик людей, их одежды, стать и походка, а также способ выражать себя в героической поэзии определялись характерным поэтическим декорумом – устойчивыми эпитетами. Германский властитель непременно должен быть «радостным», «великодушным» и «щедрым», несмотря на обстоятельства; когда Грендель опустошал Хеорот, Хродгар оставался все тем же добрым королем, которого даже в горести нельзя было ни в чем упрекнуть. Человек должен быть твердым в удаче, благословенным, процветающим; когда Хредель умирает от горя, потому что сын оказался трусом, поэт не перестает называть его благословенным, точно так же как и сам Ной не лишился своей удачи, когда лежал в неподобающем виде перед своим сыном. Для здорового, полного сил человека естественно быть победителем, и никакие беды не лишат его удачи. Когда герои Израиля стоят на городской стене, с ужасом думая о том, что принесет им утро, и глядят на лагерь ассирийцев, англосаксонский поэт не может не изобразить Юдифь, посылающую «приветствие народу-по-бедителю», а позже кричащую им: «Вы, герои победы, держите голову Олоферна!» Приличие заходит гораздо дальше, чем поэтический и социальный этикет. Оно связано с величием самих героев, которое не позволяет им приспособить свое поведение к тому, чего требует сложившаяся ситуация.

Современная поэзия описывает проявления человеческой природы фрагментарно. Касается ли она взаимоотношений людей, их сердечных дел и страстей, она демонстрирует лишь небольшой сегмент их души; основная же ее часть остается в темноте, освещаемая лишь случайными вспышками света. Герои же древности всегда представлялись внутри круга. Вся их предыдущая жизнь, обязательства и привилегии их положения, прошлое их семьи находятся на переднем плане их разума. Когда придворные короля вводят невесту своего господина в супружескую спальню, она ощущают себя так, словно в комнату внесли щиты, с которыми воевали ее предки, хотя щиты эти, украшенные гербами, остались висеть на стенах ее родового замка. Когда каменщики кладут стену из камней и видят, как она постепенно становится все выше и выше, они ощущают, что держат в руках мечи, – они такие же защитники замка, как и вооруженными мечами воины. Рыцари даже за мирной трапезой ни на минуту не забывают о своей славе и доблести. Когда они снимают доспехи и ложатся в постель, они остаются все теми же облаченными в кольчуги, вооруженные мечами, укрощающими коней героями. Когда они наносят удары, то слушатели саг должны понимать, что в этот удар вкладываются все традиции их народа, вся доблесть героя, неукротимая жажда мести сына за отца – вся сила этого удара запечатлевает славу героя, славу его рода – предков и потомков, – обращая его историю в сагу.

Не только мужчины, герои саг, раскрывают перед слушателем всю свою сущность. Гомер знал, что царица, возлежавшая с мужем на супружеском ложе, облачена в приличествующие ей одежды. Когда Юдифь покидает лагерь ассирийцев, унося голову своего врага, она шагает во всем своем царственном величии; ни она, ни какая-либо германская высокородная дама никогда не появилась бы перед людьми в неподобающем виде, какие события этому ни предшествовали бы. Вальхтеов, королева данов, входит в зал, сияя золотыми украшениями, и приветствует собравшихся; сначала она протягивает чашу королю, затем его дружинникам и лишь потом подносит чашу Беовульфу: «Вышла Вальхтеов, / блистая золотом, / супруга Хродгара, / гостей приветствовать / по древнему чину: / высокородная / вождю наследному / вручила первому / чашу пенную, / да не грустил бы / в пиру властитель, / владыка данов, / – до дна он выпил, / радуясь трапезе, / добрый конунг; / затем гостей / обходила Вальхтеов / с полной чашей, / потчуя воинов, / старых и юных, / пока не предстала / жена венценосная, / кольцевладелица / с кубком меда / перед гаутским / войсководителем».

И весь мир, в котором живут эти мужчины и женщины, похож на них. Мысли и чувства их многогранны и объемны, а поступки отображают сущность. Образ мира героев саг так же объемен и реалистичен, как они сами. Чтобы показать, что конь быстроног и резв, скальд говорит, что у несущегося по равнине скакуна развевается грива, он до того быстро перебирает копытами, что кажется, у него всего одна пара ног. Подходя к знакомому дому, человек видит не просто дверь и фасад, но и всех, кто в нем живет и чем занят. Видя, как высока крыша чертога, путник делает вывод, что у местного владетеля большое войско, ибо под сводами такой «знатной хоромины» может разместиться немало воинов: «И вдруг перед ними / в холмах воссияла / златослепящая / кровля чертога, / жилища Хродгара: / под небом не было / знатней хоромины, / чем та, озарявшая / окрестные земли. / Узрели славу / твердыни престольной / щитоносители».

Даже в отсутствие ратников замок этот освещен сиянием их оружия и наполнен сокровищами его владельца. Путник издалека отмечает, как высоки стены города, видит с дороги не только крыши домов богатых вельмож, но и подвалы, заполненные красным золотом. Глядя на синеющие в непроглядной дали родные берега, моряк представляет скалистые утесы, крутые тропы, по которым он не раз взбирался. Думая о своей далекой стране, норвежец, вероятно, облекал мысли в слова, напоминающие стихи Гомера:

В счастливой Фтии моей, многолюдной, плодами обильной,

Нив никогда не топтал; беспредельные нас разделяют

Горы, покрытые лесом, и шумные волны морские[46].

Полнота и всеобъемлющий характер идеи были присущи не только поэтической речи; они составляли саму суть языка и накладывали свой отпечаток на юридическую терминологию до середины Средних веков. Законовед, произносящий слово «дерн», обязательно добавлял «зеленый»; убийц, воров и подобных им людей следовало хоронить на берегу, где «море встречается с зеленым дерном», как сказано в норвежской книге законов. Он не мог произнести слово «золото», не добавив эпитета «красное» или «сияющее», а «серебро» – без эпитета «белое». В точном языке закона день называется ясным, а ночь – темной или мрачной.

В языке Гомера присутствуют два поэтических приема, разительно отличающиеся друг от друга. С одной стороны – это сравнения, порождающие в сознании объемные картины. Как правило, они начинаются со слов «подобно» или «словно»:

Словно как хищный огонь на нерубленый лес нападает,

Вихорь крутящийся окрест разносит его, и из корней

С треском древа упадают, крушимые огненной бурей, —

Так под руками героя Атрида главы упадали

В бег обращенных троян[47].

Поэт, написавший эти строки, полностью находился во власти ситуации; картина, разворачивавшаяся перед его внутренним взором, позволяла увидеть все подробности битвы. Это – отображение сиюминутного впечатления, яркий пример импрессионизма. Совершенно иные образы порождают такие выражения, как «тяжконогие волы», «жесткобугристые дороги», «быстролетные корабли», – подобные эпитеты рождаются не в момент вдохновения, это продукт долгих лет опыта. Здесь не поэт преследует идею, а идея увлекает его за собой и подчиняет себе, ибо она заключена в самой глубине его души. Метафора – более древняя вещь, чем сравнение. Она рассказывает нам о времени, когда душа еще не жила в индивидуальных впечатлениях чувств, когда она могла, так же охотно, как и сейчас, принимать все, что представлялось чувствам, но не останавливалась на отдельном впечатлении, а, скорее, взбалтывала все свои ощущения и превращала их в одну всеобъемлющую идею. О человеке, любящем метафоры, можно сказать, что он запоминает все своими чувствами. Его ощущения объекта испытывают взаимное притяжение и сливаются в неразделимое целое. Каждое новое наблюдение притягивается к предыдущим и образует с ними единое целое, так что образы, живущие в сознании, со всей их природной истиной, точностью и мощью, являются не отдельными идеями, а всеобщими идеалами, такими же богатыми по своему содержанию, такими же сильными и стойкими, как и сами герои эпоса.

Такой способ мышления постоянно призывает человека к ответу за его действия и его существование, не делая различия между официальной и личной стороной души – что мы имеем сейчас. Людей, которых мы встречаем в древней поэзии и в древней истории, нельзя разделить на публичных людей и людей, предпочитающих личную жизнь, на людей обычных и выдающихся, на королей, мужей, судей, советников и воинов. Нельзя было сказать «человек», не подумав при этом «вооруженный», и поэтому, лишь произнеся последнее слово, люди получали полную картину о человеке. Поэтому нет ничего искусственного в выражении Кэдмона: «Вооруженный и его женщина, Ева». Нам может показаться странным, что Иисуса он называет «Правителем, сыном Правителя», «Дарителем колец», «Небесным Конунгом», а об учениках, апостолах, говорит как о его дружине, храбрых воинах. Но для германского ума невозможно было избежать этих выражений, пока древний круг идей оставался нера-зорванным. Конечно, никто не представлял себе Иисуса участником набега викингов; Иисус был вождем, ученики – его людьми; Иисус был человеком удачи, его ученики – причастными к его удаче.

В народном языке не часто встречаются такие обобщающие понятия, как «дерево» или «зверь». На земле растут дубы, березы, рябины, ели, вязы; ее населяют волки, медведи, олени, орлы, вороны, змеи. В Скандинавии говорили, что проклятие преступника будет висеть над ним, «пока на ели есть иголки». Пословица, гласящая, что мясо одного человека – отрава для другого, в своем северном эквиваленте звучит так: «Что упало с одного дуба, хорошо для другого». «Одинокая ель сгниет», ни кора, ни хвоя не сможет ее защитить. Если человек услышит, как под ясенем воет волк, – это хорошая примета. Мировое древо Иггдрасиль – не просто некое абстрактное дерево, это – ясень. Поэзия, как ничто иное, отображает сущность реальности. Сигрун напрасно у кургана дожидается Хельги, уснувшего вечным сном: «Нет, не приедет, / померкла надежда, / если орлы на ясень садятся, / а люди идут на тинг сновидений»[48]. «Я одинока, / что в роще осина, / как сосна без ветвей, / без близких живу я, / счастья лишилась, / как листьев дубрава»[49], – жалуется Гудрун.

В языке людей, населяющих степи, болотистые низины и леса, обобщающие термины образуют подспудную реальность, а не сам ее стержень, как в наши дни. Целостность и независимость – два главных качества образов в системе примитивного мышления, которая проявляется в произведениях героической поэзии и для которой мы находим параллели в творениях неевропейских народов. Значения наших слов широки и неопределенны, поскольку мы видим и ощущаем вещи свободно, и нас больше интересуют взаимосвязи явлений, а не конкретные объекты. Наш мир строится на обобщениях и абстракциях, а реальные вещи теряются за бесцветными «фактами», как мы их называем, причинами и следствиями, законами, силами и тенденциями. Слова же древних и примитивных народов имеют узкое и точное значение, отражающее опыт людей, которые смотрят на природу не вскользь, а пристально разглядывают каждый объект и воспринимают его особенности, пока он не предстанет перед их внутренним взором во всей своей полноте, как совершенно уникальное явление. Такое тщательное вглядывание серьезно мешает анализу и классификации, но это вовсе не означает, что духовная жизнь сводится лишь к простой фиксации реальных фактов и что идеи – это простое признание впечатлений. Наоборот, для этих мыслителей идеи имеют силу и влияние, которые порой приводят к тому, что чужаки считают всех варваров философами; истина же заключается в том, что они отличаются от философов самой силой, мощью и реальностью своих идей.

Понятия, которые образуют основу нашей духовной жизни, такие как свет, красота, конь, человек, существуют сами по себе в интервалах между вещами мира, и наши ощущения – это лишь крючки, на которых они висят. В примитивном же разуме всякая идея твердо привязана к объекту; всякая вещь видится в перспективе. Отвечая узкому охвату мира, мы обнаруживаем головокружительную глубину в его идее, ибо она включает в себя все представления о каком-то конкретном объекте. Значение не ограничивается только лишь «телами» вещей, оно включает в себя и их душу.

Вещи нашего мира такие плоские и так похожи на силуэты, что сливаются друг с другом и появляются снова в таких смутных понятиях, как «природа» или «мир». Примитивные факты – это объемные предметы и тени, которые свободно стоят на дальнем фоне, и если фразу «весь мир» перевести на старый норвежский, то она будет звучать так: «Пока крещеный люд молится в церкви, язычники поклоняются своим богам, горит огонь, земля приносит плоды, сын зовет мать, мать кормит сына, горит огонь, корабль плывет, щиты блестят, солнце светит, метет снег, финн бежит на лыжах, растет сосна, сокол летает весь долгий весенний день, опираясь крыльями на ветер, небеса образуют свод, земля заселяется людьми, ветер гонит волны по морю, и люди хлеб пожинают» («Сага о Греттире»).

Таким образом, мы видим, что примитивный способ изображения жизни реалистичен в истинном смысле этого слова. Эпические формулы отображают мир таким, какой он есть, но их мир древних очень сильно отличается от того места, где живем и действуем мы.

Глава 7

Жизнь и душа

Современные исследования примитивного образа мысли все дальше и дальше уводят нас от реального понимания культур и религий других народов. И причина этого лежит на поверхности. Европейцу мешает его собственная наивная вера в его систему и логику, которую он считает мерой всех вещей. Миссионеры и этнологи всячески пытаются навязать культурам, радикально отличающимся от европейских, свои готовые схемы, точно так же, как лингвисты прежде стремились организовать все языки по схеме латинской грамматики. И подобно тому, как введение герундия, супина и творительного падежа только запутало структуру индийского или австралийского языков, так и наш жесткий дуализм сильно исказил понимание психологии примитивного человека.

Скандинавов, греков, индийцев, евреев, а также американских индейцев и австралийцев проверяли по катехизису: верите ли вы в бессмертие души, как вы понимаете взаимоотношения тела и души, что происходит с душой, когда она покидает тело, – как будто эллинистический и европейский дуализм, в том виде, в каком он воплощается в катехизисе и в учебниках по психологии, лежит в основе всего человеческого опыта. С помощью такого внешнего исследования могут быть освещены факты, но факты часто бывают хуже лжи, если их выдергивают из их естественного окружения. Без осознания того, что примитивное мышление охватывает весь мир в целом, идеи наших предков о жизни и смерти, душе и теле будут нам совершенно непонятны.

Все народы признают существование тела и души, или, скорее, материальной и духовной стороны всего сущего. У птицы есть тело, которое поднимает ее в небо, и есть душа, которая позволяет ей летать, а также наносить удары клювом. Точно таким же образом камень – это тело, но в нем живет душа, которая позволяет камню лежать недвижно или, наоборот, покидать свое место, перемещаться, превращаться в оружие, ударять, бить и разрушать; эта душа дает камню твердость, способность катиться вниз, а также умение предсказывать погоду или указывать путь.

Если мы согласимся признать душу и тело двумя половинками всего сущего, мы сможем проанализировать древний способ мышления. Но как только мы пытаемся определить, за что отвечает каждая половинка, и ограничить ее влияние на другую, мы сталкиваемся с огромными трудностями. Даже если мы начнем искать душу в теле, рассекая его вдоль и поперек, мы никогда не найдем такого места, в которое можно было бы ткнуть пальцем и сказать – вот здесь обитает душа. Найти границу между душой и телом невозможно. Достоверно определить, что есть душа и что есть тело камня или птицы, согласно примитивному образу мысли, невозможно.

Впрочем, найти душу не трудно; что бы мы ни взяли – камень, птицу или дерево, в наших руках будет тело, а тело, по мнению германцев, является обителью души. Душа заставляет тело двигаться, направляет и руководит им и время от времени сердится, что тело такое неуклюжее, и выбирается в мир, чтобы устроить дела по своему разумению. Существуют поверья о том, что люди с острым зрением замечали, как из тела вылетает крошечный дух – в виде животного или эльфа, – а потом снова проникает в него, когда ему кажется, что никто этого не видит, и это маленькое существо – душа человека. Ее независимое существование не имеет границ, и она может быть ассимилирована другими душами как особое качество. Душа человека может вселиться в камень или в меч; она может войти в другого человека как сила; при этом мощь человека, принявшего ее, или его хитрость возрастают.

Душа – это и есть сама жизнь, без нее тело мертво. Если мы попытаемся схватить ее и оторвать от тела и запереть, надеясь увидеть, что произойдет с вещью, которая лишилась души, то мы обнаружим, что душа – само существование, которое мы не можем удержать; без души жизни нет.

Впрочем, дух может покинуть свое материальное обиталище, чтобы проявить себя в иных формах; но, как бы далеко ни был дух, телесная оболочка всегда связана с ним. В определенном смысле мы можем говорить о душе и теле по отдельности, но различие не столь велико, чтобы можно было отделить одно от другого.

Эту идею целостности сохранила для нас поэзия. В сознании древних ворон воплощал в себе два образа – образ вестника и образ падальщика. Автор англосаксонского «Бытия» говорит, что Ной сначала послал на поиски суши ворона. Поэт объясняет его выбор таким образом: «Ной думал, что если ворон не найдет земли, то сразу же вернется, но его надежда не оправдалась; ворон, покрытый черными перьями, с радостью уселся на плавающий труп и дальше уже не полетел». Чернота и жажда наживы, страсть к пожиранию падали составляют часть души ворона. Когда ворона называют жадным до битвы, это на самом деле означает, что, подобно тому как ворон является атрибутом битвы, так и битва, а точнее – мертвые тела, остающиеся на поле после сражения, составляют неотъемлемую часть жизни ворона. Волк тоже по натуре своей пожиратель падали, его так и зовут – падальщик, но к этому нужно добавить кое-что еще, то, что выражено в словах «живущий на пустошах». Эти дикие места тоже являются частью его души. Другие слова: «лесной житель» сразу же следуют за словом «волк»; это животное радуется лесу, воет в лесу.

Культура – это не масса верований и идей, а сбалансированная гармония, и наше понимание зависит от нашего умения поместить всякую идею в соответствующее ей окружение и определить ее значение среди других идей. Примитивные идеи о жизни и существовании не совпадают с нашими, но и не являются диаметрально противоположными нашей науке и психологии. Вера в существование души не означает обязательную персонификацию природных объектов, но, с другой стороны, она не исключает и возможности того, что Солнце и Земля могут принимать человеческий облик.

В Скандинавии природа была населена не только безликими силами, но и человекоподобными существами. На равнинах и на холмах жили эльфы и карлики, в горах – тролли и великаны, в море – холодная неумолимая Ран и ее дочери, жестокосердые морские девы волн, а в глубине моря властвовал безмятежный Эгир, именуемый в висах Пивоваром. В небесах ходили сестра и брат Соль и Мани – Солнце и Месяц; за Соль гонялся желающий поглотить ее волк Скёль, Мани преследовал его брат, волк Хатти.

В коротких стихах на старом норвежском, которые называют загадками Хейдрека, упомянуты водяные девы, напоминающие греческих нимф: «Кто эти жены, / идущие к скалам прибоя, / совершающие путешествие за путешествием? / Твердое ложе / у женщин в белых уборах; / они мало играют в затишье»[50].

Читая описания волн, разбивающихся о берег, мы наслаждаемся созерцанием морских далей, вдыхаем соленые брызги бурунов, но наши представления слишком импрессионистичны, поскольку в современной поэзии главным является всепоглощающее чувство момента. Чтобы понять всю глубину древней картины мира, мы должны заменить современные ассоциации и их эмоциональное значение намеками, которые содержатся в именах дев-волн: Бара (Большая волна), Блудухадда (Кровавоволосая), Бюльгья (Вздымающая прибой), Химинглева (Отражающая небеса), Хефринг (Сокрушающий вал), Кулга (Холодная), Хрэнн (Водоворот), Дуфа (Скрывающая сокровища) и Унн (Приливная). Почти все эти имена разрушают сказочную картинку о прекрасных нимфах, вызывают мысли не о красоте моря, а о смертельной опасности, которую оно несет. «Ран меня ограбила, / други мои утрачены. / Разломало род мой море, / мой забор разбит прибоем» – так горюет Эгиль, узнав о том, что его сын утонул. «Эгирова ведьма!» – в отчаянии кричит он морской волне. В более поздние времена поэты могли говорить о Ран и Эгире, имея в виду море, не скрывая их личности.

«Конь морских гребней вырывает свою грудь из белого рта Ран» – так пишет скальд о корабле, прокладывающем себе путь по бушующему морю. Другой – описывает ныряющее в волны судно такими словами: «Сырая и холодная Ран время от времени бросает судно в пасть Эгиру».

Аналогичным образом Земля может в одно время быть женщиной, зачинающей и рождающей детей, в другое – прячущей, то есть хоронящей человека в своем чреве. Река то поднимается, как человек, который преследует болотную птицу, то бросается широким потоком на своего врага и топит его в своих бурных водах. В драпе (хвалебной оде) о ярле Хаконе Халльфред Оттарсон, именуемый Трудным Скальдом, пытается доказать слушателям, что мятежный вождь Севера героически завоевал Норвегию и этой победой утвердил свое право управлять страной, несмотря на то что это право было передано по наследству королевскому дому Хорфагеров, переживающему трудные времена. Главной темой драпы было то, что ярл, именуемый в драпе «ясенем Санна», то есть «воином Одина», завоевал землю и заключил с ней прочный союз:

Стойко ясень Сана

Стал, в бою блистая,

Лесом листьевласым

Льдин, опасных панцирям.

Стал речами стали

Суттунг храбрый судна

Другиню хвойновласу

Вавудову сватать[51].

В своем стремлении превознести силу и право Хакона Халльфред использует чрезмерное количество кеннингов (метафор); он убеждает слушателей, что кормчий Хакон, подобный великану Суттунгу, не хотел, чтобы прекрасная «хвойновласая другиня Вавуда», то есть подруга Одина, как он именует Землю, Норвегию, осталась одна.

Ту же самую гибкость и ловкость в жонглировании традиционными эпитетами находим и у его друга, поэта Эйвинда Финнсона, именуемого Погубителем Скальдов, в его насмешливых песнях о Харальде Серая Шкура, скупом конунге, который, уподобляясь бедным крестьянам, зарывал свои сокровища в землю. В дни доброго короля Хакона, жалуется Эйвинд, на руках («скалах Сокольих» и «горах опоры Хрунгнира») скальдов и воинов сияло золото – «просо Хрольва», – но теперь «помол Меньи»[52] лежит, спрятанный в теле матери Тора, «властителя Мьёлльнира», земли.

Куртуазная поэзия Норвегии не отображает всю полноту мышления древних германцев. Метафоры для поэтов вроде Халльфреда и Эйвинда были, скорее, частями речи, которыми тщеславный скальд жонглировал, чтобы продемонстрировать свой талант. И дело не только в том, что искусство опустилось до искусственных эффектов; поэты часто манипулировали словами, чтобы произвести новый, еще невиданный эффект. Контраст между «золотым солнцем волн» и «темным чревом земли» – очень хороший пример того, что Эйвинд Финнсон был современным поэтом с воображением, тронутым западной цивилизацией. Но средневековые скальды Норвегии не могли еще порвать с традициями языка, которые выработали для них поэты прошлого; они пытались создать свои собственные приемы и причудливые выражения, используя материал, находившийся у них под рукой, их стихи демонстрируют приемы древнего воображения, облаченные во фразы и фигуры речи.

Когда землю, Ёрд, называют женой Одина и матерью Тора, когда ветер становится Кари, сыном Форньёта, а море – Ран, женой Эгира, это нельзя считать проявлением антропоморфизма или персонификации в современном понимании этого слова. Человеческий облик соединяется с другими свойствами природных явлений, или, правильнее сказать, человеческое проявление входит, наряду с другими свойствами, в душу земли, ветра или моря, но оно ни в коей мере не вмешивается в работу сил природы. Нет никакого противоречия между предметом и глаголом в описании зимней бури у скальда: «Закружились сыновья Форньёта», как нет и пренебрежения здравым смыслом в подобном описании бури: «Порывы ветра чесали кудри радующихся буре дочерей Эгира». Однако приведенные строки не свидетельствуют о том, что наши предки считали объекты природы человекоподобными; будучи язычниками, поклоняющимися силам природы, они пытались завоевать расположение животных, деревьев и камней более действенными методами. Когда сказитель говорил, что верховная богиня Фригг отправила гонцов к огню и воде, железу и всякого рода рудам, к камням, земле, деревьям, болезням, тварям, птицам, чтобы они поклялись, что никогда не принесут вреда Бальдру, он вовсе не имел в виду, что эти посланцы будут стучать в двери нимф и духов; слушатели этого скальда хорошо знали, что можно обратиться непосредственно к самим вещам, к их душам.

Чтобы понять идею такой, какой она жила в умах тевтонов, мы должны попытаться смешать элементы, которые для нас совершенно несовместимы, и отказаться от нашей привычки смотреть на природу в свете момента. Выражение «радующиеся буре», примененное к дочерям Эгира, которое вызывает в нашем воображении игривые волны, имело более сильное и совсем не сиюминутное значение, как мы уже поняли, сравнив его с радостью боя у героев античной поэзии. Современные переводы не способны передать энергию тевтонских выражений; совсем недостаточно отметить, что прилагательное раньше было гораздо более сильным, а радость битвы – более интенсивной. В нашем понимании экстаз боя возникает в результате столкновения бойцов; в древней психологии радость битвы и сама битва – это часть его природы, его души. Аналогичным образом радость бури является врожденным свойством души или природы волн. Когда волну называют холодной, а Ран – влажно-холодной, эти прилагательные вовсе не означают, что эта женщина холодна, как море, а то, что в ее душе заложен холод; ледяной холод, вызывающий дрожь, – это врожденное свойство ее души, совсем как долгожительство свойственно медвежьей натуре. Именно по этой причине англосаксы называли его «старым и ужасным». Это выражение сохранилось в народной речи до сих пор.

Мы можем разложить на части примитивную душу, но никогда не сумеем выразить средствами нашего языка ее живое единство, поскольку наши слова строятся на совершенно иной основе и сопротивляются всем попыткам переключить их в иной план и соединить их согласно новому образцу. Чтобы понять душу примитивного человека, мы должны в определенной мере впитать и осознать его опыт.

Для северян ад – это прежде всего смерть, но ад – это также и царство мертвых – Хельхейм, реально существующее место, где царит Хель, великанша исполинского роста: «Она наполовину синяя, а наполовину – цвета мяса, и ее легко признать потому, что она сутулится и вид у нее свирепый», – говорится в «Видении Гюльви».

Слово «хильд» означает битву: это звон мечей, масса сражающихся людей; этим же именем называли и деву битвы, валькирию Хильд.

Корни антропоморфизма лежат в вере в то, что душа живет в каждом предмете и явлении; человек продолжает оставаться язычником, пока не освободится от оков опыта. И только тогда, когда человек утвердится на своем месте столь прочно, что ему не надо будет ежеминутно окидывать свое окружение хозяйским глазом; пока он не станет более сознательно смотреть в лицо своей собственной природе и не начнет задумываться о процессах, происходящих внутри его, только тогда у него появится желание очеловечить Вселенную. Так он превращается из язычника в поэта природы.

Наши предки, чтобы узнать будущее, обращались к камням и деревьям, но особенно доверяли советам и предупреждениям текучих вод; существуют указания на то, что они умели видеть душу горных потоков в их формах и движении, а возможно, даже различали голоса водопадов. Поэт, который считал себя выше детской мудрости мира, епископ Бьярни Кольбейнссон в «Драпе о йомсвикингах» оправдывался в том, что он получил свою мудрость «от водопада»; словно его совесть мучилась от того язычества, которое слетало с его уст, когда он писал стихи в древней форме. Гораздо шире известен рассказ Плутарха о свевах из жизнеописания Ариовиста; свевы предсказывали будущее по водоворотам, по излучинам и пене на воде. В любом случае, даже если вся эта история была Плутархом выдумана и не передает дословно мысли самих варваров, ее можно считать очень важным свидетельством того, что происходило в уме наблюдателя-германца, внимательно следившего за струями водопада.

В нашем понимании животные различаются по строению зубов и по своей морфологической структуре, и, когда мы отправляемся изучать, каким видят мир индуисты или буддисты, коренные австралийцы или американские индейцы, мы уносим с собой наши знания о зоологических или ботанических системах. С очаровательной наивностью мы собираем фрагменты информации, полученные от других народов, и пытаемся подогнать их под готовые категории, называя все мифологии мира выдумкой или суеверием. Нам необходимо во всех частях мира очень терпеливо изучить опыт примитивных и неевропейских народов. Этнолог должен знать, как надо смотреть на мир и что видеть; он должен научиться наблюдать за животными глазами местных жителей, позабыв о том, что написано в его учебниках, и составить описание новой зоологии, ботаники и минералогии, или, скорее, столько зоологий и ботаник, сколько существует наблюдателей. В прериях Северной Америки ему придется отказаться от распространенного представления о том, что между летающими и бегающими животными существует коренное различие, узнав, что ворон и бизон связаны между собой точно так же, как волк и тетерев в Северной Европе. В характере ворона заложено парение над стадами бизонов, что является признаком наличия поблизости этих животных. Среди скандинавов мы должны усвоить их представления о луне, изучив, как она движется, как считает года, дарует удачу и неудачу и насылает болезни. Чтобы понять, какой смысл вкладывал тевтон в понятие «дуб», мы должны просто узнать, что в достоинства этого дерева входит пригодность для морских плаваний, которая столь же неотъемлема, как и его сучковатый ствол и съедобные плоды. В природу водных потоков, помимо быстроты и холода, входит и умение предсказывать будущее.

Изучая дошедшие до нас образцы поэтической и юридической речи, мы можем узнать, каким видели море древние германцы. Море для всех северян холодное, соленое и обширное. Известно, что исландцы называли его угольно-синим, а англосаксы – fealu, коричневато-желтым. Этот нехарактерный для воды цвет, вероятно, указывает на бесплодный характер глубины, а исландский эпитет «угольно-синее» намекает на то, что море представляет смертельную опасность. Море – это дорога в стране чаек, лебедей и бакланов, в стране тюленей, китов и угрей, дорога кораблей и мореплавателей. И к этим эпитетам следует добавить портрет Эгира, повелителя моря, и Ран, повелительницы глубин. Земля широка, велика, огромна, просторна; ее достоинство в том, что она недвижна и устойчива. Ее называют зеленой, украшенной зеленью, рождающей растительность, питающей, кормящей. «Широко, как мир» – это северное выражение означает «по всему миру».

Частью природы земли является и то, что она изрезана дорогами. Предлагая пути и свободные пространства для перемещения людей, она завоевала себе имя Дорога дорог, и мы можем увидеть собственными глазами, как глубоко эти слова проникли в повседневные мысли людей. В те далекие времена Норвегию называли Norreweg – Северный путь, а Русь – Austrweq, Восточный путь. «Зеленые дороги» – так по-норвежски именовали Мидгард, в отличие от бесплодного Утгарда; в сложном сочетании соединяются оба свойства земли: ее плодородие и широта, изобилие и многочисленные дороги. К этому следует добавить штрихи из практической жизни. Известно, что люди обращались за помощью к земле в тех случаях, когда нужно было удержать человека от пьянства или уберечь от вредных влияний. У англосаксов надо было взять горсть земли в правую руку, положить землю под правую ногу и сказать: «Земля имеет силу против всякого рода существ, против зависти и забвения, против языка могущественного человека». Эти слова произносили крестьяне в период роения пчелы, но по сути, их можно было применять и во многих других случаях. Вероятно, в этом заклинании использовалась идея незыблемости и плодородия земли. И наконец, земля – это женщина, которая зачинает и рожает детей, которая прячет людей и сокровища в своем чреве.

В примитивном образе жизни идентичность имеет более глубокое основание, чем чистая непрерывность. Мы совмещаем наши личные ощущения и превращаем их в единое целое, понимая, что мир наполнен отдельными существами и всякий индивидуум живет своей собственной жизнью. Когда животное исчезает у нас из виду, мы представляем, что оно продолжает свое существование где-то там, в другом месте, спрятавшись среди тысячи других существ, пока снова не появится у нас на пути. Вселенную пересекают миллионы нитей, каждая из которых прядется отдельной личностью. Но у примитивных людей представления совсем иные. Все медведи, по их мнению, имеют одну и ту же душу и одно и то же тело, и всякое новое появление медведя – даже если это тот самый зверь, которого мы видели вчера, или самый далекий из его родственников – это новое творение души. Медведь всякий раз рождается заново, ибо глубокой связью в существовании души является постоянная сила регенерации. Мы в нашей жизни либо пересчитываем животных, либо объединяем их в коллективный тип или вид; мы говорим о волке; но в примитивном языке и поэзии зверь никогда не является вот этим конкретным волком, ни тем волком, который венчает собой главу в естественной истории; для них это просто волк. Именно этот отдельный волк и является тем всеохватывающим персонажем, о котором рассказывается в англосаксонских афористических стихах. В этих стихах медведь, к примеру, всегда описывается старым и злым, старость и злость – это неизменные свойства натуры медведя, его души.

Народные сказки сохранили древний способ выражения мыслей, и под прикрытием традиционного языка таится старая идея: волк, проглотивший Красную Шапочку, – это, конечно же, не конкретный зверь, живущий в этом лесу, а собирательный образ волка.

Солнце – одно и то же каждый день, ибо существует лишь одна душа Солнца; но когда в суде говорилось, что приговор должен быть исполнен до пятого Солнца или в тот день, который наступит после того, как пять Солнц завершат свой путь по небу, эти слова означают, что сегодня встает одно Солнце, завтра – другое и, наконец, пятое, и к концу этого дня приговор должен быть исполнен.

Каждый день рождается заново, и тем не менее все эти дни носят имя Даг (День), сына Деллингра (Рассвет), если говорить языком северного мифа. Точно так же зима – это сын Виндсваля, а лето – сын Свасуда. Эти мифы – простая констатация факта, когда они описывают, как порой случается, великое существо, вождя всех медведей или отца Солнца и Луны, который поглощает жизнь медведя или Солнца и рассылает своих посланцев по всему миру. Но если рассмотреть мифическую идею с точки зрения поэзии, нам не надо напоминать, что отцовство у тевтонов совсем не похоже на наше понимание родительства, которое предполагает индивидуальную жизнь, как линию, на которой строится все существование. «Зимний холод» – отец зимы, и «легкий бриз» – отец лета – все это вечно живущая душа, которая проявляет себя в нужное время.

Глава 8

Искусство жизни

Нет ничего удивительного в том, что жизнь в Мидгарде казалась такой безопасной, несмотря на все превратности судьбы и непредвиденные обстоятельства. Человек стоял на ногах твердо и уверенно, не боясь всех этих существ из Утгарда, которые время от времени выбирались из мрака на Землю; он знал, что сражается на своей земле и имеет многочисленных союзников.

Однако за пределами своего мира человек бродит словно в потемках; каждый раз, прежде чем сделать шаг, надо было отгадать загадку из тех, что обычно предлагали великаны, а от ее решения зависела его жизнь. В Утгарде необыкновенно одаренный герой мог несколько дней продержаться живым и вернуться домой целым и невредимым, но жить там было невозможно. Если бы Мидгард был устроен так же и люди должны были бы прокладывать себе путь на ощупь, тогда великаны правили бы землей до скончания веков.

Теперь их власть прекратилась. Люди узнали душу всех вещей, узнали, что каждое существо имеет волю, добрую и злую; они познали природу ненависти и любви, научились использовать добрую волю и беречься от власти зла, они могли свернуть в нужном месте и в нужный момент заполучить то, что искали. Благодаря своей мудрости люди научились управлять душами вещей, животных и даже стихий, а там, где их власти было недостаточно, они тщательно разрабатывали планы своих действий, не опасаясь, что потерпят крах, как это часто случалось в стране демонов. Люди научили души вещей служить им, подружившись с ними. Растения, наделенные злой волей, способные пожрать человека изнутри, стали источником силы и исцеления для тех, кто познал их душу. Надо было только знать, как их правильно выращивать и употреблять после того, как они были сорваны. Люди поставили себе на службу камни, сделали их своими помощниками в тех случаях, когда надо было направить их разрушительную силу от себя, а всю добрую – к себе. Так, набираясь опыта и знаний, человек окружил себя укрощенными душами.

Нет, наверное, другой такой души, которая бы свидетельствовала о мудрости человека сильнее, чем огонь. О том, чем был огонь и чем он мог стать, говорят имена, которые он получал в разные времена. Его, как и волка, называет frekr (жадным, ненасытным), и благодаря этому имени он попал в компанию с «бесстыдным, прожорливым» зверем. «Укрощенный» и «прирученный» огонь стал главным помощником человека, что нашло отражение в народной мудрости: «Огонь – самый лучший из сыновей человека, огонь – отражение Солнца, воплощение здоровья и жизни без всякой вины». «Огонь защищает и помогает в болезни», – гласит другая древняя поговорка, и тот, кто знает кое-что о жизни народа и о той роли, которую играет огонь в благополучии человека и скота, хорошо понимает, сколь велико значение этого короткого высказывания. «Огонь питает жизнь», – говорит поэт. И своим преобразованием эта некогда неукротимая стихия обязана человеку; люди снова и снова приручают пламя, освящая его и ставя на службу Мидгарду. Древние ритуалы освящения огня ныне утрачены, но благодаря более поздним обычаям люди могут составить представление о них. В определенные праздники или тогда, когда потеря удачи требовала ее восстановления, члены общины собирались вместе и вызывали к жизни новый огонь, который затем разносили по всем домам. От новорожденного огня благословение переходило на овины и конюшни, на скот, людей и все селение. Так в очаге рождалась новая удача и новая жизнь.

Но это не означает, что жители Мидгарда целиком полагались на добрую волю душ; они не только умели пользоваться дружбой или благосклонностью других существ, но могли и силой заставить их подчиняться своей воле. Охотник знал, как надо организовать охоту, чтобы добыча от него не ушла, а пришла к нему по своей собственной воле, не таила на него зла и не мстила за то, что он ее убил.

Если человеку удавалось установить связь с чужой душой, то он получал ее всю. Человек далеких времен верил, что даже в малой частице тела какого-либо существа заключена жизнь, и не сомневался, что, съев или привязав эту частицу к своему телу, он поглотит душу это существа. Однако того же результата можно было достичь и с помощью духовных практик. Воспроизводя повадки, человек усваивал природу и становился обладателем всей души и тела нужного ему существа – или, по крайней мере, притягивал к себе часть. Человек мог проникнуть в сущность зверя, подражая его повадкам, имитируя его движения во время поиска добычи, его крик, его прыжки и даже, возможно, то, как он спаривается. Человек верил, что, действуя таким образом, он может заставить зверя подчиниться его воле.

Одной «идеи» достаточно, чтобы стать господином чьей-то души, если, конечно, человек сумеет зафиксировать эту идею в подходящей форме. Вероятно, истинным символом, в котором заключена душа, является название животного или сущности, его имя; и если требуется победить врага, следует применить чары. Некоторые опасные существа, стоящие на пути человека, открывают рты, чтобы проглотить, смотрят, пытаясь превратить в камень, но стоит сказать монстру: «Я знаю, как тебя зовут», и если человек действительно это знает, то чудовище бессильно падает или уползает прочь, бросая сердитые взгляды на своего победителя. Но истинное мастерство требует, чтобы человек знал все названия, которые обозначают привычки животного, его ярость и его уловки. Обладание требует реального знания и хорошего знакомства с предметом, или, иными словами, власти.

Тот, кто понимает природу вещей и знает, как избежать конфликта, способен не только подчинить себе живых существ, предметы и явления, но и вызвать прочное чувство солидарности, установив мир между собой и всем тем, что его окружает. Он даже может присоединиться к душе за пределами человеческого мира, навязав ей определенные обязательства по отношению к нему, со взаимными обязанностями, которые не оскорбят чести его дома. Впрочем, этого можно добиться, лишь соединив свою душу с душой животного в единое целое. Подобный союз создается взаимной передачей частиц души из тела в тело, вследствие чего возникает родственная связь. Вобрав в себя душу нового родича, человек приобретает право пользоваться его удачей, если в этом возникнет нужда. Германские народы хранят предания, о том, что люди перенимали силу животных, а также истории о силе чувств между назваными братьями.

Неподалеку от владений Эйрика Рыжего в Гренландии зимой появился большой белый медведь и стал нападать на людей. И когда Торгильс, гостивший в Браттахлиде, убил зверя, чтобы спасти жизнь своего маленького сына, все люди стали его благодарить. Молчал только Эйрик, и хотя он не возражал, чтобы люди использовали шкуру и мясо зверя, все поняли, что поступок Торгильса его оскорбил. Некоторые говорили, что Эйрик разделял «старинную веру» в медведя, тогда как Торгильс был христианином. Автор саги сообщает, что отношения двух мужчин после убийства медведя стали еще хуже, чем были до этого. Эйрик даже пытался погубить Торгильса.

Волка традиционно считали потусторонним животным, носителем зла, одним из чудовищ Утгарда, однако во все времена этот зверь был почитаем – перед битвой воины призывали дух волка, желая, чтобы тот вселился в их души и наделили силой и яростью. В языке германцев существовало два слова для обозначения волка: варг и ульв (у англосаксов «вульф»). Варг – это животное-демон; человек, изгнанный из фрита и бродивший по лесам, словно волк, под воздействием чар троллей мог превратиться в варга. Вульф – животное леса, друг короля, его именем часто называли людей. Широко распространенные фамилии Ульфинг, Ильвинг, Вольфинг свидетельствуют о том, что их далекие предки могли «сотрудничать» с этим зверем; они перенимали его привычки и вступали с ним в прочный союз. Такие люди-волки, несомненно, обладали волчьей натурой, силой волка и отчасти, его обличьем и нравом. Если верить намекам, встречающимся в древней литературе, можно предположить что Ильвинги[53] были волками в человечьем обличье. В «Саге о Вёльсунгах» говорится, как Сигмунд и его сын, юный Синфьётли, обернулись волками: «Сигмунд с сыном залезли в шкуры, а вылезти не могли, и осталась при них волчья природа, и заговорили по-волчьи: оба изменили говор. Вот пустились они по лесам, и каждый пошел своей дорогой»[54].

Кетиль Лосось принадлежал к прибрежному племени, жизнь которого в значительной степени зависела от морской добычи. Его имя объясняется мифом, приведенным в семейной саге: юный Кетиль наказал обидчика, запустив в него рыбой, да так, что у того раскололся череп, а затем победил крылатого дракона. «Кетиль подумал, что не видал он такой рыбины или какого-нибудь другого чудовища и что предпочел бы иметь дело с множеством людей», – не без иронии отмечает автор. Заслужив таким образом расположение отца, юноша удостаивается имени, которое не только свидетельствует о его подвигах, но и указывает на связь между ним и рыбой. «Удача благоволит тебе, Кетиль, лосось так и просится на твою снасть, и потому имя твое как нельзя лучше отражает твою суть», – говорит старый Халльбьёрн, радуясь удаче сына («Сага о Кетиле Лососе»).

Другой рыболов по имени Отр из «Саги о Вёльсунгах» умел превращаться в выдру: «Он [Отр] был ловец великий превыше всех людей, и днем он ходил в образе выдры и все время плавал в воде и зубами ловил рыбу. Добычу относил он отцу, и было это тому большой подмогой. Очень он был похож на выдру; приходил вечером домой и ел, зажмурившись, и поодаль от всех, так как плохо видел на суше».

В «Саге об Инглингах» скальд изложил семейное предание о человеке-воробье: конунг Даг умел понимать язык птиц и имел воробья, который летал повсюду, принося своему хозяину сведения о том, что происходит в мире. Во время одного из своих полетов этот воробей сел на поля пшеницы и принялся клевать зерна, но тут крестьянин схватил камень и убил его. Когда Даг отправился туда с войском и подверг страну жестокому разграблению. Когда король переходил вброд реку, из лесу выбежал человек и метнул в него вилы. Так о смерти Дага говорится в «Саге об Инглингах»: «Когда поплыл / Искатель славы / За воробья / Мстить в Вёрви. / И принесли / Княжьи люди / Такую весть / На путь восточный: / Мол, не клинок / Настиг князя, / А кол кривой / Конского корма»[55].

Благодаря своему господствующему положению в природе человек мог сочетать души, наделяя одну из них свойствами другой. Он вселял душу в создания своих рук и наделял их качествами, необходимыми для действий. Привязав пучок перьев к стреле, он придавал ее полету точность птицы, а возможно, и умение птицы бросаться на свою добычу; точно так же он обретал птичью природу, украсив перьями свою одежду. Или он мог, используя свой талант художника, тешить себя изображением природы. Он высекал на мече змею, располагая «раскрашенного в кровавый цвет червя по краю» таким образом, чтобы его хвост обвивал рукоятку, и представлял себе, как меч «кусает врага». Или, используя свое умение петь, он пел о том, каким должен был быть меч. Он закалял сталь в огне, ковал меч с большим искусством и умением, натачивал его, украшал и писал на нем: пусть он будет змеем, который кусает, и огнем, который сам прокладывает себе путь. Также он строил себе судно, раскрашивал его, украшал нос резной фигурой и повелевал кораблю идти уверенным шагом коня, ступающего по воде. Естественно, одних слов было недостаточно, если творцу не сопутствовала удача.

Поэт – человек, обладающий огромной удачей. У него больше удачи, чем у любого другого человека – его слова способны влиять и на людей и на природу, повелевать ими. Мы, привыкшие к одностороннему взгляду, склонны видеть лишь эстетический аспект его произведений; словно все его искусство заключалось в том, чтобы описать, как боевой змей вылетает из руки воина и вонзается в тело врага; как сияет боевое пламя, когда герой подбрасывает его вверх и убивает людей при каждом ударе; как боевые птицы – стрелы – слетают, распевая, с кормы корабля; как морские кони скачут по лугам, где пасутся стада рыб. «Морской конь» в данном случае не сравнение, поэт вовсе не хочет сказать, что корабль похож на коня, – нет, судно так и остается судном; оно не скачет по волнам, как по «жесткобугристой» дороге, – морские кони без устали несутся по волнам:

Долго плыть пришлось мне.

Часто против ветра

направлял я смело

бег коня морского.

(Эгиль Скалагримссон. «Отдельные висы»)

Поэтический образ воина как древа битвы, которое старательный скальд вставляет повсюду, по-видимому, появился на Севере; по крайней мере, в поэзии других германских народов его нет. Но скандинавское оно или нет, образ этот, бесспорно, весьма древний:

Ясень вьюги ратной [воин]

Явно оным равен.

Кто Сигхвата судит,

Сам и примет сраму.

(Сигхват Тордарсон. «Отдельные висы»)[56]

Поэты более поздних времен предпочитали изображать воинов в качестве деревьев, противостоящих шторму битвы и яростно размахивающих руками, по стволу которых течет кровавая роса. В драпах говорится, что воин – это прочно укоренившееся в землях дерево с толстым стволом, которое способно выдержать многочисленные удары топором, не сломавшись. Описание ясеня, приводимое в руническом каталоге, как нельзя лучше характеризует это легендарное дерево: «Твердо [стоит] на земле, держится за свое место даже после того, как на него напало множество людей». Здесь встречаем игру слов – стойкое дерево ясень и непобедимое копье из ясеня. Нет сомнений в том, что поэт был человеком большой удачи, поскольку он наградил своего вождя образом души, главным качеством которой является упорная стойкость ясеня. Красота поэтической фигуры заключается в ее истинности – ибо если метафора не выражает реальности, то грош ей цена.

Как бы ни был воинствен древний народ Севера, основополагающей идеей его культуры был не конфликт и не господство, а примирение и дружба. Человек мечтал заключить мир с животными, деревьями и стихиями, которые он хотел влить в себя, так чтобы провести границу между своей собственной жизнью и жизнью окружающей природы было уже невозможно. Однако и в те далекие времена потребности его не ограничивались лишь тем, что необходимо для выживания. Его «дружба душ» распространялась не только на те существа, которые были необходимы ему для поддержания жизни или представляли смертельную опасность, человек стремился заключить союз и с более высокими материями.

Обрядовую сторону жизни, да и саму жизнь человек организовывал в соответствии с движением звезд, сменой времен года, а также ориентируясь на небесные знамения и процессы, происходящие в природе. В ритуальных действах, приуроченных к сезонным празднествам или большим событиям, люди воссоздавали сцены космогонического характера, обращались к душам небесных светил и стихий, силам природы. Эти действа, фрагментарно отображенные в поэтическом наследии, мифах и легендах, свидетельствуют о том, как важно было для наших предков поддерживать свое духовное существование на должном уровне.

Следы ритуальной жизни наших предков, дошедшие до нас, очень скудны, но и их вполне достаточно, чтобы показать, что древние люди общались и с высокими, и с низкими материями – от небесных тел до земляного червя. Они могли найти себе друзей среди зверей и растений, как мы уже имели случай убедиться. Их жизнь была одновременно солнечной и лунной. Солнце было настолько важно их жизни, что являлось главным ориентиром во времени и пространстве. Если хочешь добиться успеха в каком-нибудь деле, делай это в соответствии с движением солнца – с востока на запад. Шведский король совершал Эриксгату (Eriksgata, «Дорога Эйрика») – триумфальное шествие по всем городам королевства – в соответствии с движением солнца. Точно так же, с востока на запад, вероятно, люди несли огонь, когда освящали новое жилище или приступали к обработке новых земель.

В период, когда Исландия активно заселялась и свободных земель становилось все меньше, было решено, что ни один человек не может взять себе больше земли, чем та, которую он сможет обойти с огнем за один день. Церемония происходила следующим образом: на рассвете надо было разжечь костер, пройти какое-то расстояние и разжечь новый, но в таком месте, откуда еще был виден дым предыдущего, и продолжать «обход с огнем» до тех пор, пока не зайдет солнце. В том месте, где человека застал закат, нужно было разжечь последний костер.

Солнце руководило даже делами повседневной жизни. В пиршественном зале рог, из которого пили, передавался только посолонь, то есть по ходу солнца. При обычных обстоятельствах люди обходили дом, двигаясь с востока на запад, тогда как в сакральных местах следовало поступать наоборот, если судить по отрывку из «Саги о сыновьях Дроплауг». Грим и Хельги заблудились во время пурги и не имели никакого понятия, где они находятся, пока не наткнулись на стену дома; они обошли его по ходу солнца и обнаружили, что это капище, где Берси Умник приносил жертвы старым богам. Берси решил, что обход вокруг капища посолонь и вызвал бурю, продолжавшуюся целых две недели. Если же супротив солнца обойти человеческое жилище, можно направить силы природы против людей, живущих в нем, или даже навлечь беду на все селение. В Исландии ведьмы, обойдя дом, могли вызвать разрушительные оползни. Колдунья Гроа, имевшая зуб на влиятельных сыновей Ингимунда, приготовила пир смерти и разослала приглашения своим жертвам, но, как обычно, удача и мудрость семьи оказалась сильнее колдовства – Торстейн увидели во сне, что их ждет, и не явились на пир. Гроа обошла после заката вокруг своего дома, двигаясь с запада на восток, посмотрела на вершину горы, помахала тряпицей, в которую она завязала свое золото, и воскликнула: «Пусть же свершится то, что было задумано». На дом сошла лавина, погребя под собой множество людей («Книга о занятии земли»).

Тем же способом воспользовалась и Аудбьёрг, желая отомстить Бергу Коротконогому за то, что он унизил ее сына. Ночью она не могла уснуть от горя. Ночь была тихой, ясной и морозной. Она вышла на улицу, обошла свой дом против солнца, подняла голову и презрительно фыркнула на все четыре стороны. Погода сразу же переменилась, поднялся ветер, началась оттепель, и на дом Берга сошла лавина, погреби под собой двенадцать человек («Сага о Гнели»).

Для тех, кто знал законы магии, движение против солнца, вероятно, не оказывало пагубного влияния; оно даже могло, если его правильно направляли, помочь человеку. В одной из саг позднего времени говорится о человеке, которому удалось прекратить бурю, пройдя по кругу, который образовали его товарищи, против движения солнца. То, что он посчитал нужным в это время говорить по-ирландски, вероятно, означало, что сама культура закончилась, забрав с собой в могилу истинное знание, и пришло время, когда мистицизм должен быть заменен на практическое знание или спекулятивную абракадабру. И этот процесс, вероятно, был продиктован самой культурой.

Тесную связь человека и солнца отмечал также и закон. Юридические сделки и действия считались действительными только в том случае, если они совершались при свете солнца или в середине дня. В шведских законах клятвы, данные ночью, после того как солнце опустилось за лес, считались недействительными. Убийство, совершенное ночью, каралось смертью, и причину этому не надо было искать в том, что убийца хотел совершить свое злодейство тайно от других. То, что делается в темноте, коренным образом отличается от того, что совершается в союзе с солнцем или под его властью. Аринбьёрн, желая уберечь Эгиля от расправы, напоминает конунгу Эйрику, своему господину, что «убийство ночью – это низкое убийство»; на такой подлый поступок способен лишь человек без чести, ибо это подрывает моральные устои и лишает удачи. Ночное убийство выявляло в характере человека моральный изъян, или, как говорили древние, душевную грязь. Считалось также, что в ночное время в человека мог вселиться злой дух, который временно ослаблял его разум.

Что касается луны, то Тацит сообщает нам, что она управляет народными собраниями; люди собирались на заседания суда во время новолуния и полнолуния и «во всех других делах считали это время самым удачным для начала каких-либо действий». Наблюдения Цезаря, касающиеся выбора германцами дней, также очень интересны: «Ариовист и его люди знали, благодаря пророческим предупреждениям женщин, что нельзя рассчитывать на победу, если начать битву до новолуния». Мы можем без труда пополнить список этих предрассудков современными народными поверьями с их сотнями правил по поводу того, что нужно делать во время растущей луны и какие дела нужно отложить до того времени, когда луна начнет убывать. Если соблюдать осторожность, то можно почерпнуть очень много мудрых советов из этого засоренного колодца. Мы узнаем, что влияние луны не ограничивается лишь делами общественной жизни, но пронизывает все существование людей, даже в повседневных делах. К сожалению, древнее знание о влиянии луны в наши дни утеряно, и ее характер представляет для нас неразрешимую загадку. Мы знаем лишь то, что по движению луны люди определяли календарное время и то, что, согласуясь с ее фазами, начинали или откладывали дела, ибо удача прибывала и убывала с луной.

Солнце, как и луну, обожествляли, почитали источником жизни и стремились завоевать его благосклонность. Люди поглощали и фиксировали в себе солнечную энергию, благодаря которой они приобретали власть и удачу. Заключая союз с душами небесных светил, животных, природных стихий и объектов, человек сплетал сеть родственных отношений, обеспечивая себе тем самым фрит со всем миром. Пребывая во фрите со всеми, человек ощущал силу своей удачи и не страшился мрака Утгарда.

Норвежцы говорят, что было время, когда весь мир был лишен удачи, когда великаны делали с ним что хотели, считая себя господами всего сущего. Но их прогнало племя сильных и мудрых, и с тех пор чудовища живут за пределами Мидгарда, грызя кости и кусая себе пальцы от досады. Так земля отделилась от неземли, удача от неудачи. Порядок и красота этого «светлого мира» не появились сами собой, они были принесены стараниями богов и героев. Говорят, что первое истребление великанов спровоцировали боги, они убили самого главного великана, и сотни его потомков утонули в его крови, а остальных боги выгнали из Мидгарда. Но даже в наши дни надо очень тщательно охранять границы двух миров. По сей день то один, то другой обитатель Утгарда, выбравшись из мрака, пытается подчинить солнце и луну своей власти; по сей день Тор обходит границы Мидгарда, проверяя, все ли спокойно.

Этот взгляд норвежцев разделяют люди в других частях света. Автор «Прорицания вёльвы», средневековый философ, который имел свои собственные идеи, но брал материал из древних мифов, оставил нам рассказ о государстве на небесах, каким оно было до того, как проявились организующие силы: «Солнце не ведало, / где его дом, / звезды не ведали, / где им сиять, / месяц не ведал / мощи своей».

В форме легенд, которую приобрел миф, когда их превратили в истории философы новой религии, казалось, что судьбоносное сражение произошло между богами и великанами, в то время как жители Земли, затаив дыхание, смотрели на него. Поэт ведет свой рассказ в прошедшем времени, словно все уже закончилось; по подбору слов можно подумать, что слушатели чувствуют себя в полной безопасности, вспоминая момент, когда судьба мира висела на волоске, но в конце концов победа оказалась на правильной стороне. Но литературная форма, которую мифы обрели в руках поэтов в эпоху викингов и позже, затуманила истинное значение, которое было хорошо понятно слушателям в ту пору, когда эти легенды декламировались на пирах и иллюстрировались или, скорее, дополнялись ритуалами и церемониальными обрядами. Борьба ведется ежедневно, в самом центре человеческого мира, и ни один человек не может быть уверен, что ему удастся сохранить свет и тепло, если он и его друзья с помощью той или иной церемонии не будут укреплять связи между собой и поддерживать горящие высоко в небе огни. Если союз ослабнет хоть на мгновение, небесные светила потеряют дорогу, и тогда воцарится тот ужас, который описал автор «Вёлуспы».

Опасности, которая угрожающе нависла над землей, подвергается всякая душа в Мидгарде. Несмотря на все силы безопасности, существует очень грустный факт, что все сущности обладают потенциальной враждебностью; что они могут вырваться на свободу и стать неуправляемыми. И это время от времени происходит, когда люди не могут удержать себя и свою удачу, а с ними – и свой союз с окружающей их средой. Тогда тучные поля становятся бесплодными, скот выходит из повиновения, деревья становятся носителями несчастья; рыба плотными косяками уходит в море, а воды обрушиваются на землю. Для того чтобы сохранить мир на земле, люди должны беречь честь, сохранять твердость духа, чтить традиции и исполнять обряды.

Ни Мидгард, ни человек не могли существовать без тесных связей между собой и другими объектами природы. Если правильно читать мифы, то мы поймем, что человек создал обитаемый, упорядоченный мир среди хаоса и для того, чтобы выжить, он должен всегда поддерживать связь со всеми душами на свете и постоянно воспроизводить в мире созданный им порядок. Примитивный человек обладал чувством защищенности, но только потому, что хорошо знал, как создавался этот порядок в мире и как его надо охранять.

Человеку никогда не удастся обнять все существа и включить все объекты природы в круг своих симпатий и понимания. Существа, оставшиеся за пределами его мира, на границах реальности, стали угрожающей и нарушающей порядок силой. Через весь культурный мир проходит раскол, отделяющий теплую, дружелюбную реальность от холодного, чуждого, неизведанного мира, удачливых от неудачливых. И все люди в глубине души испытывают страх перед неизвестным, чувство, которое, будучи на первый взгляд простым и понятным, при более тщательном рассмотрении ведет человека вниз, в глубину всех глубин. Это беспокойство порождается тем, что человек не имеет возможности оценить опасность. Однако страх неизвестного в реальности простирается далеко и не ограничивается лишь опасением потерять какую-то часть тела или саму жизнь; он превращается в болезненное ожидание того, что человека в любой момент может охватить отчаяние; ибо там, где души тем или иным способом не связаны друг с другом, человек должен быть готов к тому, что враждебные существа могут ударить с катастрофической силой. Силы, которые исходят из враждебных источников, совсем другого рода, чем человеческие, и действуют совсем по-другому, так что попавший под их удар может почувствовать его только тогда, когда вред уже нанесен, и в любом случае не имеет средств для защиты, которые помогли бы предотвратить трагедию.

Линия разграничения проходит по всем культурам, но она смещается от одного народа к другому, и совершенно невозможно определить, какие существа обитают по обе стороны от границы. Естественно, пустыни и пахотные земли, высокие горы или дикие леса и плодородные поля всякого рода отделяются друг от друга очень четко. Однако причину, объясняющую, почему одно животное является частью сообщества, а другое – изгоем, нужно искать в индивидуальном опыте каждого народа. В одном месте змея – это священное животное, в другом – проклятая тварь; так обстоит дело в Северной Европе, где всякое пресмыкающееся считается порождением Утгарда. Позже в мифологии появляется волк Фенрир, змей Мидгарда Ёрмунганд и Хель – смерть; их матерью называют великаншу по имени Ангрбода: «Сидела старуха / в Железном Лесу / и породила там / Фенрира род; / из этого рода / станет один / мерзостный тролль / похитителем солнца. / Будет он грызть / трупы людей, / кровью зальет / жилище богов; / солнце померкнет / в летнюю пору, / бури взъярятся»[57].

Главным в этой конструкции был тот факт, что волк Фенрир, змей Ёрмунганд и Хель появились на свет в Железном лесу, в мире чудовищ, где нет удачи.

Раскол продолжается и в мире людей. Человечество состоит из семей и племен, с которыми общается наш народ, ибо сотрудничество обозначает постоянный обмен миром, честью и удачей; вне этого мира живут «чужие». Чужие – это совсем другой тип людей, поскольку никто не знает, что у них на уме и на что они способны. Иногда их называют колдунами, но это слово только подчеркивает тот факт, что их дела похожи на дела демонов и троллей, они темные и непредсказуемые, и никогда не знаешь, чего от них ждать. Единственный способ победить их – это лишить их удачи, чести и ума (в данном случае – обхитрить, обмануть). Люди могут воевать друг с другом, общество может быть разделено на враждующие партии, но эта борьба ведется по честным правилам; зато с чужими люди воюют постоянно, и способы этой борьбы нужно постоянно изменять, поскольку демоны исключительно изобретательны и проявление великодушия по отношению к ядовитым и диким тварям неуместно.

Всем известно, что Утгард полон злых чар и несчастий, и тот страх, с которым люди смотрят на пределы человеческой жизни, в конце концов, совсем другого рода, чем страх ведовства, рожденного в своем доме. Ибо когда член сообщества разрывает духовную связь со своими братьями или когда человек, занимающийся черной магией, поселяется на границе земли и неземли, его присутствие парализует волю и силу людей, словно присутствие инкуба. Его деяния и даже мысли создают постоянную опасность для удачи жителей этих мест; они, сами не понимая почему, начинают ссориться с соседями, а почвы в их краях теряют плодородие. Присутствие таких людей разрушает духовную безопасность, создает брешь в космосе, как если бы небесные светила и сама Земля стали вести себя непредсказуемо. Чтобы сохранить мир, человек должен уничтожить и убрать всех колдунов вместе с их жилищами и вещами. Граница, отделяющая человечество от магов, прочерчена очень четко, поскольку не зависит от всех внешних оценок черного и белого; ее невозможно стереть, даже если колдуны и маги будут вести себя как обычные люди.

Из северных саг и сказаний мы узнаем, что практики колдуна не сильно отличались от ритуалов простых людей, когда он изменял до неузнаваемости свой облик или наводил чары, создавая оптические иллюзии. Он мог научиться ведовству у соседних племен – например, у лапландцев, но в целом делал то, что придумали когда-то люди его народа. Его ненавидели за то, что он занимался чародейством под покровом ночи, в уединенном месте; он был чужаком, стоявшим отдельно ото всей общины, и потому в его поступках всегда отсутствовала удача.

Быть человеком – очень трудно, гораздо труднее, чем можно было бы судить по человеческим потребностям и условиям жизни. Ежедневные заботы о пище, крове, огне, одежде, оружии, в случае вторжения врага, добывании всего необходимого вынуждали человека крутиться как белка в колесе; но добыча пропитания не способна породить то волнение в крови, которое способно вывести человека из себя. Задача удерживать солнце и луну на их орбитах, держать шлюзовые ворота дождя открытыми, направлять косяки рыб к берегу, покрывать леса зеленью весной и поддерживать гармонию в мире – очень трудная задача. Но она все-таки во много раз легче другой, гораздо более сложной, от которой никак нельзя отказаться, а именно: держать мысли в порядке и сохранять целостность души. Бог, сотворивший Вселенную, – грандиозная маска, а позади нее прячется человек, который трудится над решением не менее сложной задачи – создания ясного и тесного единства на основе своего опыта. Тревога, которая заставляет людей соединять природу со своей собственной волей и чувствами, гораздо глубже, чем весь страх за безопасность тела, ибо это страх внутреннего хаоса. Мы, европейцы, родились очень поздно, в том смысле, что в результате научно-технического прогресса и социальных преобразований мы утратили способность воспринимать мир напрямую. Мы живем в просвещенном мире, где после захода солнца мир не погружается во мрак – так как можно включить свет; а забота о пропитании сводится к походу в лавку. Мы больше не зависим от ритмов природы, засух и наводнений; капризы природы уже не влияют на нас напрямую, но являются в форме экономических кризисов и социальных потрясений. Мы смотрим на мир как на хорошо отрегулированную, легко управляемую машину, и весь этот порядок вещей воспринимаем как само собой разумеющееся. Каждый индивидуум является центром, вокруг которого без остановок и поломок вращаются солнце, луна и звезды; лето сменяется зимой, день – ночью. И нам никогда не приходит в голову считать их непрерывное вращение одним из самых великих деяний наших предков; еще меньше мы понимаем, что без них на Земле воцарился бы хаос, который утащил бы нас, бедных, прямо на дно.

Человек рождается в огромном океане звуков и визуальных образов, которые обрушиваются на него по отдельности, без какой-либо связи или единства. И он должен превратить всю эту массу в формы и структуры. Он должен превратить солнце и луну, облака и дождь, животных и деревья в связанные между собой объекты так, чтобы они превратились в постоянные узнаваемые формы. Установление порядка и гармонии требует отбора и исключения, а также добавления. Согласно нашей классификации, огонь и материя – это разные вещи, и мы беспечно отбрасываем тот факт, что определенные камни высекают искры, а отдельные виды дерева, под влиянием трения, порождают огонь. Примитивный человек организует эти факты совсем по-другому, утверждая, что огонь принадлежит природе или душе дерева и камня – искры зачинаются и рождаются в результате трения; соответственно, между камнями и деревьями, с одной стороны, и огнем, который спускается с небес, существует внутренняя связь.

В нашем понимании люди и животные связаны друг с другом внешним телесным единством и неразрывностью, создавая тем самым массу изолированных индивидуальных существ там, где примитивный человек видит проявление всеобщего фрита; они собирают всю массу фактов в реальность, называемую человеком, и конструируют его «душу», в которую включают силу его слов и духовные эманации, силу внушения и прикосновения его рук, а также формы и черты, в которых признается солидарность многих и ответственность каждого.

Глава 9

Душа человека

В центре мира душ стоит человек, ибо он наделен главным свойством души – жизнью. Свойства души неизъяснимы и противоречивы, что нашло отражение в древнеанглийской загадке: «Я знаю одну необыкновенную вещь – она незрима, но стоит перед глазами каждого; она не выше шести футов, и тем не менее никто не может увидеть больше одного ее конца; ее можно ощутить, прикоснувшись руками, однако схватить ее и удержать невозможно; она стремительна, как облако, несущееся по штормовому небу, но ее может догнать и собака; она витает в воздухе и одновременно лежит и спит в зале. Она связана с телом, но свободна двигаться, где хочет, без оглядки на время, место и тягу земную. Она не имеет формы, как тепло, передающееся при рукопожатии от одной руки к другой, и невидима, как сила, которая передается от одного воина к другому и сообщается всему войску, вдохновляя на победу. И она рано или поздно обретает форму, чтобы явиться в образе человека».

Если мы хотим понять, что такое человеческая жизнь, то должны, в первую очередь, отбросить все наши прежние представления о душе и теле и их антагонизме и просто поискать отличительные черты человеческой натуры или, иными словами, ее способы проявления себя.

В старых языках существует слово метин (megin); в нем заключена идея власти, и в этом слове встречаются все живое, что есть в мире. О душе Земли, о ее метине, часто говорят как о бесценной сущности. Питье, в которое подмешали землю-мегин, крепче пива и браги, ибо содержит силу, которая может уберечь от опьянения.

На заре времен, еще до того, как в мире воцарился порядок, уже существовали луна и солнце, но они не знали своего мегина, иными словами – не ведали своего могущества, своей цели и своего назначения.

Когда говорят о мегине человека, имеют в виду его силу. Но мегин – это нечто большее, чем сила мускулов; это – мощь, могущество и власть, без которой невозможна победа. И наконец, мегин – это сила души, тот, кто теряет свой мегин, падает без сознания.

То, что отличает бога, или аса, от всех других существ, называется асмегином – душой аса, наделенной очень большой силой. Стоя посреди реки в Йотунхейме, Тор кричит:

Вимур, спади,

вброд я иду

в Страну Великанов.

Если растешь,

то знай, что растет

до неба мощь аса[58]’ [59].

Душу называют также словом «фьёр» (Fjor), которое с гибелью старого мира практически исчезло из употребления. Фьёр – это сама жизнь, которая позволяет человеку говорить и ходить, занимать свое место под солнцем. Фьёр – это также и душа, которая после смерти хозяина пускается в собственное путешествие. Фьёр – это то, что делает человека человеком, его сущность; фьёр способна вернуться в тело даже после того, как его коснулась смерть. Фьёр – это удача, послушная своему хозяину, дарующая крылья его разуму, порождающая его мысли, поддерживающая его и обеспечивающая осуществление его планов. Когда Хакон Добрый возвращался в свою родную страну, чтобы стать ее королем, его корабль попал в шторм; прошел слух, что Хакон погиб вместе с ним. Король Эйрик Кровавая Секира с радостью поверил этому слуху, но Гуннхильд, его жена, покачала головой – она была мудрой женщиной и знала, что Хакон обладает королевской фьёр. Так и вышло: корабль Хакона не пострадал от бури и благополучно прибыл в Норвегию («Сага о Хаконе Добром»).

Душу называют еще и словом «хуг» (hugr), обозначая этим словом желания и склонности, храбрость, ум человека, его дух. Хуг вдохновляет и определяет поведение человека, направляет его слова и поступки, в зависимости от того, что их порождает – высокое или низменное. Хуг живет в человеке и побуждает его действовать. Локи, заканчивая свою речь перед богами, произнес: «Я высказал то, что велел мне мой хуг»; так сказал Сигурд, когда змей Фафнир спросил, кто подговорил его завладеть золотом: «Подстрекнул меня крепкий дух (хуг), а совершить помогла эта мощная длань и этот мой острый меч, как ты теперь изведал; и редко в старости стоек, кто в детстве дрябл»[60]. Он сидит внутри человека, давая ему советы или предупреждая; «Мой хуг говорит мне» – очень весомый аргумент, поскольку, услышав совет духа, дело можно считать решенным. «Он кажется мне ненадежным человеком, вот увидишь, он скоро проявит свою подлую суть; я не хочу, чтобы он был с тобой, ибо мой хуг говорит мне, что он плохой человек» – так Ингольв увещевал своего брата Хьёрлейва выгнать бродягу, который попросился к ним в дом. Когда зима прошла, Ингольв мог сказать, что все случилось именно так, как и предрек его хуг. Атли Хастейнсон после битвы с Хравном поучает наследника: «Ты, мой сын, отомстишь за своего отца, если пойдешь в мою родню, и мой хуг сообщает мне, что ты станешь знаменитым, и твои дети – тоже». Если же хуг пребывает в сомнениях, как тогда, когда можно было повторить вслед за Гудрун: «Долго я сомневалась, долго мой хуг был разделен», то жизнь становится несчастной. Зато когда человек следует доброму совету своей души и достигает цели, тогда из его души исторгается победный крик – это его хуг смеется в его груди.

И наконец, у древних было еще одно слово для обозначения души – «мод» (тобг). Мод человека – его ум, воля и сила, долгосрочная память, которая сохраняет душевные раны и дружбу в тайниках сознания, а также гнев и бесстрашие, которые не позволяют его воле и памяти поглотить друг друга в неуверенности. Мод – это душа в ее самом ярком проявлении. Когда Тор целиком осознает себя, он пребывает в своей божественной душе (asmodr); безымянный великан, скрывавший свою сущность, выдал себя, впав в гнев. Боги наняли строителя, чтобы тот возвел стену вокруг Асгарда, пообещав за работу солнце, луну и Фрейю, если тот завершит работы до начала лета; тогда они не знали, с кем имеют дело. Работа шли с бешеной скоростью, Свадильфари – жеребец строителя – ночью таскал огромные камни, а днем мастер складывал из них прочную стену. Когда он окружил ею уже почти весь Асгард и боги начали определять место для ворот, они устроили совет и вспомнили, что, когда заключали соглашение, посредником между ними и строителем был Локи. Один, не желая отдавать обещанное, велел Локи найти возможность избежать расплаты. Локи обернулся кобылой и заманил коня строителя в лес; хозяин гнался за ним всю ночь, но не смог поймать. Поняв, что не успевает завершить работу в срок, строитель «впал в ярость великанскую[61]», тогда боги распознали в нем горного великана и разорвали соглашение. Великан попытался возражать, однако явился Тор и уладил дело ударом молота.

Мы продвигаемся все глубже и глубже в самую сокровенную часть души – в ее центр. Жизнь познается благодаря чести. Мы уже узнали о тесной связи удачи и чести или, скорее, увидели, что оба этих понятия – две стороны одного понятия. Древние люди хорошо понимали, что в тот самый момент, когда они теряли честь, когда забывали о добром имени своих предков, когда они не могли уже сохранить свое доброе имя, когда они совершали какой-нибудь подлый поступок, их покидала удача. И их уверенность в этом основывалась на опыте. Они хорошо понимали, как важно сохранять хорошую репутацию – от этого зависела жизнеспособность подрастающего поколения, его здоровье, удачливость и храбрость. Они знали, что бесчестье убивает ребенка еще в утробе матери и делает женщину бесплодной.

Честь ценилась не меньше, чем сама жизнь, ибо, если душа человека находится в полузадушенном состоянии, его потомки придут в мир слабыми, лишенными смелости людьми. Если же человек заботился о своей душе и превозносил честь, в его семье рождались герои, люди острого зрения и большой силы – дети, которые тянулись к оружию еще в колыбели. Хельги, сын «славного Ильвинга», облачился в кольчугу и взял в руки оружие едва ли не в первый день жизни:

Сигмунда сын

в кольчуге стоит:

день лишь ему,

но время приспело!

Взор его зорок —

взор воителя,

друг он волкам,

будет нам праздник![62]

Но чаще мы читаем, как мальчик крепко схватил мужчину, подвергавшего его наказанию, за бороду и совершил свое первое убийство в том возрасте, когда другие дети еще держатся за юбку матери. Или, быть может, у детей будет столько силы, что они сами сумеют вернуть себе жизнь. Сын херсира Ас грима из Телемарка должен был умереть сразу после рождения. Когда раб отправился копать могилу для нежеланного новорожденного, все присутствующие услышали, как младенец проговорил: «Верните меня к матери; здесь, на полу, очень холодно; какое другое место лучше подходит для мальчика, чем очаг его отца? Отложите заступ, не тревожьте дерн – меня ждет будущее среди людей». Пораженный Асгрим не посмел загубить невинную душу, назвал сына Торстейном и предрек ему славное будущее («Прядь о Торстейне Палаточнике»).

Но если дети служили очень точным показателем состояния души рода, это вовсе не означало, что человек должен был дожидаться появления потомства, чтобы убедиться, как его жизненный корень грызет бесчестье. Для исландца выражение «храни свою честь» совершенно идентично выражению «храни свою удачу»; когда он говорит: «Не думаю, что смогу сберечь свою честь, если буду сидеть и ничего не делать», его слова имеют вес, поскольку это высказывание для сердца, а может быть, и для разума, ибо оно равно стремлению избежать смерти и сохранить свою жизнь.

Честь, как и душа, существует в реальности, и потому надежда воскреснуть во славе помогает победить страх смерти. Герой радуется не только тому, что его имя после гибели будет произносить множество людей; его уверенность в будущем лежит в убежденности в том, что в упоминании и восхвалении его имени его глубинная сущность распространится широко, управляя и наслаждаясь, живя новой жизнью. Когда норвежец говорит: «Этот родственник умер, и этот тоже, все должны умереть, но я знаю, что никогда не умирает – слава человека погибшего с честью»; когда Беовульф успокаивает Хродгара в его горе, говоря: «Мудрый! Не стоит / печалиться! – должно / мстить за друзей, / а не плакать бесплодно! / Каждого смертного / ждет кончина! Пусть же, кто может, / вживе заслужит / вечную славу! / Ибо для воина / лучшая плата – / память достойная».

Эти слова в то время, когда они были произнесены, вероятно, не означали больше того, что мы вкладываем в них, читая эти строки сейчас. Они имели свою силу в то время, когда реальность простиралась гораздо дальше той границы для посмертной славы, которую мы можем себе представить; мы можем адекватно оценить эту реальность, заменив это понятие несколько иным: перерождение или воскресение.

Поэтому жить во славе после смерти, и лучше всего столько же времени, сколько будет существовать мир, было самой заветной мечтой тевтона. Это слово его губы произносили в самые торжественные моменты жизни: когда Хёскульд приветствует своего сына Олава Павлина, благословляя его новый дом, он желает, чтобы его благополучие приняло такую форму: «Я искренне верю, что твое имя будут помнить очень долго». И жажда славы царствовала во всем германском мире. Мечта о посмертных почестях, о том, что слава не умрет вместе с самим героем, звенит, не умолкая, и в христианской поэме «Хелианд»[63], и во всех творениях героических поэтов. «Человек счастлив стоять твердо со своим господином, он с радостью умрет вместе с ним. И мы все последуем за ним, не щадя своей жизни, умрем вместе с королем в чужой земле. И тогда мы обретем честь и добрую славу среди тех, кто придет после нас» – так святой Фома подбадривал других учеников Христа, «Небесного Конунга». Англосаксонский мореплаватель, который не мог добиться от Христа, чтобы тот утихомирил бурю, бушевавшую изнутри и снаружи, держался той же веры в суждениях, вынесенных в адрес умерших. Для него весь мир, лишенный надежды, пребывает в скорби, в хаосе бед, страданий, разбитых надежд и разлук там, где человек ищет встречи. Но он не может найти ничего вечного. Болезни, старость и войны, объединившись, грабят человечество. И потому можно надеяться лишь на одно – добрую память потомков. Он советует: пользуйся жизнью, пока не пришел конец, храбро сражайся с врагами и демонами, чтобы дети людские воздали тебе хвалу, и твоя слава будет жить среди ангелов. Он родился поздно и считал зрелые годы мира его концом; времена, когда люди жили и верили в жизнь, дарили драгоценности и ловили удачу, пока имели силы, эти времена давно миновали – таков был его приговор. И с постоянством разочаровавшегося человека он обвинял во всем саму жизнь и показывал всем ее тяжесть, которую невозможно облегчить. Но хотя циники во все времена одинаковы, их презрение несет на себе печать их возраста и места проживания. Один говорит: «Ну что ж, будем есть и умирать», другой: «Будем пить и умирать», а мореплаватель произносит: «Умрем же так, чтобы о нас помнили».

Если считать славу чем-то, что живет исключительно в словах других, что зависит от доброй воли незнакомых людей и от их способности оценить великие дела, тогда это было бы слишком неопределенным значением, чтобы примирить тевтона со смертью или даже сделать смерть выгодой. Радость, которую приносит громкая слава, имела неукротимую силу и свою идеальную ценность в том, что она основывалась на реальном положении дел. Жизнь во славе после смерти была для тевтона реальной жизнью.

Нам довольно легко понять тот энтузиазм, который испытывали древние люди при мысли о посмертной славе. Мы быстро замечаем огонь и в их словах, но вряд ли способны ощутить их умение распространять тепло. Современный читатель, вероятно, думает, что он оказывает поэту большую честь, воспринимая его слова в духовном смысле, но на самом деле своим восхищением он убивает их реальное значение. Другое объяснение той ценности, которой обладает имя человека, можно найти в древнем предупреждении бойцам, которое находим в наставлении для хирда (боевой дружины) норвежских королей: «Помни, что тот, кто однажды умрет обесчещенным, никогда уже больше не станет храбрецом, но если он умрет, добившись звания храбреца, то память о его славе будет жить вечно». Мы видим, что здесь старое чувство реальности выражено с предельной ясностью. Если нам удастся, помня о том, как ценилась слава человека после его смерти, воспринять это поучение буквально, каким оно, в сущности, и было, то мы сумеем понять, как искренне и совершенно серьезно древние люди мечтали о великой славе.

Таким образом, имя человека, который носит его по праву победителя, отрывается от него и кладет к его ногам весь мир; его слава не меркнет и после смерти, потому что она имеет душу, вернее, это сама душа. Когда человек умирает, вся его жизнь сосредоточивается в его чести, в посмертной славе и живет своей жизнью. Она может в любой момент вселиться в новое тело и вдохновить его на жизнь во славе и удаче. Когда его имя присваивают родственнику, то душа снова является на свет, словно герой и не умирал. Он вернулся, говорят люди.

Еще одним словом, обозначающим человеческую душу, было исландское aldr (альд) (англосаксонское ealdor), которое с точки зрения современных языков в одних случаях переводится как «возраст, время жизни», а в других случаях – как сама «жизнь». В текстах находим такие выражения: потерять жизнь, отобрать жизнь у другого человека, поставить свою жизнь на карту. Человек мог подвергнуть опасности свою альд и потерять ее, он мог забрать альд у другого человека во время сражения. Альд – это фьёр, что обитает в груди; меч может пробраться к нему и погубить. Душа, альд, не является чистым листом, на который мир отбрасывает свою тень, она имеет определенное содержание, и это содержание – судьба. В «Песни о Вёльсунгах» норны, богини судьбы, пришли в дом героя в ночь его рождения и предопределили его судьбу:

Ночь была в доме,

норны явились

судьбу предрекать

властителю юному;

судили, что он

будет прославлен,

лучшим из конунгов

прозван будет[64].

Жизнь человека, по убеждению норвежцев, определяется при его рождении. Это означает, что биография человека, как сказали бы мы, или его судьба, как сказали бы они, задана с самого начала; норны будут вести его через те или иные события до самого конца. Можно узнать героя прошлых времен в одном из современников по его храбрости и силе его чести. Его жизнь – доказательство, причем самое убедительное, что прошлое и настоящее тесно связаны между собой. Когда мы узнаем, какого рода душа заключена в человеке, мы можем с большой долей вероятности предсказать, что ждет его в будущем и каков будет его конец. Судьба человека предопределена, а с нею и друзья и враги этого человека, союзы и конфликты, традиции и цели, а если добавить сюда характерные особенности его народа, которые ритмично повторяются, то и его история. Атли Хастейнсон после сражения с Хравном отказался от дружеского приглашения Энунда, разнявшего противников: «Я лучше вернусь домой, ибо мое имя предвещает скорую смерть от ран: так умер отец моего отца, ярл Атли, чье имя и жизнь я повторил» («Книга о занятии земли. Часть пятая»).

В одной из частей Снорровой «Эдды» встречаются такие слова: «Добрые норны и славного рода наделяют доброю судьбою. Если же человеку выпали на долю несчастья, так судили злые норны»[65]. Норны были не чем иным, как воплощением человеческой удачи и истории.

Наше восприятие такого понятия, как судьба, серьезно отличается от его восприятия древними – мы считаем судьбу таинственной и непредсказуемой силой, тогда как наши предки наделяли судьбу свойствами личности – характером, страстями, склонностями. Судьба человека определяла всю его жизнь, побуждая одних постоянно применять силу, ввязываться битвы, других, наоборот, всегда искать возможность начать переговоры. Судьба всегда индивидуальна, принадлежит одному человеку и отличает его от других, и эту судьбу можно по праву назвать душой. Она может покидать его и вселяться в других людей, судьба может пережить второе рождение. Об этом говорится в прозаическом завершении «Второй песни о Хельги»: «В древнее время верили, что люди рождаются вновь, но теперь это считают бабьими сказками. Говорят, что Хельги и Сигрун родились вновь. Он звался тогда Хельги Хаддингьяскати, а она – Кара, дочь Хальвдана, как об этом рассказывается в «Песни о Каре». Она была валькирией»[66]. Мы имеем здесь три параллельные легенды, связанные с героем, который своей могучей и торопливой жизнью был обязан женщине-богине. Хельги Хьёрвардсон был вызван к жизни валькирией Свавой и обречен на смерть поспешной клятвой своего брата отобрать у него его любовь. Хельги Сигмундсон в своей военной экспедиции завоевал любовь и защиту Сигрун, дочери Хёгни, но ради нее ему пришлось убить Хёгни и тем самым обречь себя на гибель. О третьей легенде известно лишь по туманному упоминанию в мифической саге, где Хельги нечаянно ранил женщину, которую любил и которая была его защитницей, лишившись из-за этого удачи, а потом и жизни. Сейчас отдельные части этой трилогии располагаются в полном беспорядке, вне связи со временем их появления и хода развития событий. Мы видим лишь то, что причиной, объединившей их в единое целое, было сходство судьбы, связавшее эту пару. Хельги и Свава больше уже не появлялись на свет, зато герой, девушка-валькирия и их любовь возродились, но все закончилось трагически.

Тот, кто превратил эти три истории в поэмы, скорее всего, сам, в ходе долгих раздумий, пришел к идее возрождения; однако совсем не важно, присутствовало ли зерно этой идеи в комбинации легенд или нет, поскольку эти прозаические истории опирались на авторитет древней философии. Жизнь познается ее делами. Одним из неотъемлемых свойств души является заключенная в ней жизнь. Судьба или, можно сказать, история, так же как и удача, находится за пределами человеческого тела; не висит она над ним и как необходимое следствие его характера. Это – сама удача, это – его природа. Она рождается из него точно так же, как дети и победы. Именно на это сходство судьбы и воли и опирался фатализм тевтонов.

Так что слова Атли были вызваны вовсе не покорностью или смирением. Германец не позволял судьбе тащить его за собой, он шел за ней по собственному желанию, выбрав свою судьбу самостоятельно, готовый принять неизбежные следствия своего свободного выбора, как бы парадоксально это ни звучало. Судьба для германцев была необходимостью, которой человек избежать не мог, но они тем не менее ощущали ее как следствие своего собственного выбора. Тевтоны принимали советы и планы своих родственников близко к сердцу и повторяли судьбу своих предков с горячим желанием. Они твердо держали судьбу в руках своей воли, которая была одновременно и волей их судьбы – именно в этом и заключался секрет их прочного чувства жизни; с другой стороны, они утешали себя мыслями о том, что их жизнь такова, какой она и должна быть.

Имя и судьба переплетены друг с другом. Имя обладает большой силой, поскольку в нем заключена не только история того, кто его носит, но и его предков, и всего клана. В имени заключены их деяния и слава, и слава эта может расцвести еще сильнее, благодаря чему само имя превратится в сжатый эпос. Такие имена, как Ан Сгибатель Лука, Сигурд Фафниробойца или Хрёрек Метатель Колец, стали легендарными и передавались потомкам из поколения в поколение.

В каждой душе заключены неизведанные глубины, однако без тела она не может действовать, жить. Когда рождался ребенок, мать относила его к отцу, чтобы тот определил, кто из старых родичей снова явился на свет. Вполне возможно, что отец мог разглядеть характер предка в движениях или голосе ребенка. Некоторые дети рождаются со сжатыми кулачками, другие издают крик героя в самом начале своей жизни. Люди говорят, что этот ребенок обещает очень многое, он станет стойким бойцом и защитником. Но в первую очередь отец определят, чьи черты, глаза и облик в целом передались ребенку. Душа не меняется. Сильное тело, проницательные глаза, вьющиеся светлые волосы – не

случайные признаки героической души, точно так же, как твердость и холод камня – вовсе не случайные признаки тела, которое «надевает» на себя душа камня. В сагах постоянно повторяется мысль, что будущего вождя можно узнать по глазам. У него очень пронзительный взгляд, точно такой же, какой бывает у истинных повелителей войны – так говорили о Хельги Убийце Хундинга. То же самое читаем и о рождении Сигурда: «Сказывают так, что Хьордис родила мальчика-сына, и отвезли мальчика того к Хьялпреку-конунгу. Обрадовался конунг, когда увидел острые те глаза, что были у него во лбу, и сказал, что ни с кем он не будет схож и никому равен. И окропили его водою и дали ему имя – Сигурд»[67].

В сагах такой взгляд являлся главным признаком благородства; он мог подчинять себе и укрощать людей и животных. Убийце Сигурда пришлось два раза выйти из зала ни с чем, ибо взгляд Вёльсунга обладал такой силой, что не многие осмеливались смотреть ему в глаза. Кони не смели растоптать Сванхильд, пока на ее лицо не набросили мешок, ибо она была «как солнечный луч, светлее ясного дня».

Взгляд витязя Оло был таким суровым, что разил врага сильнее оружия. По свидетельству Саксона Грамматика, самые храбрые цепенели от страха, увидев его глаза. В хронике «Деяния данов» летописец поведал, как этот витязь явился ко двору короля соседнего государства. Дочь короля любила на пиру, проходя по залу, осматривать гостей; по лицам она судила об их нраве и положении. Посмотрев в глаза Оло, она трижды падала в обморок. «Этот герой – королевского рода», – сказала дева. Пирующие пожелали, чтобы гость сбросил капюшон. Когда Оло сделал это, люди онемели от восхищения, увидев его красоту и светлые кудри, но он стоял, опустив глаза, «чтобы никого не напугать».

Дева, упомянутая в хронике, несомненно, обладала даром прозорливости, «люди верили, что она смогла прочитать будущее Оло по выражению его лица», – сообщает Саксон Грамматик. Впрочем, будущего короля можно распознать, не обладая особым даром. Человек высокого рождения не сможет скрыть свою сущность, даже если наденет лохмотья, обвяжет голову платком и будет поставлен крутить жернова – люди все равно заметят, какой у него острый взгляд, и поймут, что этот юноша не мог родиться в семье раба. Хельги из рода Вёльсунгов, скрываясь от конунга Хундинга, «не мог укрыться иначе, как одеться рабыней и начать молоть зерно». Юноша вращал жернова с такой силой, что камни едва не разлетелись в разные стороны:

Сверкают глаза

у рабыни Хагаля, —

уж не мужчина ли

жернов вращает?

Ломается жернов,

грохочет основа!

Тяжелая доля

досталась герою;

вождю довелось

зерна молоть!

Руке той привычна

меча рукоять,

а вовсе не палка,

что жернов вращает[68].

Красота и сила принадлежат его хамингье, его натуре. Высокий, статный, красивый – той самой благородной красотой, в которой нет никаких простонародных черт, – он обречен стать вождем, и никем иным. Когда душа такого человека рождается вновь, она создает себе тело с такими же членами, с такими же глазами и волосами, ибо иначе быть не может. Или, лучше сказать, сама душа златовласа, голубоглаза и стройна – такова ее истинная суть.

Все эти индивидуальные качества души можно определить одним словом – удача. Душа – это удача во всех смыслах этого слова, которая раскрывается перед нами, когда мы внимательно следим за ее делами в течение полного цикла. И когда удача заканчивается, то заканчивается и сама жизнь, но не потому, что она зависела от определенных внешних условий, а потому, что само существование человека прекращается, когда от него отворачивается удача. Быть удачливым, обладать удачей – значит жить полной жизнью.

Эта жизненная сила в человеке, которая проявляет себя различными способами, согласно нашей терминологии, очень точно называется душой, но мы можем назвать ее жизнью или существованием, не исказив при этом ее смысла. Здесь проявляется радикальная разница между примитивным и современным опытом. Когда мы задумываемся об идеях, лежащих в основе нашего исследования сил, которые движут нами и движутся в нас, у нас возникает образ чистого, незамутненного потока чувств и настроений; жизнь – это то общее, что объединяет нас со всеми другими существами, и когда она использует чисто человеческие свойство и составляющие, то превращается в жизнь человека. У наших предков дело обстояло наоборот: жизнь, по их представлениям, могла быть только человеческой, и не просто человеческой, а личной, такой же личной, как имя и прозвище. Сила и результат, на наш взгляд, так далеки друг от друга, что мы можем задать себе вопрос: посмотрим, к какому результату приведет приложение этой силы; для примитивного разума сила и результат – это одно и то же, и растут они вместе.

Стоит только заменить слово «душа» на слово «хамингья», как наш бледный взгляд на жизнь превратится в полнокровную и мускулистую идею прошлого. Хамингья – это природа, которая может действовать в определенной манере и только для достижения той цели, которая заключена в ней самой. Хамингья – это свойство, которое может проявить себя в тех или иных личностях, но, с другой стороны, должна произвести свой предопределенный эффект. Эти конкретные честь, волю и судьбу должны создать те или иные личности с их особыми взаимоотношениями внутри и снаружи. Поэтому хамингья в одном случае проявляется в виде человека, в другом – как нечто человеческое, в третьем – как личность, в четвертом – как сила, но всегда сохраняет саму себя, не более и не менее. Ее природе безразлично, как она проявляется – идет ли во главе армии, создает ли тело того или иного рода или исходит из человека в почву и заставляет семена прорастать. Удача – это, как мы уже выяснили, закрытое целое, полное и неделимое. Поэтому любое качество человека обладает всей силой хамингьи; посмертная слава заключает в себе живую душу или живое человеческое существо. В этой однородности жизни заключено необходимое условие для таких выражений, как, например, две старые английские поговорки: «Язычник пал, лишенный фрита, на поле боя» и «Для него пришло время расстаться с фритом». Эти слова нельзя понять, если рассматривать их только с одной стороны – как свидетельство того, что жизнь на земле была для предков англосаксов, в первую и главную очередь, общей жизнью в составе фрита; нельзя их считать и примерами поэтического использования слова «фрит» в смысле «душа». Объяснение лежит гораздо глубже; фрит на самом деле был формой жизни, а это, по мнению германцев, означало саму душу, поэтому потерять фрит и удачу в буквальном смысле означало погибнуть.

Мысль древних людей не занимал контраст между душой и телом. В жизни присутствует контраст между материальным и духовным существованием, и различия между двумя формами проявления человеческого существа достаточно велики, чтоб заставить человека думать, но не слишком широки, чтобы превратить их в два враждебных устройства. Ни один человек не будет оспаривать способность души отделить себя от тела, чтобы зажить свободной, ничем не ограниченной жизнью, в то время как тело, вероятно, в реальности остается пустым, словно дом без жильца. Душа может идти куда захочет, действуя от имени человека. В «Историю лангобардов» Павла Диакона включен рассказ о сне короля франков Гунтрамна. Однажды, охотясь, он почувствовал ужасную усталость и улегся спать у реки; проснувшись, он вспомнил, как во сне перешел реку по железному мосту и отправился в горы, где лежали большие запасы золота. И душа была права, ибо, когда люди раскопали место, указанное королем, они отыскали огромное сокровище. Слуга, который сидел на берегу и держал на коленях голову короля, поведал, что, когда Гунтрамн уснул, из его рта вылетела небольшая змейка и поползла к ручью. Змейка сновала у воды, пока слуга не положил поперек него свой меч; она перебралась на другой берег и тут же скрылась в скальной расщелине. Через некоторое время змейка вернулась тем же путем к королю.

Мы знаем, что душа – по крайней мере время от времени – может уходить, куда ей захочется; но мы также знаем, что она несет в себе свое тело. Если королевская змейка встретила кого-нибудь, кто смог бы принести ей вред, то король, проснувшись, увидел бы следы на своем теле. Королевская душа могла вернуться в тело в любой момент, так же как и вышла из него в образе видимого, но неосязаемого существа, которое исландцы называют фюльгья (fylgia – букв, спутник, дух-двойник). В некоторых ситуациях фюльгья может предстать в ином образе – как осязаемое, сильное тело, зачастую в обличье зверя, птицы или змеи. В таком виде фюльгья может напасть, вступить в схватку и даже убить противника. О двух исландских крестьянах рассказывали, что как-то раз, ночью, они встретились в образе животных между своими усадьбами и стали выяснять с оружием в руках, кто прав и кто виноват в их дневных ссорах. Проснувшись утром, они обнаружили, что все тело их болит, напоминая о событиях прошедшей ночи.

Северные истории о фюльгье свидетельствуют, что душа имеет преимущество над человеком в целом – она может выбирать, какую форму принять. Когда тело погружается в сон, душа получает возможность принять форму, отличающуюся от привычной, ту, которая лучше всего соответствует требованиям момента. Мы знаем о людях, превращавшихся в птиц для того чтобы беспрепятственно перемещаться в пространстве, или в пчел, чтобы иметь возможность проникать через замочную скважину. Когда убийство Гуннара и Хёгни стало неизбежным, Костбере, жене Хёгни, приснился сон о том, что душа Атли вошла в зал: «Мне снилось: летел / орел вдоль палаты, – / беда нам грозит! – / он обрызгал нас кровью, – / то Атли двойник, / я узнала по клекоту!»[69] – так говорится в «Речах Атли».

Гуннхильд, жена конунга Эйрика Кровавая Секира, была мудрой и бесстрашной женщиной, сильный характер которой так поразил воображение ее современников, что она вошла в историю как полубогиня. Случилось так, что Эгиль, враждовавший с этим семейством, потерпел кораблекрушение у побережья Нортумбрии и вынужден был просить пристанища у Эйрика. У Эгиля не было иного пути завоевать расположение конунга, как только сложить о нем хвалебную песнь. В ночь, когда Эгиль писал поэму «Выкуп головы» (Hofudlausn), ему досаждала ласточка, щебетавшая за окном.

Автор саги искренне верил, что это была Гуннхильд в образе птицы, желавшая помешать скальду («Сага об Этиле»).

Там, где необходима была сила, душа обретала облик медведя и его мощь. «Хьёрвард и его люди знали, что впереди короля Хрольва и его людей всегда идет большой медведь; своей лапой он убил больше людей, чем охранники короля. Мечи и стрелы от него отлетают, но, если ему на пути попадутся лошадь или человек, он сбивает их с ног и крушит своими зубами». Этим медведем был Бёдвар Бьярки, чье тело находилось дома и крепко спало («Сага о Хрольве Жердинке и его витязях»).

Вне всякого сомнения, свойство принимать чужой облик характерно только для души, телу оно не присуще. Для того чтобы душа получила полную свободу превращаться в другое существо и использовать все качества, заключенные в его теле: его особую силу, быстроту и ярость, необходимо было, чтобы человек погрузился в глубокий сон. Как только Бёдвар просыпался и его душа возвращалась в тело, медведь исчезал. Но мы бессознательно опираемся на свои предрассудки, переводя воспоминания о древнем опыте в наш способ мышления. Душа не могла вселиться в тело медведя, если в ее хамингье не было ничего от натуры зверя. И душа строит свое тело из составных частей этой натуры.

Эти элементы – хамр (hamr – букв, обличие, одеяние), как их называют, – приходят не извне; они лежат в глубинной сущности каждой натуры, присутствуют в каждом теле. Тот, кто способен являться в виде волка, медведя, быка или орла, от рождения имеет характерные черты волка, медведя, быка или орла. Удача Бёдвара заключалась в том, что он мог использовать силу, бесстрашие, свирепость и ловкость медведя, его умение предвидеть будущее, выслеживать врага по следу – и в дневное время, оставаясь в своем собственном теле, а когда его человеческое тело погружалось в сон, другие способности, составляющие его природу, получали возможность реализовать себя во внешней форме. Мы могли бы сказать иначе: когда другие силы использовали свои способности придавать ему иной облик, человеческая форма вынуждена была подчиниться.

Изучив внимательнее таких носителей духовной силы, как Бёдвар, мы смогли, несмотря на то что его история была вырвана из своей жизненной почвы, обнаружить родовые отметки. Имя Бьёрн означает «медведь», и история его происхождения, вероятно, сохранила некоторые следы принадлежности к тому клану, который установил фрит с медведем, как Ильвинги – с волком. Члены этого клана хранили фрит как взаимную удачу, постоянно вбирая в себя медвежьи черты. Отца Бёдвара звали Бьёрн, «медведь», мать – Бера, «медведица»; в то время когда был зачат ребенок, отец пребывал в образе медведя. История несчастной судьбы отца, который был околдован своей мачехой, весьма романтична и фантазийна, но с самых давних времен в ней присутствовал медведь. В той форме, в какой она дошла до нас, это не более чем средневековая сказка; эту историю переделали по образцу фамильной легенды, хорошо знакомой нашим предкам. Вполне вероятно, что Бёдвар мог иметь где-нибудь на теле особый знак, вроде того, как у Меровингов росли в нижней части спины щетинки вепря, покровителя рода.

В более поздние времена, когда древние сказания стали считать наполовину выдуманными, а литература попала под влияние средневековой поэзии, хамр иногда описывали как шкуру, в которую облачался человек, менявший свое обличье, и которую сбрасывал, возвращаясь в свое тело. Но эта история не соответствует первоначальной идее, которая присутствует в любом живом языке. Первоначально хамр, как считает творец «Песни об Атли», был самой душой, или хамингьей. Человека, потерявшего удачу и больше уже не обладавшего полной душой (мегином), называли хамстоли, то есть ограбленным, лишившимся души; он ничего не помнил и ни о чем не мечтал. Когда же человек возвращал себе свой хамр, он вновь обретал силу и ставил все свои достоинства себе на службу. Но не все обладали этой способностью, которую называли ham (hamask), в равной степени; сильный человек, обладавший большой мощной удачей, назывался hamramr (хамрамр), то есть человек сильной души. Простые люди сохранили древнюю веру в то, что обладатели мощного хамра – хамрамры – могут одновременно появляться в нескольких местах и превращаться в животных, что является наивысшей степенью власти. Свойства хамра – необычайная телесная сила, нечувствительность к боли, ярость и неуязвимость в бою – проявлялись и тогда, когда их обладатель находился в своей обычной человеческой форме.

«Тогда они разобрали мечи и, оббив края своих щитов, обошли судно, прошли вперед по одному валу и назад – по другому и вырезали всех его защитников; после этого они, словно буря, обрушились на землю». Таким характером обладал Бёдвар, сражаясь при ярком свете дня. Суровых воинов вроде него называли берсерками или ульфхеднарами, поскольку они шли в бой, облачившись в медвежьи или волчьи шкуры, и это, вне всякого сомнения, увеличивало их силу и ярость. О человеке по имени Одд рассказывали, что он прошел всю Исландию, от ее крайней северной точки до южной[70], за одну ночь, узнав, что сестра отчаянно нуждается в его помощи; мы не знаем, бежал ли он, как медведь, летел ли, как птица, или шел своими ногами; нам ясно лишь одно – ему придавало сил то, что он был хамрамром[71].

В христианские времена силу хамра стали считать дьявольской, слово «хамрамр» разделило участь слова «фьёлкунниг» (fjplkunnigr), которым стали называть людей, занимавшихся ведовством и превратившихся в колдунов. Первоначально слово «фьёлкунниг» означало «много знающий» и не более того; так называли человека, обладавшего знанием и разумением, которые позволяли ему заимствовать силу у тех, кто его окружал.

В те времена, когда Олав Трюггвасон объезжал страну, неся свет Христовой веры в дома и сердца норвежцев, на самом севере Норвегии жил человек по имени Рауд Могучий, который отчаянно сопротивлялся крещению, насылая шторма на море, чтобы корабли короля не могли к нему подойти. Целую неделю флот Олава сражался с ветром в устье фьорда Сальфти, не продвигаясь вперед, но в конце концов насланные язычниками порывы ветра были побеждены с помощью многочисленных свечей, крестов и святой воды; королю удалось захватить Рауд а и отправить его в ад, поскольку тот наотрез отказался поменять свою веру. Набожный биограф короля назвал упорного язычника чародеем, или фьёлькуннигом. Но и Олав, который сражался со штормом до тех пор, пока не подчинил его себе; который послал свою удачу, чтобы помочь друзьям и лишить разума врагов, и время от времени появлялся в образе человека, чтобы отвести меч, нависший над головой его слуги, должно быть, был таким же хамрамром и фьёлькуннигом, как и другие. Это было совершенно естественно для человека королевской крови. А прозвище «фьёлькунниг» справедливо вернулось к противникам христианского конунга, когда они были таинственным образом побеждены его «удачей и хамингьей». Правы были обе стороны. Если дело касалось иноземцев, чья власть и методы были другого рода, слово «фьёлькунги» (fjǫlkyngi) действительно означало колдовство, а когда христиане и язычники обвиняли друг друга в запрещенных занятиях, то им было не до шуток. Когда же христианская хамингья и христианский Бог одержали победу, то люди новой веры обратили это слово против своих врагов и сделали его оскорбительным прозвищем для людей древней веры.

Таким образом, нам становится понятно, что никакого противоречия между нейтральной жизнью, духовной силой, которую излучает человек, и личной душой, которая может стать осязаемой и победить противника, нет. Обе эти силы – концы одной палки. Мы уже видели, как хамингья человека может выйти из него и затуманить мозги другому, подавить инициативу и нарушить все его планы. Хамингья короля – словно тепло, которое передается воину при рукопожатии; она входит в людей, словно сила, и наполняет их тела, проникает во все члены и суставы и оттуда перетекает в оружие. Хамингья представляет собой умение предвидеть исход событий; оно поднимается из глубины души и распространяется по телу пророчащего: «Я знаю, благодаря своему предвидению и хамингье моего клана, что этот брак принесет нам большое несчастье», – об этом предупреждала Сигню в «Саге о Вёльсунгах», когда зашла речь о ее браке с Сиггейром. Хамингья может в любой момент развернуться во всей своей силе – стоит только немного изменить угол зрения, и она превращается из чего-то в кого-то.

Хамр, мод и мегин гармонично уживаются в личности, не заявляя о себе до поры до времени, но перед лицом опасности, в минуту волнения или восторга эта дремлющая в человеке или существе сила может вырваться наружу, стать неуправляемой. Боги распознали великана, когда тот впал в йотунмод, великанью ярость. Тор смог усмирить воды реки, призвав всю свою мощь – асмегин. Метафорическое выражение, гласящее, что дух привязывает к себе тело – если это можно считать метафорой, – может придать истине видимость глубины; но если мы избавимся от искушения принимать эти слова за современную мудрость, то поймем, что они содержат именно то, что должно быть сказано. И мы, без сомнения, имеем право использовать такие выражения, как то, что нейтральная удача содержит свои личности, как качество среди всех других качеств, или даже лучше, то, что она беременна личностью, так же как она беременна победой, плодородием и мудростью.

Жизнь – это неделимое целое, но ее можно разделить на отрезки. Душа может рассыпаться на мелкие части. Если у человека большая душа, вроде той, что делает человека королем, он может поделиться ею с воинами, так что одна часть уйдет на восток, чтобы подавить мятеж, вторая – на запад в морскую экспедицию, а третья – займется дома мирными делами. Нет сомнений, что люди будут считать это печальным знаком отсутствия духовной силы у их предводителя, если одна из посланных душ – не важно, выставил ли он три или семь армий в поле – будет слепа, глуха, глупа и лишена силы, чтобы действовать. Все его «редес» – мудрые мысли или советы – должны иметь глаза и уши. Вся масса душ оплодотворена человечностью, как камень – тяжестью, дерево – деревянностью, поэтому человек смертельно уязвим в любой частичке своей чести. Можно убить человека телесно, прикончив одну из его «редес». Если вождя временно разделить на четыре части, то, вне всякого сомнения, его тело будет присутствовать в одной из этих частей; но это вовсе не означает, что остальные три должны оставаться невидимыми или неузнанными или что они, хоть в малой степени, хуже всего человека во всей полноте его качеств. Каждая из них вполне может иметь вьющиеся волосы, острое зрение, свежий цвет лица и большую мускульную силу, характерные для удачи вождя. Мы можем, если захотим, наделить человека четырьмя душами. Но каждая из них в каждую конкретную минуту будет включать в себя три остальные и отвечать за них по всем пунктам. И в самом деле, в глубинном основании материи они совершенно неразделимы. Разделение в пространстве ничего не значит, или почти ничего.

Термины «мегин», «мод», «фьёр» и другие помогают проиллюстрировать сущность хамингьи, но было бы неверно сводить описание души к перечислению «душевных» терминов. Во всех словах, описывающих процессы, происходящие в сознании, «живет» все то же всеобъемлющее значение «жизнь» и «душа», их невозможно описать одним словом, так как аналогов ни в современной лингвистике, ни в психологии нет. Исландское слово «хейпт» (heipt) означает вражду, ненависть, раздор; хейпт – это незримая сила, способная навредить. Человек, преисполненный хейпт, направляет ее на врага, чтобы подавить его волю; противник, ощутивший негативный посыл, теряет способность сражаться в полную силу.

Еще одно сложносоставное понятие – мун (munr) – означает любовь и радость, являющиеся, как и ненависть, проявлением души. Так, в эддической поэме о Хельги герой скорбит о потере радости и владений (munar ok landa), однако мун – это не просто радость жизни, это – сама жизнь, исполненная радости. В древних поэмах это слово употребляется не редко, однако в современных переводах передается лишь один из его смыслов – привязанность, страсть, доверие, расположение, радость или удовольствие; мы не сможем уловить значения этого слова, если откажемся отождествлять его с душой и жизнью. Идунн – хранительница молодильных яблок – одаряла богов не только бессмертием и неиссякаемыми силами, но и радостью. Все эти свойства золотых яблок поэт называет одним словом «мун», так как оно заключает в себе и бессмертие, и радость, и здоровье.

Слыша эти слова, наши предки воспринимали их во всей полноте значений без дополнительных пояснений, тогда как современный человек не способен полностью воспринять ни одно из перечисленных выше понятий, так как в современной психологии существует тенденция чересчур расширять, или, наоборот, чересчур сужать их значение.

Глава 10

Душа человека – душа клана

Древний образ жизни не был основан на интересах отдельной личности, человек всегда опирался на семью в поисках ресурсов для своей воли и судьбы. Честь, которую человек передавал сыну по наследству, молясь о том, чтобы он поднял ее высоко, словно знамя, являлась частью той чести, которую родичи одного клана должны были хранить сообща и которая их объединяла. Отец радовался, узнав себя и своих родственников в своих сыновьях и если, как гласит поговорка, «видел удачу семьи» в своем сыне.

Все члены семьи имели одну общую душу и делили один ум на всех. То, что радовало одного родственника, не казалось другим чем-то несущественным. Все они составляли единое тело, способное как к росту, по мере того как их фрит и честь расширялись, так и к усыханию. Все родственники были одинаковыми, как олени одного стада, имеющие общую оленью душу. Боль, которая охватывала всю цепь родственников, когда одно из ее звеньев получало удар, усиливалась многократно, ибо одинаковые по силе страдания испытывал каждый родич; следовательно, боль и страдания одиночки не имели такой сокрушительной силы. Тело и душа каждого родича чувствовали, что в пределах фрита свершилось что-то недоброе, задолго до того, как появлялся гонец с новостями. У всех была одна общая жизнь, смерть одного из родичей приближала смерть всего рода. Страх перед этой угрозой объединял род сильнее, чем любовь и привязанность.

Естественно, вся семья не умирала вместе с отцом, по крайней мере не одновременно, но мы уже хорошо знаем, как фатально гибель одного родича влияла на будущее всех членов его семьи, как тщательно все должны были следить за своим духовным здоровьем, как страстно они желали возвышения души и страшились ее падения. Товарищи умершего по фриту чувствовали себя обреченными и могли спасти свои жизни только энергичным сопротивлением семенам смерти, попавшим в организм клана.

В валлийской истории есть такой эпизод: король спрашивает незнакомого ему родственника: «Кто ты? Мое сердце бьется навстречу тебе, и я чувствую, что мы с тобой одной крови». Эти слова относятся к тому времени, когда каждый родственник ощущал биение общего сердца фрита в своей груди. «Ему рассказал об этом хуг (дух)», – мог сказать норвежец, ибо он ощущал по движению удачи внутри себя, что приближается удача его удачи. Аналогичным образом он чувствовал приближение врага по тому, как враждебная удача «обволакивала» его удачу и ослабляла ее. Оддню, дочь уважаемого исландского бонда Гейтира, была соблазнена знатным норвежцем, дружинником конунга Олава, зимовавшим в доме ее отца в Кросавике. Когда ребенок родился, брат Оддню велел «вынести» младенца – то есть унести его за пределы дома и бросить на произвол судьбы. Ребенка нашел сосед и усыновил. Когда мальчик подрос, он, играя, забегал в дом своей матери. Однажды он вбежал прямо в комнату, как часто делают дети, и растянулся на полу; его дед рассмеялся, а Оддню заплакала. Маленький Торстейн подошел к Гейтиру и спросил, почему тот смеется. Старик ответил: «Потому что я увидел то, чего не мог видеть ты. Когда ты вошел, перед твоими ногами пробежал белый медведь, и ты споткнулся, поскольку он неожиданно остановился, увидев меня; я думаю, что ты, вероятно, более высокого рода, чем все мы считаем». Увидев истинную душу ребенка, Гейтир почувствовал, что тот одной с ним крови, и, когда вечером мальчик собрался идти домой, старик попросил его прийти снова, добавив: «Я думаю, здесь живут твои родичи» («Прядь о Торстейне Бычья Нога»).

Родственники имеют одну душу на всех, но, естественно, все они отдельные личности. Клан в целом нельзя уподоблять многоголовому существу, семья – это общность индивидуумов, однако связь между ними так сильна, что конфликт между одним из них и кланом в целом совершенно немыслим. Индивидуальность, которая превращает каждого из них в личность, обладает сходными очертаниями, это что-то вроде стати, по которой узнают сыновей одного отца. Родичи принадлежат друг другу, они составляют единое целое, и каждый из них включает в каждое свое действие общую душу.

В те далекие времена общество не придавало отдельной личности большой значимости. Человек, думающий и действующий в одиночку, – это достижение последних веков. В древности такое одиночество было абсолютно невозможно. Идеи такого человека, будь они даже идеями гения, погибли бы, как погиб бы он сам, не оставив и следа. «Сосна, у дома / возросшая, сохнет / корой не укрыта; / и человек, / что людям не люб, – / зачем ему жить!»[72] – говорится в эддической песни «Речи Высокого» (Havamal); и эти слова надо понимать буквально. Дерево, одиноко стоящее посреди поля, быстро зачахнет, поскольку тратит все свои силы, чтобы бороться с разрушительным действием ветра.

Человек не может существовать отдельно от фрита, разве только как обесчещенный или раб, в котором сохранилась лишь животная сторона человеческой жизни, и то ее малая часть. Человек без семьи считался получеловеком, поскольку не принадлежал ни к одному клану. Человек клана свободен, поскольку он часть цепи родственников и его не может сокрушить никакая сила; человек без семьи стоит один-одинешенек и поэтому должен иметь покровителей наверху.

Стоять в цепи родственников означало быть частью твердо установленного порядка, который не могли изменить ни гений, ни сила ума. Наши предки считали, что родичей следует посвящать в свои планы еще на стадии их зарождения, и если случалось так, что один член клана испытывал неприязнь к кому-либо из родичей, то его упорное желание насолить тому становилось известно всем, и члены рода могли принять меры. В те времена человек не мог хитростью или убеждением нарушить коренные основы жизни общества, не будучи задушенным им. Человек был звеном в цепи родственников и мог добиться лишь того, что можно было сделать, не разрушая эту цепь.

Но с другой стороны, было бы слишком поспешно и к тому же совершенно необоснованно заявлять, что человек клана был более предсказуемым, ограниченным и обладал не таким сильным характером, как отдельные индивидуумы нашего времени, и что он имел меньше возможностей развивать свою личность. Пока сила человека была обращена наружу и не нарушала его фрита и чести, у клана не было другого выбора, как только защищать неуправляемых членов или изгонять их из своих рядов, а здоровое стадо при этом не страдало. До тех пор, пока действия индивидуума вдохновлялись честью и судьбой и были продиктованы стремлением продолжить подвиги предков, он мог покидать клан и увлекать за собой своих родственников. Фрит отдавал их на милость этого человека и его удачи. Тот факт, что он сам является частью души клана, позволял ему создать единомыслие. Человек, который владеет десятью или сотней душ, не только обладает внутренней силой, которой нет в человеке, чья жизнь заключена в его собственном теле, но и большими возможностями для того, чтобы стать человеком сильного и многостороннего характера.

Фрит был конституционным законом, более строгим, чем современные законы, но это была сила, которую можно было использовать и во благо, и во зло. Человек мог пробиться в самый центр удачи и подогнать ее под себя; он мог собрать души других и сделать их зависимыми от своей души, а потом бросать этих людей на любой приглянувшийся ему объект до тех пор, пока будет уверен в себе и в своей удаче. У него почти нет той формальной власти, которую сильный человек может захватить и использовать с помощью своих талантов, храбрости, инициативы, умения, ума, наглой самоуверенности; но у него есть кое-что получше: он делает других людей частью своих замыслов и желаний, и его душа поглощает их. Сильные люди используют своих товарищей, как свои конечности.

Власть в клановом обществе имеет особый характер – она то там, то здесь, то везде и никогда не спит. Абсолютной, доминантной властью никто в клане не обладал. Каждый клан, вероятно, имел своего лидера, но тот не мог подчинить своей воле всех. В Исландии такое отсутствие субординации проявилось сильнее всего. В Исландии жили люди, которые с радостью оплачивали из своего кармана экстравагантные выходки своих беспокойных родственников, если те умели поддерживать мир и предупреждать бесполезное кровопролитие; но их борьба за мир напоминала лоскутное одеяло. Над теми, кто не искал правды, не было никакой власти. Предпринять решительные действия против них не могли даже самые смелые из родственников, ибо для клана было немыслимо отдать своих беспокойных членов на милость их врагов. Когда Хродин, человек благородного происхождения, за свой ум и способности был избран майордомом Австрии, он отказался от этого поста с такими словами: «Я не могу установить мир в Австрии, главным образом потому, что все великие люди в стране – мои родственники. Я не могу держать их в благоговейном страхе и не могу никого из них казнить. Ибо они из-за своего родства со мной восстанут и будут действовать, защищая себя».

Европейские историки описывают душу древнего германца как нечто принадлежащее мифологии и религии; но, чтобы понять ее истинный характер, мы должны признать ее и как психологическое единство. Она в первую очередь являлась объектом опыта, повседневной реальности. У раба нет души, говорили наши предки; они это очень хорошо знали, поскольку видели своими собственными глазами. Как ведет себя человек без души, говорится в «Саге о людях с Песчаного берега». Мудрый и благородный бонд Арнкель погиб от рук недругов, не дождавшись помощи от своих рабов. Понимая, что в одиночку не одолеет людей Снорри Годи, Арнкель послал двух своих рабов на хутор, чтобы те привели подмогу, а сам вооружился санным полозом и занял оборону. Один из рабов, Офейг, обезумев от страха, забежал в горы и свалился в водопад; второй гонец, прибежав на хутор, встретил товарища, убиравшего сено, и принялся помогать ему. Только вечером, когда домашние спросили его, где же Арнкель, раб вспомнил, что его хозяин сражается со Снорри Годи у Двора Эрлюга. Здесь не нужно долго рассуждать о душе и жизни, чтобы понять, что у раба нет ни души, ни хамингьи; его бездушие хорошо заметно по лишенным блеска глазам. И единственную возможность для раба подняться до уровня человека дает ему удача его хозяина; так, верность и преданность господину облагораживают раба и возвышают его до уровня свободного человека.

Великолепную иллюстрацию того, что раб – это отражение своего хозяина, находим в коротком рассказе из «Книги о занятии земли». Однажды осенью на отдаленной ферме, принадлежавшей Гейрмунду Адская Кожа, благородному вождю королевской крови, искал приюта отряд людей, чей корабль потерпел кораблекрушение у берегов Исландии. Атли, крепостной управляющий, пригласил их прожить зиму на ферме в качестве гостей Гейрмунда. Когда хозяин спросил раба, как он посмел пустить в его дом незнакомцев, тот ответил: «Пока в этой стране еще остались мужчины, люди не забудут, каким достойным человеком вы были, поскольку ваш раб осмелился сделать это, не спросив вашего разрешения». За это деяние Гейрмунд даровал Атли свободу и наделил землей для поселения.

Абсолютное единство, общность жизни всего клана находила свое оправдание в том, что она коренным образом отличалась от всех других сообществ. «Общая» жизнь – это не только жизнь сообща, она имеет свой стержень, свои корни и берет воду из своих собственных источников. Существует, вероятно, лишь одно объяснение, почему наши предки ограничили все человечество узким кругом родичей и смотрели на всех других людей, обитавших за пределам фрита, как на нелюдей. Этот факт, не вписывающийся в современные представления о человечности, в древних или примитивных культурах не имел особой остроты. Вопрос о том, можно ли считать чужестранцев людьми или нет, была ли их жизнь человеческой или нет, не приходил древнему человеку в голову, и проблема не ставилась так, как мы ее ставим сейчас.

Древний мир делился совсем не так, как в наши дни. Разница заключалась не в том, что границы тогда проходили совсем по-иному, а в том, что они были иного рода. С одной стороны, человек был отделен от природы, поскольку ощущал ее чужой; он мог проникать в нее в некоторых случаях, но побороть не стремился. С другой стороны, когда ему удавалось преодолеть пропасть между собой и окружавшими его душами, враждебность сменялась прочной дружбой. Нередко, если человек преодолевал неприязнь к тому или иному животному, он тут же впадал в другую крайность и называл это животное своим родичем, братом. И все это происходило совершенно искренне, что свидетельствует о том, что он не считал свою принадлежность к человеческому роду особой привилегией, которая превращала определенную группу двуногих в замкнутую касту, уверенную в том, что они выше всех других существ. Он не считал, что дистанция между ним и медведем больше, чем между медведем и волком, и что человек всегда стоит выше медведя и волка, – он располагается между ними. Древние германцы не разделяли убеждение, что живые и неживые объекты стоят на лестнице, в самом низу которой находятся неодушевленные объекты неорганического мира, а все остальные располагаются на ее ступеньках, и на самом верху этой лестницы стоит человек – венец творения. Природа для примитивного человека – это царство, в котором живут свободные, существующие сами по себе души – человеческие и не человеческие. Они находятся на одной и той же линии жизни, а потому могут вступать в связи и образовывать самые разнообразные сочетания, благодаря дружбе или родству. В представлении примитивных людей червь не ближе, но и не дальше от человека, чем тигр – ни одно существо не считается более низким или более высоким, чем другое. Раб не стоит за пределами человечества в нашем смысле этого слова, но у него нет своей жизни, поэтому и считалось, что души у него тоже нет. Его существование отмечено так слабо, что он не понимает, что творит зло, и потому не может быть призван к ответу. Животным же, в отличие от него, не отказано в праве защищать свои действия, поэтому они могут подвергаться суду.

Пересекая границу, отделяющую нашу цивилизацию от примитивной культуры, мы оказываемся в совершенно ином мире. Мир, населенный душами, не образует широкого плана, где создания существуют бок о бок, как в нашей Вселенной, и где все вещи и существа рассматриваются извне, как тела, заполняющие пространство. Горизонт наших предков был, очевидно, гораздо уже нашего, хотя доходил когда-то до стен мира. Но этот круг меньшего диаметра вмещал в себя гораздо больше, чем можем вместить в столь ограниченное пространство мы. По существу, вместимость Мидгарда совершенно не ограничена, ибо этот мир включает в себя несколько перекрывающих друг друга миров и поэтому не зависит от пространства в географическом понимании этого слова.

В Мидгарде животные не сосредоточены в одном месте, у каждого своя территория. Волка называют «рыскающим по пустоши», поскольку пустоши являются частью его души, но это вовсе не превращает его в родственника оленя, которого называют «ступающим по пустоши». Логово волка совсем не такое, как у оленя, как бы близко они ни располагались друг от друга. Пустошь была душой, которая существовала сама по себе как независимая вещь; но, когда мы говорим «рыскающий по пустоши» или «ступающий по пустоши», мы имеем в виду лишь животное, которое находится на переднем плане. Когда мы говорим о нем как о сером «ненасытном» волке, питающемся падалью, – то пустошь становится атрибутом неудачи. Если же речь идет об «увенчанном рогами», «ищущем убежища среди дубов» животном «с закинутой назад головой» – тогда пустошь становится качеством души.

В той сфере, которая обозначается у нас формулой «день и ночь», не было места для целого ряда душ, встречающихся друг с другом в качестве независимые существ, которые дополняют, а не ограничивают друг друга. День – это свет, сияние солнца, нечто прекрасное; однако это понятие обладает и другими качествами. В англосаксонском языке день называли шумным, суетливым, временем, когда люди не спят. Солнце двигалось среди людей независимо от дня и света, и индивидуальные свойства светила обозначались такими выражениями: вечно сияющее, ужас великанов, беглец. Солнце (Соль) управляло жеребцами Арваком и Альсвинном (Ранний и Проворный), имея на это такое же право, как и День (Даг), который ездил на своем Скинфакси (Сияющая Грива). Это подчеркивало их взаимную зависимость в мифическом языке. Сущность ночи – это тьма и чернота, сон и покой, но ночь также страшна и тревожна; это время сверхъестественных сил, ибо Ночь (Нотт), дочь йотуна Нарви, отродье Локи. Частью ночной удачи была, вероятно, власть над временем, поскольку наши предки считали время ночами, а не днями. Луна отсчитывает года и отражает дурные мысли – в этом она отличается от солнечного света. К небесным божествам надо прибавить несколько более мелких божеств, которые для нас – всего лишь имена, кроме тех, что известны по мифам. Нии, растущая, ярко сияющая луна, и Ниди, темная луна или безлунная ночь, – «карлики» в древнем перечне малых мифологических существ.

В эддических песнях встречаются фразы о луне, которые не имеют к ней никакого отношения, но обладают своей собственной природой; их прежняя независимость оставила еле заметные следы в стихах «Вёлуспы», а также в «Речах Вафтруднира», где говорится о богах, которых создали Нии и Ниди для подсчета годов. О Биль и Хьюки, двух существах, связанных с Мани (Месяцем), мы вообще ничего не знали бы, если бы они не были упомянуты в «Видении Гюльви»: «Он (Месяц) взял с земли двух детей, Биля и Хьюки, в то время как они шли от источника Бюргир и несли на плечах коромысло Симуль с ведром Сэг. Имя отца их – Видфинн. Дети всегда следуют за месяцем, и это видно с земли». Вполне возможно, что Биль олицетворяет связь между луной и женским ежемесячным недомоганием. Впрочем, это всего лишь догадка, появившаяся под влиянием мифов других народов.

Под небесами ревут ветра, приносящие снег, и это не просто слуги, выполняющие волю своего господина, как Нии и Ниди; нет, это отдельные души, характер которых отражен в их именах: Неистовый странник, Обрыватель ветвей; они имеют свое собственное происхождение, поскольку их называют «Сыновьями Форньёта». Тем не менее само небо имеет свой метин, который определяет его как светлое необъятное и необозримое пространство, порождающее облака, бурю, ветра, жару или стужу; само солнце отчасти находится в их власти. Луна как светило, отмечающее время, включает в себя часы дня и ночи, не отрицая их независимого существования в качестве душ. Эта сторона лунной личности описана в мифе, где День (Даг) – это сын Нотт (Ночи), зачатый от Рассвета (Деллинга). Для человека современного мышления, который требует, чтобы все части существования совмещались друг с другом, было бы очень опасно отправиться в Мидгард. Если он не сможет изменить себя и превратиться в одно из явлений этого царства, то будет раздавлен между Душами-великанами, которые заполняют это небольшое пространство. Главное условие для того, чтобы почувствовать себя в Мидгарде как дома, – это смотреть на все предметы как на формирующие мир и заполняющие его объекты, а вовсе не как части этого мира. Каждое животное и дерево, небеса и землю надо рассматривать не как объекты, занимающие большую или меньшую часть мира, а как большие или маленькие самостоятельные миры.

Аналогичным образом, и души людей перекрывают друг друга. В каждом клане содержится удача и душа соседних кланов, а сам он – входит в состав своих друзей, ничуть не мешая им существовать независимо, как личности. Те земли, где народы встречаются с другими народами, или племена – с племенами, не являются пространством, которое заполнено людьми, разделенными политическими или языковыми границами; два круга имеют между собой границы, проходящие по земле, но эта линия демаркации является лишь верхним краем их взаимных контактов. Под ним стоят дружба и вражда, взаимодействие и борьба, со всеми оттенками, которые честь и удача придают этим отношениям. Для того, кто сам является душой и считает душами других, друзья – это не что-то отделенное от него; их души, честь, деяния, предки входят в него, как часть его природы. И другие люди, в свою очередь, владеют им самим и тем, что ему принадлежит, но не как подданным или подчиненным, а как хранителем чести. Всякий народ – большой или малый, в зависимости от интенсивности общения, – это отдельный мир. Люди берут его и заполняют до самых краев. Наш народ – это Мидгард, а то, что лежит за его пределами, – Утгард.

Более того, сама земля – это не территория, которую населяют многочисленные племена, а, как мы уже поняли, живое существо, зачинающее от плуга и сеялки; это женщина и одновременно – широкое земное пространство пашен, пустошей и дорог. И эта обширная, заселенная людом, неподвижная земля является частью души каждого народа, а не общей матерью для всех, как видно из легенд и культов, где каждый народ рассказывает свою собственную историю о происхождении Земли, не лишая своих соседей права создать свою версию происхождения мира или, вернее, того, как появился их собственный мир. Так было у примитивных племен, чьи космогонические теории нам хорошо известны, так было и у древних народов Севера, о чем свидетельствуют их мифы и традиции.

Вопрос о том, чем отличается человеческое существо от нечеловеческого, исчезает перед лицом простого факта, что все то, что живет иной жизнью, – это другая душа. Иноземцы законных прав не имели. В более поздние времена они имели лишь иллюзорное признание в законе и судопроизводстве, а в более ранние времена к их жизни и правам относились с безразличием. Нельзя убивать животное, рубить дерево просто так, потому что тебе этого захотелось, безо всякой причины. Чтобы понять эти запреты, мы должны вспомнить, что примитивные люди были гораздо более осторожными в уничтожении душ, чем цивилизованные люди, которые не чувствуют никакой ответственности по отношению к окружающим их существам, поскольку признают только свои взгляды на ценность объектов.

В прежние времена варваров не убивали только потому, что они варвары, ибо они имели такую же душу, как и все в мире, а бездумное уничтожение каких бы то ни было душ порицалось. И все же убийство чужака не являлось преступлением против жизни, тогда как убийство внутри клана было недопустимо. В этом случае кровопролитие расценивалось как святотатство, безумное ослепление, самоубийство. Реакция на него наступает так же быстро и неотвратимо, как и тогда, когда иголка попадает в нерв.

В примитивном сообществе род, клан, семья – это не просто организм, не собрание частей, скрепленных между собой каким-то объединяющим принципом, но уникальная душа, видимая всем в своих проявлениях. Когда человек берет в руки горсть земли, он держит всю ее широту, твердость и плодородие; даже одна песчинка заключает в себе всю душу и сущность земли. Мы можем также сказать, что часть – это целое; оба эти выражения истинны и одновременно ложны, поскольку этот факт в нашем языке необъясним, но может быть понят только при возрождении незнакомого нам опыта. Когда человек поедает плоть животного или пьет его кровь, он не только приобретает качества, присущие медведю или волку, – жестокость, храбрость, неутомимость, – но и его повадки и облик; телесная форма животного входит в его конституцию и в некоторые моменты может проявиться вовне, даже вызвать полное превращение человека в этого зверя. Рассказывали об одном исландце, который убил медведя-людоеда, чтобы отомстить за отца и брата; и, чтобы сделать месть полной, съел этого медведя. С той поры он стал неуправляемым, его характер изменился – в нем стали проявляться черты медведя. Аналогичным образом, заводя дружбу, люди становятся жизненно связанными, более или менее сильно, со своими друзьями. Подобно тому как братья в клане становятся не только одной душой, но и плотью, в буквальном смысле, который современный ум понять не может, так и душа клана по-настоящему сплетается из душ соседей и друзей, если вспомнить выражение из Ветхого Завета, потерявшее свою силу, которую оно имело у израильтян и германцев.

Глава 11

Рождение

Душа проявляет свои качества и силу в кругу друзей, но хамингья клана не ограничивается человеческой оградой, окружающей священное поле. Душа не рождается заново с каждым новым поколением и не обновляется с каждой группой родственников, вступающих в жизнь. Она движется дальше; она, несомненно, живет в сыновьях сыновей, которые, как надеются все родичи, будут сменять друг друга и впредь. И она возвращается назад, через определенный отрезок времени, обнимая всех бывших родственников, и уходит за их спинами в первобытную тьму, откуда вышли их отцы.

Душа, работающая без устали в каждом новом поколении, является наследием предков, которые всегда разрешали ей действовать по своему разумению, никогда не позволяли ей хиреть и распадаться, но охотно собирали в кулак всю свою честь, чтобы хамингья росла, выходя за свои пределы.

Откуда Харальд Прекрасноволосый получил свою королевскую удачу, свою королевскую душу с ее ненасытной жадностью, с ее планами объединить Норвегию в одно государство и свою энергию, позволившую ему выполнить эту задачу? Этим вопросом задавались уже в прошлом, и, по крайней мере отчасти, ответ был найден. Согласно легендам, основа его души была наделена удачей разного рода. Он сам был сыном Хальвдана Черного, выдающегося властителя, победоносного и удачливого в урожаях. Первой женой Хальвдана была Рагнхильд, дочь Харальда Золотобородого, конунга Согна. Когда она родила ему первого сына, ее отец забрал мальчика к себе домой, дал ему свое имя и королевство и воспитал его. Однако этот Харальд умер молодым, примерно в то же самое время, что и его дед; после этого имя Харальд – вместе с душой – перешло к его младшему брату, несмотря на то что он был рожден другой матерью, также по имени Рагнхильд, дочерью Сигурда Оленя, конунга Хадаланда. Таким образом, Харальд I получил свою великую королевскую удачу из различных источников. Мы с полным правом можем сказать, что первый король Норвегии имел очень сложный характер.

Семья Хальвдана стала самой могущественной в Норвегии, поскольку ее члены понимали, как вливать разные источники жизни в свой род и наполнять свою хамингью до такого состояния, чтобы она переливалась через край.

Древние предки жили в потомках, наполняя их своей волей и повторяя, благодаря им, свои достижения. Напоминание об ушедших родственниках всегда потрясает живую душу; ибо, если переселяющаяся душа просто повторяет себя и спасает себя тем, что снова и снова обретает жизнь, покинув старое тело и вселившись в новое, дети превращаются в ушедших отцов и дедов и поддерживают их честь и славу своей жизнью. Поскольку одна и та же душа, которая когда-то оживляла предков, теперь передает их наследникам честь и фрит, настоящее не исключает прошлого. Идентичность хамингьи, принадлежащей клану, включает в себя всех ушедших.

Здесь нет вопроса о прошлом и настоящем в том бескомпромиссном смысле, в котором он ставится у нас. Наш взгляд вперед упирается в туман неведения, а затылок овевает холодок забвения, ибо прошлое для нас мертво, а будущее неопределенно. Что касается людей прежних времен, то время окружало их со всех сторон. Прошлое располагалось на севере, а то, что ждало впереди, – на юге; настоящее было для них на западе и востоке, – все одинаково близко, и все присутствовало в их жизни в одинаковой степени. И справа, и слева, прямо и позади горизонт был ограничен кругом удачи; она пронизывала своим потоком время и текла вокруг людей и через них, наполняя их самих и пространство вокруг них; всегда и везде с силой движения, всегда и везде с полным расширением, снова и снова кристаллизуясь в человеческое существо, которое проживало свою жизнь в свете, чтобы снова вернуться назад и сберегаться там для будущих поколений. Ибо хамингья, настоящая и будущая, – это не слои, которые накладываются друг на друга, а двойное существование в духовных стенах, сквозь которые человек проходит туда и обратно безо всяких препятствий.

Когда в семье появляется новорожденный, норвежцы говорят с чувством: «Наш родственник снова родился, такой-то вернулся к нам». И они подтверждают эти слова, даруя малышу имя ушедшего родственника. Торстейн посвятил своего сына в жизнь с такими словами: «Этого мальчика будут звать Ингимундом, и это имя принесет ему удачу». Душа и удача старого Ингимунда, деда новорожденного, снова вернулась в жизнь, к новым деяниям в мире света. Позже сага сообщает нам, что этот младший Ингимунд вызвал к жизни душу своего дяди Ёкуля, произнеся пророческие слова над колыбелью своего второго сына: «Этот мальчик похож на того, кто будет быстрым в делах: у него острый взгляд, если он выживет, он, несомненно, станет господином многих, и с ним не так-то легко будет сладить, но он будет верен своим друзьям и родственникам – большим защитником их, если мои глаза меня не обманывают; почему бы нам не вспомнить нашего родственника Ёкуля, как просит меня мой отец, – конечно же, надо назвать мальчика Ёкулем».

Стойкость этого обычая означает, что древние относились к именам очень серьезно. Их раздавали не просто так; каждая семья имела определенный запас имен, которые присваивались новорожденным по очереди. Детей называли в честь умерших родственников, выбирая «освободившееся» имя. Вполне понятно поэтому, что Олав Гейрстадальв, сын короля Харальда I, похороненный в Гейрстаде, около 1020 г. «посетил» свою собственную могилу в лице Олава Святого и, вероятно, вспоминал свою жизнь в Гейрстаде. Люди однажды спросили его, когда он проезжал мимо могил своих родственников, правда ли, что он тоже был здесь похоронен? Легенда сообщает нам, что он произнес такие слова: «Здесь я был и сюда уйду». Тот же самый не церковный образ мысли царил и в Исландии. «Кольбейн вернулся», – сказали люди, радуясь, увидев, каким умным и сильным вырос племянник Кольбейна, Торгильс Скади; в нем воскресли достоинства дяди, которые так восхищали людей: дружелюбие, великодушие, удовольствие, которое он испытывал на пирах, словом, все черты настоящего вождя.

Называя ребенка в честь умершего родственника, норвежцы стремились подчеркнуть возрожденную в нем индивидуальность, другие германские народы следовали иному обычаю. Ребенка называли не в честь недавно умершего родственника, а именем, в котором сочетались отдельные имена; судя по всему, этот метод появился в результате ограничения главного принципа. Клан имел два или более имен, которые выражали волю и честь; ребенку давали одно из этих имен, добавляя к ним наращение: «-болд-» – сильный, «-рик-» – могучий, «-ред-» – рыжий или удачливый, «-берт-» – сияющий, то есть тот, которого можно узнать издалека.

Королей и правителей Кента звали Эрменрик, Этельберт, Эдельвальд, Эдбальд, Эрконберт, Эрменред, Этельред, а их женщин – Эрменберт, Эрменхильд, Эрменгит. Слова «эрмен» и «эркон» в именах кентских властителей означали нечто великое или способствующее удаче.

Представители гордого древнего рода властителей Эссекса считали своим прародителем бога Сакснота и получали имена, содержащие корень «сакс» (короткий меч), «сиге» (победа) или «са/се» (море). Среди них были: Саберт, Севард, Сексред, Сексхилд, Сигеберт, Сигехирд, Сигебилд.

У западных саксов, в королевстве Уэссекс, в именах правителей преобладали корни «кин», «кен», «кер» и «кёл», означавшие продвижение вперед, славу и мореплавание («кёл», вероятно, означало «киль» или «корабль»): Кердик, Кинрик, Кевлин, Кёл, Кёлвульф, Кинегильс, Квихельм, Кенваль, Кенфус, Кентвайн, Киневульф, Кутред.

Короли Нортумбрии называли своих богов словом «ос», а святые места и предметы словом «элх», «альк», «этель» или «элф». В разные годы Нортумбрией правили: Освальд, Освиу, Осред, Осрик, Освульф, Осберт, а также Этелвалд, Элхред, Элфволд, Элфвин, Алькмунд; среди женщин встречались такие имена: Энфледа, Эльфледа, Этельфрит.

Поэма о Беовульфе сохранила для нас имена древних Скильдингов: Херогар со своими братьями Хродгаром и Хельги; в следующем поколении были Херовард, Хредрек, Хродмунд и Хродульф. В этих именах корень «-хер-» означает «меч», а «хрод/хред» – «славу».

Франкский королевский дом Меровингов передавал из поколения в поколение гордое имя Хлодвиг, что означает «прославленный в боях», со временем преобразовавшееся в Людовик, излюбленное имя французских королей.

Среди остготских королей были распространены имена, содержащие корни «амал» (имя полулегендарного родоначальника готских королей Амамла сохранилось в именах Амаларих, Амаласунта, Амалафрида и Амалаберга) и «теод», означающее «Могучий народом», а в более широком смысле – «Великий», «Превосходящий всех». Имя Теодорих носили четыре остготских короля из рода Амалов и четыре франкских короля; кроме того, существовали имена Теодемир и Теодахад.

В древнегерманском племени херусков сыновьям вождей давали имена Сегестес, Сегимунд и Сегимер, корень которых, вероятно, означает «победа».

При рождении ребенка удача семьи возвращалась, на этот раз в новом человеке. Вероятно, это событие имело какое-то внешнее проявление того, что часть семейной удачи осталась вакантной; но смерть и рождение не находятся друг с другом в непосредственной связи. Живое не может просто нырнуть в резервуар души, чтобы его воды просочились в новорожденного. Когда новый человек появляется на свет, он напоминает родник в колодце, вода которого переливается через край, и если поднести к нему умершего, то он передаст живым свою честь или ту, что принесет с собой месть за его смерть. Когда честь семьи возрастает, родственники поднимаются и людская ограда становится шире. Воля не делится между людьми, она растет, так что в семье становится больше воли, которая требует для выполнения своей работы больше людей.

Если мужчины в семье богаты честью и удачей, их женщины плодовиты и рожают по многу детей. Удача должна пройти сквозь тело матери, чтобы приобрести силы для жизни; но того, что женщина рожает ребенка, еще недостаточно, чтобы вдохнуть в него жизнь и подарить ему частичку удачи. На Севере новорожденного сразу же относили к главе семьи, и он давал ему имя. В сагах нередко встречается описание обряда наречения: «Этого мальчика будут звать Ингимундом, в честь его деда по матери, и я надеюсь, что это имя принесет ему удачу». Или: «Этого мальчика будут звать Торстейном, я желаю, чтобы вместе с именем к нему пришла удача». Значение слов «я надеюсь» и «я желаю» лежит где-то между «я знаю» и «я заявляю, я хочу, я дам ему определенную порцию удачи и этим дарую ему рождение». Эти слова может произнести отец, поскольку он держит, вместе с именем, саму душу у себя во рту и вдыхает ее в ребенка; он наделяет его удачей, характером и волей, силой и красотой, которые заключены в висящей над ним душе. Вместе с именем в ребенка вселяется удача, жизнь, а еще фрит и честь рода. Только после этого младенец обретает живую душу, и никак не раньше. То там, то здесь мы находим в законах свидетельства того, что годы жизни ребенка начинали отсчитывать с того дня, когда он получил свое имя. В Англии даже после того, как был принят закон, согласно которому младенца нужно было считать равным взрослому человеку, необходимо было обязательно указать – получил ли он уже имя или нет, чтобы устранить все прежние отличия. У франков ребенок, еще не имеющий имени, не считался человеком и за его убийство полагался меньший штраф, чем за нареченного.

Если какой-то человек, действуя по своему желанию, давал ребенку имя, то это считалось нанесением ущерба его жизни, поскольку тем самым он определял его жизнь и судьбу. В германском понимании закона и права заложена ненависть к тому, кто осмелится дать человеку кличку и тем самым внедрить в его душу новые качества. С другой стороны, считалось, что прозвище приносит удачу, поскольку увеличивает положительные качества у его носителя; глубина этой гордости еще заметна в «суеверии» более поздних времен, когда считалось, что человек с двумя именами проживет дольше, чем с одним.

Юноша, начинающий свою жизнь с богатым и влиятельным именем, которое его отец, или дед, или другой какой родственник наполнили честью и развитием, имеет огромное преимущество перед другими. Искренне верующие в Христа король Магнус Добрый и преданный ему Торстейн Халльссон ни на йоту не сомневались в том, что доброе имя несет удачу. Торстейн вернулся из паломничества домой, когда его король лежал при смерти, приведя в порядок свой дом и раздав подарки своим людям. Торстейну не досталось ничего, но ему подарки были ему не нужны: «Я хотел бы, чтобы вы передали мне свое имя». Король ответил: «Ты действительно заслужил от меня самого лучшего, и я с радостью отдаю свое имя твоему сыну. И хотя я не был великим королем, это совсем не мало, когда простой йомен называет сына моим именем, но, поскольку я вижу, как много это значит для тебя, я дарую тебе то, что ты просишь. Моя душа говорит мне, что в этом имени будет и скорбь, и честь». Ребенок получил вместе с именем и частичку королевской удачи, но он знал, что удача короля очень сильна – так сильна, что простой смертный вряд ли сможет ее вынести.

Наречение имени отцом было таким же актом рождения, как и собственно роды. Однако если отпрыск был слаб или недостойно проявлял себя, иными словами, все видели, что он скоро лишится чести, – об этом можно было судить по таким явным признакам, как физическое уродство или психические особенности, не присущие данному роду, – ему просто не позволяли войти в семью; его оставляли без помощи, пока из него не уходила жизнь. Младенца выносили из дома и бросали. Германский отец был бы искренне изумлен, если бы его вдруг обвинили в том, что он обрек на смерть живое существо, и если бы этот вопрос подняли тогда, когда он был расположен его обсуждать, то он, вне всякого сомнения, вправил бы обвинителю мозги с помощью своего топора. Германец хорошо знал, сколько стоила жизнь. Если существовала хотя бы малейшая надежда на то, что ребенок станет членом фрита, то его смерть пробила бы в нем брешь, которую потом пришлось бы тщательно заделывать.

Таким образом, роль отца в превращении новорожденного в человеческое существо была так велика, что трудно не поддаться искушению считать дарование имени настоящим рождением. Стоит ли ценить того, кто только что родился, если ребенок, еще не признанный отцом или родственником по мужской линии, считается вещью, которую даже не надо убивать, а можно просто выбросить? Нам очень трудно совместить абсолютное отцовское вето с похвалами благородному происхождению и подозрительное отношение тевтонов к тем, кто кичится именем своего отца, даже не упоминая о матери.

Для норвежцев благородное происхождение было единственным оправданием почестей и уважения, или, в более глубоком смысле, единственным условием, которое позволяло человеку приобрести умение и уверенность вместе с доставшимися ему честью и уважением. Ни один самозванец не мог рассчитывать на то, что его не смогут распознать. Так, неудачей обернулась попытка королевы Хагни обменять двух своих сыновей, уродившихся с необычайно темной кожей, на светлое дитя раба. До трех лет Лейва не спускали с рук, тогда как Гейрмунд и Хамунд росли на полу на соломе. Однажды братья задумали отнять у Лейва кольцо, которым тот играл, и повалили его с высокого стула; мальчик расплакался. Скальд Браги, увидев это, заявил королеве: «Эти двое мне по нраву, Хамунд и Гейрмунд – сыновья короля Хьёра, а тот мальчишка – сын рабыни, а вовсе не ваш, из него толк не выйдет!» Королева обменяла детей обратно и во всем созналась мужу («Прядь о Гейрмунде Адская Кожа»).

В этой истории отражено убеждение народа в том, что человек низкого рождения не вправе претендовать на почести, а всякий выскочка, возомнивший себя господином, рано или поздно будет поставлен на место. Никто не сомневался, что только потомок храбрых и умелых людей мог стать таким же храбрым и умелым. Только тому, кто родился в семье, обладавшей большой удачей, была гарантирована славная, полная подвигов жизнь; тому же, кто увидел свет при менее благоприятных обстоятельствах, не было гарантировано ничего. Высокорожденный мог уверенно хватать жизненные блага, не опасаясь их выронить. Он был уверен, что ему принадлежат разные свойства удачи, а именно те, которые обеспечивали его семье благополучие, и что он всегда с уверенностью сможет принять единственно верное и единственно возможное решение в любой жизненной ситуации.

Глум Убийца, старый удачливый мужчина, на собственном примере убедился, что ошибка в рождении, даже тщательно спрятанная, может всплыть в самый неподходящий момент и расстроить все твои планы. В клане Тверов, которые могли проследить свою родословную до викинга Кари, родоначальника одной из величайших семей Норвегии, связанного узами родства с королями, имелась примесь рабской крови. Вольноотпущенник Хравн некогда был рабом Глума. Получив свободу и разбогатев, Хравн женился на родственнице бывшего господина. Их сына Эгмунда, многообещающего юношу, Глум взял к себе в дом и считал равным своим сыновьям. Когда пришло время, Эгмунд отправился за границу на борту собственного судна, как и полагалось юноше из богатого дома, и, следуя традиции, объявил о своем прибытии в норвежские фьорды, протаранив чей-то корабль и отправив его на дно. Вскоре выяснилось, что корабль тот принадлежал другу ярла Хакону; узнав о потере судна и всех товаров, ярл пришел в ярость и не стал убеждать уцелевших моряков простить обидчика. Эгмунд получил такой сильный удар обухом секиры, что не смог оправиться до конца зимы. После этого людям показалось, что он неожиданно потерял все свое благородство, и теперь его называли не иначе как Эгмунд ом Битым. Он увидел в свите Хакона своего родственника Вигфуса Глумсона и узнал, что ярл будет мстить, если с одним из норвежцев что-нибудь случится. Будучи всем обязан Глуму, Эгмунд не мог нанести ущерб Вигфусу. Так он ему и сказал и оставил нанесенный ему удар без ответа. Вигфус, однако, думал по-другому; его резкий ответ разрубил все оправдания Эгмунда, обнажив самую суть: «Ни я, ни мой отец не просили тебя заботиться обо мне, если бы я не смог сделать этого сам; ты осторожничаешь совсем по другой причине; как и следовало ожидать, ты пошел не в породу Тверов, а в своего предка-раба». Глум, узнав обо всем, рассердился еще больше: «Лучше бы я увидел вас обоих мертвыми, а тебя – отомщенным», – заявил он и привел старую истину, которая гласила, что несвободный человек никогда не будет отважным. Потомка раба отличает от свободного то, что он не способен разглядеть главное и сильно преувеличивает значение второстепенного, в то время как люди из рода Тверов видят только то, действительно важно («Прядь об Эгмунде Битом и Гуннаре Пополам»).

Проницательные норвежцы без труда видели в человеке следы «дурной» крови; считалось, что бастарды, полукровки, а также дети, рожденные в «неполном» браке или в результате насилия, рано или поздно проявят недобрые склонности. Противники Торольва, сыновья Хильдирид, никогда не могли избавиться от родового проклятия – их мать по своему происхождению была ниже отца и состояла с ним в «неполном браке». Это определило их подлый, низкий характер и побуждало ввязываться в конфликты, клеветать и плести интриги («Сага об Эгиле»).

У других германских народов мы вряд ли найдем свидетельства того, как они относились к полукровкам. Епископ Сагиттарий, живший во времена короля Гунтрамна, понимал, что игнорирование вопросов чистоты рождения ведет к нравственной деградации народа: «Как могут сыновья короля стать правителями, если их мать прямо с лавки раба прыгнула в королевскую постель?» Это была вечная тема, которую затрагивали всегда, когда заходил разговор о важных вещах. Опыт несчастного Сагиттария сразу же помогает пострадавшему составить истинное представление о своем противнике; его лишили должности, даже не дав возможности доказать свою невиновность. С другой стороны, Григорий, который нашел своему эксцентричному брату-священнику место в своем видении общества франков, взглянул на это дело с юмором: «Сагиттарий не учел, что в наши дни все люди, называющие своим отцом короля, считаются его сыновьями, невзирая на происхождение их матери». Но даже если у нас нет возможности услышать четкое суждение о чем-то, мы можем догадаться о нем по поведению людей. За пределами Скандинавии очень быстро поняли, какую роль в жизни играет происхождение человека. И отношение людей сильнее всего проявилось в публичном осуждении браков аристократов с людьми низкого происхождения. Мы знаем, что саксы считали главным условием для вступления в брак равенство рождения. Браки между благородными и простолюдинами, а также между свободными от рождения и отпущенниками или между отпущенниками и рабами были запрещены. Нашим главным источником по этому вопросу является биография священника, жившего в IX в., составленная монахом, чьи этнографические познания ограничивались одной страницей выдержек. Это один из тех источников, чьи выводы следует толковать не по отдельности, а взятые целиком. При этом нам неизвестно, относятся ли его сведения к писаным или неписаным законам, затрагивают ли они основную массу саксов или только небольшой круг лиц, живших в определенное время. Во всяком случае, подобная педантичность в вопросах брака не была характерна для тевтонов, зато саксы придавали большое значение вопросу происхождения человека и стали первыми, кто превратил необходимость улучшения породы в непререкаемую догму.

Все без исключения германцы были едины лишь в двух вещах: в том, что свободная женщина, связавшая свою судьбу с рабом, становится жертвой тягот рабского существования и лишается души, и в том, что несвободная женщина передает детям по наследству свой рабский дух. В Швеции церковь, нетерпимо относившаяся к супружеским изменам и не одобрявшая рабство, высказала протест против господствующего мнения. Законом должно быть установлено, что лишь равный законный брак обеспечивает ребенку свободу. Но по обе стороны от этого параграфа стоит старая идея о том, что мужчина, родившийся членом клана, получает все свои права и честь от клана. Эти слова содержатся в той же самой главе, в которой говорится о мерах в отношении недостойного поведения женщин. Женщина, вступившая в брак с рабом, должна быть изгнана из клана, а это означало, что она подвергалась позору и теряла свой человеческий статус.

Свободный человек мог распоряжаться своей рабыней, как хотел, но дети, рожденные от невольницы, тоже считались рабами и не имели права ходить и сидеть рядом с детьми свободной женщины и становиться наследниками отца. Эти дети жили вместе с рабами и питались вмести с ними из одной миски, как говорили в Норвегии; то же самое было и в Дании: если мужчина имел ребенка от рабыни и не освобождал его, то за его проступки он платил такой же штраф, как и за проступки других рабов. Рабство передавалось через женщину; мы находим такое же положение и в законе Ломбардии. Мужчина имел право жениться на рабыне, но сначала он должен был дать ей свободу и только после этого вступать с ней в законный брак; тогда ее дети считались законными и могли наследовать отцу. В законе использовалось два слова для обозначения нового статуса женщины: вирдибора (благородного происхождения) и орвидербора – вновь рожденная. Во втором случае подразумевалось, что она сменила одно существование на другое, которое и есть реальная жизнь.

В законах всех германских стран, насколько нам известно, делалось различие между детьми, рожденными в браке, и незаконнорожденными, хотя бы они и родились свободными и были признаны отцом. У ломбардцев, датчан, шведов, норвежцев и исландцев закон, касавшийся незаконнорожденных детей, называл их не такими, как все, лишенными своей доли наследства или еще суровей: пусть они радуются, если получат подарок от отца, и больше ничего не просят. Но каким бы ни было положение свободных детей в клане, рожденных вне брака, у всех народов глубоко в душе засело ощущение, что эти дети лишены того, чем обладают другие. Родители опасались, что незаконный ребенок будет слабее других и не таким стойким, чтобы на него можно было положиться, не боясь, что он подведет, и что наследство, попавшее к нему в руки, не будет пущено по ветру. Возможно, подобные чувства становились решающим фактором в определении социального положения бастарда, но оно повсюду оказывало свое влияние на отношение к нему; люди побаивались незаконнорожденных или, по крайней мере, относились с осторожностью. В одной из исландских саг приведены слова, в которых подчеркивается слабость здоровья побочной дочери – она, вероятно, не сможет передать мужу полный мир и честь своего отца.

В последней битве между двумя Хельги – Хельги Дроплаугсоном и Хельги Асбьёрнсоном – последнему помогал его зять Хьярранди. Хельги, сын Дроплауг, крикнул своему молодому, пылкому противнику: «Эй, а сумел бы ты справиться с рожденной свободной дочерью Хельги Асбьёрнсона, если бы она стала твоей женой?» Эти слова предназначались для того, чтобы унизить Хьярранди, ибо жена его была побочной дочерью Хельги Асбьёрнасона, и они достигли своей цели – он взъярился и стал биться еще яростнее («Сага о сыновьях Дроплауг»). Хотя эта насмешка по своей форме была чисто исландской, она намекала на то, что в законе существовали определенные недомолвки, из-за которых бастарды находились на самом краю родственной линии. В этом вопросе церковь, стремившаяся понизить статус незаконнорожденных, чтобы укрепить моногамный брак, опиралась на старые представления. Между рождением и полурождением проходила одна из самых резких границ в мышлении германцев, и стереть ее было нельзя.

Что бы там ни навыдумывал Тацит о том, как варварская женщина торжественно брала за руку своего жениха и мысленно представляла себе все невзгоды, которые она готова была с ним разделить, приведенное им описание брачного контракта, по крайней мере, совпадает с описанием всех более поздних авторов. Брачная церемония была главным событием в жизни наших предков. Контракт становился событием, социальное и юридическое влияние которого подчеркивалось сложной церемонией, его заключали после долгого обдумывания и обсуждения, как мирные договоры. В основу брака ставили интересы двух кланов и их удачу; его готовили очень тщательно, в ходе нескольких торжественных актов, формальность которых соответствовала юридической важности происходящего.

Мы не сможем до конца понять важность брака у древних германцев, если будем лишь гармонизировать и упорядочивать факты. Снова и снова нам будет приходить в голову мысль, что наши слова слишком слабы, а ассоциации, возникающие в нашем мозгу, совсем не соответствуют идеям древних институтов. Мы придаем акту рождения абсолютную ценность, которой он не имел в древние времена, поскольку наше представление о жизни как о чем-то чисто физическом коренным образом отличается от идеи примитивного человека. Современное слово «рождение» нужно расширить до самых крайних его пределов, чтобы оно смогло охватить всю идею народа, размножения и семьи. Рождение – это не просто отрыв от тела матери и не просто церемония присвоения имени, а нечто большее – это прошлое, которое появляется снова.

Социальный статус ребенка зависел от всего процесса его появления на свет и вступления в мир родственников. Этот процесс начинался с родовых схваток и заканчивался в тот момент, когда отец торжественно провозглашал, что ребенок признан членом клана. Для этого недостаточно одного лишь факта рождения; только после наречения можно было с полной уверенностью сказать, что на свет появился новый человек.

Сын наследует удачу от матери, но его материнское родовое право не возникает в тот момент, когда мать претерпевает родовые муки, а отец ждет; оно полностью зависит от той жизни, которую, с помощью имени, вдохнет в него отец. Уходя вглубь истории, чтобы определить тот момент, когда акт рождения приобрел свой вес и силу, мы сначала делаем остановку в тот вечер, когда новобрачные начинают свою совместную жизнь. То, что они вдвоем открыто отправляются в спальню, не является простым законным признаком того, что их связь будет иметь все последствия брака. Мы обнаруживаем, что ритуал, проводившийся перед тем, как отправить молодых в постель, и называвшийся «элем», считался верным знаком глубины и искренности их чувств. До эля заключалась предварительная сделка, брачный контракт, скреплявшийся подарками, что говорило о том, что этот обмен – знак того, что молодые вступают в законный брак; высокое социальное положение матери определялось тем, что она была честно куплена с помощью брачного подарка. Но и на этом дело не заканчивалось; благородство законной жены начинало сиять утром, после брачной ночи, когда муж вручал супруге почетный подарок – выделял ей долю своей собственности – долю жены. В Ломбардском законе «утренний дар» справедливо считался благословением, которое освобождало невольницу от статуса рабыни и превращало ее в «рожденную» жену. Каждый из этих обрядов можно считать фундаментальным и решающим для брака, но ни в коей мере не умаляющим другие; все они служат доказательствами тех перемен, которые произошли в умах и душах новобрачных. До заключения брака их семейные кланы были чужими друг другу, теперь же они объединились, благодаря слиянию удачи и воли; обе стороны приняли друг друга в свои души, в результате чего хамингья обоих кланов укрепилась. Основа для жизни законного сына закладывается в тот самый момент, когда его отец принимает удачу другого рода и соединяет со своей. Поэтому сына вполне справедливо называют туго натянутой струной, а не двумя струнами, лежащими рядом; его удача – это удача отца и матери, сплетенная в одну.

С рождением первого сына мужчина объединяет свой клан с кланом жены; он должен это сделать, поскольку принимает в себя столько чести родственников жены, что может стоять вместе с ними на поле боя, укрывшись одним щитом. В момент наречения отец решает, чье имя дать наследнику – одного из своих умерших родственников или родственников жены, – и, назвав имя, закрепляет положение ребенка в клане, воскликнув: «Пусть же мальчик возьмет свое имя и свою удачу!» Так новорожденный получает не просто имя деда по матери или брата матери – в нем весь клан воссоздает хамингью всех своих шуринов и зятьев.

Поэтому вполне естественно, что генеалогии древних семей сами по себе представляли эпос или историю и одновременно описывали характер этой семьи. И хотя для нас все эти записи – не более чем каталоги имен, в которых нет подробных воспоминаний, связанных с именем того или иного человека, мы тем не менее можем уловить кое-какие пересечения, а в сборище старых и новых имен – поймать отблески жизни и роста и даже ощутить ту самую искренность, которая позволяла семье считать эти записи серьезным делом, предпринятым в назидание потомкам.

Мы почти ничего не знаем о Пенде, короле Мерсии, и еще меньше – о его отце, короле Пиббе. До нас дошло всего несколько фактов, зарегистрированных в истории церкви. В одном стихе «Англосаксонской хроники» рассказывается о короле, который сделал то, что в глазах Бога считается злом. Пенда был язычником, но воевал с христианами не мечом, а презрением. Доблесть и военные успехи ставят его в один ряд с Харальдом, ярлом Хаконом, но, несмотря на то что Пенде, как и Харальду и Хл од вигу, удалось основать королевство и поднять ранг вождя племени до королевского, он ушел в небытие вместе со своими предками; история, безо всяких сожалений, отбросила его прочь, как одного из тех, кто не нырнул в струю цивилизации, а остался сидеть на берегу. С последними язычниками перестало существовать и само королевство, и если ему удалось потом снова подняться, то только потому, что это отвечало намерениям первого христианского короля Мерсии. Но если это королевство заняло прочное положение после гибели своего короля и его культуры; если оно благополучно пережило кризис, который последовал за возрождением Мерсии, когда вместо развития нужно было просто сохранить страну, и если после кризиса она сумела превратиться в великую державу, то все это благодаря тому, что его безжалостные воины, Пенда и его родственники, обладали в государственных делах большой мудростью. Они-то и заложили основы своей прочной королевской удачи. Этот клан, подобно семье Хальвдана Черного в Норвегии и Меровингам во Франкском королевстве, обладал мудростью, которая помогла им влить великую удачу окружавшего их мира в свои души. Благодаря этому их хамингья снова и снова возрождалась, становясь не только сильнее, но и богаче. Это происходило за счет того, что они оплодотворяли ее военными победами и удачей в государственных делах, которая породила богатству и процветанию. Верным признаком той власти, которой обладали короли Мерсии и которая помогала им духовно расти, приобретая удачу соседей, стал их союз с королевским домом Западных Саксов. Нам неизвестно, когда был заключен первый брак между представителями этих кланов; мы знаем только то, что сестра Пенды была замужем за королем Уэссекса Кенвалом. И мы видим, что один из братьев Пенды получил свое имя в честь его шурина; его звали Кенвал и, несмотря на то что мир между ними вскоре был разорван, когда западные саксы выгнали из страны сестру Пенды, в той ветви семьи, которая пошла от Кенвала, дети получали лишь западносаксонские имена. Более того, новая хамингья перешла к двум внукам Пенды, сыну Вульфхера Кенреду и сыну Этельреда Кеолреду, несмотря на то что у первого мать была уроженкой Кента, а у второго – Нортумбрии.

Мы можем проследить и за расширением этого клана. Жестокие конфликты Пенды с набожными королями Нортумберленда, Освальдом и Освиу, в определенной мере были порождены тем фактом, что двое его сыновей взяли себе в жены дочерей короля Освиу. И уже в том же самом поколении в генеалогии Мерсии появляются нортумберлендские имена, которые рассказывают нам о семье, гордившейся своими богами: брат Пенды Эова назвал своих сыновей Алви и Осмонд. Корень «этель», который встречаем в имени одного из сыновей Пенды, Этельреда, издавна был популярен в Нортумбрии, но, поскольку он встречался очень часто, мы не можем считать его семейной особенностью.

Другой амбициозной семьей, список имен которой говорит о том, что она постоянно обогащала свою удачу, были Меровинги, первая династия франкских королей. Первым королем в ней был Хильдерик. Сын легендарного Меровея мало чем уступал Харальду Прекрасноволосому и подобно ему получил часть своей удачи от правителей соседнего государства. Рассказывали, что в период изгнания он жил в германских землях, в Тюрингии, при дворе короля Бизинуса. Базина, супруга Бизинуса, восхищенная доблестью высокого гостя, последовала за Хильдериком и стала матерью следующего великого человека в этой семье, Хлодвига, а также дочерей Альбофледы, Аудофледы и Лантехильды. Мудрая супруга Хильдерика прозорливо наделила своих дочерей германскими именами, предопределив их судьбу. Так одна из дочерей Хильдерика, Аудофледа, стала женой короля остготов Теодориха Великого, скрепив союз между готами и франками. Хлодвиг, как утверждает один историк, очень многого ждал от этого союза и, желая сохранить в своей семье удачу двух могущественных родов, назвал своего сына в честь великого короля готов. Другой сын Хлодвига, король Хлотарь, заключил союз с Бургундским королевским домом; символом этого союза являются имена с корнями «-гунн-», Гунтар, Гунтрамн, Гундовальд) и «-хроте-» (Хротберга, Хротесинда). Такие имена, как Ингомер, Храмн или Хариберт, вероятнее всего, появились в анналах семьи частично в память о соперничавших с ними франкских кланах, которые были постепенно поглощены линией победителя. Все эти принятые имена означали сначала союз, а потом узурпацию удачи и воли. С такой большой долей бургундской крови, какая была у Меровингов, люди могли спокойно поселяться в чужих странах, не опасаясь, что удача их покинет.

Предки большинства современных европейцев не считали зазорным присваивать чужую (чужеземную) удачу, впитывать ее в свою плоть и кровь, и свидетельство тому имена, являющиеся ориентирами, оставленными нам самим временем. Образ, который они вызывают в нашем сознании, – это не отец, который со своего места в цепи поколений бросает ищущий взгляд в сторону двух дорог, сходящихся на нем, в надежде найти кого-нибудь, кто подарит имя для его ребенка. Нет, мы видим мужчину, вдохновленного удачей, которая принадлежит ему по праву, и не важно, кто пополнил ее – сам он или кто-то другой. Он берет свою хамингью и определяет «годы» или судьбу своего сына.

«Я желаю своему сыну удачи, которую несет в себе это имя» – в этом высказывании заключена сила, которая будет помогать ребенку в его жизни. Тот, кто произносил их, знал, что он мог сделать свои слова «целыми» или реальными, отдавая что-то от себя и от своей души, даруя жизнь новому человеку. Исландцы рассказывают нам поучительную историю о том, как Харальд Прекрасноволосый заставил Этельстана усыновить одного из своих сыновей. Он велел своему посланнику посадить Хакона на колени английскому королю, и с уст рассказчика сами собой слетели такие слова: «Ребенок забрался к тебе на колени, и ты теперь должен заботиться о нем и почитать его, как своего собственного сына». Что бы ни хотел сказать этим автор саги, он хорошо знал, что этим поступком Харальд связал Этельстана и Хакона, усевшегося ему на колени, самыми крепкими узами; эта церемония могла не только изменить настроение обеих партий, но и породить в них совершенно новые чувства родства и мира («Сага о Харальде Прекрасноволосом»).

Нет сомнений, что душа может возродиться в человеке для того, чтобы он перешел из одного клана в другой. В ходе такого усыновления новый член семьи обретал новую удачу, новые цели и замыслы, получал память о предках своих новых родственников. Он принимал также их фрит, честь и даже менял характер. Обретая новую семью, человек полностью перерождался и получал новую душу. Из этого следует, что полукровка не лишался возможности родиться заново; он мог не только обновиться, но и переродиться так кардинально, что в его теле, душе и образе мыслей не оставалось ничего прежнего. Такое перерождение происходило в результате усыновления, когда человека «сажали на колено» или, как говорили шведы, «усаживали в объятия». В законе Уппланда, в одной из его статей, говорится, что законные дети получают все права после женитьбы их родителей, но в заголовке статьи таких детей называли «детьми на коленях». Здесь мы снова встречаемся с одним из характерных примеров противоречия между старыми фразами и идеями Средних веков. В «Законах Гулатинга» находим полное описание обряда усыновления, или «введения в род» (Aettleidingr): готовясь к нему, закалывали трехлетнего бычка и из кожи его правой ноги шили сапог (так получалось целиковое голенище без шва). Во время торжественной церемонии его ставили в середине комнаты, и все члены семьи, один за другим, надевали этот сапог на ногу; сначала отец, потом усыновленный им ребенок, а после них – все остальные родственники. С этого момента мальчик становился полноправным членом семьи, о чем свидетельствует перечисление его прав, приведенное в законе: он мог наследовать, мстить, обращаться в суд, словом, становился своим. Слова, которыми отец подтверждал достоинство усыновленного, содержали то единство души, которое мы выражаем словами «удача», «честь» и «фрит»: «Я веду этого человека к имуществу, которое отдаю ему, к подаркам и вознаграждению, к его месту и его стулу, к украшениям и кольцам и к полному праву мужчины, как если бы его мать была куплена свадебным даром».

То же самое имели в виду и шведы, когда говорили: пока человека не усыновили, он не может заключать сделки, и все, что делается по отношению к нему, делается как к рабу; но, когда его законным образом усыновят, когда родственники торжественно произнесут: «Принимаем его в свой клан» – тогда он может подавать иски, защищаться и выступать в суде качестве свидетеля от имени своей семьи. После того как усыновление было произведено надлежащим образом, усыновленный рождался вновь, словно только покинул утробу высокородной матери; кого бы он ни встретил, раба или свободного, никто не должен был делать различий между ним и другими членами семьи. Он ничем не отличался от своих братьев, поскольку родился у отца, но без матери, ибо, в случае полного усыновления, удача жены и ее родственников включалась в душу, которую отец в него вдохнул. Усыновленный получал целую душу и память предков.

В Норвегии на церемонии усыновления должны были присутствовать все члены клана, и все должны были сунуть ногу в сапог, чтобы передать новому родственнику право на жизнь и долю в правах клана; дети, еще не достигшие того возраста, когда можно принимать участие в церемонии самостоятельно, подтверждали усыновление нового брата, сидя на руках у своих отцов, когда те надевали сапог. Публичное объявление факта усыновления в суде, которого требовали законы Дании и Швеции, было не более эффективным, чем поочередное надевание сапога, символизирующее наделение не только правами, но и удачей.

Помимо истинных родственников, существовал еще и класс людей, которые жили, пользовались удачей, доверяли клану оберегать свою честь, но которым все равно чего-то недоставало. Если рабыня во время родов посылала за отцом ребенка и он соглашался прийти, чтобы принять младенца и дать ему имя, как сделал Хёскульд со своим сыном Олавом, то ребенок становился свободным и мог, подобно Олаву, завоевать себе славу. Но когда дело доходило до раздела наследства, сын рабыни стоял в стороне и не получал ничего, кроме подарка, который выделял ему отец. Так закон описывал условия, в которых жил незаконнорожденный сын, на юге и на севере. Отец мог по своему желанию обеспечить своего незаконнорожденного сына, но после смерти отца тот не получал никаких прав на имущество семьи. С германской точки зрения в группе родичей, которые не имели права наследовать, но могли получить часть наследства в виде подарка, было что-то неестественное. Они имели достаточно чести, чтобы приносить клятву, принимать участие в судебном преследовании, вносить свою долю в штрафы и делать подарки на свадьбу родственницам-жен-щинам. Но побочные дети всегда делали это последними, самостоятельно, и вносили меньше, чем все остальные. Этим людям могли даже поручить защиту семейной чести, но только в том случае, если в иных претендентов не было. Их положение вступало в противоречие с духом того времени. Мы можем, конечно, сослаться на то, что такое половинчатое решение было возможно лишь в обществах, основанных на древней культуре и живших с древними понятиями о чести как основе для всего человечества. Мы можем догадаться о том, какой была судьба этих людей и каковы были причины их неравенства, прочитав высказывание, которое произносили по случаю усыновления: «Этого мужчину подведут к коленям мужчин и женщин». Если эта фраза означала, что он полностью принят как материнской, так и отцовской стороной, тогда она говорила о том, что неусыновленный ребенок отличается от своих братьев своей психологической ущербностью. В законах Ломбардии законного сына называли «полностью рожденным» в отличие от незаконнорожденного, но усыновленного ребенка, а поскольку это выражение появилось в те времена, когда различие было реальным, а не просто юридическим, мы не можем уйти от его буквального значения: полностью рожденный отличается от рожденного не полностью. Слова «подведут к коленям мужчин и женщин», вероятно, не означали, что во время церемонии жена должна была помогать мужу, а подразумевали, что приемный отец спрашивал согласия своих шуринов на то, чтобы новый член клана получил все те права, которые они приобретали, когда их сестра выходила за него замуж.

Поскольку рождение означает взаимное проникновение хамингьи, то возможно существование нескольких видов рождения или усыновления. У скандинавов молочные братья становились, по своей сути, приемными детьми, хотя процедуру усыновления и не доводили до того, что ребенок терял связь с семьей своего отца и братьев. Приемный сын считал своего отчима настоящим родственником, и если тот страдал, то и пасынок ощущал его страдания, как свои собственные, и пользовался правами сына, что бы ни думали другие люди по поводу этих прав. Привязанность Вигфуса Глумсона к Халльварду, своему наставнику, не отличавшемуся высокими нравственными качествами, служит прекрасным примером силы его чувств. Халльварда считали вороватым малым; шептались, что он не брезговал никакими средствами для достижения своих целей; то, что десяток овец и жирная свинья оказались в его хозяйстве незаконным образом, говорит о многом. Халльвард умер, как негодяй: когда Бард, сын ограбленного йомена, явился к нему, чтобы передать требование явиться в суд, он с первого же взгляда понял, что вор снова будет оправдан благодаря заступничеству влиятельных покровителей, и мудро рассудил, что лучше его прикончить. Вигфус, находившийся во время этих событий за пределами страны, не находил себе покоя, пока не встретился с убийцей Халльварда и не отомстил за смерть наставника («Сага о Глуме Убийце»).

Во всем, что происходило с кланом, участвовали душа и ум; опыт изменения души отразила пословица: человек наследует от своего отчима четвертую часть себя.

Полное и завершенное усыновление приводило к радикальным переменам в пасынке: все его мысли приобретали новое направление, и альд (судьба), которая была дарована ему во время первого рождения, менялась на судьбу его новых родственников. Его прошлое, хотя оно и принадлежало его предкам, удалялось, и в него вселялось новое происхождение с помощью хамингьи, которая теперь его обволакивала. Но при более слабых формах усыновления к хамингье добавлялись остатки прошлого и настоящего, которые ребенок унаследовал от своих родителей. Хакон Добрый, также именуемый Этельстансфостри, то есть «Воспитанник Этельстана», не отказался от своего права на удачу норвежских королей и даже наследовал норвежский трон. Обряд принятия Гезимунда в семью Амалов был в чем-то похож на скандинавский, хотя это и не было усаживанием на колени, как у шведов, или всовыванием ноги в сапог, как у норвежцев.

Мы должны безо всяких колебаний принять идею о том, что человеческое существо может рождаться на свет несколько раз; это позволит нам осознать, что в этом случае у него будет два отца или даже несколько. Приемный сын чувствовал, что человек, в доме которого он вырос, был его отцом; он также чувствовал, что в доме, где жили его братья, он тоже имел отца. Но он воспринимал взаимоотношения людей совсем не так, как мы; он не говорил того, что сказали бы мы, поскольку ему и в голову не приходило считать, сколько у него отцов – один или два, и если мы захотим узнать течение его мыслей, то нам надо будет только прислушаться, каким словом сын называет отца, а отец – сына: freond (родственник). Это слово было ключевым во всех тесных семейных связях, такими в наши дни мы считаем слова «отец», «мать», «сын», «брат». Все они входят в фундаментальное понятие «родной». Родство состоит не в том, чтобы родиться в одной семье, а в том, чтобы получить долю ее хамингьи, поэтому «семья» стояла выше, чем «отец». Отцовство черпало свою силу в узах, которые соединяли всех членов клана; родитель порождал детей, благодаря своему родству, и потому слово «родной, родич» имело оттенок интимности и лучше всего подходило для выражения чувства доверия и гордости, которое родитель испытывал к своим детям. Исландский или норвежский отец начинал свои фразы предупреждения, поощрения или похвалы с интимного слова «родич»: «Торстейн, родич, отправляйся в путь со своими братьями, ты всегда знал самые удобные пути», – говорит Ингимунд своему старшему сыну, когда Ёкуль уходит из дома, отправляясь на поиски своей мечты («Сага о людях из Озерной долины»).

Во всех своих проявлениях жизнь Хакона Этельстансфостри была демонстрацией мощи и крепости его происхождения. Его родила, говорят, Тора Жердинка с острова Морстр, а отцом был Харальд Прекрасноволосый, разменявший к тому времени седьмой десяток. Когда мать почувствовала приближение родов, она отправилась по морю из Морстра в Сэхейм, где в ту пору находился конунг Харальд. Ребенок должен был родиться в доме отца и сразу же попасть в его руки. Но ей не повезло – корабль зашел в гавань, чтобы моряки могли переночевать на берегу, и она родила сына на камне у причала. Вместо Харальда ребенку дал имя его близкий друг и родственник, ярл Сигурд. Он назвал мальчика Хаконом в честь своего отца, старого хладирского ярла. Таким образом, ребенок вошел в семью родичей конунга Харальда и, вероятно, никогда не был надлежащим образом связан с родственниками Торы. Позже Харальд признал сына своим и принял его в число своих родственников, позволив жить вместе с матерью при дворе.

Когда Хакон достиг пятнадцатилетнего возраста, он покинул дом приемного отца Этельстана, крестившего его и воспитавшего в христианской вере, и вернулся в Норвегию, чтобы потребовать своей доли наследства. Первым делом Хакон отправился к ярлу Сигурду. В течение всего своего неспокойного правления Сигурд Хаконсон был для него всем, чем мог стать родственник. Любовь и расположение Сигурда к юноше были безоговорочными и не зависели от перемен настроения, не поддавались никаким бурям, даже тогда, когда новая вера Хакона пришла в столкновение со старым образом мышления, царившим в окружении ярла. Помощь ярла не ограничивалась даже тогда, когда он занимал иную позицию, и даже тогда, когда он упрекал молодого конунга в том, что своим ревностным служением Иисусу он настроил против себя гордых йоменов Норвегии. И в его словах не было даже намека на то, что он может перейти на сторону противников конунга. Когда родился старший сын ярла Сигурда, Хакон крестил его и дал ему свое имя; мальчик вырос и стал тем самым ярлом Хаконом Могучим, который на некоторое время сумел занять трон Харальда Прекрасноволосого.

Глава 12

Смерть и бессмертие

Для северных германцев имени и доброй славы было достаточно, чтобы избавиться от страха перед смертью, поскольку посмертная слава была для них реальной жизнью, которая продолжалась в удаче и чести его родственников. Однако со временем страсть к славе земной, лишенная того особого тонкого звучания и утратившая свой мистический ореол, стала преобладающей. Стремление к славе, подобное жажде наживы, усилилось во времена викингов. Вместо старых героев чести появились атлеты, которые носились по стране в поисках славы и жаловались на скуку жизни, когда не находили никого, с кем можно было бы помериться силами. Громогласный выкрик «Хочу славы!» на закате Средних веков свидетельствовал о том, что воины уже частично потеряли свою связь с реальной жизнью. Но они не были еще столь современными, чтобы понять, что истинное бессмертие состоит в том, чтобы люди помнили о тебе после смерти. Слава и честь, способные примирить человека с мыслью о гибели, должны были обладать неотразимой силой, и не только для того, чтобы слагать песни, но и обеспечить себе преемника, в котором его слава засияла бы вновь.

Еще одной приметой эпохи викингов была забота о личном перерождении, возрождении души в новом теле. В самом начале саги о Ватнсдале («Сага о людях из Озерной долины») рассказывается, как возникла знаменитая семья Ингимунда: норвежский клан соединил свою удачу с удачей королевской семьи из «земли гаутов», современной Швеции. Союз возник после битвы между норвежским юношей Торстейном и отпрыском гётландских королей, по имени Ёкуль; перед смертью Ёкуль попросил своего убийцу жениться на его сестре и дать его имя ребенку, который у них появится. «Я надеюсь, что это станет для меня благословением», – добавил он. Так имя Ёкуль прочно вошло в семью Ватнсдаля и повторялось из поколения в поколение.

Подобный эпизод находим и в «Саге о людях из Сварва-дардаля». Торольв, храбрый юноша из Наумудаля, получивший в своем первом походе смертельную рану, перед смертью просит брата Торстейна сохранить его имя в потомстве: «Мое имя прожило недолго, и я буду забыт, как только ты умрешь, но я вижу, что у тебя будет большая семья и ты станешь великим человеком. Я хочу, чтобы ты назвал одного из своих сыновей Торольвом, и я передам ему все мои качества, привлекавшие ко мне удачу; тогда, я думаю, мое имя сохранится, пока в мире будут жить люди». И Торстейн ответил ему: «Я с радостью обещаю тебе это, ибо это поможет сохранить нашу честь, и удача будет сопутствовать твоему имени, пока оно будет жить в нашем клане». Он сдержал свое обещание, и новый Торольв был похож на своего предшественника.

«Сага о людях из Озерной долины» – это не только романтическая история, но и попытка объяснить союз Норвежского и Гёталандского домов. Романтизм отражает тенденции, господствовавшие в эпоху саг. В стремлении Торольва и Ёкуля сохранить для потомства свое имя и славу, несомненно, проявляется эгоистичная страсть, которая порой приближалась к той жажде славы и надежде жить в будущих веках, которая царила в другие времена и в других землях. Но их жажду жизни удовлетворяло сознание того, что их честь и удача не канут в Лету в будущем. Они умирали с сознанием того, что снова проживут свою жизнь в образе другого человека. В словах Торольва: «Ему (то есть будущему тезке) я передам всю свою удачу, и я надеюсь, что мое имя будет жить до тех пор, пока на земле есть люди» мы замечаем две идеи, накладывающиеся одна на другую: старая идея удачи и души представляет собой модель, в которую принудительно вставляются новые идеи о личном бессмертии героя, когда возникает потребность в их выражении.

Таким образом, бессмертие состоит в том, чтобы сохранить в будущем удачу и честь; если мысль о своем собственном благополучии твердо заявит о себе, она не сможет принять такую форму: а что будет со мной? Пока жизнь тесно связана с общим и человек не может существовать как отдельная личность, мотив, который заставил бы его думать о своей собственной реинкарнации, отсутствует. Умерший предок, как и живущий, живет в своих родственниках; он думает так же, как они, и хранит их честь; желает того, чего желают они, чувствует то же, что и они, – он находится в их теле. Он согревается честью, которая принадлежит ему, он питается удачей и действует, думает и советуется с ними. Поэтому дилемма, быть или не быть, ему и в голову не приходит.

Когда человек, который обрел уверенность, что его удача и честь переданы в надежные руки, умирал, он уходил туда, где живут его родственники, – «отправлялся навестить своих родичей», как выразился Эгиль о своем сыне, – и прибывал в тот мир целиком, полной личностью, душой и телом со всем своим имуществом. Умерший с честью – вовсе не бесплотный дух, который оторвался от всего материального и крадется, стуча зубами, по дороге в Хель, он – человек со всей своей человеческой природой. Похороненный с должными почестями, продолжает жить, правда в несколько иных условиях, но всегда с удачей, может быть, чуть меньшей, чем раньше, а в определенных вопросах даже немного большей. Он ездит на своем коне, вооружившись мечом, которым салютует вооруженному совету, на который собрались мертвецы. Для непрестанного странствия ему необходим добрый конь с полной сбруей, отлично выкованное оружие, подогнанное по руке, к которому он привык. Достойно отошедший в иной мир – в иных случаях зрим и осязаем, с ним вступить в разговор или сразиться. Он ничуть не похож на смешных и ужасных драугов – беспокойных мертвецов, которые встречаются в некоторых исландских сагах. По ночам они покидают могилы и расхаживают среди жилищ людей, держа в руках собственную голову, колотя ею в двери домов, нападают на припозднившихся путников, пугают скот, лишают покоя жителей поселений. В «Саге о Греттире» говорится о драуге Гламе, который повадился взбираться на крыши домов и «скакать верхом» на коньке до тех пор, пока не ломались стропила. Другой беспокойный мертвец – Торольв Скрюченная Нога – нападал на пастухов.

В «Видении Гюльви» говорится, что мертвым пройти по мосту в Хель гораздо легче, чем живым. Когда Хермод отправился в ад, чтобы привести назад Бальдра, его уверенные шаги по мосту, ведущему в долину смерти, очень удивили Мод, хранительницу моста. «Вчера, – говорит она, – по мосту проехало пять полчищ мертвецов, но они произвели меньше шума, чем один твой конь; да и твое лицо не похоже на лицо мертвеца». Но это наблюдение не совсем верное. Судя по опыту живых людей, которые осмелились проникнуть в подземный мир, дороги и мосты там прочные, очевидно сооруженные для крепких ног, а вовсе не для бестелесных духов. В хвалебной песни «Речи Эйрика» (Eiríksmál) говорится о том, какой поднял шум Эйрик Кровавая Секира, явившись в чертог Одина. В ответ на предположение Браги, уж не Бальдр ли возвращается в Асгард, Один заверил, что сердце подсказывает ему, что к ним явился славный вождь Эйрик.

Во «Второй песни о Хельги», где Сигрун приходит на могилу возлюбленного, отражена утвердившаяся в эпоху викингов идея, что мертвые продолжают жить, только в ином виде. Однажды вечером рабыня Сигрун проходила мимо погребального кургана и увидела Хельги, скачущего с отрядом бойцов. Она рассказала об этом Сигрун, и та отправилась на погост, в надежде «исцелить конунга»:

Сперва поцелую

конунга мертвого,

а ты сними

доспех окровавленный;

иней покрыл

волосы Хельги,

смерти роса

на теле конунга,

руки как лед

у зятя Хёгни;

как мне, конунг,

тебя исцелить? —

вопрошает Сигрун. Хельги отвечает:

Будем мы пить

драгоценный напиток,

хоть счастье и земли

мы потеряли!

Не запевайте

горести песен,

видя мои

кровавые раны!

Отныне в кургане

со мною, убитым,

знатная дева

вместе пребудет!

Не убоявшись мертвеца, Сигрун стелет постель на могиле:

Здесь тебе, Хельги,

ложе готово, —

радости ложе,

Ильвингов родич;

в объятьях твоих

уснуть бы хотела,

как с конунгом я

живым уснула б![73]

В этой поэме Хельги и Сигрун олицетворяют романтические идеи времен викингов относительно жизни и смерти. Слова, которые герои «Песни» говорят друг другу, отмечены истинно германской нежностью и страстью, которая их соединяет. Глубокое чувство придает их словам особую окраску, но то, что возвращает их к жизни и делает их встречу столь естественной и искренней, это представление автора о мертвых как о живых, живущих особой, но все же жизнью.

Человек и после смерти остается человеком – с его лица сходит краска жизни, однако облик его остается неизменным. Он остается самим собой – с теми же представлениями о чести, с теми же предрассудками, фамильной гордостью и фамильными запретами и с тем же уважением к реальной жизни. В отличие от песенных «романтических мертвецов» «беспокойные мертвецы» из исландских родовых саг вызывают ужас, это уже не люди, это – чудовища, такие как Глам или Торольв Скрюченная Нога, который не успокоился до тех пор, пока не извел весь скот и не распугал всех людей в долине. Впрочем, с некоторыми из них можно договориться. Автор «Саги о людях с Песчаного берега» рассказывает, как Тородд и люди, утонувшие в водах фьорда, пугали живых, являясь каждую ночь посидеть у огонька. Наконец, один умный человек решил использовать против незваных гостей силу закона. Мертвецы молча выслушали речь сына хозяина, в которой он обвинил их в незаконном вторжении в его дом; после приговора один за другим они встали со своих мест у огня и вышли из дома.

В некоторых исландских сагах мертвецы сохраняют черты человечности, которые проявляются, как правило, в привязанности к родному дому. «Хороший» мертвец нередко поселяется неподалеку от усадьбы и продолжает участвовать в делах живых родственников. Так Торкель Походная Рубаха – добрый гостеприимный хозяин – и после смерти не покинул свое хозяйство. Каждую ночь он обходил свою усадьбу и сделал для своих родичей много полезного («Книга о занятии земли. Часть вторая»).

Хорошей иллюстрацией верности мертвеца своему дому служит эпизод из «Саги о Греттире», в котором говорится о «подвигах» Старого Кара после смерти. «Могильный житель» навел такого страху на всю округу, что местные крестьяне поспешили покинуть свои наделы, и Торфинн, сын Кара, вскоре завладел всеми землями острова Харамарсей. Как видим, Старый Кар и после смерти продолжил заботиться о своей семье и преумножать ее богатства, только теперь в его распоряжении было больше средств.

То, что для свободного человека служило признаком благородства, переходило вместе с его удачей и в загробный мир. Достойный человек и на том свете способен негодовать, радоваться и распевать песни. Асмунд из Лангахольта был погребен вместе со своим судном; семья с надлежащей заботой положила в курган его верного раба, но его общество Асмунду не понравилось, и он потребовал, чтобы раба убрали. После этого было слышно, как он хвастливо распевает на своем корабле: «Теперь я совсем один на этом судне; оно больше подходит воину, чем низкому люду. Я один правлю своим кораблем, и это надолго сохранится в памяти людей» («Книга о занятии земли. Часть вторая»).

То, чем на самом деле является жизнь, мы узнаем, лишь увидев ее конец. Здоровый уравновешенный человек смотрит на смерть спокойно; поэтому психолог вынужден обращаться к больному разуму, чтобы узнать, что происходит в душе человека при виде смерти. Если бы мы не знали, что думают о ней различные народы, мы в большинстве случав не смогли бы понять их взгляды на жизнь. Смерть показывает людям не только то, что дает им жизнь, но и то, из чего она состоит.

Мы не находим у наших предков страха смерти. Неизбежное они с пренебрежительным смехом встречали; или относились к мысли о конце земного существования совершенно безразлично, всячески показывая, что не придают этому событию никакого значения. Жизнь была столь сильна в своей реальности, что смерть просто не принималась в расчет и ни в коей мере не могла оказать влияние на течение жизни. Пренебрежение к смерти было требованием чести, и мы вынуждены признать, что корни этого презрения уходят глубоко в душу человека. Отношение северян к жизни очень хорошо показал Тацит в своем описании молодых людей: «Если их отечество долго пребывает в мире и бездействии, большинство высокородных юношей уходят к воюющим народам, потому что эти люди по природе своей не только не расположены к миру и не спокойны, но и потому, что там, где царят опасности, легче прославиться». Несомненно, это самое неромантичное из психологических описаний Тацита и при этом самое правдоподобное. Эти «высокородные юноши» вряд ли могли появиться в такой среде, где к смерти относились со страхом, заявляя, что она подкрадывается к ним сзади и овевает своим холодным дыханием их затылки.

Когда воин получал смертельную рану и понимал, что жизнь его подходит к концу, он безропотно шел к могиле и устраивался в ней навсегда, довольный тем, чем снабдили его родичи. Становился ли он человеком в меньшей степени, чем был им при жизни? Естественно, он нуждался во всей своей нетронутой удаче, чтобы продолжать жить за вратами могилы, но это вовсе не означало, что он забирал ее с собой всю целиком.

Смерть может наградить человека мудростью, какой он не имел при жизни, и сделать его более проницательным, чем раньше. Стал бы Один обращаться за советами к мертвой прорицательнице, вёльве, о чем говорится в эддической поэме «Сны Бальдра» (Vegtamskvida), если бы не знал, что мертвые порой обладают способностью лучше предвидеть будущее, чем живые. Старый Кар, поселившись в могиле, очевидно, стал гораздо сильнее и прозорливее, чем был при жизни.

В поэтических описаниях Вальхаллы находим стремление поменять местами жизнь и смерть и считать жизнь после смерти усилением чувства жизни. На полях смерти вырастают неистощимые урожаи чести; ради этого и ведутся ежедневные битвы за воротами Вальхаллы, и у нас создается впечатление, что бытие достойного, не уронившего честь человека и по ту сторону гробовой доски наполнено радостями и удовольствиями. В чертогах смерти устраивают веселые пиры, жизнь – легкая и радостная – течет в мире и согласии. Мы обнаруживаем, что герой, проходя через ворота могилы, уносит с собой свою прежнюю жизнь.

Представления о Вальхалле – это особая сфера культуры. В эпоху викингов жизнь эйнхериев – героев, павших на поле битвы, представляли такой же бурной, насыщенной подвигами и беспокойной, какой она была при жизни, или такой, к какой эти люди стремились. Такие идеалы, как честь и слава после смерти, возносились на такую высоту, что корни уже не могли их удержать, и они цвели, пока не погибали. Но Вальхаллу нельзя было создать только лишь над землей, она имела глубокие корни в народных чувствах. Еще до того, как скальды воспели небесные битвы, должна была существовать прямая вера в будущее. При этом люди вовсе не думали, что умершие порхают среди легких облаков, а твердо верили, что человек снова обретает себя в могиле.

Из истории, приведенной в «Саге о людях с Песчаного берега», в которой говорится о гибели Торстейна Трескожора, мы можем понять, что идея об эйнхериях появилась как родовой миф. Рассказывают, что в вечер, когда утонул Торстейн, пастух увидел, что Святая гора – вулкан Хельгафель – с северной стороны приоткрылась: внутри горы горели большие костры – совсем как в пиршественном зале – и оттуда доносились смех и стук рогов, наполненных медовой брагой; прислушавшись, пастух смог различить голоса – пирующие приветствовали Торстейна и его друзей и пригласили сесть на высокий трон, стоявший напротив трона его отца. Выслушав рассказ пастуха, жена Торстейна залилась слезами – она поняла, что муж ее отправился к предкам.

В этой саге отражены представления людей того времени о загробной жизни истинных воинов, которым и после смерти доступно наслаждение жизнью. Именно тогда ценность жизни освободилась от самой жизни и стала рассматриваться независимо. Страх смерти претерпел те же изменения, что и отношение к чести и посмертной славе; из реальности они превратились в идеальные ценности, стремление к которым стало целью жизни.

Во «Второй Песни о Хельги» мы встречаем иной взгляд на смерть. Для Хельги смерть – это прежде всего потеря счастья, радости – всего, что составляет полноту жизни, неизбывная тоска: «Будем мы пить / драгоценный напиток, / хоть счастье и земли / мы потеряли!» Такое понимание смерти гораздо ближе нам, чем представления о ней древних германцев. Чувства героя, его тоска по жизни и всему земному вполне современны, однако общий лирический настрой «Песни» выдержан в духе века саг.

Что такое смерть – благодеяние или горе? У тевтонов не было ответа на этот вопрос, поскольку для них не было самой проблемы; смерть для них была разновидностью жизни. Умерший живет в своих родственниках во всех смыслах этого слова: его удача входит в удачу тех, кто пережил его, и жизнь, которую он ведет в могиле и по соседству с ней, как и раньше, имеет своим источником удачу его родичей. Конечно, существует разница между внезапной смертью от коварного удара в спину, когда в момент расставания с жизнью человек с горечью осознает, что навсегда утратил «счастье и земли» и славной смертью на поле боя среди поверженных врагов, которая преумножает честь и удачу рода и дает надежду на «счастливую» загробную жизнь, ибо даже прославленный герой, уносящий с собой в могилу жизни множества врагов, не ведал, будет ли он наслаждаться своим богатством или нет. Его способность употребить себе во благо завоеванное зависела от того, смогут ли выжившие родственники воспользоваться тем, что он стяжал.

Человек умирает такой смертью, какую позволяет ему сила жизни. Человек большой удачи на море, завидев риф, обогнет его и спасется. Лодку человека, не имеющего удачи, несет прямиком на риф, он и его люди обречены на гибель. Тот, у кого большая и сильная душа, по мнению людей, живет вечно; человек с бедной душой с трудом выживает в этом мире.

Вера в удачу, принадлежащую клану, могла привести к классовой организации, как только внешние обстоятельства позволили людям осознать необходимость социальной системы. Гордые, богатые удачей люди объединились, благодаря общему чувству родства, а людей низкого происхождения бросила в объятия друг друга судьба, и они образовали средний класс. Между этими двумя пластами, вероятно, возник промежуточный класс дворянства, стремящегося подняться вверх, но неизбежно движущегося вниз. И за этой классовой организацией последовало справедливое распределение жизни и в этом мире, и в ином – справедливое и для высших, и для низших, поскольку оно было тесно связано с качествами, полученными людьми от рождения. На этой дороге появилась возможность создать стройную и мощную систему, вроде той, которая имелась у некоторых островитян южного моря до того, как там появилась европейская демократия и уничтожила прежние порядки. Среди жителей острова Тонга бессмертие существовало лишь для первых трех классов: первый класс, семьи вождей, имели полное право жить в подземном мире; для второго класса бессмертие зависело от личного дворянства – если глава семьи служил при дворе вождя, то после смерти отца наследство переходило к старшему сыну – почти как у англичан. Судя по источникам, которые мы использовали, среди тех, кто был лишен вечной жизни, были такие, кто предпочитал верить в свои силы, а не в безопасную и упорядоченную жизнь в клане. Таким образом, старая система не была уничтожена полностью.

Северные народы не смогли создать такой четко организованной системы бессмертия. То там, то здесь мы обнаруживаем новый, зарождающийся класс. Это происходило в тех случаях, когда определенные законы имели скользящую шкалу штрафов за убийство человека; штраф в ней зависел от социального положения убитого. Вождями, вероятно, называли людей божественного происхождения, но великие почти нигде не занимали положения потому, что принадлежали к определенной категории людей. И процесс создания классов нигде не дошел до стадии установления государственного контроля и регуляции будущей жизни, где это развитие резко заканчивалось. Существовавшее во времена викингов разделение небесных пиршественных чертогов на тех, кто погиб в бою, кто утонул и тех, кто честно обрабатывал землю, уходило корнями в народную веру в то, что люди в загробной жизни найдут друг друга – они будут жить и судиться друг с другом. У них сохранятся установившиеся формы и обычаи, которые регулировали деятельность судов; но идея о царстве мертвых никогда не выходила за пределы воображения поэтов, которые были знакомы с христианской эсхатологией. Каждый человек должен был сам позаботиться о своем будущем и получал там по своим средствам и по власти, которую имел в этом мире. И он по-прежнему зависел от удачи клана. Король и после смерти жил королевской жизнью; слабая удача поденщика, вероятно, обеспечивала ему существование только в виде тени. Нам известно, что у каждого клана был свой собственный ад, и если клан не был достаточно могущественным, чтобы обеспечить ушедшим приемлемое место в загробной жизни, то залов, куда принимали бы бездомные души, там уж точно не было.

Король и в могиле остается королем и, вероятно, правит оттуда как монарх. Совсем как при жизни, когда он сидел в зале и по праву рождения правил страной, одновременно позволяя удаче своего клана оказывать воздействие на соседей. Он – король по праву того, кем он является в загробной жизни, а не по тому, кем он был на земле. И то, кем он стал, полностью зависит от деяний его предков.

Глава 13

Бесчестье

Германцы воспринимали смерть совершенно хладнокровно; жизнь и смерть для них были почти одинаковыми явлениями, и переход из одного состояние в другое не приводил к жестокому потрясению души. Германцам было далеко до страха смерти, они, скорее, испытывали враждебное чувство к той большой перемене, которая столь грубо вмешивалась в их жизнь; они ненавидели смерть как нечто неестественное, как явление, причиной которого было зло, совершенное другими людьми или существами. При более близком рассмотрении, однако, выясняется, что между двумя отношениями к смерти существует более тесная связь, чем могло показаться с первого взгляда. В конце концов, их породил один и тот же слой души. Самые храбрые заявляют трусам, которые дрожат за свою жизнь, что переход из одного состояния в другое действительно содержит в себе определенный риск.

В древнем языке существовало особое слово, которым называли человека, внутри которого уже завелся зародыш смерти, того, кого уже тронула смерть. Такого человека называли фей (feigr) – обреченный, отмеченный смертью. Человек-фей не мог стать хорошим товарищем – у него не было удачи. О нем говорили, что его советы дурны, что у него нет ума и он не способен даже воспользоваться мудростью других. Когда враги Ньяля приблизились к его дому, старик велел своим сыновьям и сторонникам укрыться за его стенами. Скарпхедин, не желавший сидеть в доме, который легко можно было поджечь, и стремившийся встретить врагов в открытом бою, услышав приказ отца, покачал головой. «Наш отец отмечен смертью», – подумал он, но покорно произнес: «В угоду отцу я охотно сгорю с ним вместе, потому что не боюсь смерти» («Сага о Ньяле»).

Мы видим, что таким мог стать даже очень мудрый и проницательный человек, ум и храбрость которого никогда ему раньше не изменяли; приближение смерти так затуманило его разум, что он не смог предвидеть, что у него над головой запылает крыша. Турид, Великая Вдова, отомстила людям, которые убили родственника ее мужа; колдовство Турид привело к тому, что ее враг Сигурд принял неправильное решение – несмотря на давнюю вражду между ними, он решил женить на Турид своего брата Торда и пришел к ней, невзирая на срочные дела. «Ты, должно быть, обречен (в оригинале стал «феем»), раз так сильно торопишься», – покорно произнес Торд («Сага о Фарерцах»). Жуткий характер человека, одержимого страхом смерти или отмеченного ею, проявляется в тесном отношении, которое он имеет к изгнанию из общества. Оба этих слова – «обреченный» и «отщепенец» – очень близки по значению. Таким образом, «фей» означает несчастного, бесполезного и трусливого человека, иными словами, неудачника, нидинга.

Смерть всегда воспринималась серьезно; даже суровые северяне сторонились смерти. И даже радость на празднике вступления в наследство является свидетельством того, что опасность где-то рядом. Время смерти – это кризис, который может привести к самому худшему, если не принять необходимых предосторожностей. Все члены семьи усопшего стоят на грани беды. Презрение к смерти основано на факте, что надо предпринять все меры, чтобы обеспечить безопасность клана. Человек, презирающий смерть, становится заодно с тем, кто ее боится; оба они считают, что смерть – это нападение на их удачу, наступление на жизнь, которое нужно отбить как можно скорее. А когда нет человека, которого можно было бы призвать к ответу, может случиться так, что страх сменится гневом, темной неведомой силой, способной погубить всех и вся. В погребальной песне Эгиля содержится раздирающее душу признание в том, что ужас стоит у ворот и может в любой момент доказать, что главный тут он.

В обычных случаях смерть происходит от того, что жизнь села на мель, и, если человек, пораженный этим, и его родственники сумеют снять «судно» своей семьи с мели, не повредив его, и поплывут дальше, нужно добиться возмещения ущерба, чтобы искоренить семена неудачи. Если родственника убили и его смерть требует отмщения, а мстить никто не стал, то посмертная жизнь умершего не предвещает ничего хорошего.

Об ужасной угрозе, которая таится в смерти, рассказывает сага о Хьёрлейве, который был убит своими же собственными рабами вскоре после того, как он поселился в Исландии. Норвежец Хьёрлейв, высадившийся в Исландии вместе со своим названым братом Ингольвом, считался одним из самых удачливый людей в стране. Он родился в семье, занимавшей очень высокое положение, и в юности увеличил честь семьи, доставшуюся ему в наследство, участием в ежегодных походах викингов. Высадившись в Исландии, он построил себе дом и спокойно прожил здесь зиму; когда же началась весна, он принялся обрабатывать землю. Имея всего одного быка, он велел своим ирландским рабам впрячься в плуги и вспахать поле. Устав от работы, они убили быка, а хозяину сказали, что того задрал медведь, который якобы бродит неподалеку. Все это было сделано для того, чтобы хозяин отправился охотиться в лес. Он ушел туда в одиночку, и рабы подкараулили его и убили; тело лежало в лесу, пока не пришел Ингольв и не похоронил его. «Какая ужасная судьба постигла этого храброго воина – он был убит своими рабами!» Эти слова Ингольва сообщают нам, что произошло большое несчастье, но если бы автор саги ограничился только этим, то вряд ли нам удалось осознать всю глубину горя, охватившего Ингольва. Земля была заброшена, рабы, совершившие убийство, разбежались; это место еще очень долго было пустым, ибо Хьёрлейв превратился в злого духа, который стал часто здесь появляться, пугая людей. Это место окрестили несчастливым, и никто не хотел здесь жить («Книга о занятии земли»).

Поэтому вполне вероятно, что мы не достигнем своей цели, пытаясь понять, что ждет человека после смерти, поскольку используем это слово в привычном для нас смысле – то есть состояние, при котором не бьется сердце. Но это только преддверие смерти, а не сама смерть. Быть членом клана означало иметь долю в индивидуальной жизни, во всех ее делах и радостях; общее владение жизнью, таким образом, не нарушалось тогда, когда существование одного человека заканчивалось, если ушедший оставлял родственников, которые хранили его честь и поддерживали связь со всеми его товарищами – и теми, кто жил рядом, и теми, кто далеко. Изоляция человека, лишившегося чести, перерезала артерию жизни и отбирала у человека всякую надежду, превращала его в дикого зверя.

Потерявший честь, нидинг, – это тот, кого правильнее было назвать мертвым, ибо он представляет собой нечто совершенно противоположное человеческому существу. Его хамингья повернулась к нему спиной. Его оружие не наносит ран. Его корабль никогда не находит ветра. Поток энергии, который помогает обрабатывать землю, иссякает; его поля выжигает солнце, а скот погибает.

Проклятия, которые обрушивались на тех, кто согрешил против жизни, демонстрируют, на что обречен нидинг: «Пусть не плывет / отныне корабль твой, / как бы ни дул /

ветер попутный! / Пусть не бежит / конь твой послушно, / когда от врагов / спасенья ты ищешь! / Пусть не разит / меч твой в битве, / разве что сам ты / сражен им будешь!» Этого желала Сигрун своему брату Дату, когда тот убил ее мужа («Вторая песнь о Хельги»).

Аналогичное отношение к «жизни» нидинга находим и в первой книге «Деяний данов» Саксона Грамматика, где одна женщина обрушивает на голову Хаддинга проклятие за то, что он «многими ударами убил зверя безызвестного вида»: «Пусть тебя всюду преследует ненависть богов, шагаешь ли ты по земле или плывешь по морю, и пусть всё препятствует тебе достичь своей цели. На земле твои ноги будут спотыкаться, на море – перевернется корабль; куда бы ты ни поплыл, тебя везде будет сопровождать нескончаемая буря, на твоих парусах никогда не растает лед. Ни один дом не даст тебе укрытия – под какую бы крышу ты ни спрятался, она рухнет под ударами бури. Твои стада погибнут от жестокого мороза. От тебя будут шарахаться, как от зачумленного – ни один человек не будет смердеть дурнее, чем ты».

Нам не совсем понятно, чем Хаддинг заслужил такие проклятия; вероятнее всего, он погубил некое существо, именуемое «добрым богом», почитаемое в тех землях как божество плодородия. Неудача Хаддинга заключалась в том, что он, сам того не желая, нарушил какие-то правила, которые никак нельзя было нарушать, поскольку от них зависели жизнь и процветание той земли.

Ни один план человека, утратившего честь, не осуществляется – несмотря на то что они кажутся хорошо продуманными и хитрыми, в них нет энергии. Когда он начитает претворять их в жизнь, они, подобно оружию, ударяют по нему самому, а не по врагу. Эта «духовная» смерть стала причиной проклятия, которое старая ведьма обрушила на голову Греттира: «Я заявляю, что на всю оставшуюся жизнь ты лишишься всякой удачи, счастья и благословения и всей охраняющей силы и ума». Тут Греттир закричал, словно ужаленный змеей, но не потому, что знал, что от этой ведьмы можно было ожидать всего, что угодно, а потому, что она со своей дьявольской проницательностью нанесла удар в самое слабое место и одним ядовитым укусом парализовала его сопротивление колдовству. Проклятием она нанесла удар по преступнику, которого общество объявило человеком без чести, и ей теперь осталось лишь закрепить свои слова в его душе и предоставить им полную свободу действий («Сага о Греттире»).

Человека, лишившегося чести, отмечает то, что храбрость и удача, сила и успех в нем больше не сопутствуют друг другу, глаза его словно в тумане, действия не заряжены силой удачи, которая доводит их до цели, земля уходит из-под ног, человек, как никогда, близок к гибели. Моральное состояние его можно охарактеризовать словами: «Он был храбр, но неудачлив».

Трещина в человеке, лишенном чести, проходит через всю его душу, так что воля и душа в нем существуют раздельно. В одной исландской саге преступник говорит: «Мне совсем не хочется участвовать вместе с этими негодяями в грабежах и насилиях», но тем не менее он остается с ними. Источник удачи в нем совсем пересох, и он уже сам собой не управляет. У него нет чести, и всякое моральное суждение отсутствует. Он стал трусом и подлецом. Все, что отвергает честный человек, для него стало привычкой: нарушать клятвы и обещания, убивать женщин и безоружных, нападая на них во мраке и тумане, предавать тех, кто в него верил, нарушать фрит. Впрочем, фрита у него и нет. Все люди – его враги. Его друзья похожи на волков, которые живут стаей, но в случае нужды загрызают друг друга.

Древнеанглийские гномические стихи описывают подобное состояние, в котором обесчещенный ничем не отличается от изгнанного из стаи зверя. «Неудачливый человек, не имеющий друзей, берет себе в друзья волков, этих подлых тварей, но они часто изгоняют его из стаи. Так мертвый человек хоронит самого себя и воет от голода. Этот серый волк не возносит жалоб к небесам, не оплакивает погибших, нет, он всегда желает большего». В старой исландской саге находим еще более яркое описание отсутствия чувства общности: «Неужели мы должны вести себя, как волки, грызущиеся друг с другом, словно жадные псы норн, отродье обширных пустошей?» («Речи Хамдира»).

Человек, лишенный чести, орудует повсюду в слепой ярости разрушения. Старые шведские записи судебных разбирательств показывают нам его поступки во всем их ужасе: он плюет в лицо живому Богу, ругается, словно все демоны мира у него на службе, и бросает вызов всем, не испытывая никакого уважения к людям. Один такой негодяй заставил священника налить ему пива и въехал на коне в церковный двор с кружкой в руке, выпил за всех демонов, которых он знал, и вызвал их на бой. О другом рассказывают, что он, будучи захваченным в плен, честно признался во всех своих преступлениях и сожалел только об одном – что ему помешали совершить то, что он задумал; если бы ему удалось освободиться хотя бы на неделю, чтобы уладить свои дела перед смертью, он был бы доволен. От такого безумия страдали преступники в древности; и хотя его симптомы у крестьян Смоланда в XVII–XVIII вв. определялись другими условиями – если угодно, христианской верой, – природа этого безумия оставалась неизменной.

По сравнению с ледяным отчаянием и ужасом, в котором пребывала душа человека, лишенного чести, исландский преступник кажется почти ангелом. Естественно, сага не посвящена целиком этому отщепенцу, и из его подлости и звериной хитрости не извлечешь никакого пафоса; пафос самой жизни, как отмечают судебные записи, не поддается никакой идеализации. Рассказы об исландских преступниках проистекают из чувств родства и дружбы, описывая или прославляя еще сохранившиеся человеческие чувства отверженных. В этом они сходны с современными легендами о разбойниках, в которых исключения овеяны ореолом романтики именно потому, что это – исключения.

Тем больший эффект производит на читателя тот факт, что рассказчики не могут не считать своих героев потомками Каина! Так глубоко засело в людских душах ощущение того, что превращение человека в отщепенца в корне изменяет его характер, и исландцы даже в романтические годы эпигонского искусства не могли не показать, каким образом меняется характер, когда человек переходит черту. Ни один человек, пребывающий в здравом уме, не будет вести себя как Гуннар из Хильдаренди, когда тот обошел всю Исландию, превратившись в преступника, нарушившего свои обещания: он принял приглашение Олава Павлина спрятаться у него в поместье, а когда пришло время уходить, он остался там, поскольку у него не было воли уйти («Сага о Ньяле»).

Выражаясь языком литературной истории, ни один автор не решился бы приписать человеку удачи ту нестабильность, которая характеризует человека без чести. А популярный в народе герой вроде Греттира терпит этическое поражение из-за своих преступлений. В свете симпатии, приукрашивающей человека, трагический элемент в нем высвечивается еще ярче, когда этот человек превращается в обыкновенного грабителя и негодяя, и смешанные чувства, в которых оба компонента: презрение к самому себе и признание того, что сопротивление бесполезно, взаимно усиливают друг друга.

Удовлетворение своими поступками происходит только там, где есть удача, где есть честь, позволяющая бороться, и где борьба приводит к увеличению чести. Что же касается обесчещенного, жизнь которого – это фикция человеческой жизни, то его битвы и оборона напоминают схватку диких зверей, которые кусают, рвут и грызут друг друга. И так поступают не все звери, а лишь те, что лишены чести. Чем больше такой человек прилагает усилий, тем больше бесчестья он на себя навлекает. Даже последнее утешение всякого живого человека – героической смертью покрыть свое имя славой – недоступно для отщепенца. У него не хватает чести, чтобы стать достойным мести. Убить его – значит спасти от позора.

Без фрита и без радости – так заканчивается сага о лишенном чести человеке; без этих двух условий невозможно устранить пропасть, что разверзалась между отщепенцем и его родичами. Без ощущения родства, без воспоминаний об удаче предков, сохранившихся в тебя и у твоих родичей, без веры в то, что гордость семьи не умрет и в будущем, не может жить ни один человек. У человека, лишенного чести, все жизненные артерии разъединены и вся сила радости быстро утекает прочь.

Правильно говорят, что смерть – это отсутствие удачи. Следует помнить, что это слово надо воспринимать абсолютно, поскольку здесь нет места промежуточным состояниям и мысль о переходной форме не находит себе пути. Бедняки низкого происхождения имеют очень слабую удачу, такую слабую, что если глядеть сверху, то и не заметишь ее, но никого нельзя называть неудачником, если он владеет домом, имеет свою семью и родственников и чувствует себя защитником чести. Насколько бедным должен быть человек, чтобы выпасть из числа людей, я не знаю; граница, вероятно, в одних местах проходит ниже, а в других – выше, согласно положению вещей в обществе. Но даже самый последний бедняк должен обладать удачей, благодаря которой он живет и которую он взращивает с религиозным рвением. Даже рабов нельзя считать чем-то вроде промежуточной формы, поскольку они целиком и полностью лишены всех видов удачи. Они не имеют своей жизни, но подпитываются энергией своего хозяина и сохраняют равновесие, пока эта энергия в них циркулирует. Нет другого такого промежуточного состояния, чем то, когда молодые люди находятся между убийством своего отца и местью за него; в это время они ходят, словно тени, и их жизнь похожа на жизнь привидений. Они ходят от дома к дому в обход, стараясь избегать встреч с людьми. Этот переход, который так же неизбежно, как неизбежно течение времени, завершается, если оставить его в покое, и является единственным переходным состоянием между удачей и неудачей.

В современных языках слово «неудача» имеет некоторый положительный оттенок. Наша цивилизация придает бедам оттенок благородства или, по крайней мере, облачает их в сентиментальный пафос. Но в древние времена неудача, или отсутствие удачи, как называли это состояние исландцы, считалась злом, лишением, чем-то отрицательным, где все идеальное проваливалось, словно в пропасть. Страх смерти порождается тем, что она уничтожает человечность и заменяет ее чем-то другим. Человек без чести – это не просто пустота, сквозь которую можно пройти нетронутым, как человек проходит сквозь привидение. У германцев такой человек вызывал отвращение, его считали самым презираемым из всех вещей, но его гораздо больше боялись, чем презирали.

В нем вырывались на свободу мощные силы, которые он не смог бы укротить, даже если бы хотел. Но он и не желал этого. Тот, кто лишен чести, не имеет воли в человеческом смысле этого слова; он обладает другим видом воли или, скорее, импульсом, который им и управляет. Наши предки считали противоположностью воли не слабость и безволие, а нечто такое, что можно было бы назвать «колдовским ослеплением», – это бессмысленная, бешеная злобность, которую сопровождает таинственная сила беды. Из саг мы знаем, что колдунов и ведьм окружала атмосфера страха и что дьявольское начало в них заключалось не столько в простом волшебстве – действии на расстоянии, передаче своих приказов по воздуху, изменении своего облика и путешествии во времени и в пространстве. Были ли эти действия и перемещения внешне сходны с действиями и передвижениями людей, не столь важно, поскольку они всегда происходили в других измерениях и порождались иными, враждебными мотивами. Характерной чертой колдуна является то, что он не осознает пагубного характера своих действий, в то время как человек всегда понимает, зачем он совершает тот или иной поступок – ради зла или ради добра. Оружие подобных людей имеет ту особенность, что ни одну рану, нанесенную им, невозможно вылечить, но удача дает силу, и удачу можно получить с кровью владельца этого оружия, когда его убивают из мести. Колдун же, напротив, использует яд своей души и своего оружия, и его кровь отравлена, поэтому к ней нельзя прикасаться руками, не должна она попадать и на одежду. Вот почему взгляд мага содержит в себе столько зла, что его бывает достаточно, чтобы лишить плодородия целую округу, а его извращенная душа, благодаря одному его присутствию, порождает оптические иллюзии у тех, кто стоит рядом. Чародея можно уничтожить, но поскольку он полон яда, то его гибель нужно подготовить и осуществить очень тщательно, чтобы вернуться домой в полной уверенности, что на одежде не осталось ни капли его яда и что он исчез с лица земли насовсем. Люди стараются сжечь его дотла, навалить кучу камней на его могилу, пригвоздить колом к земле или утопить в море, подальше от земли – ни одна из этих мер предосторожности не бывает лишней.

Страх, который внушает людям колдун, ненависть к нему, желание уничтожить его без следа – все это относится и к человеку, лишенному чести. Крестьяне до сих пор опасаются бродяг и шатунов, одно присутствие которых приносит беду. Если вор, убийца, шлюха, ведьма – говоря по-старому, люди, не имеющие чести, – посмотрят на распеленатого или неодетого ребенка, то ребенок начнет чахнуть; если мужчину ударит гулящая женщина, он уже никогда не сможет защитить себя от врага; все, что в нем есть, становится после этого удара отравленным.

Проклятие Хаддинга заключалось не только в том, что, куда бы он ни пришел, он приносил с собой несчастье – нет, он просто источал отраву. Проклятие, которому подвергают нидинга, основано на том, что обесчещенный человек может заразить бесчестьем других. Никто не должен вступать с ним в половую связь, разделять трапезу или спать в одном доме. Эти запреты появились потому, что люди не хотят, чтобы его присутствие отравило им хлеб и ложе.

Отличительной чертой человека без чести является то, что никто не знает, что он сделает в следующую минуту; в нем проявляется та же ненадежность и непредсказуемость, которой отмечен демонический характер великана. Ничто в нем, ничто около него не является тем, чем оно кажется, – это всегда что-то иное. Преступник, нарушитель спокойствия, неудачник – так называют подобных людей. Описывая судьбу Ишмаэля, который стал врагом своего собственного родственника, англосаксонский поэт называет его неудачником и бешеным в бою. На человека, лишенного удачи, смотрели с той же самой смесью ненависти, презрения и ужаса, с какой взирали на великанов Утгарда, по той простой причине, что он принадлежал к миру чудовищ. В этом человеке произошла ужасная перемена: здоровая кровь высохла, и вместо нее в жилах потекла вредная жидкость, яд, как у великанов.

Рассказывают о сильном человеке по имени Торстейн Бычья Нога, который однажды подрался с великаншей; после этого он стал каким-то странным, в его характере появилось что-то злобное. Рассказчик не сообщает нам, отчего это произошло – то ли во время схватки на него попала ее слюна и он ее нечаянно проглотил, то ли это было следствием того, что в раннем детстве его унесли из дома и бросили умирать, после чего он заболел. Интересно отметить, что незаконнорожденного ребенка сравнивают с существами, которые бродят в нашем мире по ночам («Прядь о Торстейне Бычья Нога»).

Таким образом, Утгард – это не только внешняя сила, которая влияет на человеческую жизнь; он может вторгнуться и в дом человека, если тот ведет себя неосторожно. Нет ничего удивительного в том, что борьба против порождений Утгарда должна вестись с максимальным напряжением всех сил. Если зло заключено в короле, то тем хуже для его народа – поскольку оно находится в самом центре его удачи, словно ядовитый червь, ползающий по сокровищнице королей. Если удача пропадает, то это затрагивает всех и происходит то, что описано в проклятии, которое Бусла наложила на короля Хринга: «Горы сотрясаются, рушится мир, погода портится, и происходит то, что не должно было происходить». Чтобы не задохнуться от вони, которая исходит из его уст, и видя, что все его владения побиты морозом, покрыты инеем и пусты, он понимает, что нет иного пути, кроме как изгнать этого короля с лица Земли. И он действительно был вырван с корнем («Мольба Буслы»).

Глава 14

Страна несчастливых мертвецов

В армии мертвецов находим всех, в ком не хватало жизни. Здесь есть те, которые были несчастны по своей природе – слабосильные и увечные, трусы и дураки, ибо главным и основным условием удачи было крепкое тело и здравый ум. Даже в наше время крестьяне севера относили увечных к тому же несчастливому классу, что и воров и бесчестных убийц; а в древности предпринимались все меры, чтобы эти несчастные существа вообще не вступали в жизнь, поскольку любой телесный недостаток считался преступлением, а вовсе не несчастьем, как в наши дни. Были и такие, что родились удачливыми, но в один прекрасный день, когда они меньше всего этого ожидали, приходил великан и просовывал голову в самую середину их удачи. Или смерть настигала человека совершенно неожиданно, и он, безо всякого предупреждения, чувствовал, как его разлучили с душой. Было вполне достаточно потерпеть поражение в бою. Если сильный человек встречал того, кто сильнее его, и тот неожиданно сгонял его с земли и лишал удачи, то он опускался, не получая никакой помощи ни от кого, до положения обесчещенного и постепенно терял всю волю и силы и не мог вернуть себе прежнее положение. У потерпевших поражение в бою и взятых в плен все благородство вытеснялось рабским страхом и бездействием. В словах Фафнира, напомнившего Сигурду, что его отец погиб неотомщенным, а мать была взята в плен и стала рабыней, отобразились представления того времени: «Знаю: если б возрос / на груди у друзей, – / разил бы рьяно; / но, в неволе рожденный, / стал ты рабом / и робеешь, как раб»[74]. Когда норвежский поэт, как истинный христианин, убежденный в том, что все на земле преходяще, ищет пример из жизни, чтобы показать фальшь богатства, он пишет: «Уннар и Севальди не верили, что от них может отвернуться удача, но они стали голыми и лишились всего», и мысль о своем собственном успехе заставляет его закончить этот стих такими словами: «И они убежали в лес, словно волки».

Поэтому нас совсем не удивляет та ярость, с какой ярл Хакон Младший отверг мысль о том, что он потерял свою удачу, когда Олав одержал над ним духовную победу, сказав: «Да, это правда, что твои родственники – люди красивые, но ваша удача (хамингья) закончилась». – «Нет, – ответил Хакон, – нет, нас победила не твоя удача, а то, что вожди всегда добивались победы по очереди; я ведь только что вышел из детского возраста, и мы не были готовы к обороне; мы не хотели войны, и вполне может статься, что в будущем мы окажемся удачливее вас». Захватывающая дух ярость, сквозящая в этих словах, выдает панический страх, который поселился в душе Хакона Младшего после прошлых поражений. С другой стороны, если бы гибель всех планов не была такой сокрушительной, то не существовало бы и такого парадокса, когда люди, потерявшие свободу, сохраняли часть своей удачи. «Она была прачкой королевы – то есть рабыней – но тем не менее удача ее не покинула», – говорится в норвежской версии саги об Альвхильд, наложнице Олава и матери Магнуса Доброго.

Гибель человека могла произойти и неожиданно, когда сила и удача каким-то необъяснимым образом его покидали и человек начинал понимать, что все его усилия напрасны. В описании короля Херемода, которое приведено в «Беовульфе», мы чувствуем все увеличивающуюся растерянность дружинников короля, которые наблюдали, как на его лице с каждым днем появляется все больше черт ничтожества: «А допрежде того Херемод / растерял храброту, / мощь души и рук, / и подпал под власть / адской силы, / и был погублен / злолукавым врагом, / – сокрушили его / бури бедствий / – стал он бременем / для дружины своей / и для подданных»[75].

В поэме говорится, что Херемод «подпал под власть адской силы», поддался злым чарам Утгарда и закончил свою жизнь человеком, лишившимся чести.

В своде «Саг об исландцах» особняком стоит «Сага о Греттире», человеке, пустота в котором увеличивалась с самого детства. Он был силен и умен, бесстрашен и неутомим, но его мысли и дела всегда расходились между собой, и результаты были соответствующими. По-видимому, его неудачи начались еще тогда, когда он затеял войну с чудовищем по имени Глам. Умирая, Глам наслал на Греттира проклятие, предсказав, что все его начинания пойдут прахом. Но еще до этого судьбоносного события в облике Греттира появились отметки неудачника. Вот какие слова произнес Ёкуль, его дядя, перед битвой с чудовищем: «Правильно говорят, что удача – это одно, а доблесть – совсем другое, – а потом добавил: – Есть люди, способные кое-что предвидеть, но не умеющие уберечься от того, что они увидели». А гораздо раньше умные люди вроде Торарина Мудрого уже понимали, что от этого дикого парня с его железной хваткой надо держаться подальше. Он понял это тогда, когда его пасынок Барди принял участие в великом походе Греттира с целью отмщения. Мудрец Торарин сказал: «Да, это правда, что Греттир во многом превосходит других, и, если удача от него не отвернется, он не погибнет, но я не верю в его удачу; и было бы хорошо, если бы твое войско не состояло целиком из неудачливых людей». И Барди включил в состав своих воинов людей удачи.

Что касается Греттира, то все произошло именно так, как и предсказывал Глам. Однажды, в критический момент войны, Греттир спас жизнь и здоровье своим товарищам. Он переплыл фьорд в Норвегии и, добравшись до земли, принес огонь туда, где погибали его воины. Но, против своей воли, он привез с собой и неудачу, из-за которой у него в Исландии появилось много смертельных врагов. Когда он, весь покрытый снегом, ворвался в дом, люди подумали, что это великан, и набросились на него с палками и головешками из очага. Ему с трудом удалось спастись, но на его одежду попали дымящиеся угольки, от которых загорелась солома на полу, и утром от дома остался лишь дымящийся пепел. Среди сгоревших заживо были два сына Торира Скеггисона из Адальдаля, могущественного исландского йомена.

Греттир получил от конунга Олава разрешение очистить себя от подозрения, пройдя испытание огнем[76]. Однако вместе с ним в этом испытании участвовало и его «несчастье»: в церкви, откуда ни возьмись, появился мальчишка и принялся поносить Греттира, называя его убийцей и русалочьим сыном. Рассердившись, Греттир хватил его кулаком, да так, что мальчишка упал замертво. Услышав об этом, конунг Олав покачал головой. «Ты – ужасно несчастливый человек, Греттир, злую судьбу твою уже ничем не исправить», – молвил он и отказался принять его в свою дружину. После этого Греттир опускался все ниже и ниже, к полному бесчестью, пока наконец не стал жертвой колдовства.

Рассказ о том, как Греттир все глубже погружался в бесчестье, является одним из самых выдающихся и убедительных примеров того, во что превращает человека страх смерти. Можно восхищаться смелостью и находчивостью разбойника, но никто не сможет изгнать из своей души мысль о том, что этот человек – негодяй и преступник.

Для северного типа ума характерна такая черта: люди не хотят считать некоторые поступки человека тем пунктом, после которого начинается его превращение в бесчестного негодяя; они предпочитают оглядываться назад и находить эти симптомы в более ранних делах. Так, когда Сигурд Слемби, норвежский самозванец XI в., явился требовать корону, которую считал своей после убийства своего брата, Харальда Гилли, люди сразу же задумались о его рождении: «Если ты и вправду сын Магнуса и Торы, то твое рождение было несчастьем, а убийством своего брата ты это доказал» («Сага о Магнусе Слепом и Харальде Гилли»).

И вправду, один-единственный поступок или отказ от действия – убийство, трусость, нарушение клятвы, неотомщенное убийство, воровство – становится началом бесчестья для совершившего их человека; это – источник всех его неудач, как сказали бы в Норвегии. Все прошлые поступки человека, лишенного чести, теперь ставятся ему в укор, поскольку бесчестье, когда все уже сделано и сказано, является свидетельством внутреннего течения удачи. Он никогда бы не совершил своего первого преступления, если бы внутри его не было заложено стремления к этому. Что здесь имеется в виду? А вот что: в момент совершения первого проступка проявилась вся подлость его натуры, которая до этого просто дремала; теперь эта подлость вышла наружу, и этот поступок повлиял на всю его жизнь.

Более того, смерть может с такой же легкостью ударить сзади и того человека, который не совершал никакого зла. Если клан не имеет силы защитить дело своего родственника с помощью оружия или, в крайнем случае, с помощью виры и обретает покой, жертвуя своим родственником, то этот родич навсегда превращается в человека-волка. И он начинает убивать соседей или грабить их имущество. И несчастья будут преследовать его не только в этой жизни, но и в могиле. Герой, который предпочел бесчестью смерть и похоронил себя под своей честью и удачей, ни в коем случае не обеспечил себе вечного существования. Если его предали родичи или он пал последним из своей семьи, так что некому стало наследовать, то есть все причины опасаться, что он станет чудовищем и начнет преследовать людей и животных, превратившись в еще более жестокого демона, чем он был при жизни. Так думали люди, которых поразила боль из-за того, что клану пришлось оставить одного из своих членов неотомщенным, бросив его лежать безо всякой святости, как говорили северяне. И все теперь понимали, что этот человек лишился своего достоинства и чести.

Умерший болеет и чахнет вместе с живыми, а его будущее, после того как из него ушла жизнь, будет ужасным. Страх того, что теперь вымрет вся семья, будет в течение многих веков превышать все ужасы ада и лишать их власти над человеческими душами. В мире тьмы есть и такие обесчещенные, которые когда-то умерли честной смертью, но не обрели реинкарнации, поскольку их клан пришел в упадок и вымер. Если их не поддерживали умные и ответственные родичи, то наступит время, когда люди уже не будут знать, кто жил на этом месте до них.

Человек может без страха идти на могилу родича, даже такого, о ком идет дурная слава, если сможет доказать могильному жителю, что их связывают узы родства. В «Саге Хервёр и Хейдреке» мятежная дочь бесстрашно приходит к кургану берсерков, на могилу своего отца Ангантюра, приветствует его, как родного, и требует передать ей фамильный меч. Ангантюр по-отечески предупреждает дочь об опасности и передает ей свой меч в качестве дара.

Если же в могиле лежат чужаки, которых никто из живущих не признает своими родственниками, то это место становится опасным и несчастливым. В историях о драконах находим под иностранными одеждами примеры того, что всякий одинокий или забытый герой приобретает очень жестокие привычки. Свирепый дракон, погубивший Беовульфа, лежал, словно наседка на яйцах, на останках вымершего клана. Последний человек из этой семьи спрятал свои сокровища в пещере, сокрушаясь о том, что в битве погибли все благородные герои, за исключением его самого: «В дни стародавние / последний отпрыск / великого рода, / гордый воитель, / чье племя сгинуло, / сокрыл заботливо / в кладохранилище / сокровища родичей: / их всех до срока / смерть поразила, / и страж, единственный / их переживший, / дружину оплакивал, / в душе предчувствуя ту же участь: / не долго он сможет / богатствам радоваться». Здесь он и закончил свою жизнь, а старый враг, бродящий в сумерках, улегся на золоте и стал охранять сокровище, которое ему не было нужно. Мы с полным правом можем сделать вывод, что человек, спрятавший свое золото, или его родичи, когда-то благородные и храбрые люди, заняли место чудовища. Северянам знакома идея о том, что покойник может превратиться в тролля и будет ревниво охранять свои сокровища.

Простого расставания с семьей и родной землей было уже достаточно для того, чтобы человек почувствовал себя несчастным; ни один человек не мог жить на запасах своей души дольше определенного времени. «Очень плохо жить на чужбине», – говорили люди Севера, и в этих словах выражалось больше, чем простое неудобство. Нет сомнений, что древние тосковали по оставленному дому, но слово «тоска» не передавало всей глубины чувств, которые испытывал человек в изгнании, сидя, подобно Хенгесту в «Песни о Беовульфе», далеко от своего родного дома, «об отчизне печалуясь».

Исландцы говорили, что беглец испытывает чувство ланд-мунра, и в этом слове тоска по дому высвечивалась на определенном культурном фоне, ибо слово «мун» содержит в себе не только любовь и волю, но и все, чему соответствуют эти качества: душу и жизнь. Мы еще ближе подходим к реальности, когда вспоминаем о том, что англосаксы называли изгнанника словом feasceaft – обездоленный, отверженный, безрадостный. Отсутствие радости в данном случае – это не легкая меланхолия, которая вдохновляла поэтов, это – болезнь души, из-за которой одиночество становилось уродством, свойством чудовища. Словом feasceaft в поэме о Беовульфе называют Гренделя, жуткое порождение Утгарда.

Изгнание было самой настоящей ампутацией, только ампутировали здесь не ногу или руку, а самого человека из германского племени, которого силой вырывали из круга его родственников и поселяли в каком-нибудь цивилизованном городе на материке, как гостя римлян. Точно так же Август поступил с вождем сигамбриев, но для него это было такой мукой, что он предпочитал ссылке смерть. А может, он лишил себя жизни из страха смерти, поскольку не видел иного способа вернуться назад, к жизни, чем позволить своей душе улететь туда, где была ее родина? Южные люди плохо понимали чувства чужих вождей, да и не хотели их понять: они думали, что варвары не смогли вынести условий ссылки и убили себя «из презрения к жизни», как писал Дион Кассий. Но мы поймем, как сильно они страдали, зная, что для этих людей жизнь вдали от дома приравнивалась к изгнанию, а оно хуже смерти.

Таким образом, изгнание в руках общества было очень сильным оружием против преступников, которые не хотели исправляться. И это оружие было таким сильным потому, что ударяло по самому нерву жизни. Преступника выбрасывали не из общества, а из жизни. Тем не менее воздействие приговора полностью зависело от родственников осужденного, которые могли предать его проклятию и перерезать жизненную артерию, а могли и не делать этого. Ибо хотя весь фрит мог отлучить человека от себя, отдавая его в руки злых духов, это могло не оказать никакого влияния на духовное состояние изгнанного, если его поддерживали родственники и поили из своего источника жизни – конечно, в том случае, если они сами обладали такой сильной удачей, что могли не бояться силы тех слов, которые на них обрушивались.

Человек не становится изгнанником, пока есть родственники, которые хотят и могут его содержать; и только тогда, когда от него отказывается его клан, он становится опасным и его следует остерегаться. Если же проклятие было произнесено и клан поклялся изгнать осужденного из своих рядов, после того как суд приговорил его к изгнанию или судьи, скрестив оружие, приняли на себя обязательства против него, то этого человека считают умершим. Он изгоняется из жизни людей, и за ним «можно охотиться, как за волком», поскольку он и есть волк, варгр, «лишенный удачи и радости». Как отверженный и лишенный чести, он надевает «волчью голову», иными словами, превращается в волка, бегающего по пустошам в поисках добычи. Тем не менее он еще может, сделав один шаг через порог, вернуться к жизни, если только ему удастся найти людей, желающих принять его к себе и назвать своим братом. В тот момент, когда его приветствуют в доме и предлагают сесть, звериная натура его покидает и он снова превращается в человека. Слова, произнесенные Гудрун в «Гренландских речах Атли», о том, что она и ее братья сделали в юности, были полны искренности: «Мы освободили от леса того, кого хотели спасти, мы дали удачу тому, у кого ничего не было».

В прежние времена об умершем говорили, что он «ушел в мир иной». Мы можем считать эту фразу намеком на то, что идея смерти в ту пору была более сложной, чем сейчас. Недостаточно было сказать, что такой-то умер, существовала необходимость определить поточнее, для какого мира умер человек. Термины «жизнь» и «смерть», которые кажутся нам полной противоположностью друг другу, в древности означали два вида состояний и их противоположностей, тесно связанных друг с другом. В наши дни слово «смерть» означает прекращение жизни, а у древних оно означало – переход из одной формы жизни в другую; у нас умереть означает полностью исчезнуть, а у древних – перейти из одного состояния в другое, которое не считалось полной катастрофой. Если в этом случае мы не будем исключать важную составляющую нашего слова, его горечь, его обозначение как конца всем планам, как выпадение из рядов живущих, как полную остановку всего, тогда ни одна этимология не поможет нам найти эквивалент слову «смерть» в древнем языке. Нам придется оставить всякую надежду найти точное соответствие нашему слову в древней культуре, но если мы обозначим «смерть» как переход от удачи к неудаче, то ближе всего подойдем к тому необратимому преобразованию, которое обозначается у нас этим мрачным словом.

Смерть может настигнуть человека еще при жизни; он может встретить ее и в царстве смерти или во время перехода из одного мира в другой. В идее о том, что смерть означает переход души в другой мир, лежит опасность того, что во время этого перехода душа может пострадать, и не только душа того, кто ушел, но и его близких. Поэтому оставшиеся на земле, как мы понимаем, предпринимают разные меры предосторожности, хотя нам очень мало известно о церемониях, сопровождающих погребение. В исландской литературе мы находим лишь описание обряда «спасения тела», который заключался в том, что умершему зажимали ноздри, но, скорее всего, в древности существовал более сложный ритуал. Несомненно, считалось, что если не совершить этот обряд, то это станет дурным предзнаменованием, особенно если человек был убит и за его смерть предстояло отомстить. Вероятно, проводилось что-то вроде расследования, от чего умер человек; когда заканчивался подсчет ран, один из родственников принимал на себя обязательство уладить это дело и совершал обряд спасения тела. В других случаях, где существовали какие-то невыясненные обстоятельства, связанные с гибелью родича, и семья опасалась, что это навлечет несчастье на дом, с телом усопшего нужно было обращаться очень осторожно. Когда Гудмунд Могучий, вождь Модрувеллира, замерз до смерти изнутри, услышав, как один человек рассказывает свой странный сон, хозяйка дома запретила людям прикасаться к телу ее мужа, пока его не осмотрит брат умершего Эйнар. Тот сразу же установил причину смерти – сила сна превратила внутренности Гудмунд а в лед. Соответственно этому Эйнар и поступил с телом.

Люди, убитые нечистью, больше других имели склонность «бродить» после погребения; это же было характерно и для тех, кто умер от чумы. Равновесие и безопасность восстанавливались только в том случае, если похороны сопровождались необходимыми ритуалами и церемониями, и мертвому показывали его место – «показывали Вальхаллу», как говорили в те времена. Тем не менее не надо обращать все внимание лишь на сверхъестественную сторону смерти; ибо для людей, которые утвердились в своей удаче, это промежуточное состояние, когда жизнь на какое-то время остановилась, было очень коротким. Существовали надежные способы восстановления безопасности и для умерших и для живых. С другой стороны, в сомнительных случаях, где неясно было, можно ли будет отомстить, где удача стояла на своих ногах неуверенно, смерть могла снова наведаться в дом.

Людям того времени было трудно принять мысль о полном прекращении жизни, и мозг не мог осознать, что такое полное ничто или прекращение всего, а потому они стремились повлиять на абсолютную смерть. О том, чтобы жить бок о бок с душами демонов, не могло быть и речи; они были слишком жуткими и злонравными. Каким-то образом надо было вытеснить их в мир демонов, где у них были родственники и друзья. Но в конце концов, Утгард находится совсем недалеко от мира людей, и никто не знал, когда эти чудовища снова окажутся у вашей двери; никто не мог быть уверен, что не столкнется с ними поздним вечером. Вероятно, лучше всего было как-то удержать беспокойный дух от вылазок в мир живых, завалив мертвое тело камнями, вонзив в него кол или увезя его на какой-нибудь далекий риф, где избыток влаги лишит его подвижности. Но часто случалось так, что все предосторожности были тщетны, как бы тщательно они ни были выполнены. Тогда драугов, неупокоившихся мертвецов, уничтожали: сначала отрубали голову, потом сжигали тело, а пепел развеивали над морем. Но прекращения существования как полной противоположности жизни все равно достичь было нельзя. Мысль и рука бросали объект их трудов через границу и топили его в тумане, но этот туман был не чем иным, как забвением. Слава содержала в себе, как мы уже видели, в буквальном смысле высшую форму души и самое сильное давление жизни, и поэтому также справедливо, что, по мнению наших предков, противоположностью жизни является не смерть, а полное забвение, когда уже никто не помнит ни имени человека, ни того места, где он жил.

Глава 15

Структура клана

Истинное величие старого скальда Исландии Эгиля Скаллагримссона проявилось в трагический момент, когда он, оплакивая своего утонувшего сына, бросил вызов морской деве, увлекшей на дно дорогое ему тело. В мире, где все является хамингьей, слова Эгиля обрели свою истинную жестокость и горечь. Вызов, брошенный им небесным силам, не назовешь иначе как титаническим, ибо в нем выразилась наивысшая степень человеческого отчаяния. Эгиль представляет собой мир, центром которого является человек, связанный с природой и ее стихиями мощными узами души. Старого вождя вдохновляет не титаническое упрямство, не отчаяние, не мегаломания, а простая мысль о том, что хамингья человека достаточно велика, чтобы вобрать в себя солнце, луну и весь мир и бросить вызов богам. Однако Эгиль осознает, что он стар, слаб и одинок, чтобы противостоять высшим силам. Эгиль беспомощен еще и потому, что его семью покинули удача и хамингья; мало кто поддерживает его, как явствует из его плача, а это означает, что в нем уже нет прежней силы. Его приводит в отчаяние не то, что боги стали его врагами, а то, что он – всего лишь человек; если бы у него было достаточно сил, он сдержал бы свое слово и вступил бы в бой с теми силами, что забрали у него сына.

Не подлежит сомнению, что идеи, порожденные человеческим умом, несут явственный отпечаток времени и места, бесспорно и то, что люди всех рас и языков прекрасно понимают друг друга в мире чисел. Впрочем, даже здесь мы не можем скрыться от культуры, этого вавилона языков, образов и сюжетов. В старые времена для того, чтобы выжить, необходимо было иметь много родственников и детей; многочисленный клан был признаком большой удачи. Тацит, рассказывая о германцах, заявлял, что «бездетность у них не в чести»; чем больше у германца было родственников со стороны матери и отца, тем меньше он боялся старости. Германцы считали, что количество родичей увеличивало силу каждого человека, входившего в обширный клан.

Секрет долговечности примитивных сообществ лежит вовсе не во внешней форме, а в энергии кланового чувства.

Для клана существовала лишь одна неизменная вещь – фрит и солидарность его членов, которая была такой сильной, что превращала всех родственников в единое тело и единую душу, а широта этой души определялась потребностями момента. В одни времена весь клан действовал как единое целое, в другие – распадался на две конфликтующие между собой группы. Секрет силы клана заключался не в том, что для того, чтобы действовать успешно, ему требовалось определенное число людей, а в том, чтобы те узы, которые связывали их, действовали безотказно, когда этого требовали обстоятельства.

Таким образом, члены клана отличались от нас вовсе не строением души. Жизнь современного человека тоже имеет много осей и вращается в разных кругах. Он одновременно и член семьи, и гражданин страны; он действует то как член корпорации, то как самостоятельная единица, и его мысли и чувства меняют свою силу и содержание в зависимости от стоящей перед ним задачи. Разница между современными людьми и примитивными членами клана заключалась в характере кругов и интенсивности чувств. В нашем мире каждый человек – это самостоятельная личность, и это самое сильное и самое яркое проявление нашей души, а все другие способы жизни черпают свою силу мысли и теплоту чувств из опыта души, когда она пребывает в одиночестве и занята лишь своим собственным счастьем. Истинно религиозный человек – это тот, кто сильно озабочен своим собственным спасением, и это побуждает его сопереживать душам других людей. В примитивной культуре дело обстояло совсем по-другому. Круг людей никогда не сужался до одного человека, и самые сильные мотивы в индивидууме порождались жизнью, которую он разделял со своими братьями. Сочувствие в нас может быть очень сильным, но оно слишком слабо, чтобы принять какие-то определенные формы, и слишком невнятно, чтобы создать социальные институты; у примитивного человека сочувствие было всеобъемлющим чувством, определявшим все формы общества без исключения, и жизнь в разных кругах протекала столь интенсивно, что проявляла себя во внешних формах и законах.

Проблему примитивного общества нельзя решить с помощью поисков типичного ядра общества – семьи, клана, племени или орды – и назвать разнообразные формы, которые в нем существовали, вариациями или эволюциями какой-то фундаментальной системы. Вопрос, следовательно, звучит так: как действует в реальной культуре внутренняя сила? Насколько малым может быть круг и насколько большим? Что должен включать в себя клан и что должно быть исключено из него с самого начала?

Изучив, как часто встречаются в пределах клана те или иные имена, мы сможем понять, каковы были его размеры, поскольку в семье детям давали имена умерших родственников. В обычаях присвоения детям имен, существовавших в Скандинавии, мы находим свидетельства пластичности души. Существовал обычай называть детей в честь родственников по прямой восходящей линии. Мальчик часто получал имя своего деда или прадеда, которые умерли еще до его появления на свет; с той же самой частотой присваивались имена братьев деда и отца, как только они уходили в мир иной. Более того, клан охотно включал в себя удачу зятьев и шуринов: ребенка называли именем его деда по матери, ее братьев и других родственников по женской линии; но этот процесс не ограничивался только ими. Вся хамингья, принадлежавшая семье матери, охотно включалась в хамингью клана. Очень часто младшие братья и сестры жениха или невесты становились свидетелями на свадьбе представителей двух семей, и отцы называли своих новорожденных детей именами вновь приобретенных родственников. Еще более значимым был обычай давать детям имена тех, кого мы называем дальними родственниками – в третьей или даже четвертой степени родства. После заключения брака клан включал в себя родичей зятя как своих новых родственников.

Отличным примером этого служит исландский клан Ватнсдаля (Озерной долины), в котором свято сохраняли семейные обычаи, и это демонстрирует нам, что люди думали о своих именах. Первым человеком этой семьи, о котором нам известно, был Торстейн, норвежец. Согласно семейной традиции, он взял себе невесту из королевского дома Гаутланда, что в Южной Швеции. Когда у него родился сын, он решил сразу же включить удачу гаутландских аристократов в удачу своей семьи и назвал сына Ингимундом, в честь своего тестя. То, что эта легенда соответствует истине, подтверждается этим именем, которое было неизвестно норвежцам, но широко использовалось в Гаутланде.

Ингимунд продолжил эту традицию. Своего первого сына он назвал Торстейном в честь деда, а второго – Ёкулем, в честь брата своей матери, а когда у него родилась дочь, ей дали имя Тордис. Так звали мать Ингимунда, принцессу Гаутланда. Назвав еще одного сына Ториром, он закрепил союз со знаменитым кланом ярлов Мёри (Западная Норвегия), поскольку сам Ингимунд был женат на дочери ярла Торира Молчаливого. А другие дети получили имена дальних родственников. Через исландскую ветвь клана Мёри он породнился со знаменитым вождем Тордом Иллуги, а когда у Ингимунда родился внебрачный сын, он назвал его Смидом в честь сына Торда, Эйвинда Смида (Кузнеца). Торд Иллуги через своего отца вошел в большую семью, которая гордилась тем, что ее основателем был Бьёрн Буна, король небольшого государства в Норвегии, а когда у Ингимунда родилась еще одна дочь, он вспомнил об Йорун из этой семьи. И наконец, его сын Хёгни – доказательство того, что Ингимунд считал всех потомков Бьёрна Буны своими родственниками, ибо одна ветвь этого дома породнилась с потомками знаменитого дома норвежских королей, жившими в Хёрдаланде. О них было сложено много легенд, которые нашли свое отражение в саге о Хальве. В этот клан входил Хёгни Белый, живший непосредственно перед колонизацией Исландии. Таким образом, семья Ватнсдаля вобрала в себя удачу и хамингью нескольких кланов.

Однако круг не замыкался лишь родственниками по отцовской и материнской линии. Семья отчима могла содержать в себе тот фонд удачи, который можно было использовать; именно поэтому Эрлинг Скьялгсон, женившись на дочери Астрид и Трюггви и став благодаря этому шурином короля Олава Трюггвасона, назвал одного из своих сыновей в честь второго мужа Астрид, Додина. Дочь Эрлинга получила имя Гейртруд, и существует большая вероятность того, что это имя, не встречавшееся в Норвегии, было производным от имени королевы Гейры, на которой, как говорят, женился Олав Трюггвасон в Вендланде[77], где жил во время изгнания. Таким образом, прежние браки могли заложить основу чести, которую нужно было сохранить для себя и своих родственников. Когда Халльфред Трудный Скальд взял себе в жены шведку, он назвал их общего сына в честь ее бывшего мужа, сохранив тем самым удачу покойного шведа. Исландец Глум имел дочь по имени Торлауг, которая несколько раз выходила замуж; в последнем браке у нее родился сын, и она дала ему странное имя своего бывшего мужа – Эльдьярн (Огненное Железо).

Имена, несомненно, могли бы рассказать нам гораздо больше о здоровой жадности души, если бы у нас было больше материала для исследования или, по крайней мере, мы смогли бы связать сухие записи имен в книгах и историю тех, кто их носил. Тем не менее можно быть уверенным, что усыновление и воспитание чужого ребенка оставили следы в семейных архивах, но мы не можем приводить здесь сомнительные данные.

Как бы то ни было, родство имело огромное значение, и в тот момент, когда человек становился членом клана, он присоединялся к сообществу, где не было различий между дальними и близкими родственниками – все были просто родственниками. В суде клятва отдельного человека принималась только в том случае, если ее подтверждала вся семья, а этого человека поддерживал круг помощников, которые подтверждали слова того, кто приносил клятву. Суд удовлетворялся присутствием людей из его клана, считая, что жизнь в каждом индивидуальном случае заранее определила, кого следует включать в число таких помощников, и что звания родственника вполне достаточно, чтобы человек мог дать клятву в суде.

Действия родственников очень скоро показывали всем, что они не случайно входят в группу защитников подсудимого, что их объединяет смутное чувство оппозиции по отношению ко всем другим. Единство клана обладало достаточной прочностью, чтобы выполнять функцию социального организма. Когда вставал вопрос об организации жизни младших или о том, чтобы выдать замуж девушку из своего клана, один из его представителей брал всю ответственность на себя – обычно это был опекун, а если он умирал, то эту роль принимал на себя ближайший родственник: сын после отца, затем брат и так далее, вплоть до более дальних родичей, как гласили правила. Но за каждым стоял определенный круг людей, и мы постоянно встречаем рассказы о том, как из неизвестности появились новые родичи, которые не только проявляли интерес ко всем важным предприятиям клана, но и требовали уважения к себе за свое участие в этих делах. Когда в законах проскальзывают намеки на то, что подопечный имеет право искать защиты у родственников против незаконного вмешательства в его жизнь со стороны опекуна или что в тех случаях, когда опекун не защищает подопечного, а, наоборот, грабит его, клан может убрать его и взять пострадавшего под свою опеку, то эта предосторожность является напоминанием о тех временах, когда опекунством занимался сам клан, а члены семьи подопечного, даже отец, могли действовать лишь как представители клана и исполнители его воли. Об этом говорит обычай англосаксов, когда на церемонии помолвки жениха и невесты их родственники, как участники сговора, совместно сообщали о том, что получат жених и невеста после свадьбы, и в то же время выбирали одного человека, которого назначали ответственным за сделку, чтобы тот действовал от лица всей партии.

А теперь поговорим о самом важном для клана деле – гибели одного из его членов и мести за него. По этому вопросу община должна была принять единогласное решение. Мы видим проявление этого закона в повседневной жизни исландцев; отдельный человек прекрасно понимал, что ему необходимо дождаться благоприятного момента, и не терял времени на раздумья, дальний ли он родственник или ближний. То там, то здесь находим упоминание о семейном совете, где человек, который будет мстить, получает всю совместную волю клана. Это было залогом того, что он примет все необходимые меры, чтобы довести дело до логического конца. Был ли этот обычай общим для всех исландцев или просто одной из форм среди многих других, мы не знаем, но это решение вытекало из чувств всего клана. С другой стороны, в нормальных условиях выбор всегда падал на того, кто был ближе всего к пострадавшему по рождению – то есть его сыном, отцом или братом. Ответственность родственников увеличивалась со степенью родства. Как бы трудно ни было сочетать общую, безусловную обязанность с главенством в деле мести, для отдельного человека или небольшой группы, если смотреть на мир с точки зрения индивидуума или общины, для человека, жившего в среде общей хамингьи и в единых социальных условиях, сформированных ею, оба факта отлично совмещались.

В вопросах брака, опекунства или мести необходимо было иметь четкое определение, исключавшее всех посторонних из круга заинтересованных лиц, и это определение у всех тевтонов заключалось в одном слове: родственник – не более и не менее. Ни одно другое слово не могло точнее передать, каких людей касается то или иное дело или какие люди должны нести за него ответственность, поскольку это зависело от внутренней солидарности, а не от степени родства. В каждом конкретном случае сама жизнь выдвигала людей, которые были родственниками погибшего или сироты.

Когда мы переходим к обсуждению какого-то конкретного клана, лучше всего руководствоваться правилами оплаты или возвращения виры (денежного возмещения за смертоубийство). В Норвегии штраф за убийство состоял в основном из трех колец. Первое кольцо убийца платил ближайшему родственнику погибшего – сыну или отцу; второе, называемое братским кольцом, переходило в руки его брата; и, наконец, третье кольцо отдавали друг другу кузены, сыновья дядьев по линии отца. Все это происходило в те времена, когда кольца были привычной формой оплаты. Отсутствие представителей какой-либо группы не влияло на размер штрафа; право получить его и обязанность уплатить в этом случае передавались другой группе. В крайних случаях все три кольца уплачивал сам убийца, а наследник погибшего получал всю виру целиком. Однако для оправдания убийцы и для освобождения его ближайших родственников от штрафа недостаточно было уплатить три кольца; надо было удовлетворить три других класса родичей убитого, каждый из которых требовал виры для себя: помимо братьев и кузенов, дядьев и племянников по мужской линии, нужно было откупиться от брата матери и сыновей сестры и дальних родственников с обеих сторон. А когда все они получали полагавшиеся им штрафы, определенные круги в клане убийцы обязаны были сделать подарки соответствующим кругам в клане погибшего. И только после того, как все эти виры были получены, между сторонами воцарялся мир.

В Дании и также в южных странах, насколько мы можем судить по скупым свидетельствам, именно семейная группа: отец, сын и брат – занимала центральное положение; на Севере, по-видимому, душа располагалась поперек клана, где самый яркий свет падал на сына, брата и кузенов. Законодатели – составители «Законов Фростатинга» – в ближайший круг включали брата отца и сына брата вместе с кузеном и его сыном. В этом они напоминали англосаксов, которые считали брата отца главной опорой семьи. И снова могло быть и так, что отец и сын в определенной степени затеняли брата, хотя повсюду брат считался особенно близким родственником, ответственным за очень важное второе кольцо.

Этот узкий круг можно сравнить с паром, поднимавшимся над общим котлом, и с дымом над общим очагом. Отсюда рождается теория о том, что большая семья жила в группе домов, примыкавших задними стенами друг к другу, чтобы лучше сопротивляться бурям и плохой погоде. Но нигде в германском мире мы не находим такого расположения домов. Партнеры находят друг друга в битве и организуют свою жизнь в форме клана и родства, и кто этому не поверит? Вполне резонно и то, что в те беспокойные времена, когда люди чаще бродили по земле, чем жили постоянно на своем участке, родственники старались держаться поближе друг к другу. Цезарь писал о племени свевов, что они меняли свои поля каждый год, а их вожди ежегодно раздавали владения племенам и кланам по своему собственному усмотрению.

Естественно, что структура души имеет свой противовес в социальном порядке. Нет никаких сомнений в том, что клан обычно считает дружелюбие соседей силой, укрепляющей их союз, а взаимоотношения в юном возрасте являются одним из благоприятных факторов, и притом очень сильным, но соседской дружбы недостаточно, чтобы объяснить то единство душ, которое существует среди родственников. Не зависит сила фрита и от ежедневных совместных дел. Когда люди заключали дружеский союз, требовавший абсолютной преданности, они, вероятно, скрепляли его обещанием «действовать и мстить, как за своего сына или брата». Эта старая и очень важная формула, должно быть, сопровождалась другой старомодной фразой о двух друзьях, которые делили между собой все горести и радости, «словно они были рождены братьями». Эти слова проистекали из опыта, который не обязательно совпадал с тем чувством, которое возникает у людей, воспитанных в одной семье. Но внутренняя общность жизни не ограничивалась происхождением от общего отца. Правила выплаты денег за убийство показывают, что некоторые из родственников по материнской линии, в особенности братья матери, ее отец и сыновья ее братьев и сестер, образуют центральный круг клана, а любые предположения, что родичи по матери занимали это положение из-за более поздних изменений в семье, не находят никакого подтверждения в письменных свидетельствах и законах. Тот, кто хорошо изучил историю и литературу тевтонов, знает, что в случае нужды просьбы о помощи шли прямо к родственникам по матери и что ее друзья с готовностью помогали ее семье. Эту солидарность подтверждают многие легенды, например когда героя посылали к дяде по матери за добрым советом или когда главной целью его жизни становилась месть за гибель отца его матери. Привязанность к родичам матери проявлялась и в пословицах, например в той, где говорится о том, что мужчина чаще всего похож на братьев своей матери, и сам Тацит разделял это мнение, поскольку считал, что особенно тесная привязанность существует между дядьями и сыновьями их сестры.

Клан – это не просто расширенная семья, и любая теория, пытающаяся принизить важность взаимоотношений отцов и детей, обречена с самого начала.

Глава 16

Генеалогия

Самая удачная попытка объединения родственников в единую систему была предпринята в Норвегии. В правилах уплаты виры, которые получили название «Закон Гулатинга», мужчины одного рода были разбиты на три группы, каждая из которых должна уплатить или получить одно из главных колец (baugar). В число baugamenn (получателей кольца) входили сын, отец и брат погибшего[78]. Также на выплату могли претендовать родственники второй очереди – сыновья братьев, отец матери, сын дочери и брат матери. В третью группу входили дядья со стороны отца и двоюродные братья со стороны матери и отца, брат бабушки по материнской линии и сын дочери сестры. Кроме них, были дополнительные получатели, которых называли sakaukar – дословно «увеличивающие плату». Среди них были сыновья, рожденные от рабыни, братья, имевшие с убийцей одну мать, дед по отцу и сын сына, а также сыновья этих родичей. Однако на этом дело не заканчивалось. Закон добавлял еще одну группу, состоявшую из мужчин, вошедших в состав клана после своей женитьбы: человек, который имеет дочь, тот, кто имеет сестру, отчим и пасынок, названый брат и брат приемный.

Эти таблицы так сложны, что современным людям понять их трудно, поскольку мы не привыкли следовать семейной математике, которая выходит за пределы второго или третьего уровня родства. Какое же облегчение иметь дело с менее изобретательными братьями норвежцев, понимая, что корни искусственных систем лежат в искусственных формах. Но простота – или нечто удобное для наших мозгов – к сожалению, не является безусловным изобретением эпохи.

Понятно, что мы имеем дело с человеком, который пытался объединить в систему трудно поддающиеся этому идеи, поскольку она вовсе не была для них приспособлена. И с такой трудностью сталкивались, в большей или меньшей степени, все тевтонские законы, ибо они пытались разложить степени кланового родства по полочкам и разделить их на степени и поколения, что было совершенно чуждо тевтонским представлениям. Латинская цивилизация представляла структуру семей в виде ветвей и веточек, выросших на семейных деревьях, а в отношениях людей признавала только одну формулу: отец родил сына, а этот сын родил своего. Исландцы освоили искусство составления хронологической истории и генеалогических древ и даже достигли в этом деле большого мастерства. Их ум изощрился в результате революции во всех семейных делах, которая стала следствием их переселения, со всеми своими родичами, в новую страну; кроме того, их разум просветился благодаря тесному общению с людьми, жившими на западных островах.

Вот почему история Исландии после колонизации представляет собой чисто генеалогическую структуру, тогда как история до заселения понималась совсем по-другому и выражалась в мифах. На острове переселенцев самый последний крестьянин во всех подробностях знал, от кого произошел его род и с какими семьями он породнился, начиная с самого первого поселенца в этой стране. Зато среди них мало кто знал историю своей семьи дальше, чем поколение отцов, и всех выдающихся деятелей своей истории эти люди называли отцами или дедами.

Даже в королевской семье отец Харальда Прекрасноволосого представлял собой конец истории. Современник Харальда, влиятельный ярл Мёри помнил только своего деда, то же самое относится и к хладирскому ярлу Хакону; а самый опасный его противник, ярл Атли из Гаулара, именуется в хрониках просто сыном своего отца. Самый благородный из первых поселенцев в Исландии Гейрмунд Адская Кожа, предки которого были королями, вошел в историю просто как сын Хьёра. Все, что лежит за пределами двух-трех доисторических поколений, относится к мифам. И если исландские крестьяне, гордившиеся своим народом, стали в Европе лидерами в научной точности своих генеалогий, то в Норвегии никаких особых изменений в этой области не происходило; даже в XI и XII вв. знаменитые семейные кланы входят в историю так, словно у них не было никаких корней.

«Человека звали Финнвид Найденыш; его обнаружили в гнезде орла облаченным в шелковые одежды. От него пошла семья Арнунгов. Его сына звали Торарин Баллибек, а его сына – Арнвуд, который стал отцом ярла Арнмода. А тот был предком Арнмодлингов». Такова генеалогия норвежских грандов XI в. Обычно два поколения по восходящей линии приводят нас к могиле, например, Барди, сына принца, похороненного в Бардистаде, или Кетиля, тело которого лежит в Винрейде. Точно такую же странность находим и у англосаксов – генеалогия предков королевских англосаксонских семей в Великобритании столь же скудна.

В мозгу англичан или исландцев не сразу появились новые идеи. У себя дома они научились хранить верность своему прошлому и постоянно поддерживать его жизнь; они лишь придали старой традиции новую форму. Ранее люди тоже хранили семейную историю, передавая рассказы о ней из поколения в поколение, но в той форме, которая считала время плоским, а душу – вечно присутствующей в нем.

К счастью, нам не надо гадать, как северные народы относились к своим предкам до того, как познакомились с генеалогическими древами юга. Среди письменных источников Скандинавии находим две поэмы, в которых рассказывается о людях, собравшихся в зале вождя; они слушали хвалы его мощной хамингье и перечисление его предков. Эддическая поэма «Песнь о Хюндле» (Hyndluljod) не является чисто фамильным произведением; ее написал поэт, хорошо знавший поэтические приемы эпохи викингов; он украсил ее добавлениями из мифологических источников. Но они повлияли лишь на форму поэмы; ядром же ее является генеалогия норвежской семьи, о которой рассказывалось в зале предков. Героя поэмы зовут Оттар, это – молодой этелинг (принц), принадлежавший к королевскому роду из Западной Норвегии. Вот небольшой отрывок из поэмы:

Хюндла сказала:

Ты, юный Оттар,

Иннстейна сын,

Иннстейн был сыном

старого Альва,

Альв – сыном Ульва,

Ульв – сыном Сефари,

Сефари был

сын Свана Рыжего.

Мать у отца

была твоего

Хледис жрица

в уборах из золота;

был Фроди отцом ей,

а матерью Фриунд;

род этот был

родом героев.

Был некогда Али

самым могучим,

Хальвдан до этого

лучший был Скьёльдунг;

победные войны

вел он, воитель,

до края небес

неслась его слава.

В родство он вступил

с Эймундом смелым,

холодным мечом

поразил он Сигтрюгга,

женился на Альмвейг,

лучшей из женщин,

у них родилось

восемнадцать сынов.

Отсюда род Скьёльдунгов,

отсюда и Скильвинги,

отсюда и Аудлинги,

отсюда и Ильвинги,

хёльды отсюда,

отсюда и херсиры,

в Мидгарде люди

самые лучшие, —

все это – твой род,

неразумный Оттар![79]

Перечисление родственников Оттара основано не на последовательности их рождения. В поэме перечисляются хамингьи, которые принадлежали Оттару и его родичам. В центре, в качестве главного ствола клана, стоят Оттар, его отец и мать с их ближайшими родственниками, а вокруг них располагаются несколько перекрывающих друг друга кругов – причем один основан на кровном родстве, другой – на родстве в результате браке, а третий – вероятно, на усыновлении. В поэме упомянуты норвежские кланы, такие как Кари из Хёрда, представителями которого были Клюй и Эльмод – знаменитая семья, получившая известность в Исландии благодаря законодателю Ульфиоту:

Друг их был Кетиль,

Клюпа наследник,

дедом твоей

матери был он;

Фроди родился

раньше, чем Кари,

был из них старшим

Альв по рожденью.

А также кланы с востока, например семья Ангантюра из Больма в Швеции; были здесь и датчане – Скильдинги. Родственные связи Оттара простирались и за пределами Скандинавии – он включил в свою удачу Вёльсунгов и бургундов.

Другой образчик поэтизированной генеалогии династии норвежских королей – поэма «Перечень Инглингов» (Yng-lingatal). Это монументальное творение принадлежит перу одного из величайших скальдов IX в. Тьодольву из Хвинира и было написано в честь конунга Вестфольда Рёгнвальда Достославного. В «Инглингтале» предки Рёгнвальда по прямой линии прослеживаются до божественных королей Уппсалы, и, хотя в стихах нет указаний на то, какой король приходился отцом другому, комментаторы, вероятно, не так уж далеки от истины, когда высказывают предположение, что именно Тьодольв решил связать всех своих предков в одной генеалогической линии. Возможно, «Инглингатал» представляет собой компромисс между старой системой и более модной формой генеалогии, которая пришла ей на смену.

Этот способ перевода древних фактов в современную форму может быть проиллюстрирован англосаксонской генеалогией, в которой группы предков нагромождаются одна на другую в виде лестницы; первоначальная структура порой проявляется в том, что основатель клана (нередко им считали какого-либо бога) располагался в центре листа, а от него, словно лучи, проистекают отпрыски. «Инглингатал» Тьодольва также демонстрирует процесс адаптации: сквозь линии проглядывает старая круговая система генеалогии.

Стихи Тьодольва для нас скупы и малопонятны, поскольку поэт, как уже говорилось, создавал не исторический рассказ, а лишь намекал на факты, хорошо известные тому, кто его нанял. Снорри Струрлусон создал более литературный вариант родословия Инглингов, «Сагу об Инглингах», добавив к стихам «Инглингтала» сказания о не упомянутых Тьодольвом правителях и развернутые комментарии, основанные на «рассказах мудрых людей», преданиях и других генеалогических списках.

В первых стихах Тьодольв рассказывает о том, что семья ведет свое происхождение от Фрейра через Свейгдира и Фьёльнира, а потом, начиная с Ванланди, описывает жизнь и смерть земных королей из рода Инглингов:

Ведьма волшбой

Сгубила Ванланди,

К брату Вили

Его отправила,

Когда во тьме

Отродье троллей

Затоптало

Даятеля злата.

Пеплом стал

У откоса Скуты

Мудрый князь,

Замученный марой.

Снорри в комментарии поясняет, как именно погиб владетель Уппсалы: «Раз он остался на зиму в Стране Финнов у Сньяра Старого и женился на его дочери Дриве. Весной он уехал, оставив Дриву и обещав вернуться на третью зиму, но не вернулся и на десятую»[80]. Дрива послала за колдуньей Хульд, чтобы та с помощью чар заманила его в Финляндию или убила.

Далее Тьодольв говорит о кончине Висбура, сына Ванланди:

И в жару

Сгорел Вис бур,

Пожран был

Родичем бури.

Когда под кров

К нему дети

Пустили гостить

Татя леса,

И в дымном дому

Грыз владыку

Гарм углей,

Громко воя.

Снорри дает по этому поводу развернутый комментарий, смысл которого сводится к тому, что Висбур покинул свою первую жену-королеву и ее сыновья отомстили за нее, обратившись к той же колдунье: «Хульд сказала, что сделает не только это, но также и то, что с этих пор убийство родича будет постоянно совершаться в роду Инглингов. Они согласились. Затем они собрали людей, окружили дом Висбура ночью и сожгли его в доме»[81].

Сын Висбура Домальди был принесен в жертву своими подданными. Тьодольв говорит об этом так:

В давние дни

Княжьей кровью

Воины поле Окропили,

Рдяную сталь

От остылого тела

Ворога ютов

Несло войско,

Когда закланью

Домальди предал

Свейский род

Урожая ради.

Снорри добавляет: «Вожди (…) порешили, что в неурожае виноват Домальди и что надо принести его в жертву – напасть на него, убить и обагрить алтарь его кровью. Это и было сделано».

Таким образом, Тьодольв, а вслед за ним Снорри рассказывают о жизни и смерти тридцати конунгов, предков Рёгнвальда Достославного. Этот конунг правил Гейрстадом на юге Норвегии в X в. Его отец Олав Гейрстад-Альв хорошо известен по другим фрагментам мифологического фольклора этого клана; нет сомнений, что это был реальный человек, но его считают наполовину богом, наполовину смертным, о чем свидетельствует его второе имя – Альв, то есть божество-покровитель Гейрстада. Иными словами, Олав – герой и отец клана; одна линия, прямая восходящая, Рёгнвальда пресеклась вместе с ним. Над ним располагался ярко выраженный круг на линии, идущей от Гудрёда Охотника до его сыновей Олава Гейрстад-Альва и Хальвдана Черного, отца Харальда I. Этот список имен, который, вероятно, представлял собой прямую последовательность отцов и детей, составляет очень важную ветвь хамингьи Рёгнвальдов, а именно ту ветвь, с помощью которой конунги Гейрстада соединялись с кланом,

завоевавшим Норвегию, через Харальда Прекрасноволосого. Единство этого круга подтверждает тот факт, что в династии этого короля постоянно встречаются имена Олав, Хальвдан и Гудрёд. Поле деятельности этого клана занимало пограничные земли Норвегии, Швеции и Дании. Если прибавить к этому фрагменты семейных легенд, которые, к счастью, использовал Снорри, то можно получить представление о вест-фольдских королях, которые воевали и дружили с конунгами владетелями юга Норвегии. Они также имели дело с королями востока, то есть Гаутланда, который в те дни был самостоятельным, полунезависимым регионом, располагавшимся между Норвегией и древним королевством Уписала. Эта связь была скреплена Ингьяльдом, который своим именем и через королеву Гаутхильд был тесно связан с Гаутландом. Место Ингьяльда в мире обозначалось в легендах тем, что он уступил свои владения Ивару Широкие Объятья, победоносному королю Скании, в южной части современной Швеции.

Над этой прославленной семьей можно выделить несколько групп, хотя не всегда представляется возможным указать точное место, где они соединяются. С помощью Адильса и его отца Оттара мы попадаем в мир, который описан в поэме о Беовульфе с другого ракурса. Согласно Снорри и северным источникам, которые основаны в основном на семейных легендах норвежских королей, Адильс без особого успеха воевал с Хрольвом Жердинкой из Зеландии и прославился разгромом конунга Али из Уппланда или, по другой версии, из Норвегии. В англосаксонской поэме, основанной на другой семейной легенде, нам открывается маленький мирок, в котором четыре королевских клана сошлись в битве и на пирушке. Самыми прославленными среди них были Скьёльдунги (Скильдинги) – датчане-копьеносцы из Дейре в Зеландии, которых звали Херогар и Хродгар, а среди молодого поколения – Хродульф Краки (Хрольв Жердинка). Из тех, кто противостоял им, самыми знаменитыми были копьеносцы-хадобарды: Фроди и его сын Ингельд, несчастливый муж Фреовары, дочери Хродгара. С одной стороны стояли гёты, люди Гаутланда, с другой шведы – конунг Охтхере (Оттар), его сын Эадгильс (Адильс) и их родственник Онела (также известный как Али Смелый и норвежский витязь Оло), который впоследствии узурпировал власть в стране и был убит своим племянником Эадгильсом. Эта история рассказывает нам о междоусобных войнах и дружбе между князьками Южной Скандинавии до того времени, когда на Севере кристаллизовались три этнографические и политические группы: Швеция, Норвегия и Дания.

Ингвар и Энунд представляли совсем иные круги; они повернулись лицом на Восток, к землям эстов, завоеванным шведскими викингами. Здесь люди, жившие на континенте, убили Ингвара, а Энунд, враг эстов, отомстил за него.

В восходящей части семьи мы можем выделить по крайней мере два клана. В одном верховодили несчастные братья Эйрик и Альрек, сыновья Агни, которые во время охоты убили друг друга конскими удилами: «Альрек, подняв / Руку на Эйрика, / Сам от руки / Братней умер. / Да не меч, / А узду простую / Князья в бою / Заносили. / Прежде вождям / Не доводилось / Брать на брань / Конскую сбрую»[82]; а также сыновья Альрека Альв и Ингви, которые поссорились и погибли из-за женщины. Они связаны единой семейной судьбой, и их печальным историям предшествовали трагедии Ванланди, Висбура и Агни; в этой семье все мужчины погибали из-за женщин. Мы встречаемся здесь с королями, чья хамингья имела особый оттенок, поскольку отдала их в руки женщин. Теперь эти короли принадлежат другой части мира, что подтверждает тот факт, что все их походы происходили в Финляндии. Здесь они занимались грабежом, здесь нашли себе жен, и отсюда проистекали чары, приведшие к смерти Ванланди. Все они принадлежали роду Инглингов, королей Уппсалы.

И наконец, в этой группе встречаются и другие имена: Домальди, Домар, Дюггви, Даг. Кому они принадлежали, мы сказать не можем. Домара называли Инглингом, он правил долго, умер своей смертью и был сожжен в Фюрире в Уппланде. Дюггви также называли и членом клана Ингви, то есть шведом, в то время как о Домальди говорили, что он был врагом ютов. Но в чем мы можем быть уверены, так это в том, что с Дагом (сурово отомстившим за своего воробья, о чем мы говорили выше) мы неожиданно возвращаемся в Норвегию или, по крайней мере, в соседние с ней регионы. Это имя не только снова и снова встречается в семейных записях норвежских королей – так зовут одного из сыновей Харальда Прекрасноволосого. Можно не сомневаться, что Да г был мифическим родоначальником клана вождей в южных частях Норвегии или Швеции, Даглингов: вероятно, через эту семью Рёгнвальд был связан с Инглингами. Сохранились намеки на то, что наследники Харальда Прекрасноволосого признавали своими предками Дюггви и его мать Дротт, и в их генеалогических таблицах они назывались потомками Дата. Это совсем не доказывает, что Дюггви действительно произошел от Дата; вероятнее всего, Даглинги обладали хамингьей Дюггви и передали ее в королевскую семью Норвегии путем заключения брака.

В «Инглингатале» мы можем уловить следы семейной традиции, которая сходна с традицией, провозглашенной в «Песни о Хюндле». Все это говорит о том, что для того, чтобы понять клановое чувство и клановую систему древности, необходимо полностью пересмотреть наши идеи родства и заменить наше генеалогическое древо другими структурами. Родство рассматривалось с точки зрения отдельной семьи, центра нескольких неконцентрических кругов, поэтому отношение к родству в одном клане не соответствовало отношению в других семьях, хотя люди в них и приходились друг другу родственниками. Круги рисовались в разной перспективе, говоря современным математическим языком. Мы не можем проследить историю, сравнивая связанные между собой генеалогии и синхронизируя их данные с нашей хронологической системой. Рёгнвальд Достославный и Харальд Прекрасноволосый имели общего деда по отцовской линии, и мы называем их двоюродными братьями. Харальд делил Гудрёда Охотника и Хальвдана со своим кузеном Рёгнвальдом, но эти предки, в случае с Харальдом, приводят нас не к Инглингам, а к его норвежским предкам. Он касался хамингьи своего кузена посредством Дага, Ингви и Фроди, которые вновь появляются среди предков короля, но это родство не распространялось на восток и не связывало его со шведами. Предками Харальда были Эйрик и Альрек, их хамингья присоединилась к удаче Харальда, но она не была такой обширной. Во всех других вопросах обе семьи следовали своему курсу, и этот курс определяли разные тенденции семейной удачи. Семья Харальда продемонстрировала свои амбиции, включив в свою хамингью удачу победоносных вождей датских викингов, что подтверждает наличие имен Ивара Широкие Объятия и наследников Рагнара в их летописях. Благодаря этим восходящим линиям в суровые времена на заре северной истории эта норвежская семья дошла до владений Скьёльдунгов и Вёльсунгов у франков. Среди предков Харальда были Сигурд Победитель Драконов и Нибелунги, о которых северяне слагали песни. Вот почему в семье Харальда поклонялись не Фрейру и Ингви, а Одину и Скьёльду, героическому предку Скьёльдунгов.

Необходимо всегда твердо знать, с какого персонажа началась родословная того или иного клана; если он неизвестен, генеалогическая таблица теряет свою семейную марку и мы никогда не сможем воссоздать ее историю полностью. Там, где выпали звенья, их никогда уже нельзя будет вставить ни путем сравнения с другим кланом, ни даже опираясь на кровных родственников.

Круги, которые рисует жизнь клана, либо с помощью женитьбы, либо каким-нибудь иным способом, не вымываются из своих прежних связей, возникших до установления родства и дружбы. Каждая семья несет в себе честь, удачу и судьбу, которые составляют ее душу, поэтому, женившись, Оттар и Рёгнвальд обзавелись новыми предками – родичами своих жен.

Для современного читателя существует разница не в степени родства, а в качествах таких людей, как Клюй, Эльмод или Сигурд Фафниробойца (Зигфрид Победитель Дракона), который, как мы уже говорили, был литературным героем. Но в древние времена Сигурд был таким же реальным предком, как и всякий исторический деятель. Очень многие норвежские или исландские семьи считают, что этот знаменитый герой и его бургундские шурины входили в число их предков.

Все эти кланы, по праву и по закону, приобрели хамингью франков и бургундов путем браков или заключив жизненно необходимые для них союзы с семьями, которым принадлежали подвиги южных героев. Мы до сих пор можем указать на узы родства, соединявшие семьи Севера с могущественными кланами, жившими на Рейне. Как Харальд Прекрасноволосый приобрел право включить в число своих предков бургундских, франкских и готских королей, хорошо видно из его родословной. Его семья связана с датскими королями, которые утверждали, что состоят в родстве с домом Рагнара Лодброка, а предки королей этого дома породнились с русскими князьями или с правителями стран, располагавшихся на южном берегу Балтийского моря. Некоторые исландские семьи, очевидно, заключали браки, которые во время походов Сигурда к западным островам включили его в их хамингью там, где они временно поселились или вступили в контакт с наследниками кланов датских викингов, в первую очередь с сыновьями Рагнара.

В случае с Оттаром мы можем представить себе, как он получил такую мощную хамингью, которой славились Сигурд Фафниробойца и бургундские короли, правившие в Вормсе. Мы уже говорили, что некоторые имена, упомянутые в «Песни о Хюндле», встречаются в истории семейства, самым влиятельным членом которого был Эрлинг Скьяльгссон, «король» ругов, заключивший брак с Астр ид Трюггви, сестрой Олава Трюггвасона, праправнучкой Харальда Прекрасноволосого. Вот эти имена, перечисленные в «Саге об Олаве сыне Трюггви»: «В Хёрдаланде было много знатных мужей, которые возводили свой род к Хёрда-Кари. У того было четыре сына: один из них был Торлейв Умный, другой был Эгмунд, отец Торольва Скьяльга, отца Эрлинга из Соли, третий был Торд, отец Клюппа херсира, который убил Сигурда Слюну, сына Гуннхильд, четвертый был Эльмод, отец Аскеля, отца Аслака Фитьяскалли. Этот род был тогда самым могущественным и знатным в Хёрдаланде»[83]. Эрлинг жил примерно в то же время, когда была создана «Песнь о Хюндле», и женитьба Эрлинга, вероятно, объясняет, каким образом датская и южная хамингья проникла в самые могущественные кланы Западной Норвегии.

Эти факты проливают новый свет на древнюю эпическую поэзию и саги, в отличие от чисто литературной теории наших дней, которая строится на несколько наивном предположении, что современные литературные условия можно приложить ко всем временам и культурам. Для нас поэмы и романы – это товары, которые приносят на рынок поэты и писатели и продают их читателям за твердую цену.

В древние же времена песни и саги были собственностью отдельных лиц, это были «исповеди» конкретных кланов. Сага хранилась не у автора, а у владельца, того, кто признавал, что в ней изложено прошлое его семьи; он считал сагу своей собственностью, гордился ею и зависел от нее. Истинная сага, суть которой заключалась в том, что ее рассказывали устно, в действительности никогда не покидала пределов семьи. Даже те исландские саги, на форму которых сильно повлияла европейская литература, до сих пор носят следы того, что в них выражалась точка зрения клана. Каждая сага рассказывала о личном прошлом клана. Так, «Сага о Вёльсунгах» предваряет сагу о Рагнаре Лодброке и его сыновьях. В конце «Саги о Хервёр» автор приводит генеалогию владельцев семейной реликвии – меча Тюрвинг, поскольку рассказывает о норвежской и исландской семьях, входивших в клан Ангантюра, который гордился своими связями со шведским королевским домом. «Беовульф» стал поэмой для чтения только после того, как ее обработал поэт более позднего времени. Если же мы изучим западносаксонские кланы, где было много людей по имени Беов и Скильд (Скьёльд), то поймем, откуда пошли легенды, вошедшие в поэму «Беовульф».

В соответствии с нашим утверждением о том, что поэты заимствовали темы для своих произведений из поэтического наследия других народов и подражали своим предшественникам, а древние легенды переходили из одной страны в другую, мы построили свои рассуждения о том, как сказание о Зигфриде перешло от франков, живших на Рейне, к скальдам Севера. Но на самом деле песни или легенды не передавались из рук в руки, а распространялись по миру, переходя из одного круга людей в другой. Но фактически это были не легенды, не поэтические сокровища, а наблюдения и опыт, которые продолжали жить в душах людей. Они передавались из одного места в другое благодаря созвучию души – в том самом смысле, что один ум втягивался в другой и заставлял его делить на двоих честь, которой он обладал. Саги и легенды появлялись в доме вместе с невестой, когда она, облачившись в дорогие одежды, входила в дом своего мужа и приносила с собой честь, сильную умом и жаждущую действий. Они распространялись, когда человек братался со своим названым братом и приобретал его предков, живущих родичей, его дела, его мысли и его хамингью.

Возвращаясь к описанию семьи в «Песне о Хюндле» как к самому подробному и точному портрету древнего клана, мы видим, что перечисленные в ней круги принадлежат Оттару и его родственникам целиком. Все, что имели союзные им семьи, пополняло удачу этой семьи. И это духовное слияние было гораздо более глубоким, чем нам представлялось вначале, поскольку родственники Оттара представляли собой не просто группу людей, а совокупность дел – удачи, чести и «судьбы». Имена членов этой семьи сопровождаются эпитетами и короткими описаниями, которые говорили о жизни, пульсировавшей в жилах старых героев, переходившей к их наследникам, в их дела и достижения, в которых проявляла себя их честь. Мы не можем понять сагу так, как понимали ее слушатели прежних веков, поскольку у них каждый эпитет и каждая строчка вызывали массу воспоминаний. Наши произведения литературы рассказывают людям историю – как все начиналось, развивалось и чем закончилось; древние же поэмы только напоминали или намекали на дела, которые жили в памяти людей. Они всплывали в памяти слушателей, и перед их глазами оживали картины минувшего.

Семья – это главным образом хамингья, и, подобно душе, она вселяется в нового родственника. Люди – лишь носители этой хамингьи, и их власть состоит в том, что они способны воспроизвести жизнь со всеми ее особенностями, которая текла в жилах их предков. Хамингья – это всегда настоящее, а прошлое реально в том смысле, что ее судьба снова и снова возрождается в последовательности поколений. Эти старые герои никогда не покидали реальности. Сигурд, Хрольв, Рагнар снова и снова рождались для жизни, снова появлялись в последующих поколениях, их подвиги снова и снова свершались потомками.

Хамингья – это явление настоящего времени, живое и единое, а не комплекс, разделенный на несколько человек. На примере Харальда или Оттара мы видим, как в отдельном человеческом существе встречается целый мир.

Признание хамингьи основополагающим понятием в культуре древних германцев предполагает иной взгляд на историю. История ранних германцев имеет совершенно другую структуру, это – не перечисление событий в хронологическом порядке, которые мы развешиваем по крючкам дат, а живые события, повторяющиеся вновь и вновь – в несколько измененном виде, возможно, но в целом те же самые – на протяжении сменяющих друг друга поколений.

Примитивной истории не хватает определенных временных пропорций, которые у нас составляют основание всей исторической правды, и, соответственно, она не может создавать блоки веков и строить из них пирамиды. Но примитивные или древние историки могут сделать то, чего не можем мы или чего еще не научились делать, – они могут представить прошлое как целое, объясняющее настоящее, в то время как наша история – это всего лишь длинная вереница безвозвратно ушедших людей.

Различие между обеими системами так велико, что, хотя их можно считать одинаково историческими, нет таких ключей, которые могли бы перевести факты из одной системы в другую. Совершенно бесполезно анализировать «мифы» в легендарных или исторических элементах, чтобы отыскать в них зерна истины.

Таким образом, проблема структуры клана древних германцев решается сама собой. Не стоит искать жесткой системы, которая стоит за законами, и еще более глупо пытаться найти универсальную германскую систему, для которой приведенная выше схема является вариантом. Проблема здесь по большей части заключается в психологии, а не в социальной жизни, ибо форма клана зависела в основном от своей внутренней структуры, а не от внешней организации. Все люди, имевшие общие мысли и традиции, одно прошлое и одни и те же амбиции, обладали единой душой и составляли клан. Клан был единым живым организмом, то расширяющимся, то сужающимся, меняющимся в соответствии с силой хамингьи и потребностей момента. В его ядре находилась группа единомышленников, которая не могла распасться. Это ядро никогда не было тождественно семье или отцовскому дому; оно не только включало в себя зятьев и шуринов, но и буквально расширялось, о чем говорит нам тот факт, что своих родных сыновей и сыновей брата относили к одной и той же категории. Под давлением обстоятельств или при определенных политических условиях клан мог вырасти до размеров племени или даже народа.

Нормальное состояние не было хамингьей; кланы держались вместе благодаря верности вождю, а также участию в легальном порядке, центром которого был суд или место, где люди собирались несколько раз в году. Это не мешало кланам яростно отстаивать свои права и воевать между собой; существование суда означало одно: противоречия между членами могли быть вынесены на суд общины и разрешены либо в виде приговора, либо посредничеством между соперниками. Но когда люди действовали единодушно – во время войны, походов, словом, в любых совместных предприятиях – все отдельные хамингьи сливались и всем сообществом правил один фрит и одна честь. В такие времена убийство считалось преступлением.

В примитивном и древнем обществе не было притворства; товарищи были действительно одной хамингьей и, соответственно, одним телом, а когда узы дружбы ослабевали и повседневные формы жизни снова раскачивались, хамингья единого организма засыпала, но не прекращала существовать.

У германцев самой большой хамингьей обычно – но не обязательно – обладал вождь или король. Во время войны его удача поглощала удачу его последователей, и потому его боги и предки становились богами и предками всего народа. В истории невозможно различить клан короля и людей, которыми он руководил, просто потому, что в отношении к иностранным телам они были неразличимы.

Без возрождения нет вечности, и понимание этого выражения является необходимым условием, которое помогает осознать, что означало – жить и умереть так, что никто не узнает твоего имени.

Часть вторая

Глава 1

Богатства

Впечатление, которое случайный человек получает от первого знакомства с клановой системой, такое: сдержанность, самодостаточность, готовность всякого человека воевать со своими соседями.

Со стороны не видно ничего, кроме воинов, сражающихся или готовых сражаться, людей, которые спят с топором в руках и берут его с собой, даже отправляясь в поле сеять. Их единство основано на неуверенности в своей безопасности, которая является доминантой их жизни. Каким же сильным должно было быть давление извне, чтобы создать такое единодушие!

Мы не можем сказать, что наши предки отличались миролюбием, ибо им никогда не приходило в голову ставить мир во главу угла. Они сделали кое-что другое – в своей культуре и социальной жизни воздвигли монумент, посвященный желанию мира, и у них, должно быть, господствовало неизменное стремление к миру, помогавшее сохранять единство людей не хуже, чем личное удовлетворение. Их повседневная жизнь была отмечена стремлением к сотрудничеству и дружбе; руки членов клана простирались во все стороны, приглашая соседей к союзу и сотрудничеству.

В социальной жизни германцев ведущую роль играла сделка, или уговор, великий символ взаимодействия и взаимной доброй воли. Если кланы, породнившиеся в результате брака, соединяются в одном сообществе и человек во всех своих начинаниях может надеяться на поддержку новых родственников; если женщина законным путем приобретала статус фрити-сибб (friðu-sibb), то есть вступала в ряды клана в результате брака, то это объяснялось тем, что кланы заключили сделку и обменялись подарками.

Брак – это важнейший из всех союзов, сопровождающийся обменом дарами и возможный только при должном обмене дарами. В современном датском слове, означающем «брак» – giftermål, идея дарения – gift – была передана последующим поколениям. У англосаксов то же самое слово – gift (подарок) – означало в первую очередь подарок невесте, а во множественном числе – свадьбу.

Если взглянуть поглубже, то мы увидим, что брачная сделка ничем не отличалась от дружбы, которая тоже была сделкой и сопровождалась дарами. Подарок у германцев демонстрировал стремление к миру, но одновременно обнажал тайные стороны души.

Когда Кетиль Соня был сожжен заживо в своем доме и доброжелатели искали, как бы помочь его сыну, они не нашли ничего лучшего, чем породнить его с самым могущественным человеком округи, Тордом Ревуном, путем женитьбы Херстейна на его племяннице. Хёвдинг Торд был знаком с Кетилем, более того, Кетиль оказал ему услугу, однако Торд не желал этого брака: «Кетиль был достойным человеком – однажды, в дурную погоду, он впустил меня к себе в дом, обменял лошадей и подарил племенную кобылу; тем не менее я не думаю, что буду сожалеть, если этот брак не состоится» («Сага о Курином Торире»). Если не обратить внимания на слова «тем не менее», истинный смысл этих слов будет непонятен. Подарок порождает определенные обязательства; при каких бы обстоятельствах его ни вручили, он обязывает сделать ответный подарок. И это обязательство само по себе расшифровывается так: получивший подарок попадает во власть к тому, кто его даровал.

Когда сыновья Ньяля вернулись домой и стали хвастаться богатыми подарками, которыми наградил их Мёрд на пиру, устроенном в их честь, Ньяль сказал: «Он, несомненно, сделал это неспроста. Смотрите, как бы вам не пришлось заплатить за них столько, сколько он пожелает». Но перед судьбоносной силой этих подарков совет отца оказался бессильным. Из-за них сыновьям Ньяля пришлось напасть на своего приемного брата Хёскульда, а потом погибнуть во время пожара («Сага о Ньяле»).

Умный человек не примет подарка, пока не поймет, что задумал его даритель. Один человек убедил другого принять залог его дружбы, надеясь получить от него мощную поддержку. И то, что получатель просто сказал «спасибо», ничего при этом не добавив, могло означать либо то, что он понял, с какой целью ему поднесли этот подарок, либо готов был отплатить за него, или же то, что он верил, что даритель никогда не потребует от него ничего невозможного.

Обязательства, вытекающие из принятия подарка, ярко проявились в германских идеях закона. Как юридическая формула, это обязательство описывается в 73-м параграфе ломбардского свода законов короля Лиутпранда: «Подарок, не подтвержденный ответным подарком, не считается действительным по закону». Иными словами, даритель может забрать его назад и, если потребуется, защищать в суде Швеции свое право против возражений принявшего. Человек, требовавший вернуть подарок, должен был произнести такую фразу: «Он подарил мне, и я отдарился в ответ». В законе Исландии тоже существовал параграф, касающийся этого вопроса: «Если в ответ на подарок ценой в 12 унций или более даритель не получил подарка не меньше чем в половину его стоимости, то даритель, после смерти получателя, может потребовать его возврата, если сам подарок не будет по закону считаться ответным подарком или вознаграждением». Впрочем, точное ограничение стоимости и условий в исландской книге законов «Грагас»[84] для простых людей не имело никакого значения – для них подарок, большой или маленький, был просто подарком, и они дарили его от души. Когда Стейнун Старая, родственница Ингольва, приплыла в Исландию, он выделил ей землю, в ответ она подарила ему плащ, полагая, что благодаря этому никто не осмелится признать сделку недействительной («Книга о занятии земли. Часть пятая»).

У нас есть много примеров исполнения указов Лиутпранда, приведенных в судебных документах того периода. Из них хорошо видно, что значение подарка, поднесенного в ответ на подарок, не зависело от его ценности. Вот один из них (792 г.): «Согласно обычаю, существующему у нас, ломбардцев, я, для большей безопасности, принял от тебя в ответ на мой подарок перчатку, чтобы за мой подарок ни ты, ни твои потомки не были мне ничего должны». Человек, написавший эти слова, хорошо знал о спорах, которые возникали между сторонами, обменявшимися дружескими подарками, где, в ответ на сомнения в принадлежности, люди получали такой ответ: «Вы же сами подарили мне эту землю». Но другая сторона заявляла: «Неужели? А ты подарил мне что-нибудь в ответ?»

Позже, когда из бартера или личного торга вырос институт торговли, отношения дарения не только создали свои формы и этикет, но и эффективные формальности взаимных обязательств. Так называемая арра (задаток), или божье пенни, стала легальным символом обязательств, которые принимал на себя человек, получивший подарок. Тот, кто брал божье пенни, принимал на себя обязательство завершить обсуждаемую сделку, как только потенциальный покупатель доставит требуемую сумму; в это время он не имел права принимать никаких предложений от другой партии, какими бы заманчивыми они ни были.

Германский ум не понимал, как можно оставить подарок без ответного подарка, то есть без обязательств. Если человек принял доказательство дружбы и пошел прочь, словно ничего не произошло, тогда полученную им вещь считали не его собственностью, а причисляли к украденному добру. Обязательства, возникавшие в результате принятия дара, имели скорее умозрительную, чем коммерческую ценность, они были слишком глубокими, чтобы их можно было причислить к материальным ценностям. В обычной жизни ответный подарок зависел от щедрости получателя, а еще больше от его положения в обществе. Король, принимая дружеские подношения своих подданных, не мог отделаться пустяками. Психология щедрости хорошо видна из истории о человеке, который выбился из нищеты и стал богатым и знатным, умело эксплуатируя систему поднесения подарков. Жил когда-то молодой человек с многообещающим именем

Рев (Лис) – так начинается «Сага о Гаутреке». Этот юноша, согласно традиционной сказочной концепции, был весьма многообещающим человеком, поскольку относился к тому типу гениальных людей, которые не желали работать, а просто лежали у очага, зарастая грязью. В один прекрасный день отец выгнал его из дома, и Рев Дурень, забрав лучшего быка из стада отца, отправился к ярлу Нери. Подарив ярлу быка, Рев, вероятно, рассчитывал на щедрый ответный дар, однако тот отдарился точильным камнем, а на прощание поведал юноше, как воспользоваться этим подарком.

Вышло так, что Гаутрек, король тех мест, после смерти жены повредился рассудком – сидел день-деньской на ее могиле и наблюдал за полетом своего ястреба, время от времени бросая камни, чтобы поднять уставшую птицу с земли. И кто мог подумать, что точильный камень станет для короля желанным подарком? Но так оно и вышло. Рев сел позади короля и, когда тот стал шарить по земле в поисках камня, вложил ему в руку свое единственное богатство. Благодарный король подарил ему за это кольцо. Рев отдал кольцо королю Элле, прибавив при этом, что король Гаутрек дарит кольца за точильные камни. Элла подарил Реву корабль с ценным грузом и командой и пару породистых собак в золотых ошейниках. Рев, которого теперь величали не иначе как Рев Подарок, на своем корабле отправился в Данию и преподнес собак в полном убранстве королю Хрольву Жердинке, не забыв упомянуть о том, как они ему досталась. Король оставил его у себя зимовать, а весной одарил шлемом, кольчугой червонного золота и снарядил корабль. Так Рев обзавелся целым флотом и свитой и в один прекрасный день явился к королю Гаутреку свататься к его дочери.

Нам сейчас трудно представить себе, какое впечатление производила эта история в те давние годы. Комический эффект, который затрагивал самые глубокие слои человеческой души и порождал смех, создавался рискованной зависимостью от внешней стороны жизни. Смех возникал оттого, что благодаря удаче и смекалке героя рушились социальные барьеры, составлявшие основу жизни. Но, осознав, как важны подарки для нашего сознания, мы можем по крайней мере понять, почему история о хитром Реве вызывала у людей гомерический хохот. Все это происходило оттого, что им была прекрасно понятна идея этой истории: и, смеясь вместе с ними, мы сможем лучше понять этих людей.

Подарок был важным фактором социальной жизни. Передаваемый из рук в руки, он создавал в социуме сеть обязательств, причем такую прочную, что если терялось одно ее звено, то это приводило к потрясению всего государства. «Подарок всегда ждет ответа», – говаривали в те времена. Традиция благодарить за дар равноценным даром кажется нам излишне меркантильной, так как в наше время укоренилась мысль, что только безвозмездный дар выражает искренность чувств и дарит радость. Однако если взглянуть на этот вопрос глазами предков, мы убедимся, что в основе этики и юриспруденции наших предков лежит благодарность.

Наши предки могут многому нас научить. Они относились к благодарности и расчету очень трезво, не чувствуя смущения, ибо понимали, что главное в подарке не акт дарения, а сам подарок, его ценность.

Германцы открыто признавали себя рабами и золота, и серебра, и железа. И они сочинили гимн, посвященный этим металлам, грубость которого выходит за все рамки приличия. Они сочиняли величайшие поэмы, искренно восхваляя золото, и научили нас, с неотразимой логикой жизни, что дорога к золоту для нас, слепых, не заканчивается в мире самых низменных страстей, но приводит к величайшим достижениям духа. Образ скупца, порабощенного жаждой золота, жалкого безумца, продавшего душу дьяволу за блага мира, чужд менталитету древних германцев.

Вся германская поэзия пронизана радостью от получения золотых колец. Такие поэмы, как «Беовульф», освещены сиянием этого металла. Эта поэма рассказывает о мучениях данов, которые вынуждены были еженощно терпеть посещения чудовища, жившего на болотах, и о доблести героя, который одолел Гренделя, а потом сразился с его матерью в самом центре болотистой пустоши. Его победа избавила людей от напасти. Сцены сражений, описанные в поэме, захватывают внимание слушателя, воодушевляют и заставляют сопереживать. Однако и те сцены в Хеороте, Палате Оленя, в которых король одаряет Беовульфа золотом, не менее значимы – они вызывают не меньшее восхищение, чем описание битв. Слушатели старых времен с равным удовольствием любовались героем, когда он красовался в пиршественном зале при свете факелов с золотыми кольцами на шее и запястьях. Описание пира в Хеороте, устроенного после битвы, когда «счастливцы» вновь уселись на свои скамьи и отдали должное угощению, когда по кругу носили бесчисленные кубки с медовой брагой, когда Хродгар наградил Беовульфа богатыми дарами: «Наследник Хальфдана / пожаловал Беовульфу / знак победный / – ратное знамя, / стяг златовышитый / и шлем с кольчугой; / многие видели / и меч знаменитый, / ему подаренный». Далее следует описание шлема, одного из «златозарных сокровищ»: «Сетью железной / по верху обвитый, / шишак тот служит / надежным кровом, / спасая голову / от остролезвого / меча, разящего / в жестокой сече».

Королева Вальхтеов также одарила героя: «Ласковым словом, / чашей медовой / был он привечен, / а также пожалован / двумя запястьями / златовитыми / да украшением / – кольцом ошейным, / какого в жизни / я и не видывал».

Это описание вовсе не кода, в которой мягко рассеивается прежнее возбуждение и мысли возвращаются к повседневным делам. Празднование в Хеороте и радость при виде золота являются ключевым моментом, объединяющим разные сцены поэмы в единое целое. Нам, привыкшим к тому, что рассказ в поэме заканчивается в тот момент, когда герой сокрушает последнего из своих врагов или демонов, странно видеть, что в древние времена – и не только на севере Европы – поэты изображали празднование победы, создавая тем самым новое напряжение; половина всей поэмы была посвящена триумфу, празднованию и играм.

И поэт остается верным себе, даже в мелочах. Он испытывает радость при описании золота и богатств, людей, которые даруют и которые принимают дары, и его образы и фразы снова и снова повторяют предыдущие. Благодаря эпическим поэтическим формулам, в поэме о Беовульфе беспрестанно и громко звенит золото, король «дробит» кольца, раздает сокровища, его люди жаждут золота, а зал – это место, где слышно, как король битв раздает кольца под звуки радостных криков: и все это совершенно искренне, поскольку эти образы принадлежат к традиционной речи сказителей.

Впрочем, сердце германца или грека радовалось и тогда, когда он получал в дар медный котел или серебряное запястье. Залогом дружбы между Одиссеем и феаками стали медные котлы, треножники и одежды из тонкой шерсти.

Получив в дар все эти прекрасные вещи, Одиссей воспрянул духом и с новыми силами устремился домой. А когда очнулся ото сна на пустынном берегу Итаки, первым делом пересчитал утварь и прочие подарки:

«Дай-ка, однако, взгляну на богатства свои, подсчитаю, —

Не увезли ли чего в своем корабле они полом?»

Так он сказал и считать тазы и треножники начал,

Золото в тонких издельях, прекрасные тканые платья.

В целости все оказалось[85].

У германских народов любовь к золоту нашла еще более патетическое выражение. Беовульф, в час своей смерти, понимая, что время его земной удачи подошло к концу, пожелал осмотреть, на месте ли сокровища, которые он завоевал: «Спеши, о мой Виглаф, / сойди под землю, / в тайник курганный / под серыми скалами / (дракон, лишенный / своих сокровищ, / лежит, недвижный, / сраженный в сердце); / и я, увидев / казну издревнюю, / насытив зренье / игрой самоцветов / и блеском золота, / возлягу рядом / и без печали / жизнь покину / и власть земную».

Героическая жажда золота жила в душах людей, не завладевая, впрочем, всей душой и не иссушая разума. Эгиль, который, вероятно, был самым глубоким и, несомненно, самым человечным персонажем древнего времени, этот Эгиль, в тех фрагментах, что дошли до нашего времени, сохранил для нас «песнь песней», посвященную золоту. Любовь к благородному металлу придавала особую экспрессию чувству дружбы, и мы чувствуем ее в тех стихах, где Эгиль скорбит о гибели Аринбьёрна, своего доброго друга, и воспевает его щедрость:

Меньше стало ныне

Тех, кто блеском моря

Воинов дарили.

За морем едва ли

Щедрые найдутся,

Что мои ладони

Захотят наполнить

Белым снегом тигля[86].

Златолюбие тевтонов было велико, но и щедрость их была не менее впечатляющей. В короле это качество должно было, по необходимости, быть таким грандиозным, чтобы никто не сомневался, кого называют «дарителем сокровищ». Самое худшее, что можно было сказать о правителе, это то, что он скуп. Сыновей Эйрика Кровавая Секира ненавидели и презирали по всей Норвегии потому, что они хранили свои деньги, зарыв их в землю, «подобно ничтожным крестьянам». Частью королевской удачи было желание и умение одарять своих подданных сокровищами; так люди в поэме «Беовульф», узнав о скупости короля, сделали вывод, что его пожирает изнутри отсутствие удачи. В монархической Норвегии, вероятно, считалось, что присвоение себе привилегии щедрости является узурпацией королевских прерогатив, но щедрость в определенной степени была необходима всякому большому человеку. По мнению северян, она служила свидетельством того, что человек считает свою удачу такой большой, что способен укрыть под своим крылом множество людей.

Эти два противоположных качества, характеризующие отношение северян к золоту и богатству, никак не смягчались индивидуальной психологией. Любой из них по отдельности мог достичь совершенства, почти неведомого нам, не обращая внимания на суждения других; щедрость вовсе не осуждала и не отменяла любви к золоту, даже если она доходила до того, что мы называем жадностью. Когда радиусы проходят почти параллельно друг другу, центр находится очень глубоко. Самые резкие контрасты в жизни людей отмечают глубочайшее единство.

Люди очень жалели, что золото не обладает способностью лечить болезни. В «Саге о Вёльсунгах» находим такие слова: «Дайте ей золота и усмирите этим ее гнев» – так Гудрун, плача, жаловалась Сигурду, что Брюнхильд вынашивает планы мести, и все с ужасом ждали, чем кончится дело. Но Брюнхильд была выше всех женщин и презирала их слабости, поэтому ее не могли тронуть обещания озолотить ее.

Зато Эгиль нашел успокоение в золоте – оно помогло ему пережить потерю брата Торольва. После битвы при Винхейд скальд, сгорая от гнева, сидел на пиру в зале короля Адальстейна, не выпуская из рук оружия. Эгиль то вынимал, то снова вкладывал свой меч в ножны, сердито двигая бровями; он не стал пить, когда ему поднесли кубок с брагой, пока наконец Адальстейн не снял большое красивое запястье со своей руки и не передал ему через огонь на острие меча. Эгиль протянул свой меч и принял дар. Только тогда брови Эгиля расправились и он смог насладиться брагой. Адальстейн прибавил к кольцу еще много серебра, и Эгиль обрадовался этому. Он разразился стихами, каждая строчка в которых говорит о его противоречивом нраве:

Путы рук звенящие

В дар мне отдал воин,

Чтоб украсить ими

Ветвь – гнездовье ястреба.

Я ношу запястье

На руке и славлю

Конунга могучего

За подарок щедрый[87].

Но с таким же успехом подарок мог внушить и ненависть к тому, кто его дарил, если он был преподнесен в неподходящее время. Мы тоже порой чувствуем себя оскорбленными, если случайный знакомый ищет нашей дружбы с помощью подарков, полагая, что его собственного желания заключить союз достаточно, чтобы пробудить ответ в нашей душе. Но мы чувствуем здесь нечто большее – взрыв гнева, внешнее проявление ненависти и неприязни, говорящее о том, что в душе этот человек испытывает страх. Ненависть находит самое яркое проявление, когда человек получает нежеланные подарки от короля.

Когда Кьяртан, впервые встретившись с Олавом Трюггвасоном, принял от него в подарок пурпурный плащ, его друзья выразили свое неодобрение тому, что он, не задумываясь о последствиях, унизил себя, отдав себе под власть конунга и его дружбы («Сага о людях из Лососьей долины»). В других случаях люди, принявшие подарки конунга, получали презрительные клички рабов. Но и сам король взрывался, когда кто-нибудь пытался унизить его и возвысить себя, предлагая ему «дружеский подарок».

Последствия получения неуместного подарка хорошо описаны в истории об Эйнаре и Эгиле. Молодой скальд Эйнар по прозванию Звон Весов однажды посетил дом своего более знаменитого собрата, также скальда, но, не застав его дома, оставил в качестве подарка прекрасный щит, полученный от ярла Хакона Сигурдссона. Увидев подарок, Эгиль пришел в ярость, ибо теперь, согласно обычаю, ему пришлось бы сочинить хвалебную драпу в честь Эйнара. Эгиль так рассвирепел, что был готов вскочить на коня и расправиться с Эйнаром, однако тот был уже слишком далеко. Что же оставалось делать Эгилю? Скальд сидел с подарком, не зная, как от него избавиться, и… все-таки сочинил хвалебную вису:

Восхвалить хочу я

Щит – подарок добрый,

Славу коня морского.

Щедрый воин в дом мой

Слово прислал привета,

В песнях я искусен,

Пусть услышит каждый

Песню, что сложил я[88].

Следует добавить, что дружба Эгиля и Эйнара продолжалась до их смерти, а щит оставался у Эгиля до тех пор, пока не пришел в негодность, упав в чан с кислым молоком («Сага об Этиле»).

Гнев Эгиля вызвала вовсе не ценность подарка; в нем было нечто иное, что он ощущал, прикасаясь к щиту. Вручение подарка означало нечто большее, чем передача вещи из одних рук в другие; подарки имели внутреннее значение, которое зависело от отношения получателя к дарителю. Иногда оно выражалось в имени, которое передавалось вместе с оружием и ценностями. В Исландии к этому имени обычно прибавляли суффикс «наут» (nautr) производное от глагола «ньёт» (njota) – пользоваться. Это слово выражало духовную связь между вещью и ее первоначальным владельцем. Более глубокое значение, содержавшееся в нем, мы можем понять с помощью англосаксонского выражения «вепна неолан» (woepna neolan), которое находим в поэме «Битва при Молдоне»: «владеть этим оружием с пользой». Судьбоносное кольцо, которое Локи забрал у Андвари, получило в саге имя Андваранаут; а в реальной жизни оружие или платье, полученное из рук короля, называлось Конунгснаут.

Подарок несет в себе нечто от прежнего владельца, и его прежнее существование, хочет этого новый хозяин или нет, обязательно себя проявит. Меч, подаренный королем, не только отличается острым лезвием и особенно красивой рукоятью – он и бьет с удачей. Чтобы узнать, какие чувства испытывал тот, кто получил подарок, мы должны вернуться в то время, когда эта вещь еще принадлежала клану, и понять, как к ней относились тогда. Когда Глум прощался с отцом своей матери Вигфусом, жившим в Норвегии, тот подарил ему плащ с меховым воротником, секиру и меч, прибавив: «Я чувствую, что больше уже не увижу тебя, и дарю тебе эти ценные вещи; пока они будут с тобой, я буду спокоен – с тобой ничего плохого не случится, но если ты с ними расстанешься, то попадешь в беду».

И Глум, и его родственники были не одиноки в своей вере в наследство. Когда он позже подарил дедовы плащ, секиру и меч своим лучшим друзьям, в благодарность за то, что они помогли ему в борьбе с соседями, его противники решили, что пришло время расквитаться с ним. И они не ошиблись – первый раз в своей жизни Глум потерпел поражение. А с ним его навсегда покинула удача; по крайней мере, ему уже больше не удалось стать тем великим человеком, которым он когда-то был («Сага о Глуме Убийце»).

Хёвдинг Хёскульд на смертном одре подарил своему незаконнорожденному сыну Олаву Павлину золотое кольцо под названием Сокровище Хакона и меч Сокровище Конунга («Наут Хакона» и «Наут короля» соответственно), а с ним в его руки перешла удача его самого и всех его родственников: «И я хорошо понимал, что в него вселилась удача всей нашей семьи». Недовольный шепоток старших сыновей показал, как важна была поддержка Хёскульд а («Сага о людях из Лососьей долины»).

В словах «Саги о Греттире» «Их богатством был меч, который никогда не покидал эту семью» заключается понимание того, чем на самом деле был этот меч и как высоко его ценили, и пока единство семьи зависит от старых обычаев, благоговейное отношение к такому наследству сохраняет свою силу.

Топор, который Олаву Торевильсону в 1450 г. подарил Торгрим Хельгасон в знак «полного и окончательного примирения», был не обычным оружием; это был фамильный топор клана Олава, и обе стороны посчитали необходимым закрепить акт дарения в особом документе.

Вплоть до появления новых традиций связь между кланом и его собственностью сохраняла свое значение, как поэтическая данность. Мы читаем, что удача знатной датской семьи Ранцау заключалась в передаваемых из поколения в поколение драгоценностях: золотой прялке, золотой сабле и горсти золотых монет. Согласно семейной легенде, «люди из подземелья», вероятно гномы, подарили графине Ранцау эти золотые предметы в благодарность за то, что она помогла супруге подземного короля разрешиться от бремени. В одной версии этой легенды имеется добавление, из которого следует, что те ветви семьи, которые тщательно хранили свою часть наследия, всегда имели отпрысков, а те, кто утратил ценности, вымерли.

Упоминания о фамильных реликвиях очень часто встречаются в легендах отдельных местностей; примером этого служит предание о том, что шкура дикого вепря хранила замок Войергард в Ютландии от пожара и других несчастий. Мы не знаем, было ли это предание древней семейной легендой или одной из местных сказок, но в нем заключена так же самая идея, которая когда-то вдохновляла исландцев.

Поэтический символизм и реальный опыт причудливо сочетаются в истории о Сигмунде, сыне Вёльсунга-конунга, и его мече, которым он очень дорожил. Всю свою жизнь старый меч, подарок Одина, дарил ему удачу и победы, но в последнем бою Сигмунда сам бог выбил это оружие из его рук. Они встретились в самой гуще сражавшихся; бог нанес удар копьем, и Сигмунд выронил меч. После битвы Сигмунд был найден истекающим кровью; его хотели перевязать, но он отказался, добавив: «Многие люди выжили там, где надежды почти не было, но моя удача меня покинула». Однако его сын сумеет вернуть утраченную отцом удачу; когда он подрастет, надо будет выковать новый меч из обломков отцовского. «Он возьмет этот меч и совершит много великих подвигов, и его слава будет жить, пока стоит мир». Жена Сигмунда, Хьёрдис, бережно сохранила обломки меча, и, когда пришло время, Регин выковал из них знаменитый Грам, которым Сигурд поразил змея Фафнира. Тут автор саги пускается в рассуждения о том, что человек похож на свой образ; но они, скорее, свидетельствует о том, что чувства важнее ума.

По сравнению с эпической «Сагой о Вёльсунгах», события которой происходят в течение нескольких веков на территории нескольких государств, «Сага о Хёрде и островитянах» – это рассказ об объединении кланов, семейных реликвиях и несчастьях, которые несет их утрата. Сигню перед тем, как выйти замуж за старого Гримкеля, отдала брату все свои вещи, за исключением ожерелья и коня. Конь вскоре пал, что стало предвестием несчастного брака, а ожерелье разбилось. Хёрд, первенец Сигню, едва научившись ходить, подошел и ненароком сбросил с ее колен украшение, отчего то раскололось на части. «Твой первый шаг был неудачным, и многие еще последуют за ним, но самым худшим станет последний!» – рассердившись, воскликнула Сигню. Пророчество сбылось – Хёрд был изгнан из общины и против своей воли занялся грабежом. Вещи принадлежали Сигню, но удача, связанная с ними, оказала влияние на всю семью.

Как и Вёльсунги, потомки викинга Кари – Вигфус и Глум – и все кланы в древности имели вещи, приносившие им удачу; они считались оберегами удачи и богатства; но удача была того же сорта, которая оберегала всю семейную собственность, вплоть до самой последней безделицы. Меч и плащ олицетворяли благополучие семьи; так думали в древности, поскольку в них заключалась вся сила богатства. Удача не сводилась только к тем богатствам, которые хранились в доме, оно могло быть и в полях. Ценной собственностью были добрые кони, племенные быки и другие животные, которые не только помогали сохранять поголовье стада, но и гарантировали семье сытую, безбедную жизнь.

У верного друга сыновей Ингимунда Бранда был конь по кличке Факси, наделенный несравненной силой удачи. Ёкуль и Торстейн очень торопились, боясь опоздать на поединок, который был предложен и принят ими в сопровождении многочисленных торжественных слов. По пути братья попали в сильную метель; они хорошо понимали, что кое-кому совсем не хотелось, чтобы они добрались до цели. Эти люди сделали все возможное, чтобы они застряли где-нибудь по дороге. Но несмотря на все трудности, Факси сумел-таки пробиться сквозь снежные завалы, доставить их на место поединка, а потом отвезти домой, после того как они установили позорный шест – знак презрения к медлительному противнику, который он должен был увидеть, появившись на этом месте. Бранд знал, о чем говорил, убеждая друзей положиться на него и его коня, когда они обсуждали, как избавиться от колдовских чар. Другие тоже знали, о чем говорили люди, называя этого йомена скотиной и присвоив ему кличку Факсибранд (Гривастый Бранд), в честь его коня. Таких животных, как правило быков и коней, люди увенчивали золотыми украшениями и заплетали гривы в косы («Сага о людях из Озерной долины»).

Во многих историях нам приходится докапываться до истины сквозь искажения, вызванные суевериями или чрезмерным рвением христиан. Рассказ об ужасном сне Олава Павлина, вероятно, можно отнести к разряду легенд, но в реальности так оно и было. В хозяйстве Олава имелся огромный бык, к которому часть работников относилась с почтением и даже страхом. Олав в конце концов решил его зарезать, но тут ему приснилась великанша, которая сообщила, что этот бык – ее сын, и предупредила его, чтобы он и не думал убивать ее любимое дитя («Сага о людях из Лососьей долины»).

Полумифической-полусказочной является также история о быке Брандкросси, который причинил много неприятностей йомену по имени Грим. Тот очень заботился о быке, но тому все было мало, и однажды он уплыл в море и не вернулся. Соседи пытались успокоить Грима, убеждая его, что он легко найдет себе другого быка, что он должен гордиться тем, что залив, в котором исчезло животное, будет теперь называться в его честь, но все было напрасно. Брандкросси исчез, что бы ни говорили соседи. Далее мы узнаем, что Грим отправился в Норвегию и стал разыскивать быка там; наконец он нашел его в пещере великана. Дочь этого великана Дроплауг стала родоначальницей новой исландской семьи. В этом сказании запечатлено семейное предание, которое связывает происхождение этой семьи с быком, а отчаянное желание животного отправиться в дальнее плавание, вероятно, было связано со стремлением продемонстрировать, что эта семья переселенцев имела предков в Норвегии («Прядь о Брандкросси»).

Владеть животным, приносящим удачу, было сродни богатству, им очень дорожили и не продавали ни за какие деньги. Завладеть таким быком или конем можно было, лишь получив его в дар или похитив; убийство животных-талисманов каралось большим штрафом. Их берегли, чтобы сохранить все стадо; но в чем заключалась их руководящая и защитная роль? Только в том, что они олицетворяли удачу и честь своего хозяина. Конь Бранда Факси был силен, как медведь, и всегда выходил победителем в конных сражениях, а потому был особенно дорог хозяину. Таких животных нередко похищали, в надежде присвоить удачу прежнего хозяина; положение о краже или убийстве особо ценных животных было прописано в отдельном параграфе закона. За убийство или кражу скота короля франков надо было платить штрафы большего размера, чем за скот других людей. Следует отметить, что королевские быки стоили дороже, чем лошади, так как быков запрягали в повозки в церемониальных процессиях Меровингов.

В тщательно взвешенных словах закона, который уподобляет вора чудовищу, недостойному человеческого отношения, завистливое отношение к удаче в вещах находит более страстное выражение, чем в любой поэме. Горе тому, кто надевает на человека оковы, но вора тащат в суд со связанными сзади руками. К нему относятся как к существу, находящемуся за пределами человечества, его можно убить, подобно чудовищу, или даже искалечить у всех на виду. Вор всегда остается вором. Закон может установить разницу между крупномасштабным воровством и мелкой кражей, но это различие касается лишь внешних последствий его поступка; коренных отличий между ними нет; воровство не имеет прав на существование. Воровство – это поступок человека, лишенного чести; вор – тот же убийца, который набрасывается на свою жертву в темноте и исчезает, не оставив в ране оружия, по которому его можно было бы отыскать; грабитель, который открыто нападает на своих товарищей и забирает себе их вещи, – тот же убийца, который забирает у человека жизнь. Искренняя ненависть германцев к тем, чьи руки длиннее их храбрости, проистекает из страха тайного уничтожения чести и удачи. Эти люди, как и жители Южной Швеции в более поздние времена, знали, что тот, кто крадет у рыбака его снасти, лишает его возможности добывать себе пропитание и разрушает его удачу во время рыбалки точно так же, как тот, кто не-пользует чужого быка без разрешения, лишает это животное репродуктивной силы. Нападать на человека посредством грабежа его скота или имущества могут лишь люди, лишенные чести; они наносят удар в спину и крадут его силу в тот момент, когда он не способен защитить самого себя и свои права.

Похитителей скота ненавидели так же сильно, как убийц. Волк, крадущий скот, или скотий волк, – так в скандинавском законе называли конокрадов и похитителей скота. Это деяние было преступлением против чести, исландцы считали, что таких людей надо убивать на месте, но в определенных случаях наказывали кражу скота изгнанием из страны. В норвежских законах мы до сих пор находим указания на то, что человек, укравший скот, не может отделаться одним лишь штрафом; его изгоняли в леса без права возврата. А в датском законе Эйри было четко сформулировано, что за убийство домашнего животного полагается штраф в половину марки и что «это преступление, за которое штраф нужно платить королю».

Человек, способный на кражу и обман, особенно тот, что раз за разом оставался безнаказанным, в глазах древних германцев имел демоническую силу, считали их полутроллями и старались не вступать сними в открытый поединок, считая заговоренными. Чудовищ, вроде Гренделя и его матери, смертные герои могли победить лишь с помощью оружия, вырванного из рук врага или найденного в их логове. Северяне объясняли это явление так же, как и англосаксы, – во всем виновата не твердость костей, а колдовство, говорили они. О людях, которых не брало железо, и «заговоренных» предметах сложено немало сказаний. Так, в «Саге о Торстейне, сыне Викинга» глава семьи Коль Горбун, оборотень и колдун, с помощью заклинаний сделал себя и своих родственников совершенно неуязвимыми к любому оружию, кроме семейного меча Ангрвадиля («Приносящий горе»).

В саге о викинге Сварте по прозвищу Железный Череп, который спрашивал всех своих противников, знаком ли им Бладнир, можно легко распознать насмешку. Бладнир был фамильным мечом, который, когда Сварт последний раз слышал о нем, принадлежал его брату Аудуну, и Сварт всегда опасался, что однажды он будет пущен в ход против него. Ему нужно было выиграть время, если дело обернется подобным образом, чтобы использовать особое магическое заклинание, превращающее этот меч в безопасный предмет в руках грабителя. Но его в конце концов обманули, и, к несчастью, обманщиком оказался его собственный брат. Как-то раз Аудун отдал Бладнир своему другу Торгильсу; так случилось, что Торгильс остановился в одном доме, куда собирался приехать Сварт, чтобы встретиться с дочерью хозяина, и Торгильс охотно взялся почтить гостя. Ночью перед приездом ему неожиданно приснился его друг Аудун, который рассказал ему, что тревожится по поводу своего брата – шалопая, который странствует по округе, подвергая опасности честь дочерей всех порядочных людей. Победить его поможет Бладнир, если зарыть его в песок на месте боя и убедить Сварта, что никто не знал, что его рукоятка возвышалась над землей.

Многие люди в жизни поступали точно так же, как и Арнгрим в саге. Он разорил землю, которой владел король Свафрлами; когда они встретились на поле боя, Свафрлами был вооружен своим знаменитым мечом по имени Тюрвинг. Свафрлами набросился на Арнгрима, но тот заслонился щитом, меч отскочил от него и вонзился в землю. Арнгрим схватил Тюрвинг и нанес королю смертельную рану. Поэтому предположение о том, что такая смерть могла лишить его семью надежды на отмщение, было не лишено основания («Сказание о мече Тюрвинге»).

Глава 2

Меч, приносящий победу

Чтобы оружие разило врагов, нужно, чтобы в нем была заключена удача, иначе оно будет совершенно бесполезным. Удачу меча составляли острота, красота, удобная рукоять и, конечно же, самое необходимое свойство победы – быстрота. Однажды, когда Ёкуль из Озерной долины оказался под действием очень сильного колдовства, он с удивлением обнаружил, что его меч, фамильное оружие по имени Эттартанги, подвел его – он ударил им со всей силы, но не смог ранить врага. Ёкуль с удивлением посмотрел на клинок и спросил: «Неужели тебя покинула удача, Эттартанги?» Та же самая история произошла и с Хрунтингом, мечом Беовульфа, когда он сражался с матерью Гренделя, – впервые в жизни меч подвел его, Хрунтинг утратил честь, удачу и силу.

Корабль тоже должен обладать удачей, чтобы ходить по морям: он должен как можно лучше использовать ветер – и во время лавирования, и тогда, когда дует попутный ветер; его корпус не должен пропускать воду или садиться на мель. Семья Ватнсдаля имела прекрасный корабль, отвечавший всем этим требованиям. Его подарил Ингимунду король Харальд. Этот корабль назывался «Стиганди» («Умный пешеход»); его паруса очень хорошо держали ветер, и он был очень устойчив.

Но мы знаем, что мечи бывают разными. Некоторые можно было с полным правом называть оружием победы, как это делал Беовульф. Такие мечи обеспечивали владельцу победу в любом бою. В сагах мы находим такие описания: «Именно его меч принес ему победу в бою», или «он пробивал сталь, словно ткань, никогда не ржавел, и, кто бы им ни владел, он всем приносил победу в бою или в поединке». Несомненно, копья и мечи притягивали победу, а корабли – попутный ветер, и тот, кто приобретал их в качестве приза, обогащал себя новыми счастливыми свойствами. Отсюда желание добывать вещи из могил и курганов; их раскапывали и, если нужно было, заключали сделку с могильными жителем – так гласят саги, – чтобы завладеть старым проверенным оружием, гарантирующим победу. Прекрасный меч Скофнунг («Пламя Битвы»), который был гордостью Скегги из Мидфьорда и сыграл определенную роль в судьбе его потомков, был найден в могиле самого Хрольва Жердинки. Этот меч был столь яростным, что никогда не возвращался в свои ножны, не пронзив живую плоть; нанося удар, клинок громко пел, и ни одна рана, нанесенная им, не заживала. Но, с другой стороны, у него были свои причуды: он требовал бережного обращения, не переносил, когда солнечные лучи светили на его навершие и отражались в рукояти, обнажать клинок в присутствии женщин также не следовало.

Павел Диакон в «Истории лангобардов» поведал, что Гизельберт, герцог Вероны, вскрыл гробницу короля Альбуина, вынул его меч и другие сокровища, а потом похвалялся, что получил все это самолично от самого Альбуина.

Но не следует думать, что с таким сокровищем мог управиться любой человек; зачастую меч вел владельца в бою, а тот просто следовал за ним. Скирнир получает от Фрейра меч, «разящий ётунов род, если мудрый им бьется»[89]. В поэме «Беовульф» описан верный спутник витязя: «Меч с рукоятью, / старинный Хрунтинг, / лучший из славных / клинков наследных / (были на лезвии, / в крови закаленном, / зельем вытравлены / узорные змеи); / в руке героя, / ступить решившегося / на путь опасный, / на вражью землю, / тот меч не дрогнет – / не раз бывал он, / клинок остреный, / в работе ратной». Наделенное силой удачи оружие передавалось бойцу с предупреждением, что только «умелый и бесстрашный человек» может им пользоваться.

Особое значение придавалось гармоничным отношениям между вещью и тем, кто ее использовал. Ингимунд однажды решил испытать «Стиганди»; он хотел проверить, сможет ли корабль лететь по волнам в его отсутствие. Корабль прошел это испытание с честью; команда, вернувшись из Норвегии, не могла на него нахвалиться. Но бывали случаи, когда судно и оружие отказывались служить человеку. Так произошло с кораблем Олава Трюггвасона под названием «Великий змей», который после смерти Олава отказался подчиняться рулю. Всегда возникал вопрос: хватит тому или иному человеку умения правильно «взять» оружие, знает ли он его удачу и уважает ли ее, иными словами, смогут ли боец и меч найти общий язык. Когда Кормак попросил Скегги одолжить ему меч Скофнунг, тот не хотел этого делать по той простой причине, что сомневался в Кормаке. «Ты – очень вспыльчивый человек, а Скофнунг – холоден и строг». Меч и Кормак не смогли «договориться» и оба пострадали из-за своей несовместимости («Сага о Кормаке-скальде»).

Непременным условием для того, чтобы чье-то оружие принесло победу другому человеку, было вот что: взявший меч должен был либо подружиться с ним, либо подчинить его себе. Воин, вероятно, был сильно удивлен неожиданным упрямством оружия, проявившего темную волю, которая противоречила его собственной. Так неожиданно проявлялся дух его прежних владельцев. Волю, которая была однажды навязана мечу, сломать было очень трудно; норвежец Гейрмунд, не желая расставаться с любимым мечом по имени Фотбит («Кусающий за ноги»), предрек Турид, похитившей его оружие, что меч не принесет ей счастья и станет причиной утраты самого дорогого члена семьи. Так и вышло: Турид подарила Фотбит родичу, которого любила больше, чем родных братьев – Болли, – и тот поднял его на Кьяртана, своего названого брата и самого любимого сына Олава Павлина («Сага о людях из Лососьей долины»).

Меч Серый Клинок, которым обманом завладел Гнели Сурсон, узнал своего бывшего хозяина и после того, как отнял у него жизнь, раскололся на части. Из осколка меча сделали копье, и копье это погубило двух людей, связанных с Гисли узами дружбы и брака («Сага о Гнели»).

Таким образом, когда меч, ожерелье или другая ценная вещь переходили в другие руки, с ними переходила их история; получавшему эти вещи рассказывали, какое сокровище ему досталось, сопутствовали ли ему честь и удача, и объясняли, каков у него характер и воля. Беовульф, преподнеся Хигелаку дары, поведал, кто владел этими вещами в прошлом: «В дом внести повелел он / вепреглавый стяг, / шлем высокий, / кольчугу железную / и отменный меч; / молвил Беовульф: / «Мне от мудрого старца, / от державного Хродгара, / был наказ такой: / чтобы в первую голову / я тебе поднес / это оружие / да сказал бы, / что конунг Херогар, / властный Скильдинг, / владел до срока / этим ратным нарядом, / но оставил его / не наследнику, / не любимому сыну / всехраброму Хероварду, – / ты хозяин сокровища!»

В тот момент, когда Виглаф спешил на помощь Беовульфу, поэт решил привлечь внимание читателя к его мечу: «И поднял Виглаф / щит желто-липовый / и меч, наследье / потомка Охтхере, / скитальца Эанмунда, / который был в битве / убит, бездомный, / в сраженье с Веохстаном, / взявшим в добычу / это оружие: / нагрудник кольчатый, / шлем железный / и меч отменный, / подарок Онелы, / издревнее лезвие, – / одежды битвы, / орудие сечи, / наряд воителя / (однако Онела / за смерть племянника / не мстил убийце) / тот меч хранился / и щит и кольчуга / у Веохстана, / покуда не вырос / ему преемник, / дабы продолжить / славу отцовскую / среди гаутов, – / оставил старец, / покинув землю, / наследство сыну. / И вот впервые / воина юного / призвал державный / делить с дружиной / удары битвы: / был духом он крепок, / а меч наследный / остро наточен, – / и скоро на деле / дракон изведал / его могучесть!»

Меч, о котором идет речь, попал в эту семью, когда Веохстан, отец Виглафа, убил на боле боя Эанмунда, и Онела, в войске которого воевал Веохстан, отдал ему этот меч, несмотря на то что убитый был сыном его собственного брата.

Таким образом, в этих наследственных вещах жили не простое абстрактное благословение, не просто удача в житейском смысле этого слова, а душа клана. В словах матери Греттира, протягивавшей ему драгоценную семейную реликвию, меч Эттартанги, основной упор был сделан на общности меча и его владельцев: «Этим мечом владел отец моего отца Ёкуль, а до этого – древние люди Ватнсдаля; его всегда сопровождала победа». Легенда гласит, что меч может принадлежать только правильному человеку. Меч, который Один принес в дом Вёльсунга и вонзил глубоко в «семейное древо», мечтали заполучить многие, но он не давался в руки никому, пока счастья не попытал Сигмунд («Сага о Вёльсунгах»); а когда Бёдвар Бьярки, следуя совету своей матери, явился в пещеру, где его несчастный отец-медведь прятал свое оружие, меч сам упал к нему в руки, стоило ему лишь дотронуться до его рукояти («Прядь о Бёдваре»). Первая из этих легенд, несомненно, была создана в виде семейного мифа, а вторая – в виде сказки, но обе основываются на знакомых всем идеях: когда встречаются родственные души, обе стороны хамингьи сливаются в единое целое.

Способность меча приносить победу – это всего лишь одна сторона его сущности, которая обращена к остальному миру; что касается его опасных качеств, то существует более характерная, более личная оценка – это предмет, который связан с какой-то конкретной семьей. Каким бы удачливым ни был обычный человек, он вряд ли обладал всеми видами военной удачи; только оружие вождя содержало в себе все виды этой удачи и все способы сражения. Поэтому добавление, сделанное в отношении меча Тюрвинг, о том, что он приносил удачу в поединке и в сражении, вовсе не было лишним, как могло кому-то показаться.

С другой стороны, дар победы, присущий оружию, предполагает многосторонность, как и самих родственников; меч, копье и щит должны были обладать удачей всего клана, как и его исцеляющей властью, плодородием, изобилием земных даров и мудростью. Могу себе представить, что меч или молот, а также плащ могли «открыть чрево» женщины, когда клан нуждался в рождении новых детей; она могла закутаться в одежду, как в облако власти, она могла положить молот себе на колени, как сделал Тор в обличье невесты в «Песни о Трюме». Я должен также думать, что опущенное в ведро с молоком копье могло обеспечить удачу в приготовлении пищи и способность накормить всех, кто садился за стол. В Норвегии до недавнего времени сохранялся обычай использовать в повседневной жизни семьи и хозяйства вещи, доставшиеся людям по наследству. То там, то здесь встречалась семья, у которой был старый нож, помогавший улаживать все ссоры и исцелять от колик одним лишь своим прикосновением. В одном ряду с этими ножами был и победоносный топор Скрукке, который оставил память о своих противоречивых подвигах у добрых людей из Квитесейда в Телемарке. Во-первых, именно ему они были обязаны тем, что их деревня никогда не страдала от перенаселения, а во-вторых, он помогал выжившим избавиться от нарывов, а также от болезней, которые возникали от прикосновения ночной нечисти. Достаточно было ударить им плашмя по заду, и человек выздоравливал. Объяснение тому факту, что норвежские ножи и топоры в глубокой древности сохраняли свои лечебные свойства, нужно искать в многочисленных костях и мощах святых, частицах креста и в евангелических книгах, которые в Средние века помогали людям Европы сохранять свое здоровье. Впрочем, одну особенность эти инструменты приобрели извне, кроме того, людям очень важно было знать то, что их сила порождалась их славой. Люди верили, что нож, которым было зарезано много людей, способен излечить паралич, это объяснялось тем, что он выпил много крови – фьёра. Скрукке обладал огромной силой, поскольку принадлежал очень суровому человеку, убившему много людей.

Из саг, сложенных в Исландии, мы узнаем очень мало о повседневной жизни ее обитателей и их поступках, которые вызывают сейчас особый интерес у историков культуры. Содержание и стиль саг отмечены большой концентрацией жизни; они демонстрируют нам, что честь и удача были тесно связаны между собой, и события повседневной жизни никогда не включались в рассказ сами по себе; только тогда, когда они служили источником великих дел, они обретали бессмертие. Поэтому наши знания о том, как жили люди в эпоху саг, не являются односторонними, но зато очень фрагментарны. Мы хорошо знаем, чем мог закончиться праздник, но нам совершенно неизвестно, как справлялись исландские свадьбы – до нас не дошло никаких подробностей свадебной церемонии. Нам хорошо известно, что представляло собой наследство, и это помогло нам, учитывая наши знания о природе удачи, составить представление о ценности дома, но если мы хотим получить достоверные примеры, то должны будем искать их где угодно, но только не в исландской литературе, или, вероятно, нам придется удовлетвориться сведениями о наследном праве крестьян, поскольку они до сих пор получают и оставляют его так же, как их предки.

Тем не менее у нас есть одно свидетельство, дошедшее с древних времен, которое можно поставить в один ряд с норвежским опытом использования Скрукке и других ножей, и эти сведения хороши еще и тем, что они рассказывают нам о рождении Олава Святого и его связях с его тезкой. В те дни, когда Олав, позже названный Святым, еще был в утробе матери, один из Олавов прежних дней, а именно Гейрстад-Альв, явился во сне доброму человеку из Уппланда, по имени Храни. Он был близки другом отца и матери будущего святого Харальда Гренски (Гренландца) и Асты. Гейрстад-Альв рассказал Храни историю своей жизни и попросил его помочь ему возродиться; он сообщил, где и как он был похоронен, и велел вскрыть его могилу, где он найдет золотое кольцо, меч и пояс. Он даже составил – если наш источник был хорошо информирован – сложный план, согласно которому Храни должен был найти себе помощников, а обитатель могилы обещал прогнать их, как только они сделают то, что от них потребуется, и избавить его от их любопытства. Продумал ли добрый Гейрстад-Альв все детали сам или, как делали многие ушедшие, оставил кое-что и смертным, которые будут заниматься этим делом, нам неизвестно, но мы знаем, что Храни сумел добыть кольцо, меч и пояс. С этими сокровищами он явился в дом Харальда Гренски, где обнаружил, что Аста лежит на полу и никак не может разродиться. Как только она узнала о желании Гейрстад-Альва, она охотно согласилась на то, что имя ребенку даст Храни. После этого он подошел к ней и обвязал ее поясом, и ребенок тут же появился на свет. Это был мальчик, которого назвали Олав; он получил меч Бесинг и золотое кольцо своего тезки.

Как только мы переходим к вопросам чести, в разговор вступают древние времена и предоставляют нам свидетельства на разных языках. Вся жизнь в эпоху викингов была пронизана острым чувством признательности за подарки. Как часто читаем о том, что гости перед отъездом получили богатые дары и отправились домой, испытывая благодарность за оказанную им честь. Англосаксы, так сильно любившие громкие слова, описывали, как Беовульф, покинув дом Хродгара, ехал, радуясь и гордясь своим сокровищем. Тогда как скандинавы просто отмечали, что подарки были достойны великих людей или что они были значительными. Для Эгиля королевское запястье и серебро стали настоящими дарами чести, которые помогли ему воспрянуть духом и вернули радость. Хороший дар не только приносит удовольствие, но и повышает самооценку и даже статус одаряемого. Получая от мужа «утренний дар», новобрачная согласно закону Упплёнда в Швеции утверждалась в статусе полноправной жены и хозяйки дома.

Получавший подарок человек и впрямь приобретал солидный кусок чести; в его руки переходила вещь из благородного металла, составленная из древних достижений, древней рассудительности, способности древних вождей творить чудеса, славы владельцев и слов восхваления, произнесенных поклонниками. Старую фигуру речи, гласящую, что «вместе с сокровищем мужество передается от старого владельца к новому», надо понимать буквально. А когда человек в ярости бросался преследовать вора, пытаясь всеми способами перехитрить его, пока он еще не спустил то, что ему удалось украсть, он делал это потому, что в буквальном смысле слова хотел вернуть свою честь, пока ее не измазали грязью и не повредили с помощью магии.

Большим позором было потерять оружие, даже в бою; таким же позором были и неудачи. Кроме того, очень зазорно было пораниться своим же оружием, даже если рана была невелика. Так что теперь мы можем понять, какое неукротимое чувство загоралось в душе людей, когда они узнавали, что кровь их родственника была пролита оружием, принадлежавшим их семье. Если такое горе случалось, то оно ложилось позорным клеймом на все оружие семьи; и люди начинали побаиваться его, полагая, что каким-то необъяснимым образом оно нанесет рану их плоти и крови; они не могли предугадать, в какую минуту оно может развернуться и в своем гневе ударить по хозяину. Проклятие «Пусть твой меч никогда не рубит ничего другого, кроме твоей собственной головы» помогает нам понять, в каком ужасном состоянии оказывался человек, потерявший удачу и власть над собственным оружием.

И если в этих сокровищах таилась честь человека, то тогда в них должны были заключаться и его фрит, и его судьба. С помощью меча и копья родственники твердо держали в руках саму удачу, и если их хватка не ослабевала, то оружие приносило им победы, как и оружие их предков.

На идее о том, что история и судьба связаны с тем, чем люди владеют, скандинавы построили самую знаменитую сагу, которая стала частью мировой литературы. «Сага о Вёльсунгах» пронизана влиянием судьбы, которое началось, когда Хрейдмар, на пороге смерти, потребовал отомстить своему сыну Фафниру, который его погубил. Снова и снова судьба демонстрирует нам свое вмешательство разными бедами: смерть Фафнира, спланированная Регином, его братом, от раны, нанесенной мечом, который Регин выковал собственноручно; гибель Сигурда, вызванная нарушением клятвы и, конечно же, тем, что его вероломных зятьев Нибелунгов заманил к себе в гости Атли и убил: у Хёгни вырезал сердце, а Гуннара бросил в змеиную яму. Судьба, объединяющая все эти звенья в одну хамингью, была заключена в золоте, которое давным-давно проклял Андвари, которое Хрейдмар утаил от своих сыновей, которое Фафнир хранил в своей драконьей пещере, а Грани принес в дом Гьюки. Это было сокровище Нибелунгов, которое в конце концов заставило судьбу угомониться, погрузившись на дно Рейна.

Не менее экспрессивно эта старая идея изложена в «Саге о Хервёр и Хейдреке». Она гласит, что владелец и то, чем он владеет, дополняют друг друга, что только сокровище может выявить нам человека, а само сокровище может быть объяснено только человеком. Автор саги сначала видит меч по имени Тюрфинг, а за ним – человека, которому он принадлежал. Этот меч поднимается во всем своем бесстрашии; победоносный, никогда не знавший поражения, Тюрвинг был так яростен, что даже малейший его укол приводил к смерти, и он не останавливался, пока не дотрагивался до земли. Упрямый и своенравный, не терпевший, когда его клинок обнажали без цели, и не желавший возвращаться в ножны, пока не напьется крови; меч этот не знал поражений, но тот, кто владел им, должен был знать, что рано или поздно он может обрушиться на его голову. Такова была его судьба. Такой же была и семья, которой он принадлежал, таковы были Ангантюр, Хервёр и Хейдрек. Все люди этого клана имели неукротимый характер; они были бойцами от рождения, и их удача в темных и светлых делах соответствовала ярости самого Тюрфинга. Об Ангантюре мы знаем лишь то, что он всю жизнь владел этим мечом и унес его с собой в могилу, не зная, что у него есть наследник. Из могилы меч был извлечен его дочерью, родившейся уже после смерти отца, которую назвали Хервёр. Так древнее наследство было возвращено к жизни. Но не успел Тюрфинг вновь появиться на свет, как он тут же вступил в бой; Хервёр пришлось наказать смертью человека, который захотел увидеть обнаженный клинок Тюрфинга; после этого убийства она стала странствующим викингом. Но вот ей пришло время выполнить свой долг и возродить к жизни свою семью; она родила королю Хёвунду двух сыновей. В младшем сыне, Хейдреке, она нашла того, кому смогла передать свой меч. Он тут же вытащил меч из ножен, и он превратился в хамрамра, подобно своему предку, и вынужден был покинуть свой дом, убив своего брата. Тюрфинг проложил ему новый путь к чести и к королевскому титулу, но для этого ему пришлось предать и убить своего тестя. В конце концов его зарезали собственные рабы, которые унесли с собой сокровище, но человек, отомстивший за короля, нашел их и принес с собой меч, в доказательство того, что месть осуществилась. Так заканчивается сага о Тюрфинге. О сыне Хейдрека, Ангантюре, рассказывает уже другая сага, посвященная иным событиям, а Тюрфинг упоминается как обычное оружие без сверхъестественных способностей.

Основной костяк семьи Инглингов, правившей Уппсалой, состоял из череды храбрых конунгов, которым не повезло с родственниками их жен. Они редко прислушивались к советам супруг и зачастую погибали из-за собственной непредусмотрительности. Ванланди захватил Финляндию и взял себе в жены Дриву, дочь Сньяра Старого. Она ждала его десять месяцев – от одной весны до другой, а потом прибегла к ворожбе, и конунг погиб во сне от удушения. Ванланди наследовал сын Висбур; кроме всего прочего, ему достался неспокойный характер отца: он бросил первую жену ради другой женщины, но не вернул ей вено, «невестин подарок», и она в отместку приказала своим сыновьям сжечь отца в его доме. Судьбу Ванланди и Висбура повторил Агни, сын Дага. Он отправился в поход в Страну Финнов и здесь взял себе в наложницы Скьяльв, дочь вождя финнов, против ее воли; однажды ночью, когда справляли арвэль, или тризну, по ее отцу, Агни, напившись пива, улегся спать с унаследованной от Висбура золотой гривной на шее. Скьяльв привязала к гривне веревку и велела своим людям вздернуть короля на дереве.

О двух сыновьях Агни, Альреке и Эйрике, известно лишь то, что их нашли в лесу с проломленными черепами; у каждого в руке были окровавленные уздечки. У Альрека было двое сыновей, Альв и Ингви, которые правили после него. Они закололи друг друга в пиршественном зале своего дома, поскольку жена Альви слишком часто говорила мужу, что она была бы счастлива, если бы вышла замуж за его брата. Сыновья Висбура поклялись, что в семье их отца никогда не будет мира, и все беды начались с того, что король не вернул своей первой жене ее свадебный дар.

Из легенд хорошо видно, что духовный аспект идентичен материальному. Поэты называли золото «рудой борьбы», в том смысле, что причиной вражды двух партий было богатство. Однако судьба была заключена в душе его владельцев. Родственники владели своими сокровищами и одновременно были рабами своих страстей. Несмотря на проклятие, все жаждали заполучить побольше колец и оружия. Получив предупреждение, они отвечали так же, как и Сигурд, – каждый человек будет владеть своими сокровищами до тех пор, пока не придет время умирать. Гьюки сформулировал эту мысль так: «Как хорошо владеть золотом Рейна и радоваться тому, что ты богат и обладаешь удачей». Они знали, что на сокровище наложено проклятье, однако верили в то, что, завладев им, они обретут хамингью необычайной силы, которая сможет нейтрализовать всякое проклятие.

Хервёр идет к могиле Ангантюра, чтобы забрать оттуда старое оружие ее клана, – все предупреждения Ангантюра о том, что Тюрфинг уничтожит ее род, ее не страшили – она их и слушать не хотела. С мечом в руке она ворвалась в поэму, звеня старой радостью своей семьи: «Вы хорошо сделали, сыновья викингов, отдав мне меч из могилы, я испытываю больше радости от того, что чувствую его в своей руке, чем если бы вся Норвегия была моей! Теперь сердце дочери вождя ликует, и я не боюсь того, что будет, и того, что мои сыновья задумают друг против друга!» Ангантюр предрек: «Ты родишь сына, и придет время, когда он станет сильным, и будет владеть Тюрфингом; не родился еще под солнцем тот, у кого удача сильнее!» И когда позже Хейдрек убьет своего брата, позор этого черного дела не сможет уничтожить всепоглощающую радость, ибо мать заклинала его никогда не забывать, какая сила заключена в этом мече; какая слава сопровождала тех, кто владел им, и какие великие победы он приносил.

В конечном счете решающим фактором было чувство общности между человеком и вещью. Ангантюр очень боялся, что его дочь не будет знать, как надо обращаться с мечом, но понимал, что если она будет делать то, что надо, и доводить все свои начинания до конца, то она понесет с собой «жизни двенадцати человек, их фьёр, их силу и мощь, все то хорошее, что оставили после себя сыновья Арнгрима» – все сокровища клана. Ангантюр и одиннадцать его братьев, сыновей Арнгрима, уже покинули могилы, чтобы начать новую жизнь, когда Хервёр унесла их меч, и он снова засверкал на солнце.

Какими бы возвышенными и прекрасными ни были поэмы о неумолимой судьбе и проклятых сокровищах, люди Севера с не меньшим удовольствием слушали сказания об обычных людях, их соотечественниках, предках и родичах, которые завоевывали богатства, славу и преумножали удачу благодаря телесной силе, доблести и смекалке, а не вмешательству высших сил или всепоглощающему чувству мести, которое предопределяет не только поступки, но и саму жизнь героя. Храбрецы из родовых саг не мечтали о великой посмертной славе, но пускались в опасные приключения, чтобы найти применение собственной силе, обзавеститсь богатством и жить долго, чтобы воспользоваться им вполне.

И таких героев в северных землях было немало. Высокочтимые семьи Исландии гордились родством с суровыми рыбаками с Хравнисты, острова близ Наумудаля в северной части Норвегии. Подвиги этих народных героев описаны в нескольких небольших сагах – прядях. Исландские скальды более поздних времен, одурманенные блеском средневековых романов, доходивших из Англии и Франции, всячески пытались модернизировать и «улучшить» суровые предания, превратив их в изящные вещицы модной литературы, но эти древние истории были слишком реалистичными, чтобы превратиться в красивые сказки о странствующих рыцарях.

Мореплаватели, бороздившие северные моря, такие как Кетиль Лосось и Грим Мохнатые Щёки, совершали свои походы с отвагой короля Артура, но мотивы, заставлявшие их пускаться в путь, не имели ничего общего с рыцарскими. Их предприимчивость порождалась обычным голодом, ибо северные земли частенько страдали от неурожая, и тогда все – от вождя до последнего крестьянина – должны были выйти в море, чтобы добыть себе пропитание. Для того чтобы эти герои полностью предались приключениям, необходимо было, чтобы случился голодный год, когда посевы вымерзали, а рыба уходила от берегов в океан. Тогда, чтобы не умереть с голоду, приходилось уходить далеко в море. Как-то юный Кетиль за целый день сумел поймать лишь одну несчастную треску, а когда над ним стали потешаться рыбаки с другой лодки, он швырнули эту рыбину с такой силой, что один из насмешников упал за борт.

Приключения, которые поддерживали их героические силы, включали в себя сражения за выброшенного на пустынный берег кита; плавание на весельных лодках во время жестокой бури, когда их преследовали киты с человеческими глазами («Сага о Кетиле Лососе»). И люди были достойны этих испытаний; это были не меченосцы, а лучники и охотники, которые вполне могли научиться у финнов, слывших колдунами, преследовать добычу и попадать точно в цель. Это было племя суровых бесстрашных рыбаков северных морей, которые управляли своими большими лодками, стоя у руля в одиночку; их удача заключалась в том, чтобы, подняв парус, сразу же поймать ветер и убить своими стрелами любое существо, годное в пищу, на суше и в воздухе.

Их мир состоял из полоски берега, которым люди владели, пока у них были силы сражаться, и внутренних территорий, теснимых бесплодными скалами, откуда великаны и великанши, жадные до человеческой плоти, спускаются вниз, чтобы захватить побережье и островки в водах фьорда. Для того чтобы повстречать чудовищ и великанов, достаточно было свернуть в сторону от главной дороги. Могло случиться и так, что рыбак утром выходил на берег и видел, как две троллихи пытаются разломать его лодку на части («Сага о Гриме Мохнатые Щёки»), или отправлялся с ведром к роднику и встречал там тролля. Древние исландцы верили, что в краях, именуемых в сагах Гаутландом, Валландом, Уэльшландом и Землями Черных людей[90], можно встретить настоящих драконов.

Эти легенды вовсе не похожи на истории, которые могли произойти где угодно; они прочно привязаны к определенному региону. Места, упомянутые в этих сагах, вполне реальны и зачастую до сих пор именуются старыми именами. Обучая сыновей ориентироваться в море, Халльбьёрн называет имена фьордов: «Сначала пройдете Нестифьорд (Ближний фьорд), за ним будет Мидфьорд (Средний фьорд), а потом – Витадсгьяви».

Да и сами люди с Хравнисты – не выдуманные герои, это вполне конкретные исторические личности, чьи имена сохранились в истории благодаря их силе и умениям этих людей. Мужчины с Хравнисты от рождения были умелыми лучниками – большинство прославленных лучников Исландии, включая Гуннара из Хлидаренди, были потомками Кетиля Лосося с Хравнисты. Одду Стреле, сыну Грима Мохнатые Щёки, всегда сопутствовал ветер, о его победах над великанами и походах в чужие земли слагали легенды («Сага об Одде Стреле»). Орм Сторольвсон был так силен, что уже в двенадцать лет мог не просто поднять, а закинуть лошадь в полной сбруе на вершину стога, приходился Кетилю внуком («Прядь об Орме сыне Сторольва»). Родич Кетиля – Эйнар Тамбарскьельве (Потрясатель Тетивы, или же Брюхотряс) – самый меткий лучник в войске Олава Трюггвасона – продемонстрировал ярлу Эйрику свое мастерство, пустив стрелу в руль его корабля, а когда в его лук попала стрела и расколола его надвое, взял лук Олава, натянул тетиву и тут же отбросил в сторону, заявив, что лук конунга для него слишком слаб («Сага об Олаве сыне Трюггви»). Только Орму удалось согнуть лук Эйнара, так, что наконечник стрелы уперся в дугу лука. Торкель Торгейрсон велел вырезать на троне сцену своей битвы с троллями, случившейся в тот вечер, когда они пытались помешать ему набрать ведро воды; он тоже по праву считал себя потомком людей с Хравнисты.

Сокровищами клана Хравнисты были стрелы Флауг, Файфа и Хремса, которые били в цель без промаха и были всегда под рукой, готовые пронзить и человека и великана. Их называли Гусирнаут (Дар Гусира). Легенда рассказывает, откуда они появились и почему получили такое название. Это случилось в тот счастливый час, когда родоначальник клана встретил в Финнмёрке короля финнов Гусира и сразился с ним в стрельбе из лука. Оба были искусными лучниками, но ни одна из стрел не достигла цели, тогда Гусир взялся за копье, а Кетиль за дротик. Кривое копье подвело Гусира, а дротик Кетиля угодил финну в грудь. Кетиль забрал стрелы поверженного врага в качестве трофея и с тех пор не расставался с ними, ибо благодаря им он раз за разом одерживал победу («Сага о Кетиле Лососе»). В стрелах этих заключалась удача клана, не отягощенная злым роком, и потому потомки Кетиля Лосося обладали большой физической силой, жили долго, имели по многу детей и видели в них свою удачу, были свободны в выборе судьбы, радовались славе клана и наслаждались ее плодами.

В эпоху викингов люди с удовольствием слушали эти безыскусные легенды и сами мечтали заполучить волшебный меч и заговоренные стрелы, не отягощенные проклятием, благодаря которым можно было снискать славу и обессмертить свое имя в истории рода.

Глава 3

Имя и наследство

Когда новорожденного принимают в члены клана, он вступает в контакт с силой, которая живет в имуществе семьи. Когда отец дает младенцу имя, он тем самым определяет его судьбу, вдыхая в него душу. Он подтверждает это подарком, превращая его ожидания и желания в реальность. Подарок предназначался для «закрепления» имени, как это событие называли на Севере, и то, что происходит во время этой церемонии, означает, что та порция удачи и души, которая заключена в имени, фактически передается его носителю и закрепляется в нем с помощью контакта. Если оружие или украшение, с помощью которого ребенок посвящается в свое будущее, принадлежало недавно умершему родственнику, память о котором еще не растворилась в чести всего клана, то его место тут же занимает родственник, берет его долю и воспитывает ребенка. Тот получает весь его хейлир (удачу), что этот юноша, жадный до жизни, обещает новорожденному, поскольку тот должен будет заново прославить имя умершего. В «Саге о Вёльсунгах» Сигмунд вместе с именем дарует Хельги земли и удачу рода: «Сигмунд в то время вернулся с войны и подошел к сыну с пучком порея в руке, и тут дал он ему имя Хельги и при даче имени такие дары: угодья Хрингстадир и Сольфьёлль и меч, и пожелал ему хорошо расти и удаться в род Вёльсунгов»[91].

О другом знаменитом Хельги, Хельги Хьёрвардсоне, нам сообщают, что в детстве он не имел имени и все время молчал, словно душа еще не вошла в него, а вместе с ней удача. Однажды, когда юноша сидел на кургане, к нему явилась валькирия и упрекнула его:

Поздно ты, Хельги,

воин могучий,

казной завладеешь

и Рёдульсвеллиром, —

орел кричит рано, —

коль будешь молчать,

пусть даже мужество,

князь, покажешь.

Новонареченный ответил:

Светлая дева,

что дашь в придачу,

коль имя Хельги

ты дать мне властна!

Валькирия поведала:

Мечи лежат

на Сигарсхольме,

четырьмя там меньше,

чем пять десятков;

есть там один

самый лучший,

золотом убран, —

гибель для копий.

С кольцом рукоять,

храбрость в клинке,

страх в острие

для тех, чьим он станет;

на лезвие змей

окровавленный лег,

другой обвивает

хвостом рукоять[92].

Хельги, получив меч, стал человеком в полном смысле этого слова и отомстил за смерть отца своей матери.

Как только ребенок показывал, что готов принять больше души, ему снова вручали подарок. Появление первого зуба у младенца считалось у некоторых германских народов счастливым событием и отмечалось «подарком на зубок»: «…Некогда Альвхейм / был Фрейром получен / от богов на зубок», – говорится в эддической поэме «Речи Гримнира». Таким подарком для Олава Святого стал пояс, который помог Асте, его матери, благополучно разрешиться от бремени.

Вероятно, следующим шагом было дарование мальчику права сидеть среди мужчин, и, вне всякого сомнения, день, когда он окончательно расставался с детством, сопровождался увеличением хамингьи. Шаг за шагом он накапливал свою честь, пока не превращался в олицетворение клана.

Взрослого человека принимали в члены клана точно так же, как посвящали младенца. Теодорих оказал честь королю герулов, усыновив его; вне всякого сомнения, эта церемония, какой бы формальной она нам ни казалась, была для самого Теодориха чем-то большим, чем простое присвоение титула, и готская грамота, составленная по этому случаю, является тому свидетельством: «Всегда считалось большой честью быть усыновленным с помощью оружия… а мы этим подарком дарим тебе рождение в качестве сына, согласно обычаям людей и манере мужчин… мы посылаем тебе коней, мечи, щиты и другие принадлежности воина».

До нас дошли сведения о норвежском обряде, в ходе которого усыновленный становился полноправным родственником, и мы знаем также, что не было забыто и подтверждение имени. Когда глава клана произносил древнюю формулу: «Я ввожу этого человека во все мое наследство, во все вещи, которые я ему отдаю, во владения и земли, подарки и ответные дары, в сиденья и места для сидения, и в те права, которые обеспечивают книги законов и которые тот, кто усыновлен, получит, согласно закону», он даровал силу своим словам, добавляя: «И, в подтверждение этого усыновления, я передаю ему в руки кубок».

Даритель, носивший прославленную фамилию, пользуясь своим избытком удачи, вкладывал в получателя нечто новое и тоже подтверждал свое действие подарком. «Ты – поэт, которому трудно угодить, – Трудный Скальд, но теперь мой человек», – сказал Олав Трюггвасон Халльфреду Оттарсону, восхищенный его упрямством, и Халльфред тут же воскликнул: «Что ты мне дашь вместе с именем, коли нарек меня Трудным Скальдом?» Конунг одарил его мечом, а ножны скальд заработал, сочинив вису, в каждой строке которой было слово «меч»[93]. Этот эпизод демонстрирует внутреннюю связь между присвоением прозвища и принятием человека в свою собственную удачу: и король, и скальд хорошо понимали смысл фраз, которыми они обменялись, – Халльфред вошел в число приближенных конунга и до конца жизни сохранял ему верность («Сага об Олаве Трюггвасоне»).

Лангобарды считали себя народом, нареченным самим Воданом (Одином). Легенда эта основана на обязательствах того, кто дарует имя, по отношению к тому, кто его получает. Перед решающей битвой с вандалами мать вождей этого племени обратилась за помощью к Фрейе. Та велела воинам племени выйти на поле боя вместе с их женщинами, а чтобы тех приняли за мужчин, научила их завязать распущенные волосы под подбородком, вроде бороды. Увидев войско, Водан воскликнул: «Кто эти длиннобородые?!»; и, как только воины услышали голос сверху, они вскричали: «Тот, кто даровал нам имя, должен даровать и победу!»

Любое пожелание и благословение в определенной степени сродни присвоению имени, поскольку их власть заключается в психической передаче заключенного в словах смысла. Даритель должен был тем или иным способом сделать свои слова чем-то целым, и существовала тенденция относиться к его доброй воле с подозрением, если он не предоставлял какого-нибудь ощутимого залога этой воли. Если человек желал другому, чтобы тот радовался полученной вещи или оказанной услуге, от него могли потребовать, в случае нужды, снять с себя одежду или, как сделал Харальд Тилли, освободить место перед ним, если он не хотел, чтобы его считали человеком, пускающим слова на ветер. Когда епископ Магнус собирался отплыть в Ирландию, он пришел проститься с королем Харальдом, и, когда он произносил прощальные слова, король размышлял, что бы ему подарить. С сокровищами у него было туго, а потому он опорожнил свой кубок и вручил его епископу. Епископ обратился к королеве, которая сказала: «Удачи и доброго пути тебе, господин епископ». – «Удачи и доброго пути! – воскликнул король. – Вы когда-нибудь слышали, чтобы благородная женщина говорила такие слова епископу и не прибавила к этому никакого подарка?» – «А что я могу подарить?» – спросила королева. У короля был уже готов ответ: «Подушку, на которой ты сидишь, – и добавил: – Я приложу к ней свою удачу».

Особое положение среди сокровищ клана занимали те вещи, которые больше, чем другие, говорили о его положении в обществе; они обладали удачей в ее чистейшей и сильнейшей форме. Как правило, это были предметы, свидетельствовавшие о богатстве клана: самое лучшее оружие, мечи, приносящие победу, кольца из золота и серебра, которые носили воины на запястьях и предплечьях в качестве свидетельства своего положения. На Севере мы часто слышим о кольцах, как правило, речь идет о шейных гривнах и браслетах из драгоценных металлов. Одно такое кольцо, согласно легенде, принадлежало клану Скильдингов; сначала им владел Хельги, затем передал его своему брату Хроару в обмен на его часть королевства, а потом, в результате зависти сына его сестры Хрока, оно оказалось на дне моря. Его достал Агнар, сын Хроара, этот подвиг прославил его, и слава его превзошла славу отца («Сага о Хрольве Жердинке и его витязях. Прядь о Хельги»).

Золотая гривна клана Инглингов имела свои аналоги во всем германском мире. Среди королевских подарков, которые Беовульф привез домой из дворца датчан, было драгоценное ожерелье, которое он подарил своему другу Хигелаку; тот надел его, отправляясь на ту несчастную битву, в которой франки забрали его жизнь и сокровища. А чем для вождей было золото, тем для крестьян были одежды из дорогих «многоцветных» тканей; на того, кто носил дорогой плащ, они смотрели как на носителя чести клана. Меч в руке, гривна на шее или кольцо на запястье, плащ на плечах – все это были свидетельства большой удачи.

Эти знаки отличия подобали главе клана, ибо свидетельствовали о том, что на нем лежит основная ответственность за честь своего клана. Согласно древнему, глубоко укоренившемуся чувству того, что полагается, оружие погибшего человека должно было переходить к самому выдающемуся члену клана или тому, кто брал на себя ответственность за осуществление надлежащей мести. Об этом говорил Хьяльти после смерти Ньяля и его сыновей, взяв в руки секиру Скарпхедина: «Это – редкое оружие, немногие смогут владеть им». – «Я знаю того, кто сможет», – сказал Кари. – «И кто же это?» – «Торгейр Краггейр, ибо его я считаю теперь самым большим человеком нашего клана». Ощущение своей правоты дало матери Гуннара, Раннвейг, право распорядиться любимым оружием ее сына; она заявила, что дотронуться до него может лишь тот, кто собирается достойно отомстить за его гибель («Сага о Ньяле»).

Это чувство породило закон о наследовании, определение которого находим в германском своде законов. «Тому, кто берет землю как свое наследство, достаются и военные облачения, то есть кольчуги, ибо на нем лежит обязанность мстить за ближайшего родственника и уплата виры». Если же человек передавал доставшееся ему сокровище другому, то это считалось чем-то вроде отречения, и тогда главенствующее положение переходило от отца к сыну или другому родственнику. Глум и Олав Павлин с детства имели свою долю в наследстве, но после того, как они его приняли, они попали в фокус удачи и ответственности и стали еще более значимыми людьми.

Поворотным пунктом в жизни юного Беовульфа стал момент, когда он доказал, что достоин своего клана, и Хигелак вложил ему в руки старинный фамильный меч – «наследие Хределя златоблещущее», и вместе с ним «отрезал ему / семь тысяч земли / вместе с домом, / с чертогом престольным, / сообща они правили, / сонаследники, / и дружиной и землями, / но державой владел / только конунг, / законный владыка».

Удача правителя заключается в богатстве, и Инглинги, как гласит легенда, не расставались с гривной Висбура, символизировавшей их власть, даже после того, как один из них расстался с жизнью через эту гривну. Хёскульд передал свой плащ Олаву Павлину, своему побочному сыну, определив тем самым его главенствующее положение в семье. Меч Ватнсдаля, Эттартанги, при дележе наследства достался второму сыну Ёкулю, но его брат Торстейн, действовавший как глава клана и поддерживавший его верховенство, надевал этот меч на заседания суда. Гунтрамн, король франков, вложив свое копье в руки Хильдеберту, сыну брата, сказал: «Это знак того, что я передаю тебе свое королевство; иди же и возьми все мои города под свою власть».

В те далекие века акт передачи власти и удачи вместе с копьем или мечом не вызывал вопросов и не требовал других подтверждений. С течением времени богатство отделилось от удачи, которая изначально давала ему силу, и приобрело самодостаточную власть, и меч был заменен скипетром – абстрактным символом королевской власти, не нуждающимся в юридических объяснениях того, что означает эта регалия. Копье в руке Хильдеберта было одновременно и доказательством власти, и самой властью, при демонстрации которого подданные почтительно склоняли голову, ибо сам предмет этот озарял его владельца сиянием власти.

Таким образом, удача клана жила в сокровищах, и с их помощью она передавалась из поколения в поколение. Они составляли тот хребет, который помогает семье выстоять и сохраниться, несмотря на все перемены. В наследстве сосредотачивается вся суть клана; поэтому оно представляет собой пример того, какую силу имеет дружба, а также сложный характер хамингьи каждого человека. Оно демонстрирует, что клан собирает честь и удачу из многих источников и, благодаря этому, растет и развивается. Когда в руках семьи сосредотачивалось большое богатство, оно помогало организовать не только новые завоевательные походы, но и направлять судьбу клана, поскольку было наполнено постоянно присутствующей хамингьей того круга людей, которые входили в состав клана. При такой идее владения различия между новым и старым стираются. Поэзия по праву прославляет всякое оружие как старое, поскольку новый меч воспринимал старую славу и свойства мечей предков. Отсюда и проистекала древняя сила, которая заключалась в вещах, оружии и одеждах, которыми пользовались, вооружались и носили члены семьи. Таким же образом последняя вещь, принятая в семью, становилась реликвией, доставшейся ей от предков, в тот самый момент, когда случилось это принятие. В полном соответствии с этой истиной мать Греттира, держа в руках меч, припомнила всех мужчин из клана Ватнсдаля, хотя и она, и все другие знали, что Эттар-танги пришел в семью благодаря Ингимунду.

Поэтому вопрос о наследстве и порядке наследования был в германском обществе самым важным, хотя и в другом смысле, чем мы могли подумать. В этом вопросе законы нам не помогут, поскольку их параграфы появились уже в христианские времена, когда о духовном благополучии людей и их жизни после смерти стала заботиться церковь. Беспокойство, которое раньше пронизывало все материальные интересы – каким образом хамингью, вдохновлявшую умершего и жившую в принадлежавших ему вещах, можно будет спасти без потерь или убытков для его преемников, теперь лишь изредка находило свое проявление в отдельных статьях – например, в тех, где его оружие передавалось в руки главного мстителя. Сложная система средневековых законов, регулировавших порядок наследования, не дает нам практически никаких ключей к пониманию древних обычаев; те сведения, которые можно в них найти, носят негативный характер, поскольку слабые места системы, по-видимому, говорят о том, что они сохранились со времен Античности, которые медленно и с большим трудом были побеждены римскими принципами. Примером того, как древние предрассудки мешали адаптации принципа прямого наследования, служит то, что средневековые законоведы с большим трудом согласились признать внука по линии сына законным наследником своего деда.

Если мы хотим тщательнее изучить этот вопрос, то должны забыть о том, что центром в вопросе о наследовании является человек, и посмотреть, как происходил сам процесс наследования. Единственно возможным способом была передача наследства из рук в руки, и интересы внуков лучше всего защищались тогда, когда деды усыновляли оставшихся без отцов детей, как, по-видимому, было в Исландии.

В наши дни цель наследования – в первую и главную очередь не допустить того, чтобы имущество осталось без владельца; главные усилия сосредотачиваются на том, чтобы дать ясное законное определение, кому должны принадлежать оставшиеся от умершего деньги и прочие ценности. В древнем обществе наследование было вопросом не о поисках того места, куда можно было бы пристроить богатство, а о том, чтобы продлить его жизнь, и шаги, кажущиеся нам столь естественными, – передать его следующему по порядку родственнику, не могли стать решением этой проблемы. Цепь жизни не должна прерываться, и естественным, практически необходимым допущением было то, что каждый человек имеет преемника, сына, в руки которого переходили все ценности отца, поскольку он продолжал его жизнь.

Пока хамингья клана сохраняет свою полноту и цельности, проблемы наследования не существует; она возникает только тогда, когда течение жизни и удачи нарушается, и возникает проблема – где найти человека, который заполнил бы пробел в семье, а вовсе не в охоте за наследником. Когда надежда на появление кровного наследника исчезала, рождался человек, чтобы обеспечить преемника; тогда вдова, мать или сестра умершего должна была, чтобы спасти свой клан, родить сына, который мог бы носить плащ и меч отца. В эддической поэме «Речи Регина» Хрейдмар слезно умоляет свою дочь Люнгхейд, чтобы та родила сына, который отомстил бы за деда, поскольку его собственные сыновья порвали все родственные отношения с ним, восстав против него; в смертельном страхе Хрейдмар говорит дочери: «Дочь хоть роди, / если сына не будет / у князя и девы / с душою волчьей; / дай дочери мужа / в насущной нужде, / тогда их сын / за тебя отмстит!»[94]

В Салическом законе есть статья, которая появилась вне всякой связи с требованиями Средних веков и которая возвращала к обычаям, которые были естественными для людей, пока они следовали обычаям своих предков. В этом параграфе указывалось, что мать умершего мужчины, не имевшего сыновей, является его ближайшей родственницей, а после нее идут брат и сестра; если их тоже не было, то – мать сестры, и только если не было и ее, то наследство переходило в руки ближайшего родственника. А потом закон со значением добавлял, что это правило было справедливо лишь для личных вещей, товаров и движимого имущества; земля никогда не могла наследоваться через женщин. Северяне считали, что женщина способна возродить к жизни умершего мужа, родив сына в новом браке. Согласно салической идее, таким образом мать должна обеспечить сыну новое рождение, и мы имеем все основания полагать, что долг матери оставался долгом, невзирая на то, жив ли был отец или уже умер, продолжала ли вдова жить в его доме, возвращалась ли в свою семью или вступала в новый брак.

После матери следовала сестра умершего мужчины; она должна была сначала позаботиться об его интересах, а потом уже рожать ребенка для себя и своего мужа. От нее эта обязанность переходила к тому, кто был ближе всех к его матери, и только после того, как надежды женщины из круга ближайших родственников родить ребенка полностью угасали, семья могла забрать себе все движимое имущество покойного.

Наследство женщины означало, что она получала имущество умершего мужа для того, чтобы сохранить его для будущего сына, и, когда он достигал совершеннолетия, должна была отдать его ему. Так, знаменитый меч клана Ватнсдаля Эттартанги достался Греттиру благодаря его матери Асдис, дочери сына старого Ёкуля. Когда Греттир отправился путешествовать, надеясь пробить себе дорогу в жизни, мать отправилась проводить его. Прежде чем расстаться, она вытащила из-под плаща драгоценный меч и сказала: «Этот меч принадлежал Ёкулю, отцу моего отца из древнего рода Озерной долины; в их руках он приносил победу; я дарю тебе этот меч и прошу пользоваться им с умом». Последние слова содержат в себе увещевание и благословение или, скорее, утверждение о том, что сын получает меч по праву, и она желает ему получать удовольствие от власти, заключенной в этом оружии: сила этого меча твоя, пользуйся ею! Но нам известно, что Асдис имел брата, и причина, по которой наследство ушло в боковую линию, осталась невыясненной («Сага о Греттире»).

В качестве иллюстрации внутреннего значения мы можем процитировать отрывок из саги о Глуме. Когда Глум посетил в Норвегии отца своей матери Вигфуса, уже старый человек пригласил внука поселиться в доме матери и наследовать пост вождя после смерти своего родственника, но Глум по каким-то причинам хотел посетить Исландию и перед тем, как переселиться, позаботиться о наследстве своего отца. Когда они расставались, Вигфус сказал: «Я думаю, тебе суждено завести там семью, и я дам тебе кое-что из моих богатств: плащ, копье и меч, которым доверяли наши родичи». На самом деле это означало, что норвежский вождь ожидал, что его будущее обеспечат отпрыски сына его дочери, и хамингья или дух Вигфуса явилась Глуму во сне. Когда он увидел, что по фьорду в сторону хутора на Междуречье идет женщина исполинского роста, он сразу же понял, что этот сон предвещает смерть деда («Сага о Глуме Убийце»).

Другая семейная легенда рассказывает нам, как Олав Святой получил меч Бесинг, старинное фамильное оружие. Когда Олаву было всего восемь лет, он превосходил по уму и умениям всех мальчиков своего возраста. Однажды его мать Аста открыла сундук, и он заметил в нем какой-то сверкающий предмет. «Чье это?» – спросил он. «Твое, сын мой; этот меч носит имя Бесинг, он принадлежал Олаву Гейрстад-Альву». – «Я возьму его и буду носить с собой». И Аста отдала ему меч.

Вопрос, который мы должны теперь рассмотреть, касается того, как древние тевтоны распоряжались своим наследством и какое значение имело для них наследство. По всем ветвям клана потомству переходила одинаковая удача, и было бы ошибкой считать исключение женщин из процесса наследования в более поздние времена свидетельством того, что все богатства семьи доставались сыновьям, а их сестры должны были довольствоваться удачей чужих людей. Через подарки, с помощью которых невеста становилась частью клана ее жениха, и, вероятно, благодаря последующему обмену ценными подарками сыновья дочерей привязывались к отцу своей матери и к ее братьям самыми крепкими узами. Но главные сокровища, в которых хранилась хамингья семьи в самом чистом и сильном виде, передавались от отца к сыну, как нить жизни, соединявшая одно поколение с другим. Как все эти дела улаживали братья, нам неизвестно. Мы знаем только из намеков в законах и истории, что знаки власти, оружие и украшения, содержавшие удачу вождя, переходили к тому сыну, который показал себя человеком, способным стать представителем хамингьи всей семьи. Обычно им был старший сын, но мы поддадимся влиянию сложившихся у нас предрассудков, если проложим твердую и прямую линию закона там, где всеми процедурами управляли твердые, но пластичные законы жизни. Тацит сообщает, что германцы обожали верховую езду: «В этом – забавы детей, состязания юношей; не оставляют коня и их старики», и передавали своих коней по наследству: «Вместе с рабами, домом и наследственными правами передаются и кони, и получает их не старший из сыновей, как все остальное, а тот из них, кто выказал себя в битвах наиболее отважным и ловким»*. Если же случалось так, что клан вымирал, то его последний представитель уносил с собой в могилу и его бесплодную удачу, чтобы никто не мог ею воспользоваться.

Глава 4

Обмен подарками

Когда ценная вещь уходит за пределы фрита и попадает в другие руки, происходит слияние жизней, которое привязывает людей друг к другу и рождает обязательства того же характера, что и сам фрит. Самой крупной «сделкой» является, конечно же, объединение семей посредством брака, и его серьезность проявляется во взаимном интересе родственников с обеих сторон и ощущении единства, которое не зависит от сиюминутного настроения. Родственники по браку, свойственники, не могли спокойно сидеть и наблюдать, как их благоприобретенных родичей бьют на поле боя или в суде, ибо их разгром ставил под угрозу их собственную добрую славу. Обе стороны считали невозможным сохранить свою честь, не оказав помощи друг другу. Когда женщина переходила из своего клана в другой как fridu-sib, родственница по фриту, возникал новый фрит.

Фрит заключался в мунде (mundr), брачном подарке, который стоял в центре брачной сделки, заключенной двумя кругами родственников. Люди, принимающие в ней участие с обеих сторон, составляли единый клан посредством персонификации; человек, выступавший от имени жениха, и отец или опекун невесты действовали от имени своих кланов. В старые времена выкуп за невесту выплачивался ее отцу или опекуну, и отец, имевший много дочерей, мог сильно увеличить свое состояние; однако даже в наши дни сохранилось кое-что от древней солидарности, которая требовала, чтобы подарок был разделен между всеми членами клана. Древние обычаи помогали в случае необычных обстоятельств; например, когда у невесты не было ни отца, ни братьев, ее опекуном становился дальний родственник, благодаря чему соблюдались права членов клана.

У германцев, как писал Тацит, не жена приносит приданое, а муж делает подарки жене. «Приданое предлагает не жена мужу, а муж жене. При этом присутствуют ее

родственники и близкие и осматривают его подарки; и недопустимо, чтобы эти подарки состояли из женских украшений и уборов для новобрачной, но то должны быть быки, взнузданный конь и щит с фрамеей и мечом. За эти подарки он получает жену, да и она взамен отдаривает мужа каким-либо оружием; в их глазах это наиболее прочные узы, это – священные таинства, это – боги супружества».

Обмен подарками – единственный путь завязать дружбу или союз. «Они обменялись подарками и расстались друзьями», «они обменялись подарками и заключили дружеский союз» – эти фразы постоянно встречаются в исландских сагах, и самый лучший комментарий о связи между двумя людьми заключается в следующей фразе: «Их связывала теплая дружба и обмен подарками».

Древние не могли лучше определить дружбу, чем фразой, произносимой во время принятия человека в состав клана: «Чтобы сидеть и иметь свое место, получать полное наследство, штрафы и кольца, дарить и получать подарки», – иными словами, родственника узнают по таким признакам: он имеет свое место в зале, обладает правом получать наследство и свою долю в вире, может участвовать в отмщении и поддерживать дружбу со всеми членами клана, что предполагает обмен подарками.

Дружба и подарок – понятия неразрывно связанные. Тот, кто искал дружбы, должен был сделать подарок, заявив тем самым о своем намерении. Человек, желавший завязать или восстановить дружбу со своим соседом, начинал переговоры такими словами: «Между нами по многим причинам существовал холод. Теперь же я хочу подружиться с тобой, и ты получишь от меня в качестве подарка самого лучшего коня в округе». И хотя кое-кому может показаться, что в голосе этих исландских вождей, предлагающих подарки, звучит деловая нотка, в самих словах ничего подобного нет. Английский поэт не испытывает недостатка в словах, приводя разговор своего любимого апостола Андреаса с «создателем мира», который переоделся моряком. Андреас, по приказу Верховного Бога, отправился к далеким антропофагам мармедонам, чтобы объявить им добрую весть. Когда он плыл по морю на корабле неизвестного ему капитана, опытный рыбак с удивлением наблюдал, с каким мастерством незнакомец управляет судном. Наконец он воскликнул: «Никогда еще не встречал я такого сильного рулевого, быстрого умом и мудрого в речи; слушайте меня – я хочу попросить оказать мне еще одно благодеяние: хотя у меня нет колец и чеканных сокровищ, чтобы подарить вам, я бы с радостью принял вашу дружбу». Поэт, написавший эти строчки, жил в новую эпоху и придерживался новых обычаев, которые освобождали человека от гнета неправедности; он научился верить, что мужчины могут стать назваными братьями, даже если их единственное богатство – это слова, но, чтобы выразить свой опыт, он сначала должен был прийти к соглашению, для которого использовал имевшиеся в его распоряжении выражения.

Старые враги могли уладить все свои противоречия и на долгое время установить согласие между собой и теми, кто живет рядом с ними, только благодаря обмену подарками и заключению сделок. Григорий Турский сообщает, как закончились споры между Леовигильдом, королем готов, и Теодомером, королем племени свевов. Условия этого соглашения почти слово в слово повторяют слова саг, в которых рассказывается о примирении врагов на Севере: «Они обменялись подарками и разъехались по домам».

Настоящее примирение наступало после уплаты виры, которая у более поздних поколений была заменена деньгами. И вправду, уплата денег за убийство могла быть и часто бывала унизительной, но в основе этого лежит идея о возмещении ущерба, которое избавляет людей от подозрительности и недоверия, благодаря чему оба клана могут наконец помириться. Англосаксонское и древнескандинавское слово «бот» (bot) означало не более, но и не менее, чем «исправление» или «возмещение». Сделка порождает мир, или, говоря иными словами и проясняя сказанное, сделка создает такие отношения между двумя сторонами, которые делают невозможным нарушение мира самым грубым образом, поэтому все члены семьи погибшего должны получить свою долю денег, чтобы никто не затаил обиды. Сделка заключается не только для того, чтобы произвести временный эффект, но целиком и навсегда, пока «ветер гонит облака, трава растет, деревья зеленеют листвой, солнце встает и мир стоит». Она направлена не только на то, чтобы уладить какую-то одну конкретную проблему, но сделать так, чтобы в случае возникновения нового спора люди стремились как можно скорее восстановить мир. Даже в законе Эйрика в Зеландии мы встречаем старую идею о том, что люди должны относиться более благосклонно к противнику, уплатившему виру, чем к тому, кто не уплатил ее; и даже если он причинит новый ущерб, не следует сразу же вершить расправу над ним, но сначала следует попытаться получить возмещение по закону. В Исландии это установление не было не пустой фразой – согласно закону фрита примиренные стороны связывали узы, подобные узам родства, отныне они должны были «делить нож и кусок мяса и все между собой как друзья, а не как враги, и если в последующие дни между ними возникнет ссора, ущерб должно возместить товаром или каким бы то ни было ценным добром, и никогда копье не прольет кровь». Эти слова следует понимать буквально, поскольку нарушителей законов фрита закон карал строго и хладнокровно: «Тот из вас, кто нарушает заключенный мир и нанесет удар фриту, будет бесцельно скитаться, как загнанный волк, так далеко, куда только люди могут загнать волка».

Правильно говорят, что, чем радикальнее меры, предпринимаемые для сохранения мира и порядка, тем туманнее перспектива сохранения и установления мира; угроза по самой своей природе неэффективна, поскольку ее гарантом является будущее, а люди всегда надеются обмануть будущее. Гораздо страшнее было оказаться проклятым, ибо проклятие способно разрушать человека изнутри, словно в его душу и разум проникла злая воля. Долгие серии анафем, предназначенные для того, чтобы удар за ударом вбить в душу человека добрую волю, не оказывают такого эффекта, как описание ничтожества, к которому добавляются слова о том, что мир, заключенный здесь, имеет ту же прочность, как и другой естественный мир, и не меньше, чем другие, поможет проверить, принадлежит ли человек к миру людей или нет.

Можно безоговорочно доверять подарку и позволить ему говорить от имени того, кто его вручил, ибо душа, заключенная в нем, сама доберется до обязанностей и чести, а потом, связав удачу и переплетя судьбы людей, создаст волю или внесет в нее новый элемент. Никакая сила на Земле не может помешать подарку после того, как он перешел из рук в руки, и никто не может устоять перед духовным воздействием того, к чему он подошел так близко.

Когда свободное государство Исландия чуть было не раскололось надвое из-за конфликта между старой религией и верой в Христа, его спас Торгейр Законоговоритель, который был достаточно старомоден, чтобы понять, что человек может согласиться заключить мир только усилием воли. Дело дошло уже до того, что партия язычников, вооружившись, готова была изгнать христиан из той части страны, где находилось правительство, а войско христиан заявило, что не будет подчиняться решениям старого суда и создаст новое, христианское государство рядом со старым. И если бы новый закон был введен, Исландия превратилась бы в страну двух народов, живущих на одной территории, подобно телу, органы которого разделились на две группы, враждующие между собой. Лидер христиан Халль с Побережья уклонился от ответственности и совершил очень важный шаг, переманив на свою сторону старого лидера свободного государства, и попросил, чтобы тот сформулировал христианские законы. Торгейр пролежал целый день, накрывшись с головой плащом, раздумывая о настоящем и будущем, после чего он, старый язычник, объявил, что по новому закону Исландия становится христианской страной. В своей речи он предложил соотечественникам решить, что им дороже – мир или война, и помог им сделать правильный выбор, рассказав историю о старых временах. Когда-то короли Норвегии и Дании вели непрестанные войны, пока наконец люди не устали от них и не заставили королей заключить мир, хотя и против своей воли. Сделано это было очень простым способом – каждые несколько лет они должны были обмениваться подарками, после чего мир продолжался до их смерти. Речь Торгейра была такой убедительной, что ему удалось обратить весь народ в христианство («Сага о христианстве»).

Люди, которые могли рассказать и понять историю королей Дании и Норвегии, инстинктивно были против того, чтобы в ближайшем соседстве с ними находились другие души. И они открыто демонстрировали свое недовольство. Вечером, накануне того дня, когда Этельстан провел свою решающую битву с норвежцами при Брунанбурге, в его лагерь, если верить Уильяму Мальмсбери, пришел неизвестный арфист. Он сел у входа в шатер короля и заиграл столь искусно, что король попросил его сыграть во время ужина. После этого, когда король и его военачальники собрались на совет, арфиста, богато наградив, отпустили восвояси. Однако один из королевских воинов, у которого были причины не доверять музыканту, заметил, как тот, прежде чем уйти, зарыл золото в землю. Этот человек посоветовал королю Этельстану перенести свой шатер в другое место, поскольку их гостем был не кто иной, как Олав Сигтриггссон, король Нортумбрии.

Уильям, конечно же, не понял, почему Олав зарыл золото – он решил, что это было сделано потому, что он презирал подарки врага. Да и сам Олав, вероятно, не смог бы объяснить свои действия, если бы его об этом спросили, но он чувствовал, что если к нему пристанет чужая воля, то он должен будет приготовиться к тому, что она отберет у него удачу и заставит ее служить себе. Более того, воля и предвидение Этельстана обратятся против него и не только помешают ему победить в этом бою, но и сломают всю его жизнь.

Король франков Хлодвиг хорошо знал, как использовать силу дара для подавления чужой воли. Франк тайно послал бургундской принцессе Хродехильде (Клотильде) предложение выйти за него замуж, но когда позже он объявил об этом публично, то получил категорический отказ от короля бургундов Гундобада, ее дяди. Тогда люди закричали: «Сначала узнай, не получил ли он какого тайного подарка, сделанного для того, чтобы подчинить тебя своей воле; иначе ты не сможешь завоевать победу в бою за свое справедливое дело, ибо языческий гнев Хлодвига будет ужасен» – так автор хроники сформулировал слова людей, чтобы цивилизованные люди смогли их понять.

Подарок был безошибочным проявлением или, скорее, кристаллизацией доброй воли, и, чтобы убедиться в искренности другой стороны, человек хотел увидеть ее сердечную благодарность. Когда Магнус Добрый на тинге в Уппланде пообещал простить и вернуть свою милость тем, кто участвовал в заговоре против его отца конунга Олава Святого, если они обратятся к нему с доброй волей и не будут скрывать ничего, это предложение принял Тронд и сказал от имени людей: «Мои родственники не были друзьями конунга, но я сам не виновен в смерти Олава; если мы обменяемся с тобой плащами, я обещаю тебе свою дружбу и сдержу это обещание». Магнус согласился. «А захочешь ли ты обменяться со мной и оружием?» – продолжал Тронд. Конунг снова согласился. После этого Тронд пригласил Магнуса к себе домой, где устроил великолепный пир.

Человек, обменявшийся оружием с незнакомцем, может спокойно спать у него под боком – тот не сделает ему ничего плохого. Он может даже поручить другому охранять третье лицо, ибо безопасность, которую порождает подарок, не ограничивается лишь отказом от враждебных действий. «Как отец и сын, как сын и отец, эти двое согласились делать все вместе, когда в том возникнет нужда», – гласит формулировка закона. Какой законник или моралист не согласился бы с такой идеей, желая сделать более привлекательной эту добродетель, которой так трудно достичь? Благородную забывчивость можно идеализировать, превратив ее в благородное рассуждение, но убедить врагов помириться, чтобы они могли помогать друг другу, можно лишь в том случае, если условия диктует реальная жизнь. А реальность заключается в том, что подарок проникает в душу вместе с памятью и честью и служит друзьям и врагам, богам и предкам, прошлым и будущим целям. Воля оказывается связанной, а единственный способ связать ее в древние времена заключался в том, чтобы наполнить ее новым содержанием и новой целью.

Только благодаря этим возрождающим душу качествам подарок способен затронуть источники, в которых рождаются чувства; он способствует не только единству воли, но и привязанности, радости и благополучию отношений.

Брак основывается на любви, но, согласно представлениям германцев, любовь возникает не до брака, а только после начала семейной жизни; люди были уверены – если выполнить все формальности, то любовь непременно возникнет. «И вскоре они полюбили друг друга» – так говорится в сагах о счастливых супругах. Но мы также знаем, из чего вырастает привязанность и благодаря чему она усиливается, – когда утром после свадьбы муж своим подарком подтверждает или «закрепляет» реальность первого объятия супругов. Невесте обещали, что она получит свой утренний подарок, в тот день, когда вопрос о свадьбе был решен, или, как это было в

Швеции, в день свадьбы. Подарок вручался утром после первой брачной ночи. Именно эти два действия – объятия и подарок – и пробуждали любовь; потому они – в хитросплетениях законов, которые уважают только реальность, – являются двумя необходимыми условиями истинного брака, поскольку порождают возможность возникновения теплых чувств между мужчиной и женщиной.

В мире, где любовь зарождается и расцветает в браке, нет места для сентиментальной тоски и вздохов, как в эддической поэме «Поездка Скирнира» (Skirnismal), в которой говорится о Фрейре, охваченном томлением любви; любовник, полный грез, просто сумасшедший, и, вероятно, ему нужно рассказать, куда может завести такая болезнь: «Худшей на свете / хвори не знаю, / чем духа томленье», – говорится в «Речах Высокого».

Чтобы узнать, как относились к любви в старое время, надо посмотреть на Маргарет Стоккар и прислушаться к ее простым словам, в которых она оплакивала свою судьбу, когда король Магнус, проезжая через ее город, пожелал остановиться у нее и разделить с ней ложе: «Как тяжело было мне сначала полюбить его, а потом сразу же потерять». Это слова девушки, которая страдает оттого, что утро не выполнило обещания ночи. Формулировка шведского закона Уппланда, касающаяся утреннего подарка, которым муж оказывает честь женщине, объясняет женские чувства: тревогу жены, когда она, увидев плохой сон, будит мужа, чтобы предупредить его об опасности; женские мечты, когда незамужняя девушка сидит среди своих родственников, думая о возможных женихах, подходящих для нее по рождению, богатству и славе, – или об их скудных достоинствах; когда она прогоняет своего поклонника, поскольку он не соответствовал ее представлениям о том, как должен себя вести мужчина по отношению к соседям. И все это делается потому, что она хочет любить своего мужа. Чтобы пробудить в женщине любовь, нужно обладать честью, ибо семейная слава и богатство, традиции клана и подвиги предков производят на женщин не меньшее впечатление, чем на мужчин. И любовь, с которой она смотрит на мужа, это мир; таким образом, ее любовь – это не просто интеллектуальное добавление к духовной жизни женщины, а инстинкт и энергия, которые заставляют ее беспокоиться за того, кого она любит, и она никогда не станет чересчур нежной, но сохранит свой характер рвения.

Рассмотрим теперь женщин-вдов; мы увидим, что скорбь вдовы полна горечи, которая включает в себя активный элемент, прогоняющий прочь отчаяние и смирение; эта горечь излечивается восстановлением прав. Осознав это, мы приблизимся к пониманию того, чем на самом деле была в те времена любовь – любовь, которая сделала Турид Великую Вдову такой великой. И мы можем также понять, что любовь возникала за счет того, что женщина принимала в себя честь своего мужа со всеми его владениями и имуществом, и, если поклоннику удавалось положить на колени девушки свой подарок, это означало, что он завоевал ее расположение. И наоборот, если сделка не состоялась, женщина уходит, даже не бросив на мужчину прощального взгляда. Возврат подарков вызывает разделение чувств, которые были до этого соединены, и они возвращаются к своему прежнему владельцу.

Узнав об этом, мы по-новому начинаем воспринимать древние истории. Все, что казалось искажением, приобретает свои истинные пропорции, и все, что, по нашим представлениям, было нематериальным, проявляется с трагической силой.

В голосе древнего автора «Беовульфа» звучит его богатый опыт: он много думал обо всех этих датчанах и гётах, и, по большей части, его думы были полны грусти. Говоря о дочери Хродгара, он не может не вспомнить, что именно она должна была выйти замуж за сына Фрода Ингельда, чтобы покончить со старой враждой между двумя народами – данами и хадобардами. Но ей не удалось этого сделать. Когда она приехала в свой новый дом, воины с горечью увидели, что ее свита, состоявшая из датчан, открыто носит оружие, которое когда-то принадлежало хадобардам, а потом попало в датские руки в качестве трофея. Кто-то из седых воинов, несомненно, хорошо помнил тот день, когда оружие поменяло хозяев. Он крикнул Ингельду: «Узнаешь ли ты, друг, / меч прославленный, / твоего отца / драгоценный клинок, / послуживший ему / в том сражении, / где он пал, / шлемоносец-воитель, / в сече с данами, / где, разбив нашу рать, – / без отмщенья погибшую, – / беспощадные Скильдинги / одержали верх?»

Однажды эти слова уже прозвучали, и чужестранец-хвастун расплатился за них своей жизнью. После этого были нарушены все клятвы. В душе Ингельда поселилась ненависть, и его любовь к этой женщине остыла. В этой личной драме было нечто, чего нельзя выразить современными словами; как только сделка была сорвана и датчане, которые до этого пользовались благосклонностью короля, были ее лишены, и в его душе больше не осталось любви.

Тот же самый разрыв превратил историю Брюнхильд в тест, с помощью которого можно проверить, правильно ли мы понимаем, какой была любовь наших предков и каково было отчаяние автора «Саги о Вёльсунгах», который выразил свое понимание языком, сглаженным под влиянием лирических чувств. «Тебе я поведаю свой гнев» – так начинается рассказ Брюнхильд.

Терзаемая обидой, не один день она лежит на кровати, натянув на голову покрывало; все знают, что она обдумывает месть, а когда она открывает рот и обращается к своему мужу, то становится ясно, что она уже все продумала: «Потеряешь ты и землю, и богатство, и жизнь, и меня, а я поеду домой к своему роду и буду жить в горести, если ты не убьешь Сигурда и сына его: не вскармливай ты у себя волчонка»[95].

Ее гнев, естественно, обращен против Сигурда: хуже всего она относится к тому, кого больше всего любит. Но не только потому, что любовь сама по себе парадоксальна, но и потому, что она рациональна. Брюнхильд поклялась, что полюбит лишь того мужчину, которому не будет равных и который докажет свою доблесть, перепрыгнув через огонь, окружавший ее дом. Этот подвиг сумел совершить Гуннар, и она его полюбила; но этим Гуннаром на самом деле был победитель драконов Сигурд, который притворился своим названым братом, чтобы помочь ему завоевать Брюнхильд. И вот глаза Брюнхильд открылись: она поняла, что ее муж – вовсе не величайший герой в мире. Она обвинила его в том, что он обманул ее, отправив вместо себя Сигурда. Сигурд был величайшим воином, сильнее Гуннара, и она не смогла ему этого простить; преступление Сигурда не стало меньше оттого, что он убил дракона и забрал его золото, чего не мог сделать Гуннар.

Мы снова встречаемся с такой же незаслуженной судьбой, когда более позднее воплощение Брюнхильд, Гудрун, дочь Освивра, возненавидела Кьяртана, поскольку Болли пустил ложный слух, что он поселился в Норвегии и намеревается жениться на сестре конунга, и с помощью этой лжи увел ее у того, с кем она обменялась брачными клятвами. Преступление Кьяртана заключалось в том, что он приехал домой и, зная, что он-то ничуть не изменился, обвинил ее в нарушении своего слова, от которого, как она думала, ее уже освободила «измена» Кьяртана («Сага о людях из Лососьей долины»).

Слабость души, которая привела Брюнхильд к несчастью, заключается в том, что она согрешила против святости данного ею слова. Она торжественно поклялась, что выйдет замуж за самого сильного и бесстрашного человека в мире, а когда поняла, что нарушила свое слово – по ведению или по неведению, – ее честь и она сама оказались разделенными. «Так происходит с теми, чьи обещания оборачиваются против них» – этими словами Брюнхильд проклинает саму себя, и это проклятие включает и этическое унижение, и страх будущего, по мере того как буря неудачи собирается вокруг нарушения данного обещания. Увидев кольцо Андварнаут на руке Гудрун, она предвидит «страшную распрю», причиной которой стала ее неисправимая ошибка.

И катастрофа обрушивается незамедлительно. Брюнхильд вышла замуж за Гуннара, и они полюбили друг друга. Гуннар-коннунг не был ее суженым, но брак их не был несчастным, до тех пор пока Брюнхильд верила, что именно он с честью прошел испытание огнем. Залогом счастливого брака стало то, что Брюнхильд считала Гуннара равным себе – по знатности, богатству, силе и доблести, ибо только равный мог стать мужем женщине, превосходившей всех других. Величие Брюнхильд проявлялось во всем, но в ту минуту, когда она узнала правду, ее любовь преобразилась и превратилась в ненависть к Сигурду («Сага о Вёльсунгах»).

В современной жизни трагедия любви заключается в том, что чья-то страсть осталась безответной; Брюнхильд же погибает оттого, что не может быть с тем, с кем обменялась клятвами верности. Передать чувства Брюнхильд современными словами невозможно, поскольку слова выражают лишь то, что существует. Абстрактные понятия, такие как любовь и дружба в понимании древних, передать современным языком практически невозможно.

Дружба, в древнем смысле этого слова, подразумевала холодный расчет и безраздельную преданность, а самооценка и самозабвение росли в одинаковой пропорции; дружба поддерживалась вовсе не привязанностью друг к другу, наоборот, узы дружбы способствовали усилению привязанности и ее сохранению. Радость дружбы заключалась в приятных разговорах, когда ум сливался с умом; тем не менее главным условием доверия было полное подчинение, которое, по нашим представлениям, вытекает из духовного взаимодействия. Из «Саги о названых братьях» – Торгейре и Тормоде – мы узнаем о дружбе, способной преодолеть размолвку и саму смерть. Когда Торгейр был убит, его убийца бежал в Гренландию; Тормод, дружинник и скальд Олава Святого, отправился за ним. За ним гонялись, как за диким зверем, он прятался в прибережных пещерах и на каменистых островках в море, обменивался одеждой с бродягой, получил множество ран в стычках с недругами, но вернулся домой с секирой, за которой числилось пять убитых – так он отомстил за своего друга. Тем не менее речь идет не о самопожертвовании, а о чести. Дружба – это воля, но такая воля, которая рождается в подсознании, презирая склонность или отсутствие склонности, которые диктуются моментом.

Преданность воина – одна из самых древних и прочнее всего укрепившихся добродетелей германского характера. Цивилизованный римлянин в изумлении смотрел на дружину вождя, которая сражалась до тех пор, пока сражался он сам, и добровольно разделяла с ним его плен. Для консервативного римского ума чистосердечная преданность варварских воинов была великолепным примером верности своему долгу. Тацит понимал, что эта верность была безграничной, и не мог подобрать для ее описания иных слов, кроме тех, что характеризовали преданность своему долгу; но тот, кто сам испытал радость боя, вряд ли думал, что энтузиазм, поддерживавший волю людей, порождается чувством долга. В истории сотня лет иногда проходит как один день, и чувства людей вряд ли сильно изменились по сравнению с чувствами поколений, которые сотрясали Европу в первые годы нашей эры.

В поэме «Хелианд» («Спаситель») святой Фома утверждает: «Человеку доставляет удовольствие быть верным своему господину, и он с готовностью умрет за него. Так и мы все: следуй за ним, считай, что твоя жизнь ничего не стоит, и умри вместе с королем на чужбине». И снова: промежуток времени, отделяющий автора «Хелианда» от Халльфреда Трудного Скальда, для духовной истории – пустяк, поскольку века в Германии и на Севере проходили по-разному. Для Халльфреда гибель короля Олава стала самым большим горем:

Речем же о кончине!

Час пришел печальный.

Мертв – как мне то молвить? —

Мощный вождь полнощный.

Многим в зло из блага

Людям смерть та стала.

Смутен мир от скорби

По сыне Трюггви ныне[96].

Поминальная драпа вызвала у большинства слушателей сочувствие. Даже его противник Грис, скучный приземленный человек, понимал горе Халльфреда, поскольку сам служил конунгам. Сага рассказывает нам, что в тот день, когда эти два человека собирались разрешить свои противоречия поединком, пришла весть о смерти Олава; Халльфред был словно громом поражен и свалился в постель. Когда Грис услышал презрительные слова в адрес Халльфреда, он сказал: «Нет-нет, не надо так говорить; мне самому никогда не удавалось добиться такой чести на службе у короля Гардарики (Руси), какой добился Халльфред у Олава, и я никогда так не горевал, когда умирали вожди, которым я служил».

Чувства, которые испытывали люди, принимавшие смерть хозяина как благо, можно объяснить лишь такими словами: он давал, я – получал; он – владел золотом, а я его унаследовал.

Виглаф, сын Веохстана, с грустью глядя на таких людей, произнес: «Промолвил Виглаф / печальносердый, / уча соратников / дружинному долгу: / «То время я помню, / когда в застолье / над чашей меда / клялись мы честью / служить исправно кольцедробителю, / нас одарившему одеждой битвы, мечами, кольчугами, / коли случится нужда в подмоге» («Беовульф»).

И снова такая же чистая нота звучит в самой близкой к нашему времени героической поэме на англосаксонском языке «Битва при Мэлдоне», написанной на месте сражения. Сначала речь идет о предателе: «Годрик негаданно / в горе вождя покинул, / того, кто бойка по-царски / жеребцами одаривал прежде», а потом – о верных бойцах: «Увидали дружинники / все в этой сече, / что сильный (король Этельред) кончился, /ив горе гордые / шагали воители, / мужи неустрашимые / спешили к бою, / хотели выбрать / из двух единое: / смерть на месте / или месть за любимого», и, наконец, о храбрейших из храбрых: «Леофсуну воскликнул, / липовый поднял / щит для защиты / и так обещал он: «Честью своей ручаюсь, / не чаю уйти отсюда, / но, пяди не уступая, / вспять не двинусь, местью воздам за смерть / вождя и вместе друга. / Стыд мне, коль станут у Стурмере / стойкие воины / словом меня бесславить, / услышав, как друг мой сгибнул, / а я без вождя / пятился к дому, / бегал от битвы; / убит я буду / железом, лезвием»[97].

Самая выразительная древнескандинавская поэма о преданности «Древние речи Бьярки» (Bjarkamal) сохранилась лишь в латинском пересказе Саксона Грамматика. Мы не знаем, как она звучала на древнем языке, но экспрессивные строки Саксона доказывают, что ему в целом удалось передать дух оригинала; со всем, что лежало за рамками культуры его времени и поэтому находилось вне пределов его понимания, можно познакомиться лишь благодаря этой поэме. Это произведение раскрывает перед нами всю полноту чувств дружинников короля – от холодной уверенности в своей воле до самозабвения, и люди короля снова и снова радуются полученному золоту, которое придает им уверенности в себе. Поэма начинается так:

Вождь тароватый

дружинникам даровал

Феньи работу,

Фафнира землю,

Гласира иглы,

Грани поклажу,

Драупнира капли,

перину Змея.

Щедрый одаривал,

мужи принимали,

волосы Сив,

лёд муки лука,

выкуп за выдру,

Мардёлль слезинки,

огонь реки Орун,

речь великана[98].

Поэт прославляет короля Хрольва Жердинку, раздавшего своим людям шлемы, кольца, кольчуги, вдохновляя на битву. Король и честь короля для его людей заполняют все пространство, до самого горизонта, и его смерть превратила для них день в ночь. Радость общей гибели, доходящая до экстаза, концентрирует в себе все чувства воина: радость славы, жажду мести, мечты о том, что последующие поколения будут славить его за то, что он отдал свою жизнь за господина, и воспламеняться воспоминаниями о тех моментах, когда проявил свое величие. Но и тогда, когда энтузиазм достигает максимального накала, господствует одна идея: золото.

Потребность воздать королю за его щедрость является моральным стимулом воззвания, но никакая благодарность, даже самая горячая, не смогла бы породить эти великолепные речи, если бы воин не испытывал благодарности за дар жизни в ее старом понимании, который король вручил своим воинам в виде колец и оружия. В тот момент, когда воин надевал кольцо или брал в руки оружие, в него вливались королевская честь, слава его предков и все то, чем он гордился. Он сразу же ощущал силу, заключенную в кольце, и начинал им жить. Человек рождался заново, как и все другие в эти дни, и союз с дарителем становился полным – он проникал в его мысли и во все проявления жизни. Последователей короля называли тем же именем, что и его клан, – Скильдингами, поскольку они вливались в хамингью дома, которому служили.

Понимание и принятие идеи дарения, приобретения дружбы путем вручения подарка приведет нас к пониманию самой сути чувства дружбы, и тогда мы сможем ощутить его природу. Речи воина Хрольва Бёдвара Бьярки: «Отяжели оружие золотом, чтобы удары стали сильнее», как нельзя лучше демонстрируют утверждение, что щедрый дар – лучшая награда за преданность.

Подарок подарку рознь – он может стать знаком чести и бесчестья, порабощения и покорности. Подарок вызывает в том, кто его принимает, разные чувства: делает его храбрым или, наоборот, лишает его всякой защиты – как бы там ни было, принимая дар, следует быть осмотрительным. Олав Сигтриггссон не хотел искушать судьбу, унося с собой подарок Этельстана. Только тот, кто ощущает свое неоспоримое превосходство, может пойти на риск и принять дар от недруга или, наоборот, вручить его, как это сделал Хлодвиг, посватавшись к бургундской принцессе.

Эффект, который произведет обмен подарками, зависит от отношений между двумя столкнувшимися удачами. Когда человек, после долгой службы, уходит на покой, король дарит ему меч, который долгое время принадлежал ему, со словами: «Я надеюсь, что с ним к тебе перейдет удача, и благодаря ей ты будешь пользоваться моей дружбой». В этом случае к удаче этого человека добавлялась удача короля; он получал эр (era) – честь, как в древнесаксонском языке называли подарок. Но если союз с равным или превосходящим по силе и знатности рода придает человеку сил, то союз с неудачником приведет к поражению. Отказ от подарка в этом случае вызывает обиду, поскольку он подразумевает: «Моя удача слишком хороша для тебя», и одновременно этот отказ означает: «Я не доверяю ни твоей чести, ни твоей воле». Эта мысль очень четко выражена в «Саге о Хёрде», где герой высказывает свои сомнения по поводу дружеского подарка: «Я не знаю точно, но мне кажется, что ты не сохранишь свою дружбу ко мне». Та же самая мысль подразумевается и в разговоре Эйнара Тамбарскьельве, норвежского бонда, с Торстейном, сыном Халля с Побережья, добропорядочного исландца, который стал неприятен норвежскому королю. Торстейн искал у Эйнара приюта и предложил ему дорогой подарок, но Эйнар не хотел связываться с изгоем, поскольку не желал ссориться с конунгом. Когда он намекнул, что Торстейну не на что рассчитывать, тот стал настаивать, чтобы Эйнар принял его подарки: «Ты, несомненно, можешь принять подарок от такого человека, как я». В то же самое время сын Эйнара, Эйндриди, одобрил и подношение, и самого дарителя. «В этом человеке что-то есть», – сказал он отцу, имея в виду вот что: «Это человек, с которым стоит заключить сделку», и, когда Эйндриди против воли отца, принял в дар великолепных коней, Эйнар настоял, чтобы дело изгоя Торстейна рассмотрел сам конунг. Он дошел до того, что пригрозил конунгу, что откажется служить ему и поднимет против него оружие.

В тех случаях, когда человек меньшего масштаба имеет дело с более значимым, в особенности когда дело касается удачи короля, результат может быть только таким: большая удача проглотит меньшую. Люди конунга или короля, которые должны считать его средоточием своей воли и преданности, являются теми, кому он дарует кольца, и их власть и добрая удача зависят от его успехов. Пока они принимают его подарки и едят его хлеб, они должны сражаться только за него и за его честь, и уж только потом – за свою. Огромное превосходство его удачи делает это положение односторонним, аналогичным почти полному подчинению.

У тех, кто считает себя равным другому, подарки обязательно должны быть взаимными, чтобы никто не приобрел преимущества своей хитростью; совсем другое дело с воинами или подданными и их королем – королевские подарки не отдаривают, как подарки простых людей. Когда король Норвегии награждал кого-нибудь из своих людей титулом и землями, его имя и честь подтверждались многочисленными почетными дарами. Если люди присваивали претенденту на престол звание короля, они не должны были дарить ему подарки, ибо это была привилегия королей. Как подарок мог способствовать защите своих прав и чувства равенства, продемонстрировали потомкам крестьяне из Телемарка, которые вступили в конфликт с конунгом Харальдом Прекрасноволосым, когда он учил их, как надо платить налоги. Усилия конунга внедрить в жизнь норвежцев новое сложное искусство начали потихоньку давать плоды, особенно после того, как были устранены самые неуправляемые элементы. Только в далеком Телемарке по-прежнему царило старое невежество, которое основывало свое сопротивление на идее о том, что конунг, хотя и обладает большой властью, все-таки не божество; снова и снова посылал Харальд туда бойких на язык помощников, но, несмотря на все их усилия, теория налогов никак не укладывалась в дубовых головах жителей Телемарка. «Нет, – сказал наконец один из самых могущественных йоменов, Асгрим из Фивлавеллира, – мы не будем платить подать, но пошлем конунгу свои дружеские подарки», и они отправили ему превосходного коня и много серебра. Однако Харальд отказался их принять: «Отнесите эти дары назад; я – конунг этой земли и требую того, что законно и правильно, я, а не Асгрим».

Другая история, случившаяся в более поздние времена, показывает, как подарок сумел поставить принявшего его на место. Свен Эстридсен какое-то время прожил при дворе короля Магнуса Доброго; однажды король предложил ему в подарок плащ и чашу с медом, прибавив: «Вместе с этим я дарую тебе титул ярла и звание правителя Дании». Свен, вместо того чтобы надеть плащ, вспыхнул от гнева и передал его одному из своих людей. И восклицание Эйнара Тамбарскьельве «Этот ярл слишком велик!» показало, что обе партии присутствующих хорошо поняли всю серьезность происходящего.

Но то, что глубже всего затрагивало душу людей, обладало определенной эластичностью. Король тоже мог получать подарки; он принимал доброту и мог отблагодарить подарком подношение добрых людей, сделанное от чистого сердца. И дарителю вовсе не надо было являться в скромном одеянии, чтобы король без колебаний принял его дружбу; там, где не было и намека на то, что подарок будет истолкован неверно, король и благородные люди могли обменяться залогами доброй воли. Но король, конечно же, должен был проявлять осторожность и не принимать, не подумав, то, что могло стать претензией на равенство, ибо в этом случае оппозиция могла сильно ослабить его хамингью. Ибо в подарке содержится не только удача и душа, но и расположение и желание, то есть реальное состояние души, и вопрос «Что он хочет? Что он имеет в виду?» заставляет человека просить дать ему время, чтобы подумать, с какой целью был сделан этот подарок, и отказаться принять честь, присланную ему издалека. Требовалось, чтобы добрая воля, проявлением которой был подарок, была изложена словами; получатель мог верить этим словам, поскольку они прилагались к дару или входили в его состав и передавались вместе с ним из рук в руки. «Возьми этот меч – с ним я отдаю тебе свою дружбу» или «Видишь этот меч, благодаря ему в твою семью не войдет неудача». Все это реальные слова; меч дарили с дружескими чувствами или с ненавистью, точно так же, как имя и отцовское пророчество закреплялось в имени, даруемом ребенку.

В случае штрафов за убийство в нас со всей силой должны проявиться старые чувства, которые частично кристаллизовались в легальные формы. В одном случае человек, у которого убили родственника, с презрением вытрясает из убийцы золото, словно оно грязное, в другом – с радостью приветствует восстановление своих прав или повторяет слова Гуннара, сказанные им Ньялю, когда тот пришел, чтобы выплатить ему виру: «Ни один человек не отвергает предложенной ему чести». Обе стороны этого вопроса были снова отточены Этил ем; именно он произнес презрительные слова об эпохе, которая привыкла посылать своих родичей за золотом. Одного человека, который принял виру, он назвал «человеком, сбивающим с ног своих родственников», как будто, делая это, человек, который должен был отомстить за убийство, лишает погибшего последней надежды на возрождение. А этот же Эгиль, сидя в зале Этельстана, в битве с которым был убит его брат, благодарит короля за подарки висой:

Брови хмурил горько,

Но от доброй встречи

Разошлись морщины —

Лба нависшие скалы.

Конунг их раздвинул,

Подарив запястье.

Хмурый взор мой ныне

Снова ясным станет[99].

Нет смысла искать объяснения столь противоречивого поведения Эгиля в изменчивости его настроения; его слова в обоих случаях основываются на одном и том же этическом значении виры. Вира – это не плата, ставящая перед собой цель притупить чувство попранной чести у пострадавшей стороны, а, наоборот, добавить честь к чести. И это заставляет человека внимательно разглядывать, какого сорта кольца он приносит в семью.

Условием для мирного урегулирования спорного вопроса является то, что обе партии должны чувствовать свое равенство; ни та ни другая сторона не должна считать себя превосходящей другую ни по благородству, ни по богатству. Только в этом случае получатель виры будет знать, что он приобрел, а не потерял. В юридических терминах этот страх неравенства в сделке нашел свое выражение в клятве о справедливости; сторона, предлагающая плату, должна сначала поклясться, что она сама приняла бы такой штраф, если бы стала потерпевшей. В более поздние времена, когда старое представление о духовной ценности собственности ушло в прошлое и было заменено простой денежной оценкой, вира стала сопровождаться отвратительным звоном монет. Люди стали бояться, что их обвинят в том, что они «кладут своих родственников в кошелек», хотя отношение к вире как к доказательству того, что им была оказана честь, так никогда полностью и не исчезло.

Глава 5

Покупки и сделки

«То, что этот меч ушел из нашей семьи, было непростительной ошибкой!» – в отчаянии восклицает герой одной легендарной саги, увидев, что легендарное оружие его семьи направлено против него. В этот момент он говорил от имени своих предков и всех своих родственников. Люди берегли свои сокровища, опасаясь по неосторожности лишиться их; в самом деле, каждая передача собственности, даже тщательно подготовленная, всегда несет в себе элемент риска. Современные крестьяне, по крайней мере те, что живут в изолированных местах, до сих пор с недоверием относятся к продаже и покупке. Они не будут испытывать судьбу, отказавшись принять денежную ссуду в случае нужды, но, с другой стороны, они не позволят ей забрать ни малейшего кусочка из того, чем они владеют, поскольку боятся, что никогда уже не смогут вернуть себе свою собственность. Для того чтобы получатель не смог выбить из их рук удачу, они забирают три зернышка пшеницы из меры, которую они дают взаймы, три волоска из каждой головы продаваемого ими скота, оставляя себе удачу своего хозяйства. Они дают покупателю понять: «Зерно можешь забрать себе, но удачу своего зерна я оставляю себе». Если продавец ведет себя столь же осторожно, то и покупатель с опаской следит за тем, чтобы он не оставил себе слишком много. Не очень приятно думать, что продавец смотрит тебе вслед, посмеиваясь, потому что он сумел тебя надуть; что шаги, которые ты слышишь за собой, это шаги больной коровы, в которой меньше молока, чем в пеньковой веревке. И если покупатель пришел домой, уверенный в том, что сделал все, чтобы убедиться, что животное здорово, то с большой осторожностью включает новое приобретение в удачу своего дома и следит, чтобы оно успешно ассимилировалось в новое место своего пребывания. Он ведет животное в дом, чтобы оно увидело огонь в очаге и взяло сено из рук хозяйки; благодаря этому оно не будет скучать по своему прежнему дому. Или же он три раза обводил корову вокруг камня, врытого в землю, чтобы она была здоровой и не стремилась убежать.

То же самое делалось и в старину. Требовалось, чтобы владелец вложил в сделку весь свой ум и отдал не только внешнее, но и саму душу: предпринимались шаги, чтобы он, перед тем как передать покупателю свой товар, не высосал из него удачу. Нам известен северный ритуал передачи земли новому владельцу: прежний владелец приводит покупателя на свой участок, усаживает его и посыпает полы его плаща землей, взятой с этого участка. В более поздние времена эту процедуру проделывали в суде или дома, но непременным условием было то, что земля должна была быть взята с продаваемого поля. В Норвегии продажа дома и другой собственности осуществлялась так: брали землю с четырех сторон очага, из-под кресла хозяина и с того места, где соединялись поле и луг, лес и пастбище. В главных деталях южные ритуалы сделки повторяли северные, быть может, немного полнее, но не менее обязательно и ощутимо. На юге человек должен был протянуть новому хозяину ветку, срезанную на месте, и нож, которым она была срезана, а также горсть торфа или почвы, чтобы он всегда радовался приобретенному участку – то есть дарил ему обладание, а при передаче дома или строения сделка скреплялась «под дверной петлей». По-видимому, хозяин брал покупателя за руку и подводил его к дверному косяку, чтобы тот его обхватил. Но даже после этого новый владелец не был до конца удовлетворен, пока все присутствовавшие демонстративно не покидали дом, бросая себе за спину какой-нибудь предмет, принадлежавший им, – обычно это была палка, – оставляя тем самым удачу дома новому хозяину.

Покупатель следил за тем, чтобы бывший хозяин не оставил ничего в своей бывшей собственности; только тогда она полностью переходила в его владение. Начав использовать ее, он проверял, готова ли она служить ему изо всех своих сил. Наступал день, когда его честь зависела от того, подошла ли ему приобретенная вещь, ибо если она не совпала с его удачей, то его считали ничем не лучше вора. Случалось, человек приобретал участок земли, но бывший владелец отбирал его у него, просто отказав ему в праве купить ее, тогда дело решалось поединком; участники сделки встречались в поле и втыкали свои мечи в землю или в пласт дерна, взятый со спорной территории, после чего вступали в бой. Его результат показывал, кому из них удалось ассимилировать удачу этой земли, превратив ее в свою силу.

Право саксов на их землю возникло в тот день, когда один из переселенцев отдал свое золото тюринщу за такую площадь земли, которую мог накрыть его плащ. Вскоре после этого жители Тюрингии решили прогнать викингов, которые закрепились на берегу, думая о том, что делать дальше, но пришельцы обнесли свой лагерь земляным валом, и с тех пор им стала сопутствовать удача. До этого их все время преследовали неудачи, и они жили под постоянной угрозой того, что их сбросят в море, но с той минуты викинги стали теснить тюринщев все дальше и дальше вглубь их страны.

То, что уступивший победу человек отдал «весь» свой ум, означало, что он отдал безо всякого сожаления, не испытывая злобы по отношению к победителю и спокойно позволяя ему унести все, что он взял. Люди отдавали вещи, чтобы «на них ничего не висело», и не испытывали никакого предубеждения, которое могло стать фатальным для того, кто их получил. Хрейдмар по простоте душевной принял от богов плату за убийство его сына Отра. Позже, после того как асы обещали мир, Хрейдмар с удивлением выслушал слова Локи:

Отдано золото,

выкуп немалый

за меня получил ты;

сын твой несчастлив —

смерть вам обоим

выкуп сулит!

Слишком поздно Хрейдмар осознал, что золото Андвари несет погибель:

Дары ты принес,

но не чую добра в них,

не от сердца они!

С жизнью простились бы,

если бы раньше

опасность увидел[100].

Даритель должен был произнести такие слова: «Я дарю тебе меч, чтобы ты радовался ему». В «Беовульфе» неоднократно встречаются сцены вручения подарков: «Защитник Ингвинов, / желая ратнику / удачи воинской, / отдал во вечное / владенье Беовульфу / одежды боя / и коней резвых, / воздал ему конунг / добромогучий / за труд, воителю, / казной богатой / да скакунами, / никто не скажет, / что плата нещедрая». Вручая герою кольца, Вальхтеов молвила: «Владей, о Беовульф, / себе на радость, / воитель сильный, / дарами нашими – / кольцом и запястьями, / и пусть сопутствует / тебе удача!»

Но даже если слова «владей на радость» можно толковать как «употреби на пользу», они не отражают полного значения древнего слова neotan (применять, использовать). Если его применяли по отношению к оружию, то оно означало «впитай в себя его силу и используй исходящую из нее удачу и душу, нанося сильный удар». То же самое имел в виду и норвежский король, когда подтверждал свой подарок: «Вот тебе мой меч, а с ним – и моя дружба», а позже он добавил: «Я думаю, что ему сопутствует удача, а с ней – и моя дружба».

Если вручение подарка не означало объявления о дружбе, то становилось обещанием ее. Подарок становился залогом дружбы. Англосакское слово «вед» (ved) обозначало первоначальную ценность предмета и свидетельство о том, что он одновременно являлся подарком и залогом и, более того, обещанием или договором.

Душа, передаваемая вместе с подарком, отражала, как мы уже видели, реальный ум человека или его психологическое состояние, за которым стояла целая прошлая, настоящая и будущая сила и ответственность хамингьи. И, вручая этот залог, даритель мог объяснить на словах, с каким чувством он дарит подарок, если он, конечно, владел непростым искусством правильно подбирать слова и вкладывать в них нужную хамингью. Все, что говорилось и обещалось, сохранялось и требовалось, «прикладывалось» к подарку или, как говорили на Севере, «прославлялось» в этой вещи и передавалось принимающей стороне. То, что брал в свои руки получатель, являлось «торжественным заверением» – иными словами, человек в буквальном смысле отдавал свое слово. И это позволяло выполнять обязательства, и никакие оговорки, никакие изменения обстоятельств, никакие сомнения в том, стоит ли это делать, не могли нарушить или хотя бы ослабить его. И если обещавшая сторона не выполняла своих обязательств, последствия наступали очень быстро. И только тогда, когда подлость стала считаться чисто социальным злом, отпала необходимость добавлять: «Он поставит себя вне закона».

Если человек хотел получить хамингью непосредственным образом, то должен был довериться человеку, который в данный момент не имел для этого готового слова; северянин брал его за руку и просил сообщить свое желание прикосновением – так создавался мост, с помощью которого желание и обещание переходили от одного человека к другому. Во время помолвки человек передавал свою родственницу другому, предложив ему свою руку. Соглашение, или «сговор», закреплялось битьем по рукам – рукобитием; в северной юридической процедуре имеются выражения «закрепить» или «фиксировать» клятву, свидетельские показания и решение суда, которые говорили о том, что человек дает обещание предоставить улики или подчиниться решению суда. Это доказывало, что материальное вознаграждение не было главным условием признания обещания.

При заключении брачной, торговой или любой другой сделки участники «ударяли по рукам» или обменивались рукопожатиями, скрепляя уговор действием. Рукопожатие помогало передать другому человеку собственность, ведение судебного процесса или ответственность. «Мы хотим подтвердить тот факт, что ты соединил меня с этой женщиной по праву закона и обещал мне ее приданое, скрепив это рукопожатием, – таков мой сказ безо всякой утайки». Так, этот ритуал в «Грагасе» и эти слова сначала понимали буквально, что право находится в предложенной руке и переходит от одного человека к другому во время рукопожатия. Поскольку обе партии понимали законность сделки и ощущали изменения в своей душе, когда право или ответственность переходили от одного человека к другому, рукопожатие считалось законным подтверждением сделки, и закон теперь мог определить, что соответствует ему, а что – нет. Согласованную сделку можно было разорвать, заплатив две унции, как записано в датском законе Скании, но если она была скреплена рукопожатием, то для ее расторжения нужно было выложить уже шесть унций. Если словесные обещания и рукопожатия рассматривались как две крайности, то они будут противоположны друг другу; самый сильный комплимент для честного человека звучал так: «Твои обещания нерушимы, как рукопожатия».

Древние люди не меньше нашего боялись, как бы их не обманули при продаже и покупке, скорее даже больше; но характер этих опасений определял тот факт, что сделка в те времена имела совсем иное значение, чем теперь. Она заключалась в обмене подарками, что всегда означало союз и братство; смотреть на вещь и не обращать внимания на ее владельца – совершенно немыслимая вещь. Никто не мог купить коня или оружие без того, чтобы не приобрести дружбу их владельца, а с ней – и дружбу всего клана; пока сила меча и польза, которую приносило животное, содержали в себе удачу, никто не мог избежать влияния другого человека. Чтобы стать владельцем оружия или коня, необходимо было завязать отношения с большим кругом людей, которому они когда-то принадлежали. И такое приобретение – одновременно вещи и ее души – германцы и называли сделкой; они договаривались о покупке вещи точно так же, как о дружбе и браке.

Задолго до того, как германцы вышли на историческую сцену, они в определенной мере превратили бартер и союз в покупку. Само слово «сделка» – в древнескандинавском языке kaup, в англосаксонском – сеар, было производным от латинского саиро. Это говорило об определенном опыте в торговых делах и одновременно сохранило для потомков временную победу старого мышления. В тот промежуток времени, когда, в самом начале нашей эры, это слово попало в Северную Европу, и временем, когда в ней были составлены своды законов, цена вещей стала зависеть от их ценности в глазах владельца; золотое кольцо стало верховодить в шкале стоимости, и его стали делить на одну, две, три и более мелкие части; богатства превратились в капитал, дававший проценты, а земля стала чем-то вроде сдачи, которая могла переходить из рук в руки. Из людей, живших дарами земли и скота и улаживавших счеты между собой, расплачиваясь плащами и скотом, германские племена превратились в торговые народы, занятые сельским хозяйством и разведением скота, которые расплачивались ярдами ткани или головами скота. Эти фундаментальные изменения в экономике неизбежно привели и к переменам во всех институтах их жизни – и ярче всего это демонстрируют брачные обычаи, где выплата денег невесте обеспечивала финансовое благополучие жены и даже гарантировала ей приличную пенсию в случае смерти мужа. Такое преобразование германского мира привело к неизбежной эмансипации вещей, поскольку они, рано или поздно, должны были порвать свои связи с кланом и общиной и научиться странствовать из одной земли в другую. Люди же начали осваивать премудрости торгового дела, в котором накапливают товары только для того, чтобы потом продать их с максимальной выгодой для себя.

Но старое чувство собственности, которое несколько нивелировалось при использовании монет, само не желая того, заняло оборонительное положение, столкнувшись с вещью лицом к лицу. Германский ум никак не мог привыкнуть рассматривать вещи как объекты; они по-прежнему оставались для него индивидуальностями, которые можно было легко узнать. Мир, в котором родились законы и обычаи этих людей, был таким, что ценные вещи в нем обладали личными именами и характером; это был мир, в котором седой боец, увидев на давнем враге «родовое оружие», побуждал к мести наследника погибшего товарища: «Узнаешь ли ты, друг, / меч прославленный, / твоего отца / драгоценный клинок, / послуживший ему / в том сражении, / где он пал, / шлемоносец-воитель, / в сече с данами, / где, разбив нашу рать, – / без отмщенья погибшую, – / беспощадные Скильдинги / одержали верх? / А теперь в этом зале / сын убийцы сидит, / той добычей кичащийся, / окровавленным лезвием, / тем наследьем, / что по праву / тебе причитается!» («Беовульф»).

Предмет, который один человек дарил другому, всегда был аванпостом его души на вражеской территории и имел права и обязанности по отношению к нему, и его воля сохраняла свою власть даже над более поздними владельцами. Олав Святой ощутил это родство с вещью на своем собственном опыте. Один из его людей, Бранд Щедрый, получил в подарок от короля дорогой плащ, подбитый мехом, и вскоре после этого отдал его бедному священнику по имени Ислейв, который вернулся домой после обучения за границей и не имел денег на приобретение одежды. Олав хотел устроить Бранду выговор за то, что он так беспечно избавился от его подарка, но, увидев Ислейва, прославленного своей ученостью и святостью, понял, что его плащ попал к достойному человеку. «Я бы сам отдал тебе этот плащ, – сказал Олав, – ибо по твоему виду понял, что быть упомянутым в твоих молитвах – это благословение». Вероятно, в этих словах была выражена надежда христианина, но основание для такой надежды было чисто языческим («Прядь о епископе Ислейве сыне Гицура»).

Помимо личного чувства обладания вещью, нельзя было сбрасывать со счетов и значимость земель и богатств для других, помимо их номинального владельца. Пока клан окончательно не распался, было очень трудно исключить право наследников передавать другим полученную по завещанию собственность – не важно, происходило ли это по решению суда или в виде требования преимущественного права на покупку. Его можно было отклонить до определенных пределов, и тогда оно превращалось в требование, гласящее, что продаже подлежала лишь определенная доля наследства, а все, что находилось за ее пределами, могло вернуться после смерти дарителя к прежнему владельцу.

Статьи закона были лишь внешним проявлением беспокойства, с которым члены клана наблюдали за любой передачей его собственности, которая включала в себя духовные обороты или обязательства. Семья никогда не теряла связи со своими подарками; клан не мог позволить себе стать пассивным инструментом в руках чужаков; и его члены приходили в ярость, стоило им только подумать, что получатель может легко избавиться от этого подарка, передав его третьим лицам. Культура германцев всячески сопротивлялась иностранному влиянию, и это породило странную двойственность характера германских народов, которые любили торговать. Их законы, посвященные торговле и коммерции, были ближе к коммерческим традициям римлян, чем торговые обычаи истинного германского типа; во время торговли и взимания залогов, при найме и сдаче внаем собственности они употребляли современные выражения, но при этом всячески старались спрятать свой опыт и рассудительность под странными терминами, которые можно оценить по достоинству только в том случае, если использовать их, приближаясь сзади, из прошлого. От этих старых форм было невозможно избавиться, и потому мысль и ее выражение постоянно противоречили друг другу; при этом значение всегда тащило за собой форму и напрягало ее, угрожая взорвать, а формы сопротивлялись, пытаясь сохранить взаимодействие в пределах древней системы сделок. Все это могло закончиться тем, что этот институт развалится на части, как случилось с браком и контрактами, заключаемыми во время помолвки, когда подарки, говорившие о принятии на себя обязательств, потеряли свое значение обогащения и сохранили лишь церемонное значение в качестве веда или подарка, в то время как денежные расчеты стали проводить отдельно.

Ломбардская девушка становилась невестой после старомодного обряда помолвки, но ее главный интерес находился в документе, в котором муж закреплял за ней четвертую часть своего состояния. Результат закреплялся с помощью временного компромисса, как и в тех случаях, когда сделки, связанные с вещами, предполагали обязательство продавца защищать право покупателя перед лицом своих собственных родственников, а также других возможных противников. Таким образом, продавец не только гарантировал раз и навсегда законную передачу права на владение, но и объявлял о своем желании принимать ответственность за них столько раз, сколько в этом возникнет нужда.

Но то там, то здесь половина или более половины подавлялось этим процветающим законодательством, и мы находим отдельные примеры возрождения доисторических представлений о торговле. В «Грагасе» имеется такая статья: «Даритель не может вернуть себе то, что он подарил, но если он сделал подарок в надежде вернуть его или если получатель пообещал оплатить его стоимость, то даритель может требовать, чтобы ему выдали то, что было обещано»; а в «Эстгёталаге», законе восточных гётов, говорилось, что собственность можно отстоять таким образом: он дал, и я вознаградил. В этих сводах приведены на самом деле торговые законы германцев. Они возвращают нас к идее обмена подарками, как к реальной процедуре, когда вещи переходят из рук в руки; предмет, который находится в руке человека, предлагает «обменять себя» на часть собственности, которая принадлежит соседу. Подарок, который шведский жених несет в руке в знак того, что он желает жениться на девушке из того или иного дома, не случайно назывался тильгьёф (tilgaef) – то есть подарок (гьёф), сделанный для того, чтобы получить желаемое (тиль). Человек, искавший дружбы, приносил свой подарок, чтобы получить в ответ определенную вещь, и даритель, который предсказывал ему, что эта вещь принесет ему удачу, могли бы рассказать нам очень много о германской продаже и покупке, и о том, что Гьяфа-Рева (Лиса-Подарка) можно считать самым талантливым образцом германского торговца.

Таким образом, все различия между стремлением отдавать и эгоистичным желанием владеть, между предложением дружбы и спорами по поводу сделки, между благородным стремлением уступать и неблагородными требованиями заплатить стираются. Германская культура не знала ничего лучше приобретения собственности в качестве предложения дружбы, и ни благодарность, ни алчность от этого не уменьшались. Для тевтона любовь и прибыль были столь же неразлучны, как душа и тело. Поэтому, когда Гуннар в «Эдде» говорит: «Брюнхильд мне всего дороже, и славнейшая она среди женщин, и лучше мне жизни лишиться, чем потерять ее любовь (в первоисточнике «богатства»)», то в его словах слышатся и истинный пафос, и глубина, и лучше выразить свою страсть он не мог.

В этом вопросе идеи варвара и образованного человека расходятся сильнее всего. Тацит наблюдал, как гость уходил из дома с руками полными дорогих подарков, а хозяин довольствовался лишь кучкой безделиц, которые выпросил у тех, кто порадовал его, приняв приглашение на обед. «Если кто, уходя, попросит приглянувшуюся ему вещь, ее, по обычаю, тотчас же вручают ему. Впрочем, с такою же легкостью дозволяется попросить что-нибудь взамен отданного», – пишет Тацит, но при этом добавляет: «Они радуются подаркам; не считая своим должником того, кого одарили, они и себя не считают обязанными за то, что ими получено». Если бы Тацит мог увидеть то, что происходило за дверями, он был бы сильно удивлен; радостные дарители прилагали все усилия, чтобы не осталось ничего, что могло бы их чем-то обязать.

Древние вкладывали в свою алчность всю душу, превращая ее в страсть, но, по крайней мере, должны были сохранить свое право на желания в этом мире. Они обходили объект своей алчности, разглядывая его со всех сторон, не в состоянии отвести от него глаз. Они не могли сопротивляться искушению, они должны были завоевать дружбу хозяина этой вещи или взять силой то, что не могли получить добром. И пусть жестокий человек смотрит на него потом, если он сможет заставить приобретенное подчиниться своей воле. А поскольку желание возникает из глубины души, то и отказ воспринимается как оскорбление. Спокойный и уравновешенный вождь Ватнсдаля, Ингимунд Старый, в последние годы жизни очень хотел заполучить понравившееся ему оружие. Как-то летом у него гостил Хравн Норвежец, который владел великолепным мечом. Ингимунд бросал на него завистливые взгляды; он попросил Хравна дать ему на время это оружие, чтобы хорошенько рассмотреть, но, когда он предложил гостю продать ему этот меч, Хравн ответил категорическим отказом. Услышав это, Ингимунд затаил обиду. Проходили дни; Ингимунд с большим интересом выслушивал рассказы норвежца о его путешествиях и участии в набегах викингов – в своей молодости он тоже мечтал о приключениях. Хравн говорил, Ингимунд слушал; как-то за разговором Ингимунд, забывшись, вошел в капище, и Хравн последовал за ним. Ингимунд возмущенно обернулся – в святилище запрещено было входить с оружием, поскольку это считалось вызовом богам; если человек забывал об этом, то должен был в качестве наказания отдать самое ценное, что у него было, и просить того, кто знал богов, заступиться за него. Так Ингимунд завладел мечом Эттартанги («Книга о занятии земли. Часть третья»).

Желание не только возбуждало страсти, но и порождало настоящие трагедии в жизни наших предков. Когда старый одноглазый бог вошел в зал Вёльсунга и глубоко всадил свой меч в ствол дерева в качестве подарка самому сильному, никто, кроме Сигмунда, не смог его вытащить, но среди воинов был один, шурин Сигмунда по имени Сиггейр, который с завистью смотрел на меч. Он предложил за него Сигмунду в три раза больше золота, чем весит этот меч, но золото не прельстило витязя. Сиггейр в ярости покинул дом Вёльсунга, не дождавшись окончания праздника. Однако вскоре он вернулся, взяв с собой родственников жены, и, убив своего тестя и связав его сыновей, он бросил их в лесу волкам на съедение, а меч забрал себе. Одного за другим волки убивали молодых Вёльсунгов, пока наконец в живых не остался лишь Сигмунд, хозяин меча. С помощью своей сестры Сигню он вернул себе меч, спасся сам и отомстил за отца. Это был тот самый меч, который выбил у него из рук в бою Один, который Регин заново выковал для своего названого сына и которым был убит Фафнир; это было оружие Сигурда Фафниробойцы. Так появлялось одно сокровище за другим, вместе со своей трагедией. Золотая гривна Инглингов, драгоценное запястье Скильдингов, сокровище Андвари – эти ценности не только олицетворяют дух германского народа, но и трагический элемент в их жизни.

Глава 6

Общая трапеза

Конунг Магнус Добрый объявил Свейна Эстридсена своим вассалом и в подтверждение своих слов даровал ему плащ и предложил испить чашу с хмельным медом. Свейн не принял плащ, да и меда, вероятно, не отведал – он опасался конунга Магнуса не меньше, чем тот его.

Так же как и подарок, еда и питье могли даровать честь или бесчестье, связать и развязать, наградить удачей или, наоборот, лишить ее.

«Люди пьют за здоровье друг друга», – говорится в старой поговорке; подобно тому как человек, выпивший за женщину на свадьбе, вводит ее в круг семьи, так и тост за соседа, произнесенный, чтобы приблизить его к себе, вводит его во фрит поднявшего кубок. Поэтому слов «Я воспользовался его гостеприимством» достаточно для того, чтобы оправдать категорический отказ этого человека присоединиться к действию против того, кто ему это гостеприимство оказал. Этот аргумент, вероятно, заставлял человека примкнуть к противоположной стороне, а не к той, к которой он естественным образом принадлежал. И хотя помощь от него была невелика, она могла в решающий момент определить исход битвы.

Однажды конунг Магнус обедал на борту своего корабля. Вдруг какой-то человек пересек палубу и поднялся на полуют, где сидел конунг, отломил кусок хлеба и съел. Магнус посмотрел на него и спросил, как его зовут. «Меня зовут Торфинн». – «Так ты – ярл Торфинн?» – «Да, так называют меня на западе». – «По правде говоря, ярл, я думал, если нам доведется когда-нибудь встретиться, сделать так, чтобы никто никогда не узнал о нашей встрече; но после того, что произошло, я уже не смогу тебя убить». А ведь их разделяла вражда, которую они породили своими действиями. Торфинн разрушил все планы короля на подчинение себе западных островов, убив своего племянника Рёгнвальда Брусасона, который помогал там Магнусу осуществлять свои политические планы, и очень грубо избавился от приспешников короля.

Пища обладала той же силой, что и подарок, – она помогала выявить самые сокровенные мысли человека и его планы. Хмельное питье помогало человеку возвыситься и, наоборот, впасть в бесчестье, оно могло повысить самооценку человека, но и напустить на него всех злых духов и жестоко оскорбить его. Король оказывал гостю честь, предложив ему выпить вместе с ним и велев отнести ему рог с вином, пивом или брагой; из этого сосуда гости пили за здоровье друг друга. В Средние века, да и сейчас тоже, люди относились к заздравной чаше с большим уважением. Тот, кто не хотел обидеть молодоженов, должен был отпить из их заздравной чаши, как ее до сих пор называют крестьяне. Когда за столом сидят равные, они ревниво следят, чтобы от их предложения выпить никто не отказывался, и если кто-то отказывался принять рог с вином или демонстрировал свое неуважение, отпив всего лишь половину, то это воспринималось как смертельное оскорбление. Вождь всегда демонстрировал исключительную щепетильность в вопросах того, что ему подносили и кто предлагал ему выпить. Конунг Харальд посчитал оскорблением необходимость сидеть и напиваться в обществе сводного брата конунга Магнуса, Торира, и выразил свои чувства, сочинив презрительную вису, в котором намекал на низкое происхождение Торира.

Опасения простолюдинов, что во время хмельного пира их могут оскорбить, были очень сильны, и это показывает, что этот инстинкт имел глубокие корни в человеческом достоинстве. Когда шведские крестьяне, жившие в эпоху Просвещения, вскакивали с мест и хватались за ножи, если кто-то отказывался с ними выпить, они вряд ли могли объяснить, что их так разозлило, разве только приводили старую пословицу, которая появилась много веков назад и гласила, что тот, кто отказывается выпить с человеком, откажет ему и во многих других вещах.

Общая трапеза помогала разрешить все проблемы между людьми. Примирение враждующих не считалось окончательным, пока оно не было подтверждено совместным пиром. В 577 г. Гутрамн и Хильдиберт пили и ели вместе и расстались друзьями, поднеся друг другу богатые подарки. Языческие современники Адама Бременского, жившие на Севере, заключив союз, пировали восемь дней, а исландские саги часто рассказывают о том, как бывшая вражда превращалась в дружбу после обмена подарками, клятв во взаимной дружбе и приглашения на совместный пир.

Брак готовился с большой осмотрительностью и умением. Подготовка к нему предполагала несколько этапов: ухаживание за девушкой, помолвка, свадьба и введение молодой жены в дом, и каждый этап следовало закрепить распитием пива. Норвежские крестьяне, заключив временное соглашение, сначала собирались на «праздник пива», где обсуждались все связанные с брачной сделкой и свадебным пиром вопросы. Этот праздник устраивался в доме родителей невесты; здесь обговаривались все детали и происходила помолвка. Потом устраивался соответствующий пир в доме жениха, и только после этого происходила сама свадьба. По всей вероятности, крестьяне делали лишь то, что требовал от них старинный обычай.

После свадебной сделки наступало время брачных подарков; эта сделка закреплялась на свадебном пиру. Здесь, как записано в старых книгах, брак подтверждался per cibum et polum, то есть едой и питьем в доме жениха. На пиру объявляли, что сделка или оплата были закреплены с помощью vadium, или залога, который был внесен заинтересованной стороной. Пиры северных народов не были такими торжественными, как у южан; вероятно, это было связано с культом подарков-символов, который занимал такое важное место в германских законах; но на Севере он продержался гораздо дольше, чем сама вера в необходимость залогов. Без кружки пива, которая смягчала горечь расставания с только что проданным поросенком и усиливала радость от полученных за него звонких монет, крестьяне вряд ли могли бы вообще что-нибудь продать или купить, и, если у человека был больной желудок или голова, он должен был извинять себя такими словами: «Несмотря на это, сделка состоялась».

Чтобы перечислить все законные торговые сделки, которые требовалось «обмыть», нам пришлось бы составить список всех возможных сделок в германском обществе, а желание их «обмыть» зарождалось гораздо глубже, чем неясный импульс сделать то, что положено. Закон снова и снова называл пир в честь завершения сделки критерием ее законности. Исландские законы не признавали брак заключенным, если два клана не пришли к соглашению, которое было отмечено пиром, где присутствовало не менее шести человек. Шведы считали брак законным, если, по обычаю, на свадьбу приглашали всех родственников до третьей степени родства, то есть до тех родичей, с которыми поддерживали отношения. И снова, как гласит старый норвежский закон, третейским судьей должно было стать пиво, и сын признавался законнорожденным, если его мать была куплена за законные деньги невесты (мунд), а для свадьбы был приобретен бочонок пива, который распили в присутствии двух свидетелей со стороны жениха и двух – со стороны невесты, а также слуг и служанок.

В этом старом способе соединить людей было что-то уязвимое, поскольку он мог заставить людей стать такими близкими, что их малейшее действие под его влиянием превращалось в факт закона и права. С течением времени совместная трапеза стала обязательным условием договора, и это произошло только потому, что когда-то этот способ был опробован на личном опыте. Законность этого действия вытекала из того факта, что обе стороны ощущали в себе перемены и чувствовали правоту нового состояния; требовалось, чтобы большие чаши, от которых зависели важные решения, осушались до дна – благодаря этому закреплялось желание твердо соблюдать условия сделки. Люди знали, что опрометчивый глоток мог лишить человека самообладания или, по крайней мере, позволить другим повлиять на его волю и парализовать его силы, что исключало дальнейший прогресс всех действий. «Если бы мне только удалось найти клирика с луженой глоткой и угостить его, я бы знал, как с ним справиться» – так, вероятно, думал хитрый Меровинг Хильперик, когда во время своей встречи с Григорием Турским попытался уговорить его выпить с ним. Но епископ был настоящим тевтоном и знал, как уберечься от этого. «Давайте сначала утрясем все наши проблемы, а потом обмоем наше соглашение», или, если сформулировать эту мысль по-другому: «Наша совместная трапеза должна быть угодна Богу, не надо поддаваться требованиям плоти и забывать о его заповедях; поэтому, прежде чем я сяду с тобой за стол, ты должен обещать мне, что не будешь нарушать законов церкви».

В тот момент, когда человек протягивает своему противнику кубок и пьет с ним, он полностью отдается на его милость; на этих двух руках, которые касаются друг друга, принимая кубок, балансирует будущее, которое может разрушить любая недоговоренность, к несчастью для двух этих людей. После смерти ломбардского короля Аутари народ обратился в его вдове Теоделинде с просьбой принять на себя решение и выбрать в мужья сильного человека, который смог бы управлять королевством. Посоветовавшись с мудрыми людьми, она выбрала герцога Туринского Агилульфа и поспешила пригласить его на встречу. Они встретились в Лаумеллуме; поговорив с ним немного, Теоделинда велела принести вина. Она выпила первой и протянула кубок с оставшимся вином Агилульфу. Приняв кубок, он поцеловал ей руку, но она покраснела и, улыбнувшись, заметила, что тому, кто должен целовать ее в уста, не подобает целовать руку. Она велела ему встать и завела разговор о свадьбе и управлении страной.

Так описывал этот эпизод Павел Диакон. И мы будем плохими читателями, если не сможем понять, какое напряжение заключено в этом маленьком эпизоде. Оно было столь велико, что могло породить трагедию. Теоделинда, протянув Агилульфу чашу, предложила ему свою честь и отдала ее в его руки, чтобы он делал с ней все, что захочет. Она привязала себя к нему, совсем как Брюнхильд к Сигурду, пообещавшая взять в мужья того, кто сумеет преодолеть пламя. Однако Агилульф сомневался, стоит ли ему принять клятву Теоделинды и превратить ее в реальность, и это принесло ей несчастье и заставило отомстить ему.

Поднимается ли кубок в честь свадьбы или приобретения собственности, совместное распитие вина или пива представляет собой передачу и принятие радости от перехода в новое состояние и силы наслаждаться им. Обе стороны выпивали ньётсминни (njotsminni), то есть чашу, которая могла подарить покупателю ньёт, то есть безраздельное владение вещью, приносящее радость и удовольствие, лидкёб (lidkob) – так эту чашу называют в Дании. Впрочем, не стану утверждать, что этот ритуал родился еще в глубокой древности. Продавец демонстрирует свое удовлетворение полученной суммой, гарантирует, что вещь целая и исправная и будет передана покупателю полностью и навсегда без условий, без обмана, со всей удачей, которая в ней заключена. Другая сторона убеждается, что сделка наконец заключена, получатель доволен и его затраты полностью оправданы. Вот что говорилось, когда датчане обмывали покупку: «Я пью за черномордую корову, проданную тебе здоровой и благополучной, свободной от тайных изъянов; за нее я получу 100 талеров; теленок от нее родится в то время, которое я тебе сказал, и ты его получишь». – «Тогда я пью за те 30 талеров, которые уже уплачены, и желаю тебе удачно потратить эти деньги, и ты будешь иметь столько же, сколько имел». – «Мы желаем удачи обоим участникам этой сделки», – говорили свидетели.

Мы сможем понять, что представляла собой сделка, на примере того, как норвежцы освобождали раба. Невольник получал свободу, заплатив за этот подарок, но до тех пор, пока он не выпивал «пиво освобождения», то есть не угощал человека, который даровал ему свободу, в обществе не считали, что он избавился от несвободы.

Два врага, выпив вместе, забывали о своей вражде, поскольку в роге с хмельным медом заключалось нечто такое, что способно было решить все проблемы и утолить жажду мести; более того – нечто, порождавшее новое чувство. Из этих рогов в людей непосредственным образом вливалась добрая воля. Поэтому закон отвергал право человека требовать в суде реституции, если он по своей воле делил с подсудимым жилище и еду. Как и все вещи в мире, хмельное питье имело свою особую удачу, сконцентрированную суть хамингьи, которая принадлежала дому и жившей в ней семье. Если невесте, которая впервые подходила к двери ее нового дома и пересекала его порог, предлагали отведать еды и питья – как было в обычае в более поздние времена, – то это делалось для того, чтобы ее принял дух, правивший этим домом, и она стала в нем своей. В Швеции и, вероятно, в других местах невесте и жениху было недостаточно просто осушить венчальную чашу вместе со всеми родственниками, собравшимися в доме невесты. После того как невесту отдавали ее мужу, вся компания отправлялась к нему домой и здесь праздновала свадьбу. Первый тост пили за всех собравшихся, а с помощью второго молодоженов сопровождали в новую жизнь.

В самой природе хмельного напитка – пива или меда – заключалось нечто, помогавшее забыть одно и лучше запомнить другое; самые сильные напитки ассимилировали в себе того, кто их пил, и, помогая ему избавиться от прошлого, превращали в нового человека, но забвение не касалось фактов, а уносило с собой их свет и тени, а также реальность. Так случилось с Сигурдом в доме Гьюкунгов, когда королева Гримхильд сварила с чарами мед, а ее дочь Гудрун поднесла кубок; отведав мед, Сигурд позабыл о Брюнхильд и обо всех своих обещаниях, данных ей, думая лишь о том, как прекрасна Гудрун и как хороши ее братья. Кубок с медом превращался в чашу памяти, когда нужно было пробудить душу, и в чашу забвения, когда надо было избавиться от прошлого. Мед в обоих случаях был одним и тем же, и главным его ингредиентом было очень крепкое, неразбавленное пиво домашнего изготовления.

История о том, как Хедин под действием чар убил королеву, жену своего названого брата Хёгни, и увел с собой его дочь, имеет очень простое объяснение – однажды в лесу он встретил женщину, которая напоила его пивом из рога. Опьянев, он забыл обо всем, что было в прошлом: о том, как его приютил Хёгни, который потом стал его названым братом. В голове у Хедина засела одна мысль – надо непременно последовать совету женщины, угостившей его пивом («Прядь о Сёрли, или Сага о Хедине и Хёгни»).

В датской балладе о том, как Босмер ездил в Эльфланд, говорится, что эль, благодаря своему происхождению, содержит определенную долю чести и судьбы, а также воспоминания и жизненные цели, которые сами по себе вытесняют все остальное. Стиль симметричной баллады словно был создан для описания этого состояния; перед тем как попробовать еды эльфов, Босмер знал, что:

В Дании я родился и вырос;

Здесь была сшита моя одежда;

Здесь живет девушка, которую я взял себе в жены;

И здесь я буду жить до конца своих дней.

Но, напившись вина, он запел совсем по-другому:

В Эльфланде я родился и вырос,

И здесь была сшита моя одежда;

Здесь я нашел себе девушку в жены;

И здесь я буду жить до конца своих дней.

С ним произошло то же самое, что и с Сигурд ом. В вино было брошено два зернышка эльфландской пшеницы, чтобы усилить эффект, – в этом не было ничего необычного, и сами зернышки, когда все уже было сказано и сделано, лишь только подчеркнули тот факт, что питье содержало природный продукт Эльфланда.

Пиво, которым напоили Сигурда и Хедина, был поистине колдовским напитком, ибо он был порождением зла и нес в себе зло. Оба в конце концов очнулись от забвения, и к ним вернулась память, но они уже никогда не стали прежними. Они лишились силы воли и пошли безо всяких сомнений по дороге, указанной им вином, которое стало основой всей их жизни. Верность Сигурда своим шуринам не ослабла после его пробуждения, а раскаяние Хедина в том, что он предал своего названого брата, вовсе не было раскаянием в современном смысле этого слова. Оно заставило его предложить восстановить права брата, но, когда это предложение было отвергнуто, у него не оставалось ничего иного, как только защитить свои права. Он решил, что единственный способ для него избавиться от звания обесчещенного – это сохранить свой нынешний характер и превратить его в свою честь, так же как и владельцы Тюрфинга должны были смириться с темной судьбой меча.

Сила и трагическое величие этих древних героев лежит в их простодушии; они никогда не пытались раздвоиться, и поэтому им был неизвестен трагический излом души, присутствующий у современных людей, которые презирают себя и мечтают стать такими, какими они никогда не смогут стать, – и никогда не будут достойны великой славы.

Сваренное в домашних условиях пиво было эликсиром жизни, который незаметно, день за днем, формировал психологию крестьян и королевского двора. Из него и родился фрит.

Если человек умирал один в чужой земле или на борту судна, то его спутники считали естественным объявить себя его наследниками, но не потому, что такое товарищество считалось отражением отношений в семье, а потому, что сердцем клана была совместная трапеза, и не только клана, но и всякого круга людей, чье единство было того же сорта, что и единство родственников. Фрит постоянно возрождался в ходе совместных трапез и особенно распития напитков, которые были насыщены удачей клана. Без этого связи ослабевали и родственники разбредались кто куда.

Известно, что человека нельзя было объявить недееспособным, пока он мог пить хмельное и ездить верхом. Между этими двумя действиями ставили знак равенства, которое, впрочем, не было уже очевидным. «Сидеть и пить мед» – это выражение не было поэтической метафорой; оно означало, что человек еще жив.

Мясо и пиво являлись главным отличием жизни от смерти. Когда изгнанника приводили в чужой дом и усаживали за стол, он становился другим человеком, с новой биографией и новыми мыслями. Эта трансформация происходила не в метафизическом смысле, а в реальности – он физически приобретал новую удачу, которая вбирала его в себя. И когда ребенок отведывал пищу, это означало, что от него уже не откажутся, по той простой причине, что он всосал в себя реальность и приобрел неопровержимую ценность в глазах людей. Он попробовал на вкус фрит и честь, и теперь даже его родители не имели над ним никакой власти. В истории о благородной женщине из Фрисландии читаем, что она велела отнести ребенка своего сына из дома и бросить, поскольку сердилась на его жену, рожавшую одних дочерей. Узнав, что дитя взяла себе другая женщина, она послала своих слуг со строгим наказом – убить младенца, но они прибыли слишком поздно, девочка лежала, облизывая губы после еды, – и им пришлось вернуться к своей жестокой хозяйке, не выполнив ее поручения.

С другой стороны, если с человеком не хотели делиться едой, то это было равносильно смертному приговору. Когда государство объявляло человека оэллем (oaell), как таких людей называли в Исландии, то есть тем, перед которым должны были закрываться все двери и никто не должен был протягивать ему руки, то это означало, что этот несчастный больше не считался человеком и в его жилы больше не должна была вливаться кровь.

Добравшись до таких крайностей, мы невольно оглядываемся в поисках какого-нибудь церемониала. Наши источники молчат об этом, как и обо всем, что связано с повседневной жизнью, но мы знаем, что, подобно тому как удача и честь проявляли свои жизненные функции с помощью подарков, так и совместная трапеза и общение после нее, когда по кругу шел рог с пивом или хмельным медом, имели свои формы, в которых чувствовалось дыхание фрита. Четкое представление о жизни крестьянского подворья дает нам следующий маленький отрывок из «Законов Фростатинга»: «Кубки, из которых женщины пьют за здоровье друг друга, должны передаваться их дочерям». При дворе короля, где человек был связан с удачей вождя и пронизан его волей «с помощью подарка и эля», как говорил Беовульф, королева проходила по залу, держа в руке рог с пивом, и предлагала его всем, кто сидел на скамье, но сначала из него пил король. Такой, очевидно, была обязанность королевы – в обычные и в праздничные дни – и не важно, нравилось ей это или нет. Мужчины требовали от нее подобной услуги, считая это своим правом.

«Мы очень хорошо думаем о твоей дочери, король Гарибальд, и с радостью предвкушаем удачу, которая нас ждет; пусть же она, любимая всеми, поднесет нам чашу, а позже будет держать ее для нас» – так с наивной прямотой просили посланцы короля Аутари, сидя на скамьях короля Гарибальда, получив его согласие на брак своей дочери с их господином. Эти слова произнес сам Аутари, который притворился одним из придворных и теперь решил воспользоваться обычаем, чтобы рассмотреть свою невесту. А поскольку обычай, на который ссылались дружинники короля, был преувеличенным отражением обычаев, существовавших у них дома, мы можем предположить, что поднесение чаши с напитками входило в обязанности германской хозяйки дома. Более того, это была ее важнейшая обязанность, помогавшая ткать ткань фрита.

Автор «Саги о Вёльсунгах» не мог сильнее подчеркнуть мужские черты в характере Брюнхильд, чем указав на то, что она не позволяла ни одному мужчине сидеть рядом с ней и никогда не подносила гостям кубки – ее ум был настроен на войну, а не на семейную жизнь.

В старых описаниях пиров, особенно тех, когда в жизни их участников происходили большие перемены, находим новые подробности. Праздник начинался за пределами дома, где прибывающих гостей встречали приветственной чашей. В Норвегии свадебный обычай более поздних времен обставлял этот ритуал очень помпезно. Мужчины собирались в доме жениха, где закрепляли свою дружбу обильной едой и питьем. После этого они с громкими криками и воплями неслись верхом к дому невесты. Приблизившись к нему, они посылали двух вестников, прося пристанища на ночь. В ответ на их просьбу им выносили кубки с пивом, которые относили к ждущим в отдалении гостям, и, выпив пиво, они подъезжали к дому невесты и спешивались. Эта сценка, дошедшая до нас из описания, сделанного в XVTII в., во всех своих подробностях подтверждается указаниями, которые мы находим в законах разных шведских областей. Согласно им, два человека из партии жениха, прибыв в дом невесты, обращались к хозяину этого дома с просьбой даровать фрит им самим и их товарищам; после того как соглашение о мире было достигнуто и оружие откладывалось в сторону, по кругу отправлялся первый рог, предварявшая официальную просьбу друга жениха выдать им невесту.

Где бы ни предлагался кубок, открывавший пир, – на улице или в доме, гости не могли от него отказаться. Как мы узнаем из «Песни о Хюмире», Тор, наведавшийся в дом великана Хюмира в надежде раздобыть котел для варки пива, был встречен в зале хозяйками:

В палаты вошли,

во владенья Хюмира.

Ненавистную бабку

юноша встретил,

было у ней

девять сотен голов;

другая ж хозяйка

вся в золоте вышла,

светлобровая пиво

вынесла сыну[101].

Человек, пришедший в качестве гостя в зал Олава Кирри, вспоминает, как его встретили: «Король битв по-дружески приветствовал меня, когда властелин колец, хозяин на этом пиру, подошел ко мне с золотым рогом в руке, чтобы выпить вместе со мной» («Сага об Олаве Тихом»).

Византийский путешественник Прииск Панийский, живший в Y в., оставил нам описание своего путешествия в качестве посла ко двору Аттилы. Он описал испытания, через которые пришлось пройти этому образованному человеку ради своей страны. У этих варваров, естественно, были ужасные обычаи, и проблема заключалась в том, что, если ты хотел добиться успеха своей миссии, надо было пройти через все эти испытания. Однажды его пригласили на пир, на котором присутствовала королева; посол был поражен пышным скифским ритуалом; все присутствующие встали, когда в зал вошли греки, и подали им наполненные кубки, которые они должны были выпить до дна, за что были награждены поцелуями и объятиями августейших хозяев. По всему выходило, что двор Аттилы был более чем наполовину германизирован, поскольку состоял в основном из тевтонских грандов, и Приск, благодаря этому скифскому ритуалу, почувствовал, что значит жить по обычаю готов.

Между этими сценами, происходившими на юге и на севере, с одной стороны, и поистине грандиозными обычаями шведских и норвежских крестьян – с другой, было, в сущности, мало различий. И там и там хозяин выходил к гостям с «приветствием» в руке, налитым, вероятно, в кубок, специально хранившийся для таких случаев. К этому примыкает и обычай, распространенный в Дитмарске, где после того, как гость разделил первое блюдо с хозяевами, хозяйка дома выходила вперед с кубком свежесваренного пива и приветствовала его с особой торжественностью; после нее то же самое проделывали сыновья и дочери, и, наконец, свое гостеприимство демонстрировали ему слуги.

Все эти церемонии предназначались тому, кто не принадлежал к хозяйскому кругу, поэтому сначала его нужно было туда принять. Но в более общих чертах формы, принятые на пирах, были просто расширенной формой обычных ритуалов, приспособленных для конкретного случая. Обычаи церемониальных пиров показывают нам, что совместная трапеза определяла взаимоотношения людей в целом.

Наши предки медленно и упорно продвигались вперед; мы можем сказать, что их прогресс был даже слишком медленным. Нам кажется, что они просто запутались в густой паутине форм. Они двигались вперед с опаской, неохотно, взвешивая и рассчитывая каждый свой шаг, поскольку представляли себе, сколько вреда могут принести в неведомом будущем их неправильные решения. Ни в коем случае нельзя нарушать последовательность церемоний; без этих ритуалов и обычаев взаимодействие между людьми станет невозможным; снова и снова люди совершали их, чтобы воздействовать на мысли и души. Даже самый краткий контакт предполагал, в определенной степени, союз и взаимодействие – не случайно обычай требовал, чтобы хозяин несколько дней развлекал гостя, а тот принимал активное участие во всех этих развлечениях и только после этого переходил к делу. Первое знакомство могло оказать такое огромное влияние, что хозяин должен был принять дело своего гостя и защищать его, как свое собственное, несмотря на то что его сердце к нему не лежало; даже тогда, когда новый союз нарушал его прошлые обязательства и ему требовалось напрячь свой ум и воспользоваться всей своей удачей, чтобы избежать гибели, – тогда осмотрительность и дипломатия были совершенно необходимы.

Тем удивительнее кажется тот факт, что осторожность имела свою противоположность, отличавшуюся не менее яркими чертами.

Было совсем не достаточно того, что хозяин попадал под власть гостя, – в конце концов, всякий человек более или менее зависит от проходящих мимо людей. Но у гостя позиция более сильная; он может силой проложить себе дорогу и захватить дружбу хозяина; он может украсть часть удачи приютившего его дома, и тогда сама хамингья поддержит его и заставит хозяев делать то, что им совсем не по душе. Авторитет гостя так силен, что, когда он отдается на милость человека, которому нанес ущерб, он может настаивать на соблюдении законов гостеприимства, ибо все знают, что сделать зло человеку, отдавшему себя во власть другого, – это несмываемый позор. И эти слова помогают ему добиться того, что ему нужно.

До нас дошла замечательная история о молодом ломбардском принце Альбуине, рассказанная Павлом Диаконом в «Истории лангобардов». Чтобы заслужить одобрение отца и снискать славу, этот высокородный юноша отправился воевать с гепидами. В сражении Альбуин поразил мечом Турисмода, сына короля Туризинда, и одержал сокрушительную победу над гепидами. Однако даже этим подвигом Альбуин не заслужил право сидеть за одним столом с королем Аудуином, своим отцом, ибо согласно обычаю той страны принц удостаивался такой чести, только получив оружие короля другой державы. Альбуин покорился воле отца: взял сорок молодых воинов и отправился в земли гепидов. Прибыв ко двору Туризинда, объявил, с какой целью явился.

Король принял его дружелюбно, задал пир и усадил возле себя, на место Турисмода. В разгар пира Туризинд стал сокрушаться, что на месте его сына сидит его же убийца. Кунимунд, второй сын короля, недовольный, что почетное место занял недруг, начал поносить лангобардов, называя их белоногими кобылами, так как лангобарды носили белые чулки. Лангобарды ответили не менее дерзко, заявив, что кобылы эти бьют копытами так крепко, что поле боя после них усыпано костями недругов. Гепиды, не стерпев обиды, выхватили мечи, да и лангобарды не сидели сложа руки. Король бросился меж ними, усмирил гнев своих людей и предотвратил тем самым кровавое побоище. Раздор был устранен, и пир продолжился. Прощаясь, король Туризинд вручил Альбуину оружие сраженного им Турисмода и отпустил с миром. Возвратившись домой, Альбуин удостоился чести сидеть за столом отца и заслужил его похвалы за бесстрашие.

В этой истории показано, как традиция гостеприимства вошла в конфликт с глубокими чувствами скорби и желанием отомстить за родича, но сумела одержать победу.

Осторожность была велика, но гостеприимство было сильнее. Читая труды Тацита, люди думали, что стол накрывался в тот самый момент, когда в дверях показывалась лишь тень чужеземца, и он был прав, когда утверждал, что никто не ждал особого приглашения. «Отказать человеку в убежище – величайшее злодеяние», – гласит норвежская поговорка. Оказав человеку гостеприимство, хозяин тут же пытался помочь ему в беде. Вспомним об исландцах, которые буквально втащили к себе в дом преследуемого человека, который однажды вечером постучал в дверь, в надежде укрыться от преследователей. Несмотря на то что хозяевам он не понравился, они, рискуя своей жизнью и благополучием, защищали его, открыто и тайно, а затем отправили к своим родичам («Сага о Гуннаре Убийце Тидранди»).

Цезарю тоже однажды повстречались люди вроде этих исландцев, и он выразил свое отношение к их гостеприимству такими словами: «Эти люди считали позором обидеть гостя. Кем бы он ни был и какие бы причины ни вынудили его искать приюта у чужих людей, они защитили его от беды. Гость священен; перед ним открыты все двери, и повсюду его ждет пища».

Только осознав контрасты, доведенные до предела, мы сможем понять гармонию этой культуры. Натура человека была цельной и обладала удачей – внутри его или снаружи, среднего не дано. Когда человек стоит лицом к лицу со своим соседом, должно произойти одно из двух: либо они будут перебрасываться гневными словами через бездонную пропасть отчуждения, которая их разделяет, и эти слова превратятся в оружие; либо объединят свои умы, и слова станут посланцами доброй воли, как это было с двумя враждующими мудрецами – Траси и Лодмундом, сумевшими договориться и повернуть воды тающего ледника к морю («Книга о занятии земли. Часть четвертая»).

Гость, разделивший трапезу с хозяином, входил в душу его дома и вбирал в себя часть его удачи, ибо хамингья дома либо сразу выталкивала чужака, либо делала его частью себя, поскольку ни один дом не позволял чуждому элементу существовать внутри своего организма.

Обычай более поздних времен, когда хозяин дома отвечал за все, что исходило из его дома, – всего лишь бледное отражение чувства личной ответственности за действия гостя, поскольку они были производными от воли хозяина, иными словами, действиями родственника. Он должен был во что бы то ни стало защищать гостя, поскольку несчастье, случившееся с гостем, могло привести к гибели всего клана.

То, что мы называем формой, было самой реальностью. Взаимоотношения древних людей не были формальными; они жили так, словно медленно передавали по кругу рога, наполненные пивом, и во время дружеских пиров делились друг с другом своим умом. Они обменивались мыслями с помощью чаши точно так же, как крылатыми мыслями в своих словах; они пробовали на вкус честь и воспоминания дома, в котором им подносили еду, и одновременно радовали свои глаза, осматривая фамильное и трофейное оружие и доспехи в зале, и вдыхали воздух клана в свои легкие. Незабываемы были моменты, когда они брали в руки оружие, протянутое им человеком несгибаемой воли, и слышали его слова: «Эту кольчугу Херогар носил всю свою долгую жизнь», «Этот меч принадлежал моему деду Ёкулю, а до него – людям из древнего клана Ватнсдаля; он всегда приносил им победу». Чувство обладания ценной вещью, в которой заключена сама судьба – прошлая, настоящая и будущая, – было совершенно неповторимым, и этот подарок не только будоражил душу того, кому он был предназначен, но и вдохновлял его на сочинение драпы – хвалебной песни, посвященной дарителю.

Церемониальные формы – это поток самой жизни, а не узкие берега, в которых пробивает себе дорогу жизнь. Они торжественны, ибо необходимы; они необходимы, потому что появились на свет благодаря тому, что люди не сопротивляются требованиям жизни. Идти по солнцу, расти с луной, выполнять ритуал, в котором родство – с природой или с людьми – усиливается и обновляется, в котором солнце указывает путь, а земля и небеса даруют силу, чтобы человек мог сохранять свою честь и удачу, нарекать детей именами славных предков и героев, разделять с другом чашу – то есть жить. Жизнь от смерти отличают формы. Нельзя запретить нидингу, прячущемуся в лесу, есть, и никому не придет в голову лишить его еды, но от освященной пищи, которая несет в себе душу и удачу дома, его отлучали. Его лишили доступа к формам святости, и он сам терял форму – душу и человеческий облик, и все больше превращался в волка.

Глава 7

Святость

Богатство и человек – это единое целое, но человек не вечен и, скончавшись, уступает место другому; богатство же сохраняется, передавая свою удачу его преемнику. Человек уходит в назначенный ему судьбой день; с помощью своей удачи он переходит в другое существование, но он не может забрать с собой все богатства; часть их, причем довольно значительная, заключена в вещах, которые он оставляет, чтобы они дождались того, кто придет ему на смену. Поэтому можно с полным правом назвать оружие, одежду и предметы домашнего обихода носителями жизни; меч – это не только вещь, которая живет долго, но и источник жизни; благодаря ему человек может обновить свое богатство. Благодаря мечу он может зачерпнуть силы из первобытного источника. Поселенец всаживает в новую землю топор, чтобы застолбить свою собственность, и у него достаточно хамингьи, чтобы подчинить весь участок земли своей воле, заставив ее служить ему и защищать от нападения врагов. В законах Норвегии сохранилась память об одном запрете – запрете использовать землю, на которой владелец поставил свою метку, называемую законной палкой, отделяя ее тем самым от удачи других людей.

Оружие часто демонстрировало свой тесный контакт с хамингьей семьи, подсказывая хозяину кое-какие вещи, о которых его душа не догадывалась. Меч знает заранее, когда состоится битва, в которой хозяин может быть убит, и громко произносит свое предупреждение. Победоносный топор Скрукке всегда громко и радостно пел своему хозяину, «убийственный» Стейнар, когда перед ним открывалась тропа войны, как и секира Гуннара, звенели, приветствуя вести о войне.

Одежда не хотела подчиняться, если ее надевали, готовясь к неудачным поездкам; когда Торгильс, несмотря на предупреждения своей фюльгьи, отправился на суд, его плащ, сохнущий на стене, стал произносить предупреждающие слова («Сага о людях из Лососьей долины»).

Скот, как и прочее имущество, делил с человеком удачу и был средством для ее приобретения. В хлеву можно было получить исцеление от многих болезней, даже от такой серьезной, как отсутствие способности видеть вещие сны. Когда Хальвдан Черный испробовал разные способы избавления от бессонницы и все они оказались неудачными, он постелил себе в свином хлеву, и ему тут же приснилось, какое великолепное будущее ожидает его сына («Сага о Хальвдане Черном»).

Чудотворная сила животных проявляется в отдельных особях, имеющих особый характер, настоящих жемчужинах стада; это коровы, быки и лошади, советам которых хозяин доверяет. Тюлений Торир, один из первых поселенцев Исландии, избрал место для усадьбы там, где наконец легла его кобыла Скальм («Книга о занятии земли. Часть вторая»).

По свидетельству Тацита, на юге Германии существовали племена, которые выдавали пророчества лошадей за предсказания оракулов: «У германцев в обыкновении обращаться за предсказаниями и знамениями также к коням. Принадлежа всему племени, они выращиваются в тех же священных дубравах и рощах, ослепительно-белые и не понуждаемые к каким-либо работам земного свойства; запряженных в священную колесницу, их сопровождают жрец с царем или вождем племени и наблюдают за их ржаньем и фырканьем. И никакому предзнаменованию нет большей веры, чем этому, и не только у простого народа, но и между знатными и между жрецами, которые считают себя служителями, а коней – посредниками богов».

Такие животные и наделенное силой имущество двигали жизнь вперед благодаря глубине хамингьи, которой они обладали. В самом доме также имелись места силы. Человек мог получить силу и укрепить волю, усевшись на сиденье хозяина; церемония усаживания чужого человека на это место означала, что его принимают в члены семьи, поскольку сиденье хозяина было центром этого клана; если же туда садился сын, то это говорило о том, что ему вручается власть над всем домом. В первую очередь в описаниях этого места идет рассказ о столбах, которые поддерживают кровлю над местом хозяина. Обычай накрывать главное место в доме появился после того, как один из путешественников, приблизившись к берегам Исландии, бросил столбы за борт, чтобы они, двигаясь к берегу впереди него, указали место, где он мог бы построить себе новый дом. Ингольв, Торольв и множество других путников, имена которых не названы, взяли с собой на корабли эти столбы и следовали за ними туда, куда они плыли, а когда прошел слух, что они пристали к берегу, покинули свое временное пристанище и высадились на берег («Книга о занятии земли. Часть первая»). Все это делалось потому, что люди верили, что дерево гарантирует им благополучие. На место, обозначенное деревянными столбами, ставили сиденье, предназначенное для главы семьи и наполненное хамингьей всего клана. Трон Одина обладал чудесной особенностью – человек, севший на него, видел все, что происходило вокруг, – ибо в месте этом были сосредоточены мудрость и удача.

Аналогичным образом удача жила и в деревянных досках, с помощью которых отделяли пол комнаты от ее центральной части, где находился очаг. Они, подобно столбам сиденья хозяина, будучи брошенными за борт корабля, указывали путь и подходящее место для высадки. Вероятно, именно благодаря их духовной власти Торгест с Широкого Двора взял у Эйрика Рыжего эти доски взаймы, а потом отказался их вернуть, и Эйрику пришлось отнимать их силой («Сага об Эйрике Рыжем»).

Весь дом пронизан хамингьей – от крыши до основания стен, даже кухонные принадлежности обладают ею. В самом доме и рядом с ним нет ни единого уголка, где не действовала бы хамингья этого дома, – от флюгера на крыше, который сообщает, какая будет погода, до огня в очаге, который тоже, несомненно, своим поведением предупреждает хозяев о приближающихся изменениях удачи. Там, где был пронесен огонь, пролегает счастливый путь клана, поэтому первые поселенцы в Исландии с помощью угольков, принесенных ими из своих прежних очагов, закрепили на новом месте удачу, точно так же многие поколения их предков укрощали и очеловечивали дикие земли. И когда огонь загорелся в чужой стране, означая справедливое требование на землю, он прогрыз себе путь вниз, через волю, которая до этого управляла этим местом, выжигая почву под ногами прежних владельцев. Когда Глума изгнали с сокровищами его деда из прежнего дома, враги досаждали ему так сильно, что он вынужден был продать свою землю. Однако в последний момент он сделал попытку все вернуть: он выбрал подходящий день, уселся на свое высокое место, велел украсить зал, уставив разной резной утварью и развесив по стенам яркие ткани, как во время праздника, и сделал вид, что не слышит, как его зовут. Но тут вошла мать нового владельца дома и обратилась к нему с такими словами: «Я зажгла огонь на земле и требую, чтобы ты убрался отсюда со всем своим имуществом, ибо эта земля предназначена для моего сына». И Глум понял, что права и удача его покинули, что нет никакого смысла бороться, и он, выругавшись, поднялся с места и ушел («Сага о Глуме Убийце»).

Сила очага подчеркивается законом и более поздним обычаем. Северянин требовал, чтобы передача собственности в другие руки проходила в соответствии с законом. Надо было брать землю в тех местах дома, где она была самой сильной, и, когда он говорил, что таким местом является земля под сиденьем хозяина и по углам очага, мы можем быть уверены, что он знал, что ничего более святого в доме быть не может. Вполне возможно, что у некоторых народов, а может, и в некоторых семьях очаг занимал то место, где у норвежцев располагалось место хозяина, то есть в центре дома. Здесь, как и повсюду, среди однообразия имелось место для индивидуального характера удачи.

Когда открытые очаги в центре дома уступили место очагам с дымоходами, святость перешла к крестовине дымохода, которая опиралась на две боковые балки очага. Датский народ считал ее реальной основой дома; при переезде ее вытаскивали оттуда и встраивали в очаг нового дома.

Помимо этих естественных центров, удача могла обретаться и в другом месте. В доме Торда Ревуна в Хвамме у очага в центре комнаты лежал камень, который считался у этой семьи священным, судя по тому, что самые торжественные клятвы произносились именно над ним («Сага о Курином Торире»).

От камня в Хвамме наши мысли естественным образом переносятся в дом конунга Вёльсунга. Если верить легенде, он был сооружен вокруг дуба; его ствол образовывал хребет дома, а ветки с листьями закрывали весь зал. Автор саги добавляет, что ствол, являвшийся сердцевиной дома, назывался родовым стволом. Далее легенда сообщает нам, что однажды в этот дом явился Один в обличье одноглазого старика и вогнал в этот ствол свой меч, сказав, что он будет принадлежать тому, кто сумеет его извлечь. С этого меча, который вытащил Сигмунд, и пошла удача его клана. Его прославил Сигурд Победитель Дракона. Вполне возможно, что эта легенда составляла часть традиции этой семьи, но существовал этот дом или нет, дело десятое, нас больше интересует тот факт, что скандинавские слушатели без труда понимали, о чем идет речь.

Священные обычаи уводят нас еще дальше; за пределами дома священными почитали камни, водопады, долины, горы; это были источники, из которых в жилы родственников текли удача, честь и фрит. Семья Торольва имела свой духовный дом на горе, высившейся над ее поместьем. Она называлась Хельгафелль (Святая гора). Один из современников Торольва, поселенец Торир Лопоухий, жил в Лунде и «поклонялся Роще»; другой – Эйвинд, сын Лодина, – приобрел долину Плоского острова, простиравшуюся до самого Гуннстейнара, и поклонялся ее камням. Хрольв Рыжебородый поселился на Водопаде, и его сын Торстейн обожествлял этот водопад и велел бросить в него все свое наследство.

Гору Хельгафелль отделяла от повседневной жизни священная тишина; никто – ни человек, ни зверь – не мог здесь погибнуть, ничья кровь не лилась, никакая не скапливалась грязь. Но это было не только неприкосновенное место – отсюда приходила удача. Когда людям нужно было принять решение по очень сложному вопросу, они обсуждали его в святом месте. Снорри Годи, ставший позже владельцем этого поместья, прославился своими мудрыми советами. Он знал, что планы, составленные в Хельгафелле, осуществлялись гораздо чаще, чем другие. Торстейн Красноносый обладал даром предвидения – осенью он видел, какие овцы не переживут зиму, и поэтому их нужно зарезать («Книга о занятии земли. Часть пятая»).

Эта сила святости была такой же, как и та, о которой, по словам Тацита, говорили южногерманские племена. В землях гермундуров находились соленые источники, где людям являлись боги и исполнялись желания. Он также знал, что батавы, планируя свои набеги на римлян, собирались в священной роще; ведь для того, чтобы собрание стало успешным, оно должно было состояться в священном месте. Его выбирали по той же причине, по которой Снорри Годи поднимался на гору Хельгафелль.

Миссионер Виллиброрд, возвращаясь из земель данов, попал в шторм, судно, на котором он плыл со своими спутниками, прибило к берегам острова Фосетисланд (совр. Гельголанд), «что лежит посередине между данами и фризами». Остров этот почитался язычниками – данами и фризами – как обитель их божества Форсети, и особо чтили его источник, находившийся в священной роще. Люди, набиравшие воду, не смели нарушать тишину, царившую в этих местах, в роще в полной безопасности паслись коровы. Беда Достопочтенный сообщает, что Виллиброрд, невзирая на предупреждения язычников, крестил в источнике трех человек и велел заколоть пасшихся тут коров, чтобы накормить своих спутников. Язычники, пораженные непочтительным отношением к их святыне, надеялись, что пришельцы лишатся разума или падут замертво. Но их надежды не оправдались; это случилось потому, что удача христиан была слишком большой, чтобы древнее святое место могло ее разрушить, но его святость позже восторжествовала, заставив христианского Бога воздать должное его прежней силе.

Адам Бременский рассказывает о том же острове, называя его Фаррией, что в скором времени там поселились христианские отшельники, удалившиеся от мирской суеты. Морские разбойники, промышлявшие в тех местах, не смели грабить монахов, ибо верили, что, взяв с этого священного острова самую малую добычу, рискуют отправиться на дно. Более того, они с глубочайшим благоговением отдавали святым людям десятую часть награбленного, ибо верили, что эти земли охраняют христианский Бог и божества, почитаемые в древности.

Мы видим, что в годину несчастий, когда необходимо было, чтобы удача клана наполнила тела всех его членов и мощно заявила о начале новой жизни, люди этого клана шли на гору или к роднику и получали от них благословение. Торд Ревун, перед тем как принять на себя обязанности вождя знаменитой семьи, жившей в Хвамме, был отведен на Святую гору. Древнее высказывание, в котором выражалась цель этого посещения: «отправиться на поиски удачи», позже стали применять к новобрачным, идущим в церковь, сохранилось до наших дней.

В святом месте прятался запас удачи и сама жизнь рода, и, хотя в реальной жизни его члены действовали за пределами святилища, после смерти они входили в него и сливались с его удачей. Поселенец Краку-Хрейдар избрал Меллифелль как место своего проживания после смерти; а Торир Тюлень и его языческие родичи приходили умирать в Торисбьёрг (Скалы Торира). Торольв тоже хотел закончить свою жизнь в Хельгафелле, со своими родственниками. Ауд Мудрая, основательница исландской семьи, жившей в Хвамме, приняла христианство, приехав на Британские острова, где ее муж, король Олав Белый, создал свое королевство, а когда после смерти мужа она поселилась в Исландии, то выбрала для молитвы христианскому Богу гору, называемую с тех пор Крестовой. Эта гора сохранила у ее языческих потомков значение святого места всей семьи, и всех членов рода хоронили именно здесь. Мы помним, что погибший в море Торстейн Трескожор предстал в Хельгафелле перед своими давно почившим родичами не в образе бесплотного духа, а в своем человеческом облике, да и предки его не казались тенями; жизненная сила собравшихся произвела огромное впечатление на пастуха, который ночью издалека наблюдал, как его хозяина приветствуют ушедшие предки. Но мы знаем, что нам необходимо рассматривать их личности в связи с той жизнью, которая их вдохновляла; это поможет нам понять, что ушедшие были больше похожи на тот потенциал, который заключен в камне.

Что касается отношений между обиталищем силы и телами умерших в святом месте, наши источники нам ничего не сообщают. Нам остается только верить, что кладбища устраивали, как правило, в святых местах, не важно, располагались ли они по соседству с ним или непосредственно в нем самом. С точки зрения древних, этот вопрос был менее важен, чем тот, что был связан с отношением внешнего соседства и внутренней идентичности. Оба региона имели одну душу, где бы они ни находились, как мертвый человек и его хамингья. Точно так же разные богатства, все родственники, люди, животные или растения были идентичны тем, что находились в Мидгарде. Могилу называли словом «ве» (ve), что означало «место посвящения»; этим же словом обозначали и поклонение святым местам, поскольку они имели одну и ту же природу и те же самые отношения к кругу человеческих существ, погребенных здесь. У каждого клана было свое место для захоронения умерших, и эта замкнутость погребенных в своем клане сохранялась еще долго в христианские времена, так что церковные кладбища с топографической точностью повторяли распределение семей в деревне. И та настойчивость, с которой закон охранял священное право каждого клана хранить своих мертвых в пределах своего фрита, имела более глубокие корни, чем простое нежелание оскорблять чувства живущих. Когда сын, считавший, что его брат обошелся с ним несправедливо, усаживался на могиле отца и отсюда требовал, чтобы наследство было поделено справедливо, и получал то, что ему причиталось, он выбирал это место не из простого каприза; могила отца придавала его требованию авторитет и легальную силу; его устами говорила хамингья отца. Существовала также четко выраженная печать авторитета – того же свойства – в традиционной формуле, когда человек считал своих предков до того места, где был похоронен первый из них, – «назад, в могилу», как это звучало на языке законоведов, – например, когда он хотел доказать непрерывность владения землей, о которой зашел спор. И если ему удавалось подтвердить, что люди, похороненные на этой земле, его предки, то сама почва подтверждала его право.

На месте, где сидел хозяин дома, в роще, на горе мы сталкиваемся с властью, которая до этого еще не подчиняла нас, а именно со святостью: но в реальности мы видим ее влияние на каждом шагу. Это удача в своем высшем проявлении. Связь здесь заключена в самом названии; ибо heilagr (святой, священный) и heill – добрая удача или фортуна – имеют общий корень. С точки зрения формы одно слово – производное от другого: heilagr – это то место, где обитает heill; но формальные отношения не доказывают, что прилагательное появилось позже существительного. Мы ближе всего подойдем к истине, если рассмотрим оба этих слова как лингвистическое выражение фундаментальной идеи, в которой германская культура выразила самую сокровенную тайну жизни; heill – это человечество, а heilagr – это человеческое, в самом широком смысле этого слова.

Святость – это юридическое выражение неприкосновенности человека и его права использовать закон для своей защиты. Он свят до тех пор, пока его не отдали на расправу противнику; если он был убит как святой, то его ценность как человека возрастала и лишала законной силы защиту его убийцы. Умереть, лишившись святости, означало, что человек искушал судьбу каким-то грехом и его смерть произошла по его же собственной вине.

Черта, отделявшая человека от зависимого существа, которое не могло действовать по своей воле, обозначалась в скандинавском мире словом mannhelg. Юридически это означало личные права, а в реальности – его святость как человека. Если рожденный свободным попал в рабство и родственники хотят его выкупить, то они в первую очередь должны наложить на него mannhelg – то есть заявить о его правах как свободного человека – и предложить выкуп. После этого он получал право свободного человека на полный штраф, который должен был выплатить тот, кто нанес ему какой-нибудь ущерб. Если его родственники окажутся слишком медлительными и хозяин будет сидеть и безуспешно ждать уплаты выкупа, он не имеет права распоряжаться своим рабом до тех пор, пока тот не предстанет перед судом и с него не снимут mannhelg.

Эта легальная святость не зависит от какого-либо социального контракта, который раз и навсегда закрепил бы правило, что невиновный должен быть неприкасаем; подобно всем юридическим нормам, оно было основано на опыте. Сильная удача, целая и без изъянов, – вот что усиливает человека и делает его неуязвимым, но, с другой стороны, святость несет в себе и обязательства; удача уменьшается от малейшего позорного поступка, и не важно, возникло ли повреждение удачи под влиянием внешних или внутренних факторов. Святого человека и святое место вдохновляет один и тот же дух. Когда мы видим, как убежище окутывает собой беглеца, в то время как его преследователи стоят рядом в растерянности, поскольку не видят его или ждут момента, когда он покинет свое укрытие, мы с восхищением думаем о той силе, которая могла превратить гнев в благоговение или даже в ужас. Но в реальности у преследователей были гораздо более важные причины оставить беглеца в покое. Это – не только неприкосновенность места, но и его праведность, которая передается тому, кто входит в его фрит; удача, как и сила, права, и ее хранитель всегда обладали преимуществом перед своими противниками. Боги не случайно осторожно обращались с волком по имени Фенрир, которому они позволили вырасти очень сильным на своей священной земле – в Асгарде. Когда у волка появились странные склонности, они не решились его убить, но заключили, от греха подальше, в недрах земли. Они понимали, что в лице волка пестуют свою собственную неудачу, но его пронизывала святость места, которую нельзя было отрицать, если употребить выражение, употребляемое в суде. С другой стороны, полнота удачи является отменяющим суждением для того, кто неспособен принять благословение; если обесчещенный человек, в котором нить жизни оказалась сильно поврежденной, вторгается в святое место, он оскверняет своим прикосновением хамингью, и, если удача сильна, она его прогонит. Глум напрасно пытался сопротивляться, когда суд объявил его сына Вигфуса вне закона. «Фрейр не позволит ему остаться в этом месте по причине его великой святости», – сообщает нам сага о Глуме Убийце.

Святость – это ядро человеческой жизни, которая даруется ребенку в день его истинного, духовного рождения; когда отец признает своего незаконнорожденного ребенка законным и окончательно вводит его в состав клана, то говорят, что он его освящает. Святость присутствует и в богатстве и, согласно поэтическому использованию языка, который видит самую суть вещей и называет их согласно их истинной природе, скот и оружие просто святые. Святость – это сердце владения. Специальный ритуал, который превращал гору или лес в святое место, и подготовка земли к заселению людьми, проводившаяся с помощью огня, – все это разные виды одного и того же действия; из Хельгафелля святость непрерывно распространялась в окружающий мир. Только – чем дальше от него, тем слабее она становилась. Первое, что делал поселенец, это освящал землю для себя. Торольв, главный жрец, освятил свою землю во имя Тора, точно так же, как он поступил и со своим храмом. Годи капища в Мёри Торхадд Старый из Трандхейма утвердил на своей новой земле святость Мёри. Эту святость, которая была душой капища в Трандхейм-фьорде, он увез с собой, поместив ее в столбы, окружавшие капище в Мёри. Приехав в свой новый дом, Торхадд поместил святость в свою землю вокруг Стодварфьорда («Книга о занятии земли». Часть четвертая). Если взглянуть на этот поступок переселенца с социальной точки зрения, то это был акт простого присвоения, поскольку сущностью владения является идентичность владельца и того, чем он владеет; поэтому словом helga (освящать) одновременно называют и присвоение, и высшее освящение, когда человек наносит последний штрих на здание церкви и посвящает ее Богу. Хамингья, которая охраняет собственность и делает ее пригодной для человека, точно такая же, как и та, что течет в его жилах, поэтому кровь, пролитая на землю неизвестной рукой, падает на голову ее владельца и делает его виновным в убийстве. Бедный франк, совершивший убийство и не способный заплатить свою долю виры, брал горсть земли со своего участка и бросал ее на участок соседа, а потом перелезал через ограду и бежал. Эта горсть земли олицетворяла не только право владения, но и ответственность несчастного беглеца, точно так же, как долг и сила, содержавшиеся в оружии, доставались лучшему человеку в семье. Если убийца умирал еще до выплаты виры, то его обязательства переходили к наследнику; в норвежском законе это выражалось такой фразой: «Наследник берет секиру».

Не все поселенцы были влиятельными вождями, возводившими прекрасные храмы на своей земле, и достаточно богатыми, чтобы иметь целую гору в качестве святого места, но все они обладали святостью, которая росла у них на полях, и удачей того же рода, что и удача Торольва и Торхадда, только слабее. Таким образом, разницу порождала земля. «Если свободный человек поселялся на земле ярла, то он получал половину того, что полагается, если же он приходил на земли короля – то все целиком», – гласит старое высказывание, которое каким-то необъяснимым образом попало в исландский свод законов «Грагас». Эти слова, очевидно, намекали на то, что человека оценивали по земле, на которой он жил. Сын короля рождался на святой земле, если верить поэтическому языку, и ее влияние проявлялось в его героическом поведении. Мы догадываемся, что святость земли накладывала на людей, живущих на ней, определенные обязательства. Хозяйство простого крестьянина не было таким требовательным, как хозяйство Глума, который прогонял от себя обесчещенного человека, словно зачумленного, или Торхадда, на земле которого никто не мог принять смерть, за исключением жертвенного скота.

Во время всеобщего переселения, когда семьи из разных частей Норвегии поселились на берегах Исландии, людям волей-неволей пришлось многое изменить в самих себе. Независимые друг от друга кланы из различных районов Норвегии вынуждены были жить рядом, и старые семейства, вероятно, с трудом могли сохранить свое достоинство, которое было им присуще на прежнем месте, где почитание из века в век все больше усиливалось. В «Саге о людях с Песчаного берега» мы читаем о том, как переселенцы сводили между собой счеты, которые имели несколько параллелей. Авторитетная семья, что поселилась у Хельгафелля, пыталась установить в районе свое владычество, но столкнулась с мощным кланом, жившим по соседству, который не желал им подчиняться. Недовольство выразилось в такой фразе: «Они что, думают, что их земля более святая, чем другие земли вокруг Брейдафьорда (Широкого фьорда)?» Недовольные подкрепили эти слова вторжением на землю соседей и ее разграблением, после чего произошла битва, которая привела к соглашению, в котором оба клана признали, что права у них равны. На самом деле это была борьба за верховенство, но ее, естественно, приписали религиозным причинам, поскольку это был не формальный спор, а испытание силы двух хамингий.

Чтобы понять, как думали и действовали в старину, надо оставаться в пределах хамингьи, позволив ей развернуться во всю свою силу. Из своего центра святость человека распространяется по дому, заполняет его атмосферу и пронизывает своей силой людей, и внутри дома они становятся совсем другими, чем на улице. Мы можем назвать эту святость «домашним фритом», самой высшей степенью неприкасаемости, которую закон приписывает человеку в его доме. Тот, кто вторгается в дом и ранит хозяина на скамье или у огня, наносит ему больший ущерб, чем тот, кто нападает на него на большой дороге; он разрушает его удачу там, где она самая сильная и сильнее истекает кровью: это действие – настоящая подлость. В датском праве более серьезный характер нарушения мира внутри дома отмечается тем, что это преступление приравнивается по своей тяжести к убийству после примирения. В шведском законе приговор зависит от того, какое положение занимает тело убитого: если он лежит ногами к дому и головой от него, то он сам виновен в своей смерти; если же он лежит головой к дому и ногами от него, то обвиняемый должен уплатить штраф, ибо голова упала с того места, где стояли ноги. Немецкий закон объявлял убийство внутри дома преступлением и приговаривал убийцу к казни, исключив ее замену штрафом, как это делалось в случаях обычного убийства.

Жизнь человека была не менее священной и в чужом доме; любой напавший на него в этом месте оскорблял честь и святость жившей здесь семьи, совершив два непоправимых преступления вместо одного – фрит внутри дома был так прочен, что святости убитого человека не наносилось никакого ущерба даже тогда, когда он навлекал на себя месть. Если преследуемый не совершил никакого ужасного преступления, его противник обязан был соблюсти определенные формальности перед тем, как убить его или захватить в его же доме. Лишь человек, объявленный судом вне закона, не имел права на убежище; когда его святость, то есть жизнь, у него забиралась; он, словно ветка, падал с дерева, и любой человек мог его убить, не опасаясь ничьей мести.

У тех членов клана, которые жили в пределах самого узкого круга удачи, святость была самой сильной. Женщины были полны ею до такой степени, что нападение на них считалось не простым оскорблением, а настоящим преступлением. Их безопасность обеспечивали особые законы. Самому суровому осуждению жители Норвегии и Исландии подвергали бездумное нарушение этих законов.

В центре общества, где мужчину привлекали к ответу за всякое грубое слово, произнесенное в адрес другого мужчины, стояла женщина. Именно она определяла степень наказания и хорошо осознавала свою власть, когда, не скрывая своих чувств, высказывалась по поводу достойного или, наоборот, недостойного поведения мужчины. Тот, кто попадался на язычок женщине и слушал, какие слова она обрушивает на его голову, никогда не пытался остановить этот поток теми же средствами, какими он заставил бы замолчать мужчину. Если же он забывался до такой степени, что поднимал руку на женщину, то стоило надеяться, что рядом окажется добрый друг, который остановит его и помешает совершить это подлое дело. Тем не менее причиной такой терпимости было вовсе не то, что слова женщины обладали меньшей силой, чем слова мужчины; наоборот, оскорбивший женщину человек испытывал особый душевный дискомфорт, ибо слова женщин обладали двойной силой, как и их советы, поскольку исходили непосредственно от божественных сил. «Германцы считают, что в женщинах есть нечто священное и что им присущ пророческий дар, и они не оставляют без внимания подаваемые ими советы и не пренебрегают их прорицаниями», – сообщает Тацит.

Германские предсказательницы были вполне реальными историческими фигурами. Тацит сообщает об одной такой пророчице – деве из племени бруктеров, которая своими советами и предсказаниями руководила войной своих соплеменников с римлянами; после победы она получила в награду самые лучшие трофеи: «В правление божественного Веспасиана мы видели среди них Веледу, долгое время почитавшуюся большинством как божество; да и в древности они поклонялись Альбруне и многим другим, и отнюдь не из лести и не для того, чтобы впоследствии сделать из них богинь». Задолго до Тацита его соотечественники с содроганием смотрели на старух, которые бродили босиком в белых одеждах среди воинственных кимвров, предсказывая будущее по знакам, которые видели в принесенных в жертву пленниках.

Святость требовала большой заботы и большого ума. Чем больше удачи собирал в себе человек, тем больше силы было в его действиях, но тем сильнее он мог навредить, сделав неверный шаг. Если он ошибался или совершал грех, его поступки были более действенными, а их последствия более разрушительными и раны не так быстро заживали. Женщины имели свое место в святости дома; они не должны были выносить удачу в глиняных сосудах; от них не ждали стремительного приспособления требованиям момента, которое могло заставить мужчин забыть об осмотрительности, присущей святости. Мужчины, с другой стороны, жили на внешней границе и, чтобы облегчить себе жизнь за пределами дома, должны были оставлять в нем какую-нибудь одежду, которая приносила им удачу, и надевать более легкое платье для более легких дел. Так мужская жизнь начиналась с освобождения: юноша освобождался от непререкаемого подчинения фриту и переходил в стоящую ниже мужскую степень святости.

Существовали два способа воспитания детей: их могли все детство держать вне хамингьи – в этом случае они в отношении жизненных принципов и, вероятно, по условиям жизни ничем не отличались от рабов. Такие дети получали душу только во время посвящения в мужчины; либо их могли сразу же принять в святость и держать там, пока они не вырастали и не становились мужчинами. Мы не можем сказать, что все германские народы выбирали второй путь, но так делали многие. Переход мальчика из зависимого от всех зернышка удачи в положение самостоятельного носителя и хранителя ее происходил, когда он вступал в пору зрелости, то есть когда ему обрезали волосы. До того дня мальчик носил длинные волосы, как у женщин и дев; его кудри говорили о том, что он свят и неприкосновенен в самом высшем смысле этих слов. После пострижения он подтверждал свое приобщение к миру мужчин, беря в руки оружие, а с ним – и честь, в то время как женщины, удача которых сосредотачивается в их волосах, приносили клятву, обхватив рукой косу. За обрезание волос у мальчика – или, еще хуже, у девушки – без согласия их родичей полагалось

наказание. Гудрун, получившая весть, что ее дочь погибла под копытами коней, сокрушалась оттого, что ее волосы были растоптаны: «Горше не знала я / черного горя: / светлые косы, / волосы Сванхильд / втоптаны в грязь / копытами конскими!»[102] – жаловалась она.

Именование «длинноволосые короли» (reges crlnlti) использовалось как официальный титул Меровингов. По свидетельству Григория Турского, монархи этой династии носили длинные волосы на прямой пробор, ниспадавшие на плечи. Все Меровинги дорожили своими волосами и не позволяли их стричь, ибо потеря волос символизировала потерю власти. «Если бы его головы коснулась бритва, он стал бы похож на плебея» – так говорил Хильдеберт, когда хотел доказать, что один из самозванцев не имеет никаких прав на королевский титул. Клотильда Бугрундская, после смерти короля Хлодомера, своего сына, не позволила остричь внуков и предпочла предать их смерти, нежели лишиться королевского достоинства – длинных волос Меровингов. «Если уж им не суждено сесть на трон, то я предпочла бы увидеть их мертвыми, чем остриженными!» – воскликнула королева, получив от Хлотаря и Хильдеберта меч и ножницы.

Юношу, женщину и удачливого человека объединяла полнота души. Тот, кому сопутствует большая удача, всю свою жизнь или по крайней мере с того момента, когда он становится вождем клана, сохраняет в себе интенсивность святости. Вот что говорит Тацит о внешнем виде жрецов одного из германских племен: «У наганарвалов показывают рощу, освященную древним культом. Возглавляет его жрец в женском наряде». Не подлежит сомнению и то, что волос его не касалось железо, ибо длинные волосы – один из признаков святости.

Распущенные волосы также были признаком ведьмы. В Швеции женщин, ходивших по улицам с распущенными волосами, когда добрые люди спали в своих постелях, наказывали насильственным острижением.

Сострижение волос, вероятно, было настоящим оскорблением личной святости и неприкосновенности, а потому процедуру обрезания волос мальчиков, вступавших в пору зрелости, препоручали незнакомцу или по крайней мере тому, кто не принадлежал к числу его ближайших родственников. Причиной этого, вероятно, было естественное нежелание семьи отрезать от себя удачу, какой бы необходимой ни была процедура. С другой стороны, следовало убедиться в добрых побуждениях человека, которому бы поручена миссия обрезания волос, ибо столь тесный контакт порождал взаимные обязательства в пределах фрита. Человек, который стриг мальчика, становился его приемным отцом и дарил ему подарки. Нет сомнений, что преимущества, которые возникали в результате того, что человек превращался для мальчика в некое подобие крестного отца, использовались в полной мере, поскольку они создавали условия для союза и увеличения власти самого юноши и его родственников. В семьях влиятельных монархов сострижение волос превращалась в государственное дело, достойное того, чтобы о нем узнали потомки. Павел Диакон сообщает нам, что король франков Карл послал своего сына Пипина к Луитпранду, чтобы тот, согласно обычаю, его остриг и тем самым символически усыновил его. Король лангобардов стал Пипину названым отцом, щедро одарил его и отправил домой.

В «Саге о Курином Торире» говорится, что Херстейн произнес слова клятвы, поставив ногу на камень очага в доме Торда Ревуна. Этот символический жест говорит не только о том, что он готов положить свою жизнь во исполнение обета, но и о том, что его слова вдохновлены силой всех его родственников. И нет никакой возможности отречься от этой клятвы; иными словами, слово уходит вперед, прокладывая путь делам, и ведет за собой того, кто его произнес, и, если его слова окажутся не подтвержденными делом, это навлечет бесчестье на весь его род.

Аналогичная трансформация – менее сильная, но сходная по характеру – происходит в человеке тогда, когда он берет в руки фамильную ценность – меч, копье или кольцо. Прикосновение к реликвии усиливает его клятву. С ее помощью он побеждает противника, который хочет унизить его достоинство. Его слова должны быть правдивы и сильны, чтобы убедить всех, поскольку в нем самом и в его речи видны честь и удача, которые уничтожают на его пути все препятствия. Но клятва или обещание, которые произносит человек, связывают и его самого, изменяя в соответствии с

его словами; если он клянется совершить тот или иной подвиг, то должен выполнить эту клятву.

Даже в христианской форме некоторые германские законы признают клятву, данную «с оружием в правой руке». Этот жест привлек внимание людей, живших в других странах. Римские историки сообщают, что квады – одно из племен свевов, клянутся на мечах, которых считают богами. Чужеземцы едва ли могли понять, что клятва у варваров не была единственным способом выражения своего сознания. Клятва каким-то непостижимым способом проникала в повседневную жизнь и являлась ее нематериальной составляющей. С точки зрения чужеземцев, германская клятва была просто эмпатическим высказыванием или, если выразить эту мысль иначе, они прокладывали себе путь по жизни с помощью клятв. Каждое высказывание должно было иметь некоторое материальное подтверждение. Франк, у которого были какие-то претензии к своему соседу, чувствуя, что ему нужен человек более высокого статуса для защиты его прав, обращался к своему графу или королевскому чиновнику своей местности и просил его выполнить свой долг, защитить закон и наказать нарушителя: «Я ставлю самого себя и все, что имею, в защиту своего слова, и ты можешь на него положиться». Вся эта церемония была лишь адаптацией старой власти слов к новым условиям. Франки верили, что слова способны перевернуть мир. Отправляясь на суд, франк брал в руку посох или копье – чтобы его слова приобрели больший вес и силу убеждения, способную привести в действие необходимые рычаги, защитить или оправдать себя и наказать обидчика.

Шведы скрепляли свои соглашения «древком»: участники сделки и свидетели брались за древко копья и произносили слова клятвы. Скрепленный на древке уговор считался нерушимым.

Человек, отложивший меч в сторону, отличался от того, кто секунду назад стоял, держа его в руках; он превращался в лук с ослабленной стрелой. Аналогичным образом человек, поставивший ногу на святое место, отличался от того, который стоял там на двух ногах; но в тот самый момент, когда он убирал ногу с этого места или сходил со своего высокого сиденья, он уже не был таким, как раньше; вероятно, проходило какое-то время, прежде чем он становился похожим на своих товарищей. Человек не всегда был готов так быстро избавиться от своей человеческой святости; наоборот, он мог целенаправленно укреплять ее в себе. В тяжелые времена, когда необходимо было напрягать свою удачу изо всех сил, человек откладывал в сторону повседневные дела и жил исключительно тем, что она ему давала. Перед тем как войско выходило в поход, проводились определенные церемонии, о которых нам ничего не известно; они превращали воинов в священных борцов, и влияние этого посвящения проявлялось во фрите, который объединял их в единое целое, обладавшее той же прочностью, что и сообщество родственников. Нарушение солидарности в этом случае считалось страшным преступлением, и всю землю окутывала священная тишина; закон требовал, чтобы вся деловая активность прекращалась, пока армия воевала. Тацит писал, что, когда в лагере поселялись боги, сила суждения выпадала из рук главнокомандующего и переходила в руки жрецов, священных вождей храма. О святости свидетельствовали и волосы, не знавшие стрижки. После крупных поражений вроде того, которое саксы потерпели от свевов, они торжественно клялись не стричь волос и не брить бород, пока не отомстят за свой позор; они посвятили себя этому великому делу, подобно вождю германского племени батавов Цивилису, который поклялся уничтожить римские легионы, и Харальду Прекрасноволосому, когда он задумал свои завоевательные походы.

Молодые воины из племени хаттов проводили священное время юности в военных лагерях, и все это время их голов не касалась бритва, о чем находим свидетельство в сочинении Тацита: «Едва возмужав, они начинают отращивать волосы и отпускать бороду и дают обет не снимать этого обязывающего их к доблести покрова на голове и лице ранее, чем убьют врага. И лишь над его трупом и снятой с него добычей они открывают лицо, считая, что наконец уплатили сполна за свое рождение и стали достойны отечества и родителей; а трусливые и невоинственные так до конца дней и остаются при своем безобразии». Хатты, утверждает историк, не имели склонности к мирному труду: «У них нет ни поля, ни дома, и ни о чем они не несут забот. К кому бы они ни пришли, у того и кормятся, расточая чужое, не жалея своего, пока из-за немощной старости столь непреклонная доблесть не станет для них непосильной».

Воинское братство считалось нерушимым во всех германских землях, и в традиционных законах викингов Йомсборга сохранилось эхо суровой этики тех, кто посвятил себя войне. Ядром этого закона был «фрит воинов» или нерушимый мир среди бойцов; личные связи и личные предпочтения ничего не стоили по сравнению с верностью своему отряду; бойцы освобождались даже от родственных уз и обязательств, которые они накладывали; все вопросы решались вождем, а добычу делили поровну. Это священное единство отделяло людей от всего остального мира, и в особенности от повседневной жизни, где люди занимались мирным трудом и растили детей. Воинам запрещалось проводить ночь за пределами лагеря и иметь какие-либо отношения с женщинами.

Среди песен Старшей Эдды сохранилась поэма, которую можно назвать эпосом святости воина, – «Речи Хамдира» (Hamdismal). Прозаическое изложение содержания этой поэмы мало чем может нам помочь, поскольку более поздние авторы саг, очевидно, плохо знали уже устаревшую в их годы технику войны. Мы знаем лишь то, что Гудрун, отправляя своих сыновей отомстить за сестру, благословляет их в непробиваемых кольчугах и сообщает им правила, которые они не осмеливались нарушать. С неукротимой силой «святые бойцы» проложили себе путь в зал Ёрмунрекка-конунга и, не обращая никакого внимания на попытки его свиты отбить хозяина, превратили его в бесформенную груду костей и мяса, без рук и без ног. Но они нарушили данные им приказы и поэтому лишились плодов своей победы; Сёрли пал неподалеку от входа в зал, а Хамдир – у задней стены дома. Гибель подстерегла их в тот самый момент, когда Хамдир, желая похвастаться, забыл о приказе матери хранить молчание во время битвы; тогда Ёрмунрекк вернул себе разум и речь и сумел заставить своих людей увидеть, что могут сделать камни там, где оказалось бессильным железо. Но несчастья братьев начались еще раньше, вероятно, уже по пути, когда они встретили своего брата Эрпа и убили его во время спора; но само убийство, вероятно, не стало их единственным преступлением. Что подало Ёрмунрекку счастливую идею поискать помощи у камней? Один, как говорили герои саг, признал раз и навсегда, что бог должен прийти и быть там, где сражаются люди; в первом варианте этой истории, вероятно, приводилось объяснение, например гласившее, что братья сами превратили камни в своих врагов; перед тем как войти в зал короля, они, должно быть, каким-то образом оскорбили хамингью камня, которую их мать, вероятно, привлекла на их сторону в тот момент, когда превратила их кольчуги в непробиваемые. Но в чем была причина их поражения – в том ли, что на камень пролилась кровь Эрпа, или в каком-то другом действии, мы уже никогда не узнаем.

Там, где мужчины собирались, чтобы устроить дружеское состязание во время охоты или рыбалки, они тоже полагались на свою удачу и помещали себя под ее защиту. Нам сообщают, что ссоры по поводу богатых рыбой мест сводили на нет все их усилия, и мы знаем, что желание избежать поражения находило и другие способы выражения. Поэтому команда корабля считалась святой, а само судно было духовным аналогом дома – мы находим здесь ту же самую глубокую связь в размышлениях поэта, когда он называет дом кораблем очага. Украшения на его корме обладали той же силой, что и почетное сиденье хозяина; борт превращал слова клятвы в целое и полное, подобно тому как это делали копье и щит; проживание на корабле или около него давало человеку ценность домашнего мира.

Во времена, когда клан обновляется и приобретает великую силу, святость дома усиливается и обнимает своей силой всех. Домашний фрит превращается в праздничный фрит, а неприступность перерастает в неприкосновенность. Если во время жертвоприношения, свадьбы или тризны в доме происходит убийство, то совершивший его не находит себе места для раскаяния и становится вечным отщепенцем, «волком в святом месте». Святость дома так усиливается, что может даже проникнуть в рабов и передать им человеческую жизнь, как показано в шведских законах, где существовал эдикт, требовавший, чтобы за убийство раба во время одного из крупных праздников выплачивался полный штраф. Здесь слово «святой» достигает величайшей высоты, но и самого сурового звучания, как в шведских законах, когда пару новобрачных называют святой и этим словом обозначают места, где они сидят.

С фритом праздника, с совершенством домашней святости мы входим в тишину, которая царит в самом святом из домов, куда запрещено входить с оружием. Там, где открываются двери храма, удача сама себя объясняет, но здесь имеется еще кое-что, и, чтобы понять, что именно, мы должны перейти от мирской жизни к церковной. Но в реальности этот переход существует только для нас; для германского ума переход из человеческой жизни в божественную происходил непрерывно. В святости человек встречается с богами. Святое место – это место, где живут «силы».

Глава 8

Храм

На севере Европы мы имеем на пример народа, который покинул свою землю и переселился в новые края. Он заселял их не постепенно, готовя новую почву для древней культуры, но одномоментно, обосновавшись на далеком заморском острове – в Исландии. Из саг о Торольве и Торхадде мы знаем, что думали эти переселенцы, покидая родную землю, и как они восприняли новую. Одновременно саги рассказывают нам об их заветной мечте, которой они предавались в своей спокойной жизни на родине. Вытащить из земли столбы, окружавшие сиденье хозяина дома, и забрать землю со святого места было вовсе не легко. Новая страна, куда они отправлялись, была совсем другой, не такой, как их милая родина, и у новых поколений исландцев, несомненно, были очень веские причины обратить свои взоры на землю своих отцов. После принятия христианства исландские пилигримы стали совершать паломничества в Норвегию, но о людях, посещавших древние святые места, мы практически ничего не знаем. Сохранился лишь один очень маленький, но необыкновенно ценный рассказ, попавший в «Книгу о занятии земли» (Landnamabok), о том, что Лофт каждое третье лето приезжал в Норвегию, чтобы приносить жертву в капище, построенном в Гауларе Торбьёрном, его дедом, за себя и за Флоси, брата матери, объявленного в Норвегии вне закона («Книга о занятии земли. Часть пятая»).

Несомненно, многие переселенцы опасались стать бездомными, отправившись в страну, о которой они ничего не знали и где никто не знал их. Но, по-видимому, их решимость победила страх, и произошло это, скорее всего, потому, что они надеялись, нет, твердо знали, что если будут действовать правильно, то боги им помогут и они смогут создать новый Вефиль (Дом Бога). Это святилище занимало в их мыслях главное место, и всякий, прибыв в Исландию, мог сам выбрать себе место для нового дома, но, скорее всего, его сооружали в таком же месте и делали внешне похожим на прежнюю обитель клана. А построив дом, переселенцы вводили в него святость и прикрепляли к нему.

Язычники обожествляли деревья, водопады и камни, рассказывают нам норвежцы о своих непросвещенных предках, забывая при этом или желая забыть, что эти самые деревья и водопады были одновременно и человечны в своей святости, и божественны. Ни один человек не должен приносить жертвы ложным богам или верить в рощи или камни – так шведские законники угрожали своим погруженным во мрак современникам. Закон Готланда определил всю религиозность в одном весомом параграфе: «Никто не должен вызывать духов рощ, гор или языческих богов», а их сага переводит этот запрет на язык истории: «Люди верили в рощи, горы и в языческих богов».

Из различных источников мы узнаем, что особенности местности не были решающим фактором. Северяне обожествляли одинокий камень, или скалу, или большую гору, а также водопады, родники и ручьи. То же самое было и на юге. Византийский историк Агафий Миринейский сообщает, что «рыжеволосые разбойники», как он называет алеманов, обожествляют деревья, реки, холмы и овраги. Судя по жизнеописаниям святых, миссионер в Германии в первую очередь избавлялся от деревьев. Отправляясь в дикие земли, он непременно брал с собой топор, и обращение язычников происходило в два этапа: первый имел место в момент падения священного дерева, когда люди приходили в ужас, и второй – когда они осознавали, что молились ложным богам. В житии святого Бонифация говорится о том, что в земле Гессен подвижник бесстрашно срубил могучий дуб, посвященный Тору, чтобы показать, что боги язычников бессильны перед величием Христа.

Люди, жившие среди долин и холмов, обожествляли рощи, тогда как люди, живущие в горах, поселяли свою удачу в скалах, водопадах и камнях. Шведы обычно ходили на холты – лесистые холмы. Здесь все было святым: земля и деревья, родник, бьющий из-под земли, листья, лежащие на ней. Рощу окружал забор из жердей, священная ограда, которая сама по себе обладала огромной святостью. «Если на земле человека будет ограда фрита или мира, [возведенная] вокруг камня, дерева или родника или подобной глупости, не подобающей богам…» – так гласит грозный английский указ, и нет никакого смысла ломать себе голову, на что направлен этот гнев: на ограду или само огороженное место, ибо они были совершенно идентичны и в равной степени наделены святостью.

Святое место не было чисто природным, оно отмечалось как принадлежащее к миру людей, и эта отметка, по-видимому, обычно представляла собой груду камней. Когда холму, где молилась Ауд, был присвоен ранг семейного храма, деревянный крест был заменен на груду камней или хёрг[103]. Этот хёрг отмечался в законах вместе с холмом: «Мы не будем приносить жертвы языческим богам или языческим идолам, а также холмам и хёргам».

В святом месте строили святой дом. В «Книге о занятии земли» не единожды упоминается, что тот или иной уважаемый поселенец построил большой дом. В «Саге о людях с Песчаного берега» (Eyrbyggja saga) находим подробное описание хофа, или капища, которое хёвдинг Торольв Бородач с Мостра устроил в новой усадьбе в Исландии. Капище представляло собой большой дом с дверью в боковой стене, которая была устроена в торце постройки. Войдя в эту дверь, человек видел у противоположной стены Торовы столбы с высоким сиденьем, закрепленным особыми «боговыми» гвоздями. В дальнем конце храма находилось небольшое помещение, как написано в саге, похожее на хоры в христианской церкви, в его центре был установлен камень – алтарь. На нем лежало запястное кольцо, на котором произносили клятвы. Вокруг алтаря были установлены идолы. К святилищу примыкал зал для жертвенных пиров и собраний.

Раскопки, проведенные на месте древнего Торова капища, подтвердили, что оно было устроено так, как описано в «Эйрбиггье». Судя по остаткам фундамента, хоф Торольва был велик – до 30 метров в длину, прямоугольный в плане; на одном конце его располагалась отдельная комната с дверью, которая открывалась наружу и была, очевидно, отделена от пиршественного зала исключительно прочной сплошной стеной. В хоф, языческий храм, приходили люди по большим праздникам, чтобы принести жертвы. В поселениях, где не было отдельных капищ, жертвенные пиры и собрания проходили в домашних залах, впрочем, с не меньшей торжественностью и при большом стечении народа. Однажды Эгиль, читаем в саге, пришел на ферму, когда там приносили жертвы, и ему выделили помещение в пристройке, поскольку в самом доме проходил праздник.

Когда строили специальный зал для пиров, его соединяли с комнатой для жертвоприношений, af hus, или боковым помещением, как эта комната была названа в «Эйрбиггье», по аналогии с христианскими церквями. Как правило, каждое крупное хозяйство имело свой маленький храм с местом для принесения жертв и «сиденьем бога». В истории о ночном визите сыновей Ингмунда к Хроллейву и его матери Льёт читаем описание этого хозяйства. Войдя во двор, они сначала увидели небольшой домик, отделенный от входа в дом небольшим пространством; Торстейн сразу же догадался, что это был блот-хауз – помещение для жертвоприношений или «домовое капище». В ночь, когда сыновья Дроплауг заблудились из-за сильной метели, они поняли, где находятся, наткнувшись на неожиданно возникший перед ними дом; подойдя к его двери, они догадались, что это капище, принадлежавшее Берси Умнику («Сага о сыновьях Дроплауг»).

Блот-хауз представлял собой священное место; согласно старым представлениям, это было одно и то же, что, впрочем, не предполагает, что они были совершенно одинаковы. Блот-хауз – это то же самое, что и хёрг; он получал это название, когда хоф и хёрг соединились вместе, образовав место поклонения и пиршественный зал в одном здании. Дотошный исследователь, который подверг такие священные термины, как «хёрг» и «ве» (ve), сравнительному лингвистическому анализу, надеясь с помощью этимологии составить карту германской святой земли, был бы озадачен, узнав, что хёрг в нордическом языке означал и груду камней, отмечающую святое место, и дом, где были установлены идолы, а у южан – рощу. Секреты структуры нельзя понять с помощью слов, но тому, кто хочет выяснить, из чего она действительно состояла, а не то, что, по его мнению, в ней должно было быть, слова сообщают очень многое. Холм и роща, хёрг и блот-хауз – это святые места или ве, источники силы. Определенная же форма, например дом, пирамида из камней, обнесенное оградой пространство или сама ограда, образует лишь оболочку вокруг большого ядра значения; здесь название незаметно перемещается от одной вещи к другой, и слово может стать лишь слабым отображением значения, не позволяя нам понять смысл картины, которую в данный момент представляет текст.

Жертвенник устанавливали в особом, сакральном месте – оно могло примыкать к жилью или располагаться на расстоянии. Хёрг в Хвамме находился неподалеку от дома Ауд. До семейного святилища ярла Хакона, согласно сведениям, сообщаемым автором «Саги о Фарерцах», можно было добраться, выйдя со двора в лес, и сначала идти по широкой дороге, а потом свернуть на узкую тропинку. Эта тропинка заканчивалась на поляне, в центре которой стоял большой дом, окруженный оградой из жердей. Дом этот, украшенный золотом, серебром и искусной резьбой, был очень красив и светел из-за большого количества окон. В комнате стояло множество фигурок богов, а в середине на троне сидела богиня Тогрерд с кольцом на запястье. Ярл распростерся перед ней на полу, положив у ее ног серебряные украшения. Богиня не сразу приняла жертву, но, увидев искренние слезы ярла, смилостивилась и позволила снять драгоценное кольцо со своего запястья. Описание убранства капища явственно отдает средневековой ученостью и церковным воображением, но монах, очевидно, опирался в своем воображении на реальные факты, которые заключались в том, что ярл привел своего друга Сигмунда в хёрг, чтобы получить для него благословение, перед тем как отправить в опасное путешествие, и что это благословение заключалось в обручье, которое находилось в святилище. Правдиво, то есть в духе древних высказываний, звучат и слова автора: «Ярл велел Сигмунду никогда не расставаться с этим кольцом, и Сигмунд обещал ему это». Почти во всех норвежских воспоминаниях о временах конунга Олава и ярла Хакона мы можем проследить влияние средневековых источников и неизменную тенденцию ученых применить свои знания. Тем не менее воображение священников в основном опиралось на традицию, и вряд ли нам удастся понять, где кончается реальность и начинается воображение в рассказе о том, как Сигмунд был «введен в хёрг» ярлом Хаконом («Сага о Фарерцах»).

Хёрги устанавливали в местах, где происходили значимые события или кровопролитные сражения. Историк сообщает, что в Тевтобургском лесу, на месте разгрома легионов Квинтилия Вара, римляне спустя несколько лет обнаружили алтари, на которых приносили в жертву римских офицеров.

Крупные хёрги, расположенные в святых местах, как правило, были центрами больших поселений и, соответственно, имели более сложный характер, чем скромные домовые святилища кланов. В центре капища устанавливали большой камень – stallr (страронорв. алтарь, жертвенник). В «Саге о Хёрде и островитянах» говорится, что Торстейн «поклонялся камню» и обращался к нему с молитвой. С помощью этого камня Торстейну открылось будущее; валун сообщил ему, что его смерть совсем близко, и действительно, при возвращении домой на открытом месте его настигла месть врагов. Священный камень был и в доме Торда Ревуна – камень в основании очага был обиталищем силы и удачи дома в Хвамме. Чтобы войти в связь с его силой или доказать серьезность своих намерений, надо было поставить на него ногу и произнести слова клятвы («Сага о Курином Торире»).

Жертвенный камень был прообразом церковного алтаря. На нем лежали святые вещи, главные сокровища хранителя этого святилища; в первую очередь – святое кольцо, обручье, заключавшее в себе силу богов и надевавшееся во время важных событий. Над этим кольцом приносили торжественные клятвы, а когда войско отправлялось на войну, вождь надевал это кольцо на руку. Подобное храмовое кольцо однажды спасло жизнь хозяину Хельгафелля Снорри Годи. В битве при Карсстаде Стейнтор ударил его мечом по руке, но попал по кольцу, и рука Снорри не пострадала; благодаря этому неудачному удару мы имеем исторический факт, а не простое предположение. Нам также известно, что жрец надевал кольцо во время суда – в качестве свидетельства его власти; теперь же мы знаем, что оно было с ним всегда, когда он рассчитывал на свою огромную удачу. И благодаря этому мы поняли, почему воин и кольцо не должны были расставаться.

В «Англосаксонской хронике» говорится, что король Альфред Великий и предводитель данов Гутрум поклялись на «священном кольце» соблюдать перемирие. Хатты, по свидетельству Тацита, носили «оковы», как знак их права находиться во время боя в первых рядах войска: «Храбрейшие из них… носят на себе похожую на оковы железную цепь (что считается у этого народа постыдным), пока их не освободит от нее убийство врага. Впрочем, многим хаттам настолько нравится этот убор, что они доживают в нем до седин, приметные для врагов и почитаемые своими. Они-то и начинают все битвы». Цепь также свидетельствовала об их безразличии к мирным занятиям; иными словами, цепь сообщала людям, что они принадлежат к святому воинству и не участвуют в обычной жизни.

Это сокровище было столь же далеко от обычных вещей, как и великая святость – от повседневного благословения, и все остальные ценности получали от него свою силу; священный предмет был главной реликвией семьи, о чем нам сообщает легенда о Драупнире, кольце Одина. В «Песни о Скирнире» говорится, что в каждую девятую ночь с него падало восемь новых колец:

Дам кольцо я тебе, что у Бальдра было

На его погребальном костре;

Восемь равных по весу оно производит

Через каждые девять ночей[104].

Религиозный характер храмового сокровища отображен в рассказе о запястном кольце, которое ярл Хакон снял с руки богини Торгёрд Хёлгабруд (Невесты Хёльги) и отдал своему другу. Сигмунд обещал ярлу, что никогда с ним не расстанется, и сдержал свое обещание, несмотря на сильное искушение. После смерти Хакона, когда Сигмунд стал человеком конунга Олава Трюггвасона и был обращен в христианство, конунг случайно заметил у него на запястье тяжелое золотое кольцо. Он присмотрелся к нему и попросил: «Отдай мне это кольцо, Сигмунд». Но тот поведал, ничего не утаивая, что удача и дружба того, кто подарил ему это кольцо, были так велики, что было бы глупо отдать такое сокровище. «Ты слишком хорошо думаешь о кольце и о том, кто тебе его отдал, – ответил конунг, – но его удача тебе не поможет, ибо кольцо принесет тебе смерть». Так оно и случилось. Олав был прав, заявив, что нельзя носить силу истинного Бога и кольцо языческой богини на одной руке («Сага о Фарерцах»).

Не менее интересно, чем рассказ норвежца о кольце на камне, описание святых «знаков» в форме животных, сделанное Тацитом. Эти знаки во время войны забирали из рощи и носили среди людей. Северяне также хорошо знали такие сокровища вождей, как «знамена» или, лучше сказать, ве, которые могли показать армии путь во время битвы и повернуть удачу по своей прихоти. У Харальда Хардрада (Сурового) было знамя, которое называлось «Опустошитель земли», и этот впечатляющий победитель врагов, несомненно, имел множество предшественников, хранящихся в блот-хаузах в поместьях великих военных вождей. Единство знамени со святым местом олицетворяло слово «ве», которым называли и знамя, и тайное святилище.

То, что капища строили исключительно богатые и влиятельные люди, объяснялось не только тем, что они обладали средствами, позволявшими им создать нечто необычное. Удача делала клан великим, способствовала его обогащению и требовала строительства просторного дома для того, чтобы там могли собираться все родственники, приезжавшие из дальних и ближних мест, чтобы укрепить свои связи. Когда какая-нибудь ветвь семьи отделялась от клана и начинала свою собственную жизнь, она, вероятно, забирала часть святости из хёрга и создавала дочернее святилище на своей земле, однако чувство родства не исчезало – оно сохранялось в общей памяти и в общих целях. Во время больших праздников все собирались в святых местах, сила которых помогала создать новые центры удачи. А на том месте, где с древних времен собирался весь клан, строился большой храм, хоф. Он был достаточно велик, чтобы вместить в себя всех, кто принадлежал к одной хамингье, а с ними и другие

кланы, искавшие убежища под властью всемогущих богов. Торхадд и Торольв, покидая Норвегию, взяли с собой на борт корабля столбы родового святилища, чтобы утвердить удачу рода на новом месте. Эти люди обладали такой мощной удачей, что она не оставляла их и за морем, а привезенная с родины святость приживалась на новой почве и укрепляла их верховенство над другими поселенцами.

Но наличие храма не было обязательным условием для поклонения богам, и мы не имеем права проводить разграничительную линию, с одной стороны которой находились бы знатные люди со своим святилищем, а с другой – простолюдины с их домовыми блот-хаузами. Рост клана не обязательно приводил к разрушению старых связей между домом, где приносились жертвы, и пиршественным залом; и даже если клан сильно разрастался и возводился специальный дом для собраний, это вовсе не означало, что строился храм исландского типа. Вполне возможно, что исландское сочетание блот-хауза с залом было введено переселенцами после их знакомства с христианскими церквями, которые часть из них увидели во время своего пребывания на Британских островах. Люди, которые начали жизнь в новой стране, вполне могли ввести у себя подобные инновации. Новые религиозные отношения, которые завели со своими упрямыми подданными норвежские короли-реформаторы, вовсе не означали, что в этой стране стали сооружать церкви. Когда Олав упрекал идолопоклонников Трандхейма в том, что они не хотят отказаться от своих старых верований, они, если верить саге, сделали вид, что не понимают, о чем он, и вели себя, как добрые товарищи, которые время от времени встречаются на дружеской пирушке: «Мы устраивали святочные пиры и совместные попойки по всей округе, и йомены вовсе не скупятся, готовясь к Рождеству, оставляя кое-какие запасы, чтобы повеселиться после него. Что касается Мёри (древнего места жертвоприношений) – то это большой дом, в котором достаточно места, а по соседству с ним живет много людей, и они думают, что выпивка в компании друзей лишь усиливает веселье» – такими искренними словами йомены отвечали на обвинения короля.

В «Саге о людях из Лососьей долины» говорится об исландском хёвдинге Олаве Павлине, который, благодаря своим личным качествам, занял более высокое положение в обществе, чем его отец; через какое-то время его дом стал тесен для него, и он построил новый большой дом, прекрасные украшения которого восхваляет поэма Ульва Уггасона «Драпа о доме» (Hrisdrapa). Люди, которые видели вырезанные на его стенах сцены – сражение Тора со змеем Мидгарда, сожжение Бальдра на погребальном костре и схватка Хеймдалля и Локи за ожерелье Брисингамен, – утверждали, что этот зал был красивее с непокрытыми стенами, чем когда его украшали дорогими тканями, что обычно делалось в дни больших празднеств. Этот дом не был храмом, пиршественный зал предназначался для собраний и жертвенных пиров; словом, дом в Хьярдархольте был типичным для крупных усадеб Норвегии и Исландии.

Через сто лет после появления первых поселенцев в Исландии, с принятием христианства люди перестали приносить жертвы старым богам, но не все прежние традиции были забыты. Богатые люди еще долго после этого приглашали к себе друзей и родственников на праздник по случаю урожая. И в пиршественном зале старые столбы почетного сиденья то там, то здесь служили звеном, соединившим прошлое и настоящее.

Глава 9

Круговая чаша

Два или три раза в год, а может, и чаще люди собирались в главной комнате дома или в храмовом зале на жертвенный пир, который назывался блотом.

Дни празднества, когда люди приносили жертвы богам, отличались от повседневной жизни тем, что в них было что-то возвышенное, святое и суровое, счастливое и опасное. В это время людей охватывала то буйная радость, то строгая серьезность. Души людей в это время приобретали широту и напряженность – благодаря присутствию высших сил. В это время боги или силы, как называли их северяне, брали дом в свое полное владение, объединяя мужчин и женщин перед миром высшей святости. Вся земля превращалась в святое место.

Нам очень хотелось бы узнать, как проходили церемонии, во время которых люди вносили в дом святость и отдавали свои жилища в неограниченное владение богам, – но все воспоминания об этом стерлись из памяти, а средневековая ненависть к язычеству и всем его проявлениям легла на его могилу, как камень. Судя по упоминаниям в источниках, можно предположить, что праздник начинался с торжественного посвящения и пожелания мира всем собравшимся. В эти дни помимо пира устраивали тинг, на котором принимали важные для фрита решения и судили преступников. В Исландии жрец «освящал» суд, благодаря чему судьи приобретали неприкосновенность святости и за вред, нанесенный им, полагалась двойная вира.

В дни празднества в большом количестве забивался жертвенный скот, огромные котлы для варки мяса день-деньской кипели над кострами. Из саги о Хаконе Добром мы знаем, что вкушение мяса жертвенных животных было непременным условием получения благословения. Люди верили, что даже в обители богов чтут этот закон, и слагали стихи о чудесном вепре Сехримнире, которого каждый день варят в котле, срезают с его жирных боков толстые куски и подают на пиру эйнхериев, а наутро вепрь вновь оказывается целым:

Андхримнир варит

Сехримнира-вепря

в Эльдхримнире мясо —

дичину отличную;

немногие ведают

яства эйнхериев[105].

Не меньшее любопытство у людей вызывал хмельной напиток, которым угощались асы в чертоге Одина, ибо и у богов и у людей самая святая часть праздника была сосредоточена вокруг наполненных вином, элем (пивом) или медовой брагой рогов. Каждое значимое событие в жизни человека отмечалось пивом: жизнь человека начиналась с крестильного пива; пиво пили по случаю обручения и свадьбы, а переход в иную жизнь отмечался арвэлем – погребальным элем. Менее значимые события также отмечались хмельным напитком: приход гостя в дом отмечался приветственным кубком, а когда гость уходил, ему подносили кубок на посошок. И неспроста пиво, или эль, который пили на праздниках фрита, называли эльфритом, а сами дни этого праздника – днями эля (mungatstidir).

Братства или гильдии Северной Европы открыто демонстрировали свое германское происхождение тем, что их члены сохраняли традицию совместной трапезы, служившей для объединения ее членов. Распитие пива или вина действительно придавало формальную организацию всей гильдии. Сам пир назывался «попойкой», люди собирались, чтобы «выпить по случаю праздника», даже если целью собрания было какое-то серьезное дело. Описание пира начиналось со следующей фразы: «Праздник был отмечен большим возлиянием». Присутствовавшего на ней брата называли, в отличие от неявившегося, человеком, «пившим за праздник», а отрезки времени отмечались такими словами: «в первый раз, когда пили на праздник» или «перед вторым распитием»; дело могли отложить до «следующего пира». Вновь принятый брат представал перед главой гильдии и осушал кубок, ибо в нем заключалось материально, вернее, телесное выражение идеи братства.

Когда церковники начали борьбу с обычаями язычников, особый гнев вызывал именно этот рог с пивом, который посвящали главному врагу Христа – божеству, заключенному в чаше с этим напитком. Давая обещание, люди клялись своими добром и своим пивом.

В одной из саг «Книги с Плоского острова» говорится, что скальд Халльфред вынужден был покинуть Норвегию, когда престол занял конунг Олав Трюггвасон и принялся с особой суровостью насаждать христианство. Халльфред вышел в море и вверил свою судьбу богам, загадав: если ветер пригонит судно к берегам Швеции, он задаст щедрый пир во славу Фрейра, если к берегам родной Исландии – во славу Одина и Тора. Однако боги рассудили иначе – налетел сильный ветер, и судно Халльфреда прибило к берегам Норвегии. Халльфред явился к конунгу Олаву и был обращен в христианство («Сага о Халльфреде Трудном Скальде»).

Когда из разговорной речи исчезло слово «блот» (жертвенный пир) по причине его тесной связи с язычеством, вместо него стали употреблять выражение samburdarol («эль вскладчину») – праздник, в который каждый вносил свою долю. Этим словом обозначали пиры, устраиваемые во время Йоля и проходившие в соответствии с языческими и христианскими традициями, ибо в северном христианстве питье пива считалось основным актом поклонения Богу. Церковь понимала, зачем людям нужен блот, и организовала его так, чтобы управлять его проведением и подчинять нуждам самой церкви. И эта мудрость, которая сопутствовала католической церкви в течение раннего Средневековья, помогла духовным отцам понять, как следует уважать неизбежное, но и то, что завоевать души людей можно только с помощью удовлетворения потребностей этих душ. Литературный памятник, в котором была выражена эта идея, как документ культуры гораздо ценнее всех рассказов о жизни древних, поскольку сам подбор слов в нем говорит о том, что эта идея попала в самую точку. «Не менее трех крестьян, – гласит требование этого документа, – должны принести на праздник свое пиво – одну меру для мужчины и одну – для женщины каждого хозяйства и устроить пир накануне святого праздника во славу Христа и Святой Марии (Рождества); если же человек живет очень далеко – в горах или на острове – и не может присоединиться к соседям, то должен сам сварить пиво, чтобы его хватило на троих. Если же человек не сделает этого, то в первый раз обязан будет уплатить штраф и организовать попойку после праздника; если же он будет упорствовать в своей трезвости в течение трех лет без перерыва, то король и епископ отберут у него дом, а он сам отправится на поиски другой страны за пределами Норвегии, где живут безбожники».

Не только норвежцы собирались вокруг котлов с пивом, когда боги требовали от них жертв. То же делали и франки. Человек высокого положения по имени Хокин пригласил как-то короля Хлотаря и его придворных вместе со святым Ведастом на праздник. В пиршественном зале поставили две чаши с праздничным пивом – одна предназначалась для христиан, другая – для «посвященных в языческую мудрость», то есть для тех, кто придерживался старой веры. Ведает осенил чашу «язычников» крестом, она разлетелась на куски, и язычники обратились в Христову веру. В житии преподобного Колумбана приводится рассказ о другой чаше, наделенной той же взрывчатой силой. Этот святой попал на пир свевов; они сидели вокруг большого котла, который на их языке называлась купой. В него входило 26 мер, и он был наполнен пивом, которое они посвятили своему богу Одину. Колумбан подул на купу, и та раскололась; святой заявил, что на дне котла притаился дьявол, намеревавшийся захватить в плен души свевов. Мы не знаем, что на самом деле говорили люди и делали святые, но набожный биограф был прав, утверждая, что эти чаши и котлы с пивом занимали главное место на пиру, ибо такие своеобразные формы почитания богов церковные хронисты выдумать не могли; они взяли их из жизни.

К сожалению, христианство, утвердившееся в южных краях, отказывалось признать, что традиция совместного распития пива могла бы способствовать укреплению веры, ибо пиво, выпитое во славу Христа, способно обратить даже закоренелых язычников в добрых христиан. Впрочем, и в более поздние времена потомки алеманнов и свевов не переставали собираться вокруг чаши с пивом ради наставления в вере. В литературе встречаются упоминания, что германцы собирались вместе, чтобы выпить чашу (minni), освященную во славу Святой Гертруды, когда душа была полна тревоги, перед дальней дорогой или ради примирения. Йоханнесминни или йоханнессеген – так назывался другой добрый напиток, эффект которого усиливался благодаря добавлению небольшой порции христианского букета; йоханнесминни – освященное во славу Иоанна Богослова вино или пиво – пили на свадьбе, поминая о претворении воды в вино на свадебном пиру в Кане, а также в дни поминовения этого святого, зимой в кругу близких, собравшихся на празднование Рождества Христова, летом – на свежем воздухе всей общиной во укрепление добрососедских отношений. В благословении йоханнесминни не было германского язычества, ибо этот напиток был пронизан христианской верой в истинного Бога; но мы можем, вне всякого сомнения, признать, что подобный способ обретения благословения уходит корнями в древний обычай, связанный с распитием ритуального напитка.

Свидетельства веселых братьев гильдий и суровых святых не могут доказать нам, что принесение жертв, сопровождавшееся возлияниями, было во все времена лишь германским обычаем. Они просто показывают, что хмельная пирушка в пределах всего германского региона до последних лет язычества находилась в центре старого культа и была такой с тех самых времен, когда боги раскрыли нашим предкам секрет приготовления пива. Для современников Тацита было совершенно естественно собраться в священной роще, чтобы испить освященного пива, и мы не погрешим против истины, если скажем, что большие любители выпить, какими были германцы, упражнялись в этом искусстве под защитой самих богов.

Когда святой Ведает вошел в дом знатного франка, пригласившего его на празднество, он сразу же заметил большую чашу, стоявшую в центре пиршественного зала. Такое же место, вероятно, занимал и норвежский скапкер (skapker) – котел, из которого разливали священный напиток. В день, когда в клан принимали нового члена, «вводили в род», рядом со скапкером ставили сапог, который должен был надеть принимаемый. Сосуд считался священным; его место также было священным и обладало особой силой.

Праздник требовал и соответствующих сосудов – пиршественных рогов. В вопросах святости они соответствовали тому благословению, которое должны были разнести среди собравшихся. Вне всякого сомнения, повседневные кубки, как и прочие новомодные изобретения, в дни больших праздников убирали подальше – освященное пиво следовало пить из благословенных рогов. Это требование отмечал древний наблюдатель, когда писал о том, что Олав Кирри отказался от старых порядков и установил новые. До того как двор изменил своим обычаям, желая соответствовать требованиям времени, короли пили из рогов туров и зубров; после этого король и уважаемые гости стали пить из кубков: «Олав конунг ввел такой придворный обычай, что перед его столом стояли два стольника и подносили чаши ему, а также всем знатным мужам, которые сидели за его столом. (…) У Харальда конунга и других конунгов до него было в обычае пить из рогов. Они протягивали рог с пивом над огнем и пили за кого хотели»[106].

Когда дом украшали к празднику и готовили к освящению, из закромов доставались самые лучшие рога для питья; и мы можем представить себе, с каким почтением относились к ним люди. Они являлись частью семейных сокровищ. Будучи залогами жизни и удачи, они выявляли скрытые мысли и побуждения, обладали душой и зачастую наделялись именем; люди ревностно следили, чтобы эти сокровища не ушли за пределы клана в качестве наследства.

У Олава Трюггвасона было две пары таких рогов, по имени дарителей одна пара называлась Гримы, другая – Хюрнинги. Пара Гримов досталась ему при весьма необычных обстоятельствах. Однажды вечером во время Йоля ко двору конунга явились двое мужчин, оба назвали себя Гримами. Они принесли с собой пару великолепных, украшенных золотом рогов с приветственными словами от конунга Гудмунда из Гласисвеллира. Олав, хоть и знал, что Гудмунд слывет колдуном, решил приветить его посланцев. Языческие манеры людей Гудмунда проявились только тогда, когда им предложили отведать напиток, освященный по-христиански; оба они исчезли под раскаты грома в полной темноте; когда в зале снова зажглись факелы, собравшиеся увидели, что три человека из свиты Олава мертвы. Конунг, однако, сохранил эти рога. В этом рассказе о древних временах восхищение сокровищем и его сверхъестественной силой входит в противоречие с христианским стремлением попирать дьявола ногами, и легенда только частично подчинилась упрямому материалу. Она была создана для прославления рогов, ибо в ней говорится, что всякий раз, когда их окованные золотом бока касались уст, люди чувствовали, что в них вливаются божественные силы («Прядь о Хельги сыне Торира»).

В начале пира слуги ставили перед скамьями низкие столы; еду подавали на блюдах, и гости сами брали с них то, что хотели. Когда голод был утолен, столы убирались, наступало время пития. Пир достигал апогея, когда по кругу пускали рог с пивом или медовой брагой. Пирующие подчинялись строгому ритуалу: в первую очередь пиво подносили конунгу или самому знатному человеку в зале, сидевшему на возвышении; благословив его, он пил за здоровье следующего за ним по рангу. Далее рог, тем же порядком, переходил от одного к другому. Получив рог, человек вставал и не отпускал до тех пор, пока не осушал рог до дна, – короля Хардекнуда хватил удар, когда он стоял с рогом в руке, он упал, так и не выпустив его.

В течение всех Средних веков люди твердо придерживались прекрасного обычая демонстрировать свое почтение к напитку, поднимаясь с места. Со словами добрых пожеланий и обещаний рог осушался, а когда его передавали соседу, то слуги снова его наполняли. Так, переходя из рук в руки, рог выполнял свой долг. Он шел от человека к человеку посолонь, и ни один из присутствующих не смел нарушить очередность; любые попытки передать рог, минуя соседа, считались оскорблением для того, кто был пропущен, и являлись серьезным нарушением священного закона. Людей объединял не стол, а рука, передававшая напиток. «Рог переходит из рук в руки» – вот истинное описание пирушки; положить рог на стол, не передав его соседу, считалось смертельным оскорблением. «Если человек ставит кубок на стол вместо того, чтобы передать его соседу там, где пьют люди, он должен, согласно древнему закону, заплатить хозяину дома один шиллинг, шесть шиллингов – оскорбленному и двенадцать шиллингов – королю», – гласит англосаксонский закон Хлотхера и Эдрика, королей Кента. Это означало, что обидчик совершил грех не только по отношению к соседу по столу и хозяину, но и по отношению к богам.

Византийский историк и дипломат Приск Панийский оставил нам описание пиров три дворе Аттилы; кроме того, сравнение византийского рассказа с северными источниками ясно демонстрирует, что не только великий правитель гуннов основывал свой этикет на германской модели, но и то, что церемония распития пива, меда или вина к северу и югу от Балтики была аналогичной. Приска вместе с другими членами его посольства пригласили на пир, устраиваемый в их честь, и первый, которого они встретили в зале, был, разумеется, человек, который протянул им кубок. Они должны были выпить этот кубок с добрым пожеланием и только после этого сесть за стол. Когда пир начался, Аттиле подали кубок, наполненный вином; он сказал, что пьет его в честь своего соседа; всякий, за кого он пил, вставал, брал кубок и не садился до тех пор, пока не осушал его до дна и не отдавал слуге. Аттила по очереди оказал должное уважение всем собравшимся. Приняв кубок, он желал каждому удачи и выпивал его. И только после того, как он подобным образом оказал честь всем собравшимся, было внесено первое блюдо. После каждой перемены блюд вся эта церемония повторялась – кубок переходил из одного конца зала в другой, и пирующие должны были осушать его стоя, один за другим.

Во время пира собравшиеся поднимали и особые, благословенные кубки – в Средние века их называли минни (minni), – которые пили в память о почивших или желая получить помощь святого, во славу которого благословляли кубок. Из рассказа о знаменитом пире по случаю вступления на престол, который Свейн Вилобородый устроил после смерти отца, Харальда Синезубого, явствует, что в старые времена выпивали не менее трех благословенных кубков. В королевской саге «Красивая кожа» (Fagrskinna) говорится, что в первый вечер, когда люди собрались на тризну, Свейн и его сотрапезники выпили много кубков, «точно так же, как в наши дни пьют минни», которые были посвящены величайшему из предков, языческому богу Тору или другим богам. Под конец пира наливался обетный кубок обета; выпив его, хозяин пира, а с ним и все собравшиеся должны был дать клятву. После этого Свейн сел на трон отца.

Снорри Стурлусон приводит более подробное и точное описание поминального пира по Харальду Синезубому: «В первый день пира, прежде чем Свейн конунг взошел на престол своего отца, он поднял кубок в его память и дал обет, что до того, как пройдут три года, он пойдет походом на Англию и убьет Адальрада конунга или прогонит его из страны. Этот кубок должны бил пить все, кто был на пиру. Вождям йомсвикингов наливали в самые большие рога и напиток – самый крепкий из тех, что там были. Когда этот кубок был выпит, все должны были выпить кубок в память Христа. И снова йомсвикингам наливали дополна и самого крепкого напитка. Третий кубок был в память Михаила, и все должны были его выпить. После этого Сигвальди ярл поднял кубок в память своего отца и дал обет, что до того, как пройдет три года, он пойдет походом в Норвегию и убьет Хакона ярла или прогонит его из страны. Затем Торкель Высокий, его брат, дал обет последовать за Сигвальди в Норвегию и не отступать в битве, пока Сигвальди будет сражаться. Затем Буи Толстый дал обет пойти походом в Норвегию с ними и не отступать в битве против Хакона ярла. Затем Сигурд, его брат, дал обет пойти походом в

Норвегию и не отступать, пока большая часть йомсвикингов будет сражаться. Затем Вагн, сын Аки дал обет пойти с ними в поход в Норвегию и не возвращаться, пока он не убьет Торкеля Глину и не ляжет в постель с Ингибьёрг, его дочерью. Многие другие вожди тоже давали различные обеты»[107]. Словом, обещания следовали одно за другим.

Скальд описывает сцену пира как стилист и художник; его больше всего интересует драматический элемент, и он относится к Христу и святому Михаилу как к богам и предкам. Троекратное повторение, столь ярко проявившееся в саге «Круга Земного», – вовсе не стилистический прием, примененный для усиления драматического эффекта, ибо обычай этот пришел из древности. В те времена самыми важными были кубки, поднятые во славу Одина и Фрейра. Вот как говорится об этом в «Саге о Хаконе Добром»: «Посредине пиршественной палаты горели костры, а над ними были котлы. Полные кубки передавались над кострами, и тот, кто давал пир и был вождем, должен был освящать полные кубки и жертвенные яства. Первым был кубок Одина – его пили за победу и владычество своего конунга, потом шли кубок Ньёрда и кубок Фрейра – их пили за урожайный год и мир. У многих было в обычае пить после этого кубок Браги. Пили также кубок за своих родичей, которые уже были погребены. Этот кубок называли поминальным»[108].

Осушение рога, шедшего по кругу, было главным действом пира; пир продолжался до тех пор, пока рог не обходил всех определенное количество кругов. «Много рогов прошло по кругу», – говорится в «Саге о Вёльсунгах» про последний пир в доме Гьюкунгов, прежде чем Гуннар и Хёгни отправились во владения Атли; и, зная об этом, все понимали, что пир этих храбрецов был великим праздником и продолжался он долго. В «Саге об Эгиле» описано собрание у Атли такими словами: «Много минни прошло по кругу, и каждый должен был осушить свой рог».

Во всех случаях, когда средневековые хроники упоминали о пире, они имели в виду эту самую цепь тостов, поэтому количество выпитого могло регулироваться числом тостов. В Средние века короли и законодатели были озабочены организацией жизни своих подданных, предписывая им, какие одежды носить и сколько дней веселиться. У добрых гётландцев в те времена, когда создавались письменные своды их законов, был расписан каждый шаг; существовали правила, сколько хмельного полагалось выпить на свадьбе и какая степень трезвости была терпима во время второстепенных праздников. На свадьбе кубок во славу Пресвятой Девы Марии означала конец всему питию, но до того, как его подносили, можно было поднимать столько кубков, сколько хочешь, после нельзя было выпить ни единого кубка. Благодаря этому можно было регулировать количество выпитого и его интенсивность, но при этом оговаривалось, что, принеся домой долю невесты, можно провозгласить лишь три минни и не больше.

В этом хмельном потоке из заздравных, хвалебных и памятных речей, или тостов, существовал один, самый главный, который был истинным центром праздника. По-видимому, обычай пить «самую главную минни» в Средние века уходил корнями во времена язычества, когда собравшиеся пили главный кубок. Скорее всего, это было прямое заимствование или замена чего-то привычного. На пирах гильдии таким был кубок во славу Иисуса Христа или во имя святого, покровительствующего данной местности или общине.

Окончание праздника также сопровождалось формальностями. Позволить ему угаснуть, словно свече, противоречило характеру и целям этого действа. В Швеции под конец свадьбы гостям подносили «оружейную чашу», и хозяин раздавал оружие, которое те снимали перед началом пира. В средневековых гильдиях долго сохранялся обычай расходиться после распития трех главных кубков во славу святых. В братстве Святого Гёрана последний кубок поднимался во славу святого Бенгта с такими словами: «Святой Бенгт хочет уйти и желает всем спокойной ночи». После трех заключительных тостов считалось неприличным заставлять ждать тех, кто прислуживал за столом. Когда закон стали рассматривать как один из способов управлять поведением людей на пирах, минни превратились в своего рода полицию, которая велела заканчивать веселье. На острове Готланд после того, как выпивали кубок во славу Пречистой

Девы Марии, гости могли уйти, когда им захочется; все знали, что добрые люди поймут, на что намекает этот тост.

До тех пор, пока пир был частью религиозного культа, все, кто принимал в нем участие, должны были действовать, как единое целое, если не хотели навредить себе и всем собравшимся. Перед тем как уйти, они должны были удостовериться, что все необходимое было сделано и можно, благословясь, разойтись по домам. Отдельные гости пили до наступления темноты, и большая оружейная чаша давала хозяевам возможность удостовериться, что все разошлись с благословения хозяев. Шведский закон даже в наши дни сохраняет следы того, что пир когда-то имел религиозное значение, предписывая, чтобы гости пили из тех же кубков, которые использовались во время свадьбы.

Если горожане считали последний тост намеком на то, что пора расходиться, то крестьяне порой превращали его в повод отблагодарить хозяина; его могли провозгласить и тогда, когда надо было сгладить все углы. Во время свадьбы в Дитмарске пир завершался кубком во славу Святого Духа; гости кричали: «Святой дух стоит у дверей». И только после этого выпивался кубок Святого Духа с пожеланием: «Да будет этот год добрым для тебя, и да не оставит тебя Святой Дух».

В гильдейских статутах мы видим, что древние установления и новые обычаи действовали одновременно; и внутренний конфликт между ними проявился в утверждении о том, что удовольствие часто превращается в обязанность, в то время как в древние времена участие в пирах было радостью и необходимостью. В Средние века пирующие нуждались в тостах, чтобы во время застолья соблюдался порядок, чтобы было видно, что братия выполняет свои обязанности – это было пережитком прошлого. Новым стало то, что их использовали в качестве меры, предупреждающей всякое нарушение правил. Когда культура так далеко ушла от старой системы, что центром тяжести стала мысль, полностью отданная христианству, регулирующие функции тоста сделались основными; однако изменение религиозного тона одновременно привело к исчезновению той силы, которая превращала порядок распития напитков в средство сдерживания чрезмерного веселья братьев.

В зависимости от обстоятельств и времени та или иная минни приобретала большее или, наоборот, меньшее значение. На поминальном пиру обетный кубок обретал свое значение благодаря тому, что его пили за вступление наследника в свои права. На свадьбе первый кубок выпивали за брачную сделку, поскольку это было главным условием удачи и счастья в новой семье, а также за дружеские отношения между двумя домами, породнившимися под одним щитом. Праздник мира и союза не мог обойтись без чаши согласия, словом, у каждого пира была своя задача. В религиозных празднествах течение пира определялось удачей в ее высшем проявлении, но судьба клана зависела от его хамингьи.

Осушение кубка придавало празднику жертвоприношения особый характер. Всеохватывающая святость объединяла собравшихся, в пиршественном зале воцарялось единодушие; пирующие превращались в единое целое, не распадавшееся до тех пор, пока не был выпит последний кубок.

Во время обычных попоек компания в какой-то момент разбивалась на отдельные группы; друзья усаживались вместе и пили отдельно от остальных. Или сидящие рядом поворачиваются друг к другу и пьют один рог на двоих – на севере это называлось «пить твименнинг» (tvimenning).

Жертвенный пир проводился в соответствии со строго установленным порядком: использовались только освященные сосуды, рог шел «вокруг огня» – слуги разносили мед или пиво от одного человека к другому по всему залу, затем обходили кругом очаг и шли вдоль противоположной стены зала.

В святость праздника вносила свой вклад и женщина. Скальды называют ее «богиней пива», и это не просто поэтическое приукрашение. Восхищение красотой хозяйки дома, идущей по залу, – это всего лишь слабое отражение того величия, которое женская святость и святость собрания проливали на нее в глазах всех собравшихся: «В мужчинах будет прославлена битва и подвиги оружия, но женщина должна обрести славу среди мужчин; в час меда в доме ярла она первой приветствует повелителя, протягивая рог королю». Так обычай, принятый при королевском дворе, описан в поэзии, где слово «должна» обозначает нормальное течение жизни, и эти строки можно без преувеличения назвать частью жертвенного ритуала.

Более строгий церемониал пира требовал присутствия высшей святости. Хозяин-воин жил по правилам более сильной святости и потому навсегда лишался возможности принимать участие в дружеских пирах; таким людям не позволялось пить на двоих. Священные воины должны были выпивать свои кубки, как того требовал ритуал, где бы они ни собрались; иными словами, их пиры всегда носили жертвенный характер. «Закон требовал от викингов, чтобы они всегда пили вместе, своей дружиной, даже если приходили на пир в чужой дом», – сообщают нам летописи. По той же самой причине священные военные пиры с выпивкой при королевском дворе всегда проводились строго по церемониалу; королевскую свиту составляли викинги, которые постоянно жили среди своих богов. Вполне возможно, что высшая святость внешне проявлялась и в использовании священных кубков, чтобы люди в зале не могли общаться, как им захочется, пока эти кубки идут по кругу, передаваясь из рук в руки.

Глава 10

Молитва и жертва

Пиво всегда несло с собой сияние праздника; оно не было повседневным напитком, которым утоляли жажду. Этот напиток в отличие от молока и сыворотки мог утолить духовную жажду, влить в человека божественные силы. Пиво, сваренное с должным вниманием и точным соблюдением ритуала, освящало всякое начинание, благословляло участников торжества и обладало способностью объединять людей и богов.

Здесь нам снова придется обратиться к догадкам, а потому мы не можем утверждать, что в реальности все было так, как мы предполагаем. Когда варили пиво для праздника, с котлами и прочей посудой обращались с поистине религиозным благоговением, ведь столь важное действо, как изготовление напитка, питающего удачу семьи, не было только лишь мирской заботой. Ингридиенты, даже самые незначительные, отбирали и смешивали с торжественностью, присущей сакральному ритуалу. Приступая к столь важному делу, как подготовка праздника, древние германцы проходили обряд очищения и налагали ограничения на свободу языка и рук. О благоговении, с каким простые люди Норвегии относились к таинству приготовления праздничного пива, сохранилось немало преданий. О людях Телемарка рассказывали, что они готовили праздничное пиво с большой торжественностью, боясь, что малейшая ошибка в процессе помешает ему стать крепким. А слабое пиво считалось не просто плохим, но опасным для удачи семьи. Если пиво, выпитое на празднике, не укладывало его участников спать под лавками, хозяин дома считал это большим несчастьем, не меньшим, чем пожар или другое бедствие.

Умение женщины варить пиво ценилось гораздо больше, чем все остальные способности домохозяйки; это была проверка ее святости и силы, ее веры в богов и благосклонного отношения к ней. Когда обе жены короля Альрека, Гейрхильд и Сигню, поспорили, кому из них быть королевой, спор помогло решить именно пиво, которое они сварили, встречая короля с войны. Гейрхильд призвала Одина и пообещала посвятить ему своего еще нерожденного сына; он одолжил ей немного своей слюны для ферментации, и ее пиво оказалось лучше, чем у Сигню («Сага о Хальве и воинах Хальва»).

Нет сомнений, что праздник освящения начинался в том доме, где варили пиво; уже в первом движении рук проявлялась его святость. Содержание котла и чаши, однако, приобретало полную жертвенную силу только после того, как напиток вносили в пиршественный зал. Жертвоприношение начиналось с того момента, когда наполняли рог; это происходило в благоговейной тишине и сопровождалось церемониальными действиями. Потом человек, председательствовавший на пиру, «нарекал» или посвящал рог тому или иному божеству. Древние обозначали это действие глаголом «витья» (vigja) – «освящать», производным от «ве» (ve), и эта лингвистическая связь помогает нам понять всю суть этого действа. Слово «ве» означает святость, величайшую силу на свете и все святое: святилище, сокровище, знамя, которое ведет за собой и призывает к мужеству или осмотрительности в бою; присутствие ве в армии обеспечивало ей победу. Ве – это сила в своем священном смысле, и, чтобы понять ее размах, нужно вспомнить о всеохватности примитивных идей, касающихся жизни и ее проявлений. В этом случае глагол «ве» означал «вдохновлять», то есть привлекать божество в вещь, превращать ее в бога.

Слова, которые произносили перед тем, как испить первый кубок или вкусить жертвенного мяса, отражали преобразование самой сущности напитка или пищи; что же касается формы, в которой происходило изменение, то мы о ней, к сожалению, ничего не знаем. Возможно, освящение производилось с помощью особых жестов или знаков, которые начертали над чашей или блюдом. В «Саге о Хаконе Добром» говорится, что конунг перед тем, как испить рог, посвященный Одину, на жертвенном пиру у ярла Сигурда, начертал над ним знак креста. Хозяин, заметив это, объяснил бондам, своим гостям, что то был знак молота Тора. Этот удивительный факт, говорящий о том, что бондам надо было объяснять значение старого языческого жеста, свидетельствует о том, что эта история действительно могла иметь место. Это подтверждается и выражением «начертать знак», которое часто употребляли во время освящения.

С той же долей вероятности мы можем заявить, что это слово на самом деле означало использование святых вещей, иными словами, сокровищ. Зная, какой силой они обладали, мы можем превратить это предположение в утверждение и сказать, что в зал приносились сокровища клана: копья и золотые гривны, стрелы и кольца, для того чтобы напиток вобрал в себя всю их силу. Самые ценные вещи, должно быть, приносили из блот-хауза и сосуд с пивом насыщали их силой до тех пор, пока он не был готов взорваться – как случилось с чашей, которая разлетелась на куски, стоило только святому произнести священные слова – этим он привел в ярость скрывавшиеся в ней демонические силы.

В первой части «Младшей Эдды», в «Видении Гюльви», говорится, что Тор возвратил к жизни своих козлов после того, как их зарезали и съели, осенив своим молотом их шкуры и кости. Этот сюжет свидетельствует о том, молот использовали в ритуале освящения. Другое свидетельство содержится в эддической поэме «Песнь о Трюме», в которой говорится, как Тор возвратил себе свой молот, прикинувшись невестой. Пока рыжебородый ас спал, великаны украли его божественное орудие и спрятали в Йотунхейме. Владыка турсов заявил, что отдаст Мьёлльнир только в том случае, если ему приведут Фрейю. Асы растерялись, но Хеймдалль – «пресветлый ас, ведающий судьбы» – предложил набросить на Тора покров невесты и отвести его в Йотунхейм. Когда «невеста» явилась, в честь нее устроили пир:

Путники вечером

рано приехали;

ётунам пиво

подано было.

Гость съел быка

и восемь лососей

и лакомства съел,

что для жен припасли,

и три бочки меду

Тор опростал.

Трюма, естественно, изумил ненасытный аппетит «невесты»:

Сказал тогда Трюм,

ётунов конунг:

«Где виданы девы,

жаднее жевавшие?

Не знал я невест,

наедавшихся так,

и дев, что по стольку

пива глотали!»

Тогда хитроумная служанка, роль которой сыграл Локи, объяснила:

«Восемь ночей

не ела Фрейя,

так не терпелось ей

к турсам приехать».

Наконец принесли молот и положили его на колени «невесте». На этом комедия и закончилась:

У Хлорриди дух

рассмеялся в груди,

когда могучий

свой молот увидел;

пал первым Трюм,

ётунов конунг,

и род исполинов

был весь истреблен[109].

Песнь пародирует свадебный ритуал, и ее церемониальная основа проявилась в словах великана, приказавшего принести Мьёлльнир, поскольку положить молот на колени невесты означало освятить ее.

В «Саге о Хёрде и островитянах» говорится, что слова и поступки в день блота имеют особую силу и способны изменить судьбу. В день, когда в капище на Эльвус-озере приносили жертвы, Сигню, оставив заботы о жертвенном пире, сидела в посреди комнаты и наряжалась. Этот день стал началом всех несчастий ее маленького сына Хёрда – впервые оторвавшись от опоры, он подошел к матери на неокрепших ножках и ненароком сбросил с ее колен любимое ожерелье. Единственное сокровище Сигню разбилось, и та в сердцах прокляла сына. Судьба Хёрда была горькой не только оттого, что его первый шаг был проклят матерью, но и оттого, что произошло это в разгар праздника блота.

Олав Святой, узнав, что бонды в Трандхейме продолжают приносить жертвы старым богам, неожиданно нагрянул в те земли, напал на людей, участвовавших в церемонии блота, и захватил огромную добычу – драгоценные сосуды, пиршественные кубки и прочие ценности, которые собравшиеся принесли на праздник. Люди пришли в святилище, облачившись в самые лучшие одежды; это означало, что клан использовал свое священное наследство, чтобы наполнить жертвы святостью («Сага об Олаве Святом»).

Церемония жертвоприношения, несомненно, требовала действий, но, чтобы они возымели эффект, необходимо было, чтобы их сопровождали нужные слова. Во время ритуала глава общины, председательствующий на празднике, «говорил от лица рога», то есть провозглашал первый тост. Эта традиция, как и многие другие, перешла в христианство и продолжала бытовать в более поздние времена; в статуте одной из норвежских гильдий есть упоминания о том, что в начале пира старейшина «говорит от лица минни и благословляет собравшихся».

Какие слова произносились на празднике в языческие времена, мы уже никогда не узнаем, но мы можем представить, что должно было быть сказано и какие идеи выражали эти слова. В повседневной жизни слово «минни» имеет два значения: поздравлять или желать кому-то удачи, поднося кому-то подарок, и проклинать. В основе официального и частного использования этого слова лежит одна и та же идея: произнести что-то со значением и силой, с целью подчинить себе честь и удачу, произвести с помощью слов изменения в уме и во всем состоянии человека. Это делалось с той целью, чтобы этому человеку сопутствовала удача или, наоборот, чтобы она его покинула и превратила в отщепенца. Соответствующий термин: формали (formali), или формэли (formaeli), тоже имеет широкое толкование: от благословения до проклятия, от законного соглашения до легально обязывающей формулы намерения, соединенной с применением вещи. И если пользователь хочет, чтобы то, что было ему доверено, принесло ему удачу, он должен уважать эту формулу. Мы можем судить о силе формали по следующей фразе из «Саги о Вёльсунгах»: «…Когда родился Хельги, явились норны и предвещали ему судьбину[110] и молвили, что быть ему из всех конунгов славнейшим».

Между религиозным и юридическим значением слова формали существует тесная связь. Это слово было необходимым довеском ко всем действиям, и оно приносило человеку удачу. Это слово использовали, готовясь снабдить умершего всем необходимым, чтобы он мог насладиться своим будущим; с его могилой «беседовали», а ему самому указывали место пребывания – либо в Вальхалле, либо в другом чертоге, где пребывают достойные люди после смерти.

Подобные слова сопровождали действия переселенца, грузившего на борт своего судна родовые столбы, которые до этого поддерживали крышу над его почетным сиденьем в прежнем доме, и заявлявшего, что он построит себе дом и будет жить на том месте, где сойдет на берег. Произнося формали, человек сообщал столбам силу святости, которые должны были на новом месте одаривать род удачей и обеспечивать благоволение богов.

Подобно тому как присвоение имени помогало душе вселиться в новорожденного, так и следование церемониалу придавало пиру нужное направление, а также устанавливало его пределы и цели, которых он должен был достичь. Поэтому формальности должны были соответствовать тому случаю, в честь которого устраивался пир. Они закрепляли воздействие пива, в задачу которой входило объединение людей в единое целое, превращение чужого человека в родственника в результате усыновления и подтверждение обещания о свадебном подарке невесте. «Отцом твоим станет Гьюки-конунг, а я – матерью, а братьями – Гуннар и Хёгни, и все вы побратаетесь, и не найдется никого вам равного», – говорит Гримхильд, когда Сигурд берет рог, который заставил его взглянуть на членов семьи Гьюки по-новому.

Когда пиво пьют на свадьбе, то обещание должно включать в себя, помимо всего прочего, заявление об условиях союза двух кланов. В Норвегии в дни не столь отдаленные отец девушки на выданье, прежде чем дать согласие на брак, подсчитывал количество коней и скота у жениха и только потом решал, будет ли сделка взаимовыгодной, ибо, не желая отдавать дочь замуж, словно нищенку, сам он давал за нее «тысячу норвежских талеров, кровать с постельным убранством, коня в полной сбруе и пять коров». Как видим, обычай брачной сделки за сотни лет изменился не слишком сильно. В шведском брачном договоре читаем, что невестино пиво должно было быть выпито «за честь дома, за хозяйку, за половину кровати, за замки и ключи… за домочадцев и всех добрых христиан». Чаша, подтверждавшая брачную сделку, называлась ньётсминни (njotsminni), и в этом слове отображалась суть договора, о чем говорит корень «ньёт», обозначавший того, кто радуется, а также душу и способ использования вещи.

Словесная формула, используемая при заключении мира между двумя кланами, не сильно отличалась от знаменитой клятвы: «Теперь все вопросы разрешены, и над кубком и добрым жарким [обещаем, что] и в суде и на пиру все мы, как родичи, будем делить нож, мясо и все остальное друг с другом, а не с врагами… Ради нас и наследников наших, рожденных и еще нерожденных, зачатых и еще незачатых, поименованных и нет, [клянемся, что] каждый из нас принимает обещание и дает истинное обещание не преступать уговор отныне и во веки веков, пока стоит земля и живут люди… как сын отцу и отец сыну во всех делах, где они будут действовать сообща, на земле и на воде, на корабле и на лыжах, в море и верхом на коне, делить весла и ковши, рабов и палубу… как друг встречает друга в море, как брат встречает брата на дороге».

На большом празднике, целью которого было обеспечить, с помощью жертвоприношения, благополучие собравшихся, формали главных минни носило общий характер, о чем известно из саг языческих времен и их более поздних христианских адаптаций. Так, языческая формула «во имя урожая и мира», произносимая на пиру по случаю первого снопа, с принятием христианства преобразовалась в прославление Христа и Девы Марии за то, что они даровали людям мир и урожай. В несколько измененном виде эта формула присутствует и в Норвежском гильдейском уложении. Статут гильдии Святого Олава начинается такими словами: «Праздник нашей гильдии будет проходить каждое лето во славу Господа нашего Иисуса Христа, Пречистой Девы Марии и святого короля Олава во имя мира и урожая, телесного здравия и процветания добрых христиан, да не оскудеет милость Божья отныне и во веки веков…», а в конце его читаем такие слова: «Пусть же Господь Бог и святой Олав укрепят всех добрых христиан, чтящих заповеди Божьи и мирской закон, и благословят их труды добрым урожаем, ниспошлют мир и процветание и не лишат нас Царствия Небесного». Праздник проводился в честь будущего урожая ради преумножения стад и всеобщего процветания. С особым усердием кубки во славу небесных покровителей поднимались в год, следовавший за голодным годом, в надежде, что новый урожай будет лучше.

Тот, кто начинал пир, выпив первый рог, произносил и формали; поэтому о нем и говорили, что он «выступал». После него все присутствующие, прежде чем выпить свой рог, повторяли священные слова, вероятно ничего в них не меняя. То, что нам неизвестно касательно культовых формул, мы можем дополнить с помощью юридических формул, так как они имели общий дух. Поскольку юридические формулы были четкими и неизменными, то и в культовых из года в год повторялся один и тот же текст, так что вдохновение не выходило за рамки актуальности. А неизменную форму сопровождала особая манера произносить тост, которая была присуща торжественной ритмической речи, не важно, были ли это юридические формулировки, читаемые вслух поэмы или сильные заклинания. Невозможно воспроизвести интонацию, с которой говорил человек, стоявший с рогом или кубком в руке, однако о воздействии, которое оказывала эта речь на собравшихся, нередко говорится в средневековых текстах.

Минни, встречающиеся в литературных памятниках, выглядят как короткие стихи с четким ритмом и сильно выраженной аллитерацией. В средневековых гильдиях и при норвежском дворе минни скандировали. Все братья вставали и после того, как разливалось пиво для самой главной мини, начинали скандировать тост или, как выражались датчане, братья принимали кубки сидя, а потом вставали, как один человек, и хором произносили тост. Вероятно, это было связано с желанием превратить этот древний обычай в нечто похожее на церковный молебен. В некоторых районах «подписание» минни превратилось в праздничную форму всеобщего веселья, которая сохранялась до тех пор, пока соблюдался сам этот обычай; люди пили за здоровье друг друга, сопровождая тост «стихом из песни», а у крестьян минни заканчивались народными песнями или стихами из Писания.

В своде законов «Эстгёталаг» подчеркивается не столько религиозная, сколько социальная значимость пива. «Что надо сделать, чтобы жениться?» – спрашивает один человек, другой отвечает: «Нужно устроить два пира – на одном попросить родителей отдать ему дочь в жены и пообещать ей утренний дар; после этого нужно устроить второй, во время которого опекун отдаст ему свою родственницу в жены. Вслед за этим приходит время для оружейной чаши; ее нужно распить из того же кубка, из которого пили до этого». Обеты, данные женихом в ходе брачного обряда, считались священными, а потому обязательными для выполнения, что гарантировало законность и незыблемость брака.

Естественно, нам хочется назвать формали и молитвы, произносимые во время праздника, и это желание освящено самой историей, ибо христиане использовали для молитвы во время жертвоприношения те же слова. Но старая формула так же далека от христианской молитвы, в которой человек просит у Бога благословения или милосердия, как и от торга с незримым обитателем Асгарда, когда человек умоляет его принять жертву, а взамен даровать свою мил ость. Когда стало ясно, что формали должны служить новому Богу, необходимо было в первую очередь избавить их от всего личного. Мольбы остались, но от древней напористости и уверенности, которые яростно вторгались в молитвы и требовали исполнения просимого, пришлось отказаться. Торжественные слова mael heill, что в переводе означает «да будет это сказано в силе удачи»; этот крик, который звучал как радостное восклицание при известии о приятных новостях или во время торжественных клятв, когда делались какие-то заявления или предупреждения, принадлежал старому, искренне верующему человеку, который остался таким же и после принятия новой религии. Но когда христианин произносил слова: «И пусть Бог дарует мне удачу», он демонстрировал то, что отличало язычника от христианина: первый спокойно ждал, когда проявится эффект его слов, а последний мог только надеяться и верить, что своенравный бог снизойдет до его просьбы.

Для язычника формали больше чем просьба или мольба – это хамингья. Он использует ее как боевое оружие и вонзает в своего оппонента. И как всякое другое оружие, оно требует от того, кто его поднял, силы и умения, а чтобы управляться с ним умело, человек должен находиться в контакте с его внутренней сущностью; оружие должно стать частью его души, исполниться его воли. Оно должно не просто лежать в его руке, а служить ее продолжением, получая силу из сердца человека.

Когда Эгиль вступил в противостояние с конунгом Эйриком Кровавая Секира, он установил шест с насаженным на него лошадиным черепом и произнес слова заклятья: «Я воздвигаю здесь эту жердь и посылаю проклятие конунгу Эйрику и его жене Гуннхильд. – Он повернул лошадиный череп в сторону материка. – Я посылаю проклятие духам, которые населяют эту страну, чтобы они все блуждали без дороги и не нашли себе покоя, пока они не изгонят конунга Эйрика и Гуннхильд из Норвегии. Потом он всадил жердь в расщелину скалы и оставил ее там. Он повернул лошадиный череп в сторону материка, а на жерди вырезал рунами сказанное им заклятье»[111]. Формали, наделенное волей и мыслью, способно преодолеть любое расстояние и достичь цели.

Изменения, которые произошли в формулах под влиянием христианства, тесно связаны с тем, что слово перестало быть приложением к действию – или, по крайней мере, приобрело возможность применяться без оного. Для современного ума молитва ограничивается одними словами; для язычника она служила помощницей в церемониальном акте. И если она имела свое собственное наполнение, то только потому, что слова получали свое воплощение в действиях. У того, кто произносил тост, в руках был рог или кубок; он произносил слова над напитком и отдавал ему должное, прежде чем передать соседу. Слова и питье имели равный вес в современном смысле этого слова. Они становились единым целым, поскольку присваивали имя и подтверждали его, воплощали в себе соглашение и завершение сделки, обещание и его исполнение, ибо один – это целое, и его обратная сторона входила в состав этого целого. Одна сторона без другой – это меньше чем ничто – она была неудачей и оскорблением.

Самым сильным оскорблением было передать рог с проклятием, ибо это было равносильно подписанию смертного приговора. В легенде о несчастных любовниках Хагбарде и Сигне это звучало как выпить горькую чашу. Когда Хагбард стоит у виселицы, королева радуется – сейчас она отомстит обреченному герою за смерть двух ее сыновей, которых он убил. Она предлагает ему чашу и говорит такие слова: «Выпей эту чашу смерти и, когда ты вкусишь вино, спустись в царство мертвых». Нет ничего ужаснее, чем принудить человека выпить свое собственное проклятие («Деяния данов. Кн. 7»).

Применение формали в экстремальных условиях, когда человек близок к гибели, позволяло надеяться на незамедлительную помощь высших сил, и помощь эта нередко проявлялась весьма отчетливо. Именно блот помог гренландскому путешественнику Торгильсу – хотя он и был христианином и верил, что действует по-христиански, – преодолеть последнее тяжелое испытание в Северном Ледовитом океане. Голодные и измученные, его люди работали веслами, чтобы войти в устье фьорда, но из-за сильного встречного ветра не могли продвинуться ни на шаг; вскоре их силы иссякли, а жажда стала невыносимой. В конце концов один из них сказал: «Я знавал когда-то людей, которые, умирая в плавании от жажды, смешали собственную воду (мочу) с морской и так спасли себе жизнь». Торгильс ничего не ответил; он молча смотрел, как моряки наполняют ковш; но, когда они собрались сделать глоток, он промолвил: «Дайте эту воду мне, я скажу слово над чашей (maela fyrir minni). Злой тролль преградил нам путь, но мы не опустимся до того, чтобы пить собственные нечистоты!» – и вылил содержимое ковша за борт. В этот миг с воды поднялась птица, похожая на кайру, и полетела на север. Моряки последовали за ней и вскоре приблизились к берегу. Торгильс не завершил обряд «освящения» жертвенным возлиянием, ибо хотел лишь помешать свершиться святотатству, но его слова произвели должный эффект, поскольку он произнес над чашей формали жертвоприношения.

Этот эпизод помогает нам понять, как происходит блот; он не вырывается из течения жизни, но с неумолимой силой неизбежного проистекает из того, что мы называем естественным ходом событий, когда земля дает плоды, а солнце светит на небе.

Глава 11

Во имя урожая и мира

Собрание людей с целью жертвоприношения – высшая форма социального взаимодействия. Благословение блота заключалось в том, что рог или кубок наполняли особым напитком – элем, или пивом, который варят и в других случаях, но по сути своей коренным образом отличающимся от него. Эль – не что иное, как удача предков, благодаря которой и существует сам клан.

В наш просвещенный век такие сакральные понятия, как «обетная чаша», «чаша мира» или «чаша Одина», утратили былую реальность. В отличие от наших предков, мы не способны вмещать такие абстрактные понятия, как обет, мир или божество, в кубок с вином или пивом, они видятся нам как нечто возвышенное, надмирное, оторванное от земной тверди, не способное заключаться в каком бы то ни было сосуде. Известное в древности изречение: «Эль – это мир, вместилище и источник мыслей и памяти, хамингья, душа и божество» – воспринималось нашими предками буквально, мы же воспринимаем его искаженно, нас ослепляет поэтическое сияние, скрывая истинное значение этих сакральных понятий и заменяя его суггестивной расплывчатостью.

Северные германцы, говоря о жертвенной чаше (bragar-full), использовали устойчивый эпитет «полная» – его значение хорошо характеризует цельность, наполненность, изобилие и то, что отличается полнотой. Другим священным словом является «вейг»[112], которое, каким бы ни было его первоначальное значение, выражает идею силы и чести. Южные народы выражают эту истину в своем священном слове «минни».

Слово «минни» имеет необычную историю. Оно было культовым термином у южной ветви тевтонских народов и имело в германском языке то же значение, что и слова «полный» и «вейг» в старонорвежском. Когда обычай произносить слово над чашей был преобразован в христианский обряд освящения, это слово проникло на Север, принесенное туда вместе с гильдейскими статутами, но благодаря средневековым рассказам об обычаях язычников было присвоено чаше для освящения. Автор королевской саги «Красивая кожа» еще хорошо понимал различия в значениях этого слова, ибо, говоря о древних обычаях, он пишет, что чаши во время поминального пира (арвэля) наливались так же, «как сейчас наливают минни». В северных языках слово «минни» приобрело новый оттенок значения – «чаша памяти», а язык, в согласии с христианскими идеями, подводил мысль все ближе и ближе к тому, чтобы назвать минни речью или благодарственной молитвой во славу Господа или святого.

В простонародном языке Германии минни означает любовь, поэтому чаша минни со временем превратилась в чашу любви. Латинское название обычая – in amore sanctorum bibere – означает: выпить за любовь святых, но в мире снова и снова появляются новые фразы, так что рядом с amor мы находим salus, удачу и здоровье. Слово «минни» родственно древнескандинавскому munr (ум, душа, желание, радость, хамингья); именно о такой чаше говорится в «Речах Сигрдривы»:

5 Клену тинга кольчуг

даю я напиток,

исполненный силы

и славы великой;

в нем песни волшбы

и руны целящие,

заклятья благие

и радости руны.

Чаша минни воплощала хамингью во всех ее проявлениях. Главным следствием осушения чаши была общность чувств и единомыслие – во имя урожая и мира. «Люди пьют друг за друга и за самих себя вместе со всеми», – гласит древняя пословица, и этот древний напиток придавал им силу. Собравшиеся превращались в единое целое, и объединяющая сила пития отражалась в церемонии, которая требовала, чтобы рог шел от одного человека к другому по кругу; цепь не должна была прерываться и заканчивалась там, где началась. Так люди превращались в единое целое. Тот, кто отказывался выпить за тост или пропускал своего соседа, передавая рог через его голову, наносил ему смертельное оскорбление, обращаясь с ним как с порождением злых духов. Но в лице оскорбленного соседа он наносил обиду и всей компании, разрушив благословение пира.

Знаменитый жертвенный пир в Хлади, на который язычник ярл Сигурд пригласил Хакона Этельстансфостри, чтобы отметить праздник блота, начался с того, что хозяин дома наполнил первый рог во славу верховного бога: «И когда первый кубок был налит, Сигурд ярл произнес пожелание и посвятил кубок Одину. Он испил из рога и передал его конунгу. Конунг принял рог и перекрестил его». Люди Трандхейма внимательно следили, чтобы Хакон с честью принял рог, отдал должное Одину и хозяину дома, и нет ничего удивительного в том, что им не понравилось, что высокий гость, приняв чашу, заколебался. Сигурд тут же нашел объяснение, удовлетворившее собравшихся: «Конунг поступает так, как все, кто верует в свою мощь и силу, и посвятил свой кубок Тору. Он сделал знак молота над рогом, прежде чем испить». Конфликта удалось избежать, однако на следующий день ситуация повторилась: «Когда садились за столы, бонды насели на конунга, говоря, что он должен съесть конины. Конунг решительно отказался. Тогда они попросили его отпить варева из конины. Но он отказался. Тогда они попросили его съесть жира с этого варева. Но он отказался и от этого. Тут бонды стали теснить его. Но Сигурд ярл сказал, что он их помирит, и велел бондам успокоиться. Он попросил конунга разинуть рот над дужкой котла, на которой осел пар от варева из конины, так что дужка была жирная. Тогда конунг подошел к котлу, положил платок на его дужку и разинул рот над ней. Затем он вернулся на свой престол. Но никто не остался доволен»[113].

Недовольство язычников вполне объяснимо: если конунг Хакон не хочет есть и пить вместе с ними, значит, он не принадлежит к их фриту, и кто из них тогда доверится ему и позволит отвечать за их удачу и честь? Отказ Хакона от жертвенного мяса восприняли как самый настоящий вызов, поскольку конунг разорвал связующую силу жертвы и подверг добрую волю остальных по отношению друг к другу тяжелому испытанию.

Жертвенный пир вовсе не ставил своей целью улучшить или подправить общество, как те собрания примирения, где люди провозглашали вечный мир, успокаивая себя тайной мыслью, что никто не знает, какой урон будет нанесен миру, если слово «вечный» не будет снова и снова повторяться всуе. Пир устраивался ради мира и прямо выражал свою волю; его последствием была нерушимость клана. Святость пира была результатом общих перемен, которые происходили в душах родственников, когда они пили божественный напиток и возрождали в себе хамингью.

В Средние века законы гильдии требовали, чтобы все братья мыслили единодушно, не являлись на пир с дурными мыслями о своих братьях по гильдии, но мирились друг с другом заранее и оставляли всю враждебность дома. Эти юридические идеи основывались на реалиях, которые не нуждались в насильственном насаждении. А те идеи, которые статуты гильдий искренне считали фундаментальной основой истинного гильдейского духа, вводились по всей стране на ежегодных праздниках простого народа. Шведские законы не содержали никаких объяснений – или не признавали необходимости таковых – оттого, что люди искренне верили, что чаша обладает способностью примирять.

В судебных хрониках сохранился рассказ об убийстве, совершенном в Альбу в 1617 г., вот что о нем известно: во время пирушки возник спор о погасшей свече, которую долго не заменяли новой, и Йонс из Вере по простоте своей заявил, что знает, как можно исправить дело: «Не будем злословить. Принесите бочонок пива, и давайте выпьем во славу Господа». Когда пиво было принесено, он поднял кубок во славу Господа и выпил за Йонса из Туббемаля; последний принял кубок, но сопроводил его кощунственными словами: «Если Господь Бог нам не поможет, пусть нам поможет кто-нибудь другой вместо него». Эту фразу он произнес трижды. Йонс из Вере, добрая душа, отказался иметь «другого» в качестве сотрапезника, тогда были вытащены ножи, и Йонс отправился к тому, кого он трижды призвал. Так закончилась ссора друзей, собравшихся на пир в Веренде.

С распространением в северогерманских землях христианства люди в преддверии Рождества и в течение святок придерживались доброго обычая хоронить старые ссоры, восстанавливать мир и дружбу, чтобы души очистились от скверны и в новом году было как можно меньше плодов вражды. Старый священник говорил о том, как благотворно действует святочная чаша на народ Смоланда: соседи и друзья в праздник Йоля и рождественский сочельник посещают друг друга и пьют во славу Господа Бога на Небесах, желая друг другу милости Божьей и благословения. По всему городу люди брались за руки, веря, что все должны стать друзьями и сохранять святочный мир; и никто не решался нарушить его, опасаясь прослыть чудовищем и изгоем.

Несмотря на то что с течением времени стиль и дух главного зимнего праздника изменились – жертвоприношение сменилось церковным обрядом, от клана – к семье, живущей в отдельном доме, – мы все еще можем отыскать в ритуалах норвежского сочельника некоторые черты, появившиеся в старые времена. Сочельник был временем, когда разум человека освобождался от страхов, суетных помышлений, злобы и обид, а душа наполнялась радостью и покоем. Во время торжественного рождественского ужина, который подавали в полночь, отец с матерью садились во главе стола; по одну сторону от них сидели сыновья, по другую – дочери; прислуга располагалась в дальнем конце стола. Произносились тосты за счастливое Рождество, и серебряный кубок шел по кругу – сначала из него пили муж и жена, а потом все остальные.

В старые времена праздник был настоящим испытанием. И горе тому, кто не проникался духом праздника и не отдавал должное угощениям и напиткам! Тот, кто не мог с помощью пива, браги или вина ощутить духовной близости с остальными, считался человеком, лишенным удачи, отщепенцем. Ибо опьяняющее действие праздничного пития считалось благословением богов. Когда асы покинули землю, божественный мед превратился в хмельной напиток, и божественное упоение уступило место простому, вульгарному опьянению. И тогда стало казаться странным, что обычай упившихся гостей завалиться под стол и спать там когда-то считался подтверждением чистой совести гостя, но за стремлением простых людей оправдать спиртное и его воздействие стояла искренняя древняя вера. Если пиво выходило плохим, это объясняли тем, что дом покинула удача, и весь праздник был испорчен. В дни язычества люди бежали из такого дома; в более поздние времена, когда под влиянием христианства нравы смягчились, гости, не хотевшие обижать хозяев, притворялись пьяными и сползали на пол, изображая это настолько искусно, насколько им позволял талант. Это делалось ради того, чтобы спасти хозяев от позора. В этом деле главное было – помочь людям сохранить доброе имя, ибо, если среди пьяных затесался кто-то трезвый, считалось, что он проклят Богом. «Помоги, Боже, тому, на которого не действуют дары Божьи!» – шептались гости.

Ритуал разжигания огня в очаге клана происходил не только с помощью отдельных угольков, собранных вместе в большой костер; люди предвкушали новое зажжение огня и его разнесение по домам. В характере фрита было заложено, что эффект от жертвоприношения не ограничивается лишь сообществом родственников; мощная концентрация дружбы означала усиление всей хамингьи. Выпивая из одного рога, друзья обретали удачу и силу, чтобы воевать и побеждать, преумножать свой род и богатства, получать урожай, преисполняться силой удачи во всех делах и начинаниях:

7 Руны пива

познай, чтоб обман

тебе не был страшен!

Нанеси их на рог,

на руке начертай,

руну Науд – на ногте.

8 Рог освяти,

опасайся коварства,

лук брось во влагу;

тогда знаю твердо,

что зельем волшебным

тебя не напоят.

9 Повивальные руны

познай, если хочешь

быть в помощь при родах!

На ладонь нанеси их,

запястья сжимай,

к дисам взывая.

10 Руны прибоя

познай, чтоб спасать

корабли плывущие!

(…)

11 Целебные руны

для врачевания

ты должен познать;

на стволе, что ветви

клонит к востоку,

вырежи их[114].

Вкусив освященного пива, душа обновлялась, спасалась от бесчестия. Без великого обновления фрита, которое совершалось во время освящения, люди перестали бы существовать; они забыли бы, кто они, а их мертвые умерли бы во второй раз. Ужасная судьба Хьёрлейва, который умер двойной смертью от рук рабов, была, если верить легенде, предопределена его отказом принять участие в жертвоприношении. Его названый брат Ингольв участвовал в нем вместе со своими родственниками и наслаждался жизнью до глубокой старости («Книга о занятии земли. Часть первая»).

Когда древний обряд блота сменили христианские ритуалы, души предков были брошены на произвол судьбы или сдались на милость церкви. Клан уже не мог обеспечить жизнь покойного по ту сторону гробовой доски, и ему приходилось самому принимать меры. Человек, предчувствовавший скорую смерть, заказывал пиры с возлиянием пива, которые должны были проводиться в память о нем, и оставлял средства на то, чтобы жертвенные пиры по нему не прекращались.

Если люди забывали об обычае блота, то удача, жившая в них, тускнела, мечи ржавели, скот не плодился, на полях ничего не росло. Люди Трандхейма столкнулись с подобной ситуацией, когда Олав запретил приносить жертвы старым богам и пригрозил свои подданным пройтись по их землям огнем и мечом, если они рискнут вернуть себе удачу и плодородие, так, как это делали их отцы и деды. Что оставалось делать добрым людям? Конунг мог грозить своим Богом и дьяволом, но все его угрозы не мешали посевам гнить на корню. Крестьяне смотрели на свою пшеницу и вспоминали рассказы о том, как мороз наказал жителей самых северных земель – Халогаланда – из-за того, что они перестали проводить обряд блота. Люди помнили, как к земле и морю вернулась удача, когда пришел ярл Хакон и превратил святые места в истинные ве, как говорил поэт, то есть в места истинной святости. Поэтому нет ничего удивительного в том, что упрямые йомены решили забыть о королевском указе и припасть к древним источникам благодати.

Отказ от блота означал прекращение духовного общения не только с богами, но и с кланом. Человек, который разрывал связь с товарищами по блоту, лишал удачи не только себя – его отступничество грозило гибелью всей семье. Совершая святотатство или попирая сокровенное, человек рвал узы фрита, разрушал его. Если один из членов рода навлекал гнев того или иного бога или всех богов сразу, все его родственники могли лишиться божественной помощи, а следовательно, их долг состоял в том, чтобы защитить свои права, залечив эту рану. Эта обязанность по решению исландского суда от 997 г. была возложена на родственников, которые были более дальними, чем сводные кузены, и менее дальними, чем сводные кузены сводных кузенов. Это компромиссное решение помогает нам лучше понять отношение людей к святости родственных уз.

История Рад бода, короля фризов, душу которого попытался спасти святой Вульфрам, не вызывает у современного читателя того сочувствия, что испытывали читатели Средних веков. Король этот, уже ступив одной ногой в крестильную купель, внезапно спросил, где пребывают его умершие сородичи. Когда Радбоду сообщили, что его предки пребывают в аду, он отказался креститься, желая воссоединиться с ними после смерти. При передаче современным слогом истинный пафос верности предкам превращается в карикатуру, поскольку мы никогда не сможем понять гнев и тоску духовного одиночества древних героев. Был только один способ сохранить удачу и фрит: перейти в новую веру всем кланом сразу, и все, кто не был слеп, сделали это, когда поняли, что этот переход неизбежен. Обращение в новую веру всего народа, которое вызывало насмешки и негодование у закоренелых язычников, было для этих людей единственно возможным способом возродить свое сердце.

Перед началом всякого важного дела проводился праздник блота, во время которого люди собирались с силами для предстоящего испытания и заручались поддержкой богов. Каждое начинание предварялось распитием пива: при переселении пили круговую чашу нового пива за удачу на новом месте. Перед тем как выйти в поход, викинги пили прощальное пиво, и «много было выпито с многими добрыми словами» во имя будущих подвигов и богатой добычи.

Великим подвигам Беовульфа также предшествовал пир в Хеороте. Поведав о злодеяниях Гренделя, Хродгар молвил: «Но время! – сядем / за пир, и сердце / тебе, воитель, / подскажет словом». И грянул пир: «Тогда им дали / на скамьях медовых / места в застолье, / и гостигауты / сели за трапезу, / ратники сильные, / храбросердые; / брагу медовую / в чеканные чаши / лил виночерпий, / песносказитель / пел о Хеороте; / и беспечально / там пировали / две дружины – / датчан и гаутов».

Кульминацией праздника стала клятва Беовульфа. Приняв кубок от Вальхтеов, витязь промолвил: «Дал я клятву, / когда с дружиной / всходил на ладью, / чтобы плыть за море: / или избуду я / ваши беды, / или сгину / в тугих объятьях / рук вражьих, / – зарок мой крепок! / добуду победу, / или окончатся / дни моей жизни / в этом чертоге!»

Кубки идут по кругу, и Хеорот наполняется шумной радостью и весельем: «Пир разгорелся, / как в дни былые; / застольные клики, / смех и песни / в хоромах грянули». Но как бы ни были веселы воины, праздник проходит под тенью ужаса. Хродгар вспоминает, как часто давались великие клятвы победить чудовище, но всякий раз конец был один: на заре нового дня пиршественный чертог был залит кровью. Очевидное противоречие между печальным исходом прежних попыток и диким ликованием пира имело свое объяснение в том факте, что шум и веселье помогали избавиться от сомнений в победе. Пир для его участников был восстановлением удачи, утверждением веры в победу и способом заручиться поддержкой богов. Победа влетела в зал в тот самый момент, когда воины осушали свои чаши, и необходимо было схватить ее и крепко держать, чтобы она не вырвалась.

Начало всякого дела требовало жертвоприношения с возлиянием, которое вдохновляло будущее реальностью удачи. Если в клан принимали нового человека, в жертву приносили быка или барана, а рядом с чашей ставили сапог; брачный союз считался состоявшимся после распития «пива невесты». Но именно на поминальном пиру четче всего было видно, как блот рождает что-то новое – человек возвращается к истокам и начинает жить заново, когда старая удача иссякает. Христиане с изумлением отмечали, что языческие или склонные к язычеству германские племена любят повеселиться на поминальных пирах. Невзирая на запреты, этот обычай сохранялся еще очень долго. Английский священник, живший в X в., получил следующее увещевание: «Воздержись от криков радости в присутствии умершего; если тебя пригласят на поминки, запрети языческие песни, а также громкие раскаты хохота, которые так любит наш народ». И даже тысячу лет спустя мы радуемся сочувственной улыбке крестьянина, который с нетерпением ждет того времени, когда «весь приход повеселится на его похоронах».

Поминки вовсе не были грустным событием, во время которого родственники и друзья оплакивали умершего, надеясь преодолеть свое горе и, подбодрившись с помощью еды и питья, объединить свои силы для дальнейшей борьбы с тяготами жизни. Тем не менее погребальный пир был очень серьезным делом, поскольку в ряды клана проникла смерть и подвергла опасности его хамингью, поэтому необходимо было запрячь в работу радость и опереться на ее энергию. Это было необходимо, чтобы провести жизнь через опасный участок, где перед удачей возникла преграда, когда сиденье хозяина в доме пустело, превратившись в наглядную демонстрацию бреши в рядах клана, а родственники теряли уверенность в себе и не осмеливаются посещать собрания и радоваться жизни. Поминки создавали новую форму существования клана и помогали восстановить его прочность. По этой причине их нельзя было откладывать надолго; необходимо было провести их еще до того, как истечет год после смерти человека. В королевской саге «Красивая кожа» говорится, что тризну по Харальду откладывали в течение нескольких лет, чтобы усилить драматическое напряжение этой истории.

Шаг за шагом, пиры по случаю привели к возникновению ежегодных культовых праздников, которые проводились в определенное время. На них удача регулярно обновлялась и направлялась в будущее. Во время этих праздников люди приносили жертвы, «приветствуя» зиму или лето, как называли это событие северяне, и это слово свидетельствовало о радости, которая была необходима для того, чтобы отметить истинное начало.

Если обряд блота проходил удачно и достигал своей цели, люди обретали спокойствие ума и приятное ощущение безопасности, поскольку он создавал будущее и за ним следовала цепь событий, которые радовали сердца родственников. Когда сыновья Ингимунда готовились отправиться в путь, чтобы отомстить убийце своего отца, Хроллейву, их больше всего беспокоила мысль – успеет ли его старуха мать устроить жертвоприношение для защиты своего сына. Они неслись со всех ног, надеясь прибыть в дом Хроллейва еще до того, как будет завершено жертвоприношение, ибо Торстейн сказал: «Его мать, несомненно, захочет, по своему обычаю, освятить его, и, если ей это удастся, у нас не будет сил ему отомстить» («Книга о занятии земли. Часть третья»).

Добившись успеха в каком-то деле, люди приносили жертвы, чтобы в будущем им снова улыбнулась удача. Тот, кто одерживал верх в состязании, обязан был принести в жертву быка или вола, чтобы удача сопутствовала ему и в будущем. В одной из саг рассказывается о задиристом исландце по имени Вигастир, который, убив пару своих соседей, решил оградить себя от мести их родственников, принеся в жертву двух быков. Это означало, что он прочно утвердил свое превосходство и заставил будущее принимать такие формы, какие будут ему угодны – герою Стиру, который забрал честь у других и присвоил ее себе.

Был ли блот успешным и достиг ли своей цели, определяли по знакам. Люди обращались за предсказанием, задавали вопросы и ждали ответа. В исторических памятниках находим свидетельства, что германцы гадали, «кидая прутья». У Тацита находим описание того, как жрец, «устремив взор в небо», толкует руны: «Нет никого, кто был бы проникнут такою же верою в приметы и гадания с помощью жребия, как они. Вынимают же они жребий безо всяких затей. Срубленную с плодового дерева ветку они нарезают плашками и, нанеся на них особые знаки, высыпают затем, как придется, на белоснежную ткань. После этого, если гадание производится в общественных целях, жрец племени, если частным образом – глава семьи, вознеся молитвы богам и устремив взор в небо, трижды вынимает по одной плашке и толкует предрекаемое в соответствии с выскобленными на них заранее знаками. Если оно сулит неудачу, повторный запрос о том же предмете в течение этого дня возбраняется, если, напротив, благоприятно, необходимо, чтобы предреченное, сверх того, было подтверждено и птицегаданием»[115].

Говорила ли судьба с помощью рун или других знаков, они обретали голос потому, что были освящены. Через них обретала голос удача, и та же самая удача звучала и в радости гостей, в «светлой влаге пиршественных рогов», и красноречии хозяина пира; словом, во всем, что происходило после того, как в людей, принесших жертвы, вселялась сила блота. В «Саге об Олаве сыне Трюггви» говорится о том, как ярл Хаконе высадился на берег и совершил большое жертвоприношение. По крикам воронов, слетевшихся к месту блота, он понял, что Один принял его жертву и поможет ему одержать победу. Появление черных воронов, пожирателей падали, стало для него безошибочным знаком того, что поле битвы уже ждет его.

Были и предупреждающие знаки, которые сообщали человеку, что нужный момент еще не наступил. Если он был умен и прислушивался к ним, то ждал, когда удача «созреет». Но если бы германец стал спрашивать богов, «да» или «нет», его бы подняли на смех, а того, кто отправлялся на блот, надеясь получить доброе или дурное предзнаменование, посчитали бы сумасшедшим. Древние приносили жертвы, чтобы подготовить добрый знак, создав такую реальность, из которой эти знаки материализуются, ибо они нуждались в мощном усиливающем эффекте, который согревал удачу. Если блот не производил нужного эффекта – доброго знака не было; это предвещало неудачу и говорило о том, что жертва оказалось напрасной.

Говорили, что ярл Хакон обладал «вещими» весами, на которых взвешивал судьбу. Гирьки весов имели форму человеческих фигур – одна из серебра, другая из золота. И когда надо было узнать исход какого-то очень важного дела, он клал эти гирьки на весы и объявлял, что означает каждая из них. И как сообщает нам одна легенда, всякий раз опускалась та гирька, которая была ему нужна («Сага о Йомсвикингах»). Но есть и другая легенда, которая гораздо лучше объясняет, что происходит, когда удачливый человек совершает обряд; в ней прямо говорится: «И всегда получалось так, как хотел ярл, и гиря это подтверждала». Ибо Хакон был удачливым ярлом и носил гордое прозвище – Блот-ярл.

О том, как следует совершать блот, говорится в рассказе о Флоки Вильгердарсоне, первом исландском поселенце, который, прежде чем покинуть родину, устроил большое жертвоприношение и освятил трех воронов, чтобы те указали ему путь в открытом океане. Первый ворон полетел в сторону берега; второй – поднялся в небо и вернулся на корабль; третий полетел вперед. Флоки последовал за вороном и не менял направления до тех пор, пока не достиг острова Гардара – Исландии («Книга о занятии земли. Часть первая»).

О том, как не надо совершать блот, описано в рассказе о Вебъёрне из Согна. Он и его родичи впали в немилость у ярла Хакона и вынуждены были покинуть Норвегию. Когда они достигли острова, Вебьёрн начал готовиться к блоту, чтобы боги помогли им найти место для поселения. Вебьёрну открылось, что в этот день ярл Хакон совершил жертвоприношение, чтобы причинить им вред. Но когда он приступил к обряду, братья, сославшись на непогоду, принялись торопить его, и Вебьёрн пренебрег жертвоприношением. Они вышли в море, налетел ураган и бросил их судно на скалы. Вебьёрн и его семья чудом остались живы («Книга о занятии земли. Часть вторая»).

Отрицательные результаты жертвоприношения объяснялись, по-видимому, тем, что человек, принесший жертву, не был столь удачлив, чтобы достичь своей цели и заставить жизнь достичь такого накала, чтобы добиться победы. В одной из саг о древних временах говорится, что конунг Хальвдан Старый, желая прожить триста лет, принес большую жертву. Он получил ответ, что проживет не дольше одного нового поколения, но в его семье в течение трех сотен зим не будет ни одного мужчины и ни одной женщины, которые не обладали бы удачей конунга («О Форньоте и его роде. Как заселялась Норвегия»).

О человеке, устроившем жертвоприношения, говорили: «Он отправился за heill». У слова heill два значения – удача и предзнаменование. О человеке, погибшем во время путешествия, говорили, что он отправился в путь с плохим heill – ему не сопутствовала удача, и предзнаменования, вероятно, были дурными. Именно ради своего heill переселенец вез на корабле столбы высокого сиденья из своего дома; они указывали ему путь и подходящее место для жизни в новой стране.

Глава 12

Игра и клятва

Праздник, на котором люди заручались поддержкой богов, нуждался не только в жертвоприношении. После пира люди отправлялись играть. Опустив тело своего товарища в могилу, показав ему место, где он будет отдыхать, снабдив его всем необходимым, они могли устроить конный забег или песенное состязание. И не важно, что вызывало желание состязаться – поклонение богу, уважение к усопшему или восхваление живых – объясняется это тем, что спорт обладает той же властью и производит тот же эффект, что и праздник в доме, – это часть жертвоприношения.

Известно, что в древности люди на своих собраниях занимались разными видами спорта. В сагах часто встречаются рассказы об игре в мяч, конных боях и борьбе, которые устраивались во время праздников – по той простой причине, что кровь исландцев разогревалась так сильно, что последствия этого проявлялись еще очень долго. Из саг мы знаем, как проходили конные бои: хозяева сводили коней, поднимали на дыбы, и те били друг друга копытами. Хозяин в это время с помощью палок удерживал свое животное в поднятом положении, одновременно побуждая его сражаться еще сильней. Эти бои служили испытаниями чести, в коня вселялся дух хозяина, и победа означала возрастание его чести, а поражение наносило по ней сильный удар, поэтому за поединком жеребцов часто вступали в бой и их владельцы, как это описано в «Саге о Виглунде».

В Норвегии конные бои устраивали по случаю религиозных праздников, сохранились свидетельства, что они носили обрядовый характер. Конные состязания – скей (skei), как их называли норвежцы, – происходили ежегодно: в Сетерсдале – в одну из суббот августа, а в Телемарке – в День святого Варфоломея и, очевидно, были тогда частью древнего местного религиозного фестиваля. Жеребцов, возбужденных присутствием кобыл, вводили в бой парами; после боев устраивали скачки на неоседланных конях. Существовало поверье: если конь кусается сильно – урожай будет хорошим. В этой двойной интерпретации поединка – как проверки человеческого мужества и обеспечения удачи – заметно влияние древних идей жертвоприношения.

С точки зрения истории культуры очень важно отметить, что слово leikr, у англосаксов – lac (игра), – в германских языках могло означать и жертвоприношение. С другой стороны, для культуры характерно, что это слово является и синонимом борьбы. «Игра Хильд» – вовсе не поэтический образ; это выражение имеет более глубокий смысл. В те дни люди нередко предавались игре, и делали это самозабвенно – не жалея сил и не страшась увечий. Состязавшиеся и наблюдатели входили в игру не только телом, но и душой. Всякая игра должна была быть искренней и безудержной, в противном случае и люди томились бы от скуки. Чем яростнее было столкновение, тем больше удовольствия получали сами участники битвы и их зрители. «Они потешили нас, теперь мы потешим других», – сказал исландец после того, как двое сражавшихся избили друг друга так сильно, что один из них упал на поле боя мертвым.

В дни игрищ даже человек вне закона мог удостоиться чести быть принятым в состязание в силе и ловкости. Так, Греттир во времена изгнания явился на тинг и оказал собравшимся большую услугу, согласившись бороться с сыновьями Торда, которые не могли найти достойного соперника. Когда Греттир уходил, люди благодарили его за то, что он доставил им большое удовольствие («Сага о Греттире»).

Праздник сам по себе был событием, но, чтобы он запомнился надолго, должно было произойти нечто запоминающееся – таково было требование древних времен. В дни праздника люди собирались вокруг сказителя или певца, и те рассказывали о событиях прошлого. Возродить героические дела, битвы и победы – в этом и заключалась радость праздника. И недостаточно было просто ощущать присутствие удачи, нужно было показать людям, что она действует. Ее нужно было тренировать и демонстрировать. Поэтому на пир приносили меч и показывали всем; владелец восхвалял его, говорил, что он наделен особой удачей и позволяет ему снова и снова добывать славу в бою. Сокровища должны были подтверждать свою власть – в танце оружия, в конских боях, скачках, рукопашной схватке и других состязаниях. Но демонстрация силы ничего не значила, если не становилась испытанием и доказательством, во время которого хамингья напрягалась до предела.

Великой, поистине праздничной формой для достижения этой цели была клятва. Она проявлялась в своей самой впечатляющей форме во время тризны. Чтобы добиться своей цели, поминальный пир должен был включать в себя какой-то творческий акт. То, что пир был способом восстановления в правах, подчеркивал закон, который называл поминки легальной демонстрацией прав преемника; поэтому древнее слово, обозначавшее наследование – эрфа (erfa), означало одновременно выпить погребальный эль и принять наследство. Из описаний знаменитых в истории и легендах поминок по королю Свейну и королю Ингьяльду мы узнаем, что главным событием на таком пиру был кубок, выпитый в память об усопшем. В тот момент, когда выносилась чаша – брагар – и над ней произносились клятвы, наступал поворотный момент пира – клан обретал нового главу, и жизнь начиналась заново. В начале пира наследник сидел на ступеньке у трона, но, как только он произносил свою клятву и выпивал кубок, его провожали на то место, которое раньше принадлежало его отцу. «Только тогда он обретал право наследовать после него», «только тогда он вступал в права наследства и чести усопшего, но не ранее», – говорится в источниках.

В тот самый момент, когда юноша произносил обещание «стать таким же, как и его предки», он принимал на себя удачу рода и становился членом клана. Но если мы думаем, что условия, необходимые для совершения подвигов, ограничиваются только этим, то глубоко ошибаемся. Человек, дававший подобное обещание, пил из кубка своих предков, вкушал их хамингью, проявлявшуюся в их великих пирах, победах на поле боя, плаваниях по морям, когда их паруса наполнял попутный ветер. Совершая этот акт, он присваивал себе все их подвиги и победы. Юноша становился воплощением клана, и к нему относились как к человеку, совершившему много подвигов в прошлом. Совсем не хвастаясь, он мог, подобно Торкелю Хаку, потребовать, чтобы на спинке его высокого сиденья был вырезан рассказ о его бое с великаном, и сказать: «Я там был».

Надо сказать, что наши отцы вовсе не были склонны принимать хвастовство за реальные дела. Эти люди, которые в суде и в дружеских спорах требовали подробнейшего изложения намерений своих соседей, прежде чем они пошевельнут хоть пальцем, вели себя в залах блота столь же настороженно, как и самые отъявленные скептики, поскольку придерживались принципа: результат – это начало веры. Их недоверчивость не могло обмануть ничто; она помогала им направить все свое внимание на тот момент, когда надо будет принимать решение; они следили, чтобы наследник выпивал свою чашу до дна. «Пей до дна!» – кричали присутствующие, вкладывая в этот крик тот же смысл, что и в слова «Выполни все свои обещания». Благодаря этому они принимали участие в делах наследника, как его товарищи по пиру, осушавшие ту же чашу. «Все присутствующие на пиру должны выпить эту чашу», чтобы она принесла пользу. Если родственники не соединялись в единое целое с наследником, погребальный пир лишался возможности восстановить прежнюю силу клана, и обеты над чашей оставались невыполненными.

Клятву наследника скрепляли боги, и только после этого она становилась судьбой. Хедин Хьёрвардсон, околдованный троллем, дал обет на жертвенном пиру, что женится на Сваве, нареченной его брата Хельги, а потом, раскаявшись в своих словах, обошел всю страну, пытаясь найти брата и отказаться от своих слов. Хельги знал, что клятва, произнесенная над обетной чашей, обязательно исполнится, а потому сказал Хедину:

Себя не вини!

Может быть, станет

правым обет твой

для нас обоих:

князь меня вызвал

на мыс песчаный,

на третью ночь

туда я направлюсь;

вряд ли смогу

назад возвратиться;

тогда твой обет

будет ко благу[116].

Эта власть будущего лежит в основе клятвы как акта поклонения богам; она создает ту радость, которая и помогает ее выполнить. Сын, который поклялся принести в дом богатый урожай, совершает подвиг, обеспечивая семью пропитанием; то же делает и наездник, яростно погоняющий коня и приходящий к финишу первым, и жеребец, кусающий сильнее всех. Хродгар, наставляя Беовульфа перед сражением, говорит: «Помни о славе! / Исполни клятву! / Врага стереги! / – и добудешь награду, / коль скоро в сражении / жизнь не утратишь!»

Вне всякого сомнения, произнесение клятв играло особую роль во время поминального пира, но осушение обетной чаши происходило не только тогда, когда наследник вступал в свои права. Это было обычным ритуалом для викингов перед походом. Клятва Свейна завоевать те или иные земли сопровождалась заверениями его сподвижников, и те, подняв рог, кричали, что пойдут за своим королем, куда бы он ни позвал, и никогда его не покинут.

Поэзия и история донесли до нас лишь те клятвы, которые давали короли и завоеватели; но нам известны и обещания, данные в домах йоменов. Согласно древней легенде, сама колонизация Исландии стала непрямым следствием попойки, на которой было произнесено множество клятв. Названые братья Ингольв и Хьёрлейв были вынуждены уйти в море из-за вражды с кланом ярлов Моери, которая началась на пиру, где один из сыновей ярла Атли Тощего, Хольмстейн, поклялся жениться на Хельге, сестре Ингольва. Лейв посчитал это поспешное обещание эквивалентом реального желания самой девушки, и в следующий раз, когда они встретились, произошла стычка, в которой Хольмстейн был убит. Ингольву и Хьёрлейву пришлось покинуть Норвегию и поселиться в далекой Исландии («Книга о занятии земли. Часть первая»).

И наконец, мы узнаем, что обещание человека, вступающего в возраст зрелости, было необходимой частью обычных клановых празднеств блота. Клятвы героя в дни йоля стали постоянной темой в норвежской поэзии; в более поздних рассказах они превратились в способ объявлять о любом значительном событии. На йоль Ангантюр поклялся за обетным кубком завоевать сердце Ингибьёрг, дочери Ингви, конунга Уппсалы, или умереть («Сага о конунге Хейдреке Мудром»). В «Саге о Хёрде и островитянах» названые братья Хроар и Хёрд поклялись проникнуть в курган викинга Соти в первый вечер йоля. И безрассудная клятва Хедина украсть невесту брата также была дана в дни йоля. Условность этих примеров очевидна, но их мотив был заложен в реальности. Набожный автор саги не случайно избрал рождественский сочельник в качестве сцены для своих героев, искавших правды. «В тот вечер произносилось много клятв в тех местах, где люди ничуть не лучше, чем здесь, и потому я клянусь верой и правдой служить королю, и только ему одному», – и эти слова гораздо правдивее, чем страстное желание обратиться в христианство, которое автор саги приписывал своему герою.

Помимо обетной чаши был и другой способ проверить удачу – маньяфнад (mannjafnad) – словесный поединок, где вместо ударов соперники обменивались обещаниями совершить тот или иной подвиг или похвалялись уже совершенными. Такая форма состязания возникала там, где на одной скамье собирались две группы воинов и каждая готова была защитить свою честь. Но, конечно же, самым лучшим местом для состязания был праздник блота – соревнование в таком случае сопровождалось обильным возлиянием в честь богов.

В «Саге об Одде Стреле» описана сцена такого хвастовства. Как-то Одд, назвавшись другим именем, оказался на пиру в доме конунга Гейррёда. Никем не узнанного героя усадили в самый дальний конец стола, где сильно дуло из дверей. Когда зашел разговор о подвигах и умениях, Одд помалкивал; если его спрашивали, он отвечал, что в такой компании, где все присутствующие, несомненно, были мастерами пускать стрелы, он не осмеливается даже заявлять, что умеет стрелять из лука. Однако на следующее утро Одд больше всех настрелял дичи, чем привлек внимание конунга. Когда зашел разговор об умении плавать, Одд сказал, что не припомнит, чтобы опускал в воду хотя бы большой палец, но, поразмыслив, согласился попробовать. Стоит ли говорить, что и в плавании Одд оказался лучше всех, заставив конунга крепко задуматься: кто же этот «зимний гость». Эта сага о древних временах относится к тому типу произведений, в которых древние героические сказания были переписаны и превращены в новеллы. Этого требовали простые, мирные люди, которым после тяжелых и однообразных трудов хотелось слышать о подвигах и сказочных приключениях; герой должен был одну за другой сбрасывать одежды своей скромности, демонстрируя доблесть и повергая недругов и соперников в смятение. Как ни странно, решающим испытанием силы, в котором Одд показал свою мощь, стал поединок на словах, каждый раунд которого завершался осушением рога. Желая раззадорить гостя, два воина Гейррёда пересекли зал, взяв по рогу, остановились перед Оддом и принялись похваляться своими подвигами. В ответ Одд выпивает свой рог, пересекает зал и, остановившись там, где сидели эти два героя, открывает в стихах свое славное имя и пьет за их здоровье. И так они ходили: то Одд к ним, то они к нему, сопровождая каждый рог похвальбою, пока гость не уселся победителем на скамью, прочитав победную вису, а все остальные завалились на солому, не способные уже ни произносить тосты, ни пить, ни слушать.

В поздних сагах состязание, подобное йольским клятвам, сводилось к перечислению обещаний; его религиозное значение было забыто, но кое-что напоминавшее о его культовом значении осталось: состязание в похвальбе.

В современном мире потребность тренировать тело и безудержно предаваться играм, подобно эллинам и древним германцам, как часть культуры ушла навсегда. Современный человек никогда не сможет понять глубокий пафос истории о том, как благородный юноша Эйндриди был обращен в христианство с помощью удивительных умений конунга Олава Трюггвасона. Конунг и Эйндриди состязались в плавании, стрельбе из лука, в умении обращаться с ножами, и всякий раз оказывалось, что силы их равны; юноша все еще сомневался в силе нового Бога, но, увидев, как конунг идет по веслам плывущего корабля, жонглируя тремя кинжалами, убедился в силе новой веры. Когда Олав предложил Эйндриди повторить трюк, тот отказался, заявив, что без помощи Божьих ангелов это невозможно. Так юноша, которому предстояло стать вождем, уверовал в истинного Бога и поклялся «впредь верить только в него и ни в кого другого» («Прядь об Эйндриди Широкостопом»).

Человек тех времен не проводит границ между духовной и физической культурой, любовь к состязаниям в силе и ловкости никогда не заставит его отказаться от поэзии; наоборот, поэзия для него – источник силы. Литература исландцев, как и греческая, неразрывна с празднеством, обрядом и культом божеств-покровителей. Поэзия Севера родилась из церемониального восхваления вождя и его хамингьи; позже она приобрела тяжелую орнаментальную форму, что и стало причиной ее гибели.

К сожалению, у нас нет полного и достоверного описания праздника блота; последний жертвенный пир был проведен еще до того, как нашелся человек, который смог бы его обессмертить, оставив реалистичное описание. Наши предки не заботились о документировании происходящего в дни торжества. История клана и все, что было необходимо запомнить, всякий раз воспроизводилось на пиру. То, что было на сердце у членов клана, должно было найти выход, потому что дела прошлого не доставали из полумрака памяти – всякий раз они рождались в самой душе, нуждавшейся в жизни. Слушать, как поют о тебе и о твоих родственниках, было честью; и люди, внимая певцу, не только отдавали дань памяти предкам, но и подтверждали свои права на честь рода.

Творческий акт облагораживает душу, поднимает дух и исцеляет тело. Эгиль Скаллагримссон, будучи не в силах преодолеть скорбь по погибшему сыну, обращается к творчеству. Приступив к созданию поэмы «Утрата сыновей» (Sonatorrek), он ощутил, что его жизненная сила возросла; когда поэма была закончена, решение умереть было забыто, Эгиль снова взошел на свое почетное сиденье. Слушая хвалы погибшим, люди обретают покой, утраченный после смерти родственника. Сын Волустейна, Эгиль, пришел однажды к Гесту Оллейвсону, выдающемуся мудрецу, и спросил его, может ли он подсказать, как избавить его отца от скорби, которая грызла его после смерти сына Огмунда. Гест взялся за это дело и сразу же написал начало «Драпы об Огмунде».

Мертвые приходили к поэтам и сказителям, чтобы поблагодарить за то, что они даровали им жизнь. Один норвежский купец, проплывая мимо кургана Ватнара, поведал своим спутникам о деяниях этого славного конунга, а когда они пристали к берегу на ночлег, Ватнар явился купцу во сне. «Ты рассказал мою сагу, и я тебя награжу за это, – сказал мертвец, – раскопай мой курган и увидишь награду за свои труды». Поведав о Ватнаре, рассказчик спас его от забвения и возродил его честь («Сага о Хальве и воинах Хальва»).

Частью церемонии, посвященной мертвым, было сочинение поминальной драпы (erfidrapa) или песни наследования, которую, вероятно, исполняли на поминальном пиру. Эта песнь закладывала основы для посмертной славы человека. Ее исполняли перед тем, как выпить эль; она была вдохновлена реальностью, поскольку была окутана блотом.

Поэма «Беовульф» заканчивается гибелью героя. Умирая, «старец-конунг» повелел: «Прах и пепел / укрыть в кургане, / в холме высоком, / близ моря / насыпанном / на Мысе Китовом, / дабы отныне / то место звали / курганом Беовульфа / морескитальцы, / в ладьях плывущие / из дальних пределов / по темным водам». Далее следует описание погребения конунга: «Костер погребальный / воздвигли ведеры, / мужи дружинные, / украсив ложе / щитами, кольчугами, / как завещал им дружиноводитель / еще при жизни». После погребения конунгу были возданы последние почести: «Двенадцать всадников / высокородных, – / объехав стены / с обрядным пением, / они простились / с умершим конунгом, / восславив подвиги / и мощь державца / и мудромыслие, – / так подобает. (…) Так поминали / гауты мертвого, / навек ушедшего / ратеначальника, / провозглашая: / среди владык земных / он был щедрейший, / любил народ свой / и жаждал славы / всевековечной».

Так провожали старые времена на берегах Северного моря.

Глава 13

Жертвоприношение

Слово blot (англосакс. blotan), в скандинавских языках обозначавшее активное взаимодействие человека с богами, содержит в себе религиозный акт во всей его полноте. Оно выражает способность человека наполнить объект, обладающий обычной праведностью, божественной силой и послать эту силу в мир людей. Когда Флоки был готов отправиться в Исландию, он принес великую жертву и освятил трех воронов. Потом он построил пирамиду из камней (каирн) на месте блота и вышел в море. Путь до Шетландских и Фарерских островов был ему известен, но, как только из виду исчезли последние знакомые рифы, он выпустил воронов. Один из них указал верный путь. В германском эпосе нет другого такого примера, который так ясно показал бы нам могущество человека, возникшее в результате соединения его души с душой другого существа, когда он использовал ее не как рабу, а как часть самого себя. Человек втягивает в себя особые свойства чужой хамингьи и использует их. Он вкладывает себя в другое существо и обретает его волю; так человек-ворон, следуя инстинкту, уверенно летит над морем туда, куда ему надо.

К той же категории, что и вороны Флоки, относился и освященный с помощью блота домашний скот, которому тайком поклонялись люди, когда Олав Трюггвасон по всей стране обращал огнем и мечом язычников в христианство. В сагах об Олаве обращенный скот называют одним из орудий ада, и достаточно часто обращение самого хозяина должно было совершаться в обход, через стойла, чтобы добраться до его дома. Существует миссионерская притча об огромном свирепом быке, которого Харек из Рейны вынужден был продемонстрировать Олаву Трюггвасону во время одного из его приездов. Харек не признал себя виновным в поклонении животному; он попытался убедить конунга, что животное испытывает к нему особое расположение, которое вызывает в нем ответную любовь. Но Олав когда-то сам был язычником и хорошо знал, что означает такая любовь, а потому постарался перевести чувства Харека на более высокий уровень.

До нас дошла история о полулегендарном норвежском конунге Эгвальде, которая дает представление о тех душах, в которых прошлое прячется за тонкой стенкой, воздвигнутой христианством между прошлым и настоящим. В «Саге об Олаве сыне Трюггви» говорится, что, когда конунг Олав гостил на острове Кёрмт, в усадьбу Эгвальдснес на пасхальный пир явился странник. Он знал тьму историй из древних времен и рассказывал их таким живым языком, что конунг слушал его, позабыв о сне и делах, чем вызвал недовольство епископа. Помимо прочего, странник поведал о владетеле тех мест. Конунг Эгвальд поклонялся корове, брал ее во все походы, считая, что обязан своими победами ее молоку. Когда Эгвальд погиб, его похоронили на мысу; неподалеку погребли и его корову. Много историй рассказал старик до того, как Олав уснул. Утром конунг велел позвать странника, но того нигде не было. Повар из усадьбы сказал, что старик оставил два куска мяса и велел сварить их для конунга. Олав велел выбросить мясо и вылить варево – конунг-христианин догадался, что то был Один, и порадовался, что Одноглазому не удалось перехитрить его.

Едкий юмор этой истории лишь подтверждает тот факт, что прошлое осталось в прошлом. Люди избегают старого, отжившего, яростно топчут ложные святыни предков, если те проявляют хоть малейший признак жизни, но, когда они надежно связаны, люди предпочитают демонстрировать их силу в виде шутки – как и получилось в этой истории.

До прихода христианства освящение животных с помощью блота позволяло человеку выйти за пределы своих возможностей, приобщиться к божественному источнику и заполучить сверхсилу. Мы знаем, что домашние животные обладают разной степенью святости. Благородные твари, вроде жеребца Факси и быка Бранда, стоят выше простых дойных коров и вьючных животных. Выше их стоят только животные поклонения, живые идолы. В христианские времена звание идола, в применении к живому или неживому объекту, стало означать заколдованный, пребывающий под действием чар. Вполне естественно, носитель высшей силы языческого происхождения был низведен до уровня орудия сил зла. Эти животные, как правило, были отмечены самой природой – от других они отличались размером, необычайной красотой или имели особые знаки. Так, бык Харека имел преогромные ноги, был необычайно велик и свиреп. После освящения сила такого животного увеличилась во много раз.

От твердого основания реальности фантазия перебрасывает нас в область дикой экстравагантности. Так, во времена святителя Олава испанцы поклонялись священному вепрю. Король встретил этого вепря в лесу и своими глазами видел, как его щетина срубала верхние ветки деревьев. Это необычное животное племена, населявшие Испанию, избрали своим покровителем. Вместе с увеличением размеров росла и сила священных животных; в воображении эпигонов они становились все крупнее, а чудеса, производимые ими, поражали все больше. Конунг Эйстейн был ревностным язычником, в годы его правления в Уппсале совершалось много жертвоприношений. У Эйстейна была чудесная корова, рева которой не мог вынести ни один смертный. Увидев приближавшуюся вражескую армию, шведы выпускали ее вперед; чудодейственное мычание коровы приводило врагов в такое смятение, что они принимались сражаться между собой и убивали друг друга («Сага о Рагнаре Лодброке и его сыновьях»).

Подобно тому как освященное животное отделяли от общего стада, так и посвященного человека уже с детства выделяли среди других детей и объявляли избранником богов. Хёвдинг Торольв Бородач с Мостра «подарил», то есть посвятил, своего сына Стейна Тору и нарек его Торстейном. У Торстейна, прозванного Трескожором, родился сын, которого, окропив водой, нарекли Гримом. Торстейн посвятил его Тору и, решив, что он станет годи (жрецом) Торова святилища, нарек его Тор гримом. Еще один сын Торольва Бородача, Халльстейн, посвятил своего сына Тору; его знали как Торстейна Черного («Сага о людях с Песчаного берега»). Так поступали люди с давних времен. Посвященный человек представлял собой чистую, нетронутую удачу. Он обладал способностью предвидения, а потому «ничто не могло застать его врасплох». В таком человеке сочетались сила тела и духа, он мог отвратить неотвратимое и справиться с неизбежным. Посвященный был облачен в духовную броню, непроницаемую для враждебных чар.

Посвященные сыновья принадлежали к семьям великих вождей, вроде Торольва Бородача, хранителя капища Тора на острове Мостр. Поколение за поколением люди этого рода посвящали себя Тору в лице одного из членов клана. Как правило, это был мальчик или юноша, обещавший стать самым удачливым из родственников, так как посвящение предполагало принятие на себя власти клана, посвященный становился и жрецом и вождем. Появление праведного вождя возвещало миру об исключительно сильном характере его хамингьи и одновременно подтверждало право этой семьи занимать главенствующее положение в социальной и религиозной жизни в своей общине.

Спустя столетия можно было встретить потомков этих могущественных семей, служивших старым богам. Это были кланы, гордившиеся тем, что они принадлежат к числу избранных – сами боги благоволили им и наделяли священной силой. Неуязвимость и военная удача Харальда Хильдетанда (Боевого Зуба) были результатом того, что он был отмечен богами – заговорен или заколдован, как говорили христиане. Эта клановая особенность оставалась неизменной на протяжении нескольких поколений – об этом говорится в «Песни о Хюндле» (Hyndluljóð), где перечисляются все предки Оттара, среди которых упомянутый Харальд и другие славные мужи из рода героев:

Харальд Клык Битвы,

Хрёрека сын,

Колец Расточителя,

сыном был Ауд,

Ауд Премудрая —

Ивара дочь,

а Радбарда сын

Рандвером звался,

мужи эти – жертва,

богам принесенная;

все это – твой род,

неразумный Оттар![117]

Посвящение тому или иному богу проявлялось в имени. Потомки Хрольва, известного как Торольв Бородач с Мостра, носили имена, включавшие в себя имя Тора, которого они почитали больше других асов. Многочисленные Торстейны, Торгримы, Торлейвы, Торгейры, Торбьёрны и Торольвы наводняли Север и в более поздние времена, когда поклонение богам потеряло былую актуальность. Одного знатного мужа из Согна по имени Гейр, прослывшего щедрым жертвователем, прозвали Вегейром, то есть Гейром из ve, святилища. Имена всех его детей также включали это слово: Вебьёрн, Вестейн, Веторм, Ведис, Вегест, Вемунд, Веторн. На положение этого клана в регионе указывало прозвище его старшего сына Вебьёрна – «Вера народа Согна» («Книга о занятии земли. Часть вторая»).

Именно торжественность обряда придает возвышенный тон истории об обращении Эйвинда Рваная Щека, закоренелого язычника и чародея, изложенной в «Саге об Олаве сыне Трюггви». Эйвинд, несмотря на уговоры, обещание богатых подарков и угрозы конунга, отказался принимать христианство. Тогда Олав велел поставить Эйвинду на живот блюдо с раскаленными углями. От жара кожа на его животе лопнула. Умирая, Эйвинд сознался, что не может принять крещения оттого, что он – плод ведовства финнов. Набожные биографы Олава Трюггвасона с восторгом описывали кончину этого ревностного язычника, и с каждой новой версией история Эйвинда все больше напоминала карикатуру. Благодаря изложенному в саге признанию Эйвинда мы знаем, что удерживало язычников от обращения, заставляя отвергать «ласковые слова» конунга, его «великие дары» и «большие земельные угодья». После того как пытка стала невыносимой, Эйвинд взмолился: «Снимите с меня это блюдо и дайте сказать, прежде чем я умру». Блюдо убрали, и Эйвинд открыл конунгу свою тайну. У его родителей долгое время не было детей, и те обратились к лапландским колдунам; когда у них родился сын, они отдали его богам. Как только Эйвинд достиг совершеннолетия, он многократно проходил через обряд блота и теперь связан всей своей хамингьей с верой предков. «На этом я стою и не могу поступить иначе». На силе хамингьи держалась вся его посмертная слава.

Человеку, освященному с помощью блота, даровалась божественная сила не только для него одного – она должна

была быть использована во благо всего клана; более того – люди в него верили. Святость такого человека не утрачивала силы даже после смерти – он становился покровителем своего клана или целого народа. В «Саге о Хальвдане Черном» говорится: «Ни при одном конунге не было таких урожайных годов, как при конунге Хальвдане. Люди так любили его, что, когда стало известно, что он умер и тело его привезено в Хрингарики, где его собирались похоронить, туда приехали знатные люди из Раумарики, Вестфольда и Хейдмёрка и просили, чтобы им дали похоронить тело в своем фюльке. Они считали, что это обеспечило бы им урожайные годы. Помирились на том, что тело было разделено на четыре части и голову погребли в кургане у Камня в Хрингарики, а другие части каждый увез к себе, и они были погребены в курганах, которые все называются курганами Хальвдана»[118].

Но не только великие вожди и конунги могли похвастаться тем, что за честь обладать их телом спорили разные области. В Исландии жил поселенец, дед которого был настолько любим народом, что после своей праведной смерти был посвящен с помощью блота. Впрочем, никому не поклонялись только потому, что он умер. Благословение Вебьёрна, сына Вегейра, брата Вестейна, как и Торольва, годи святилища Тора, было заложено судьбой их клана, к которому принадлежал обитатель могилы и который он олицетворял в самой лучшей форме. Между ушедшими и живущими не существовало пропасти, поэтому особого различия между теми и другими не было. Мертвец не приобретал более высокого ранга, потому что был мертв, наоборот, его слава, вероятно, жила не дольше того времени, когда появлялся живой представитель, которого можно было бы возвести на этот же уровень хамингьи.

Подобная высшая святость не могла быть воспринята как скрытая жизнь, действовавшая неосознанно; нередко она требовала обособления, отделения от других. Так, посвященные тем или иным богам животные содержались отдельно от стада, не были заняты в работах и удостаивались особых привилегий. Храфнкель, годи святилища Фрейра в Ледниковой долине, посвятил себя и все, что ему принадлежало, богу Фрейру. Человек этот владел превосходным жеребцом гнедой масти по прозванию Фрейрфакси. Поскольку конь был также посвящен божеству и являлся носителем святости, Храфнкель никогда не садился на него верхом и не позволял работникам запрягать его под страхом смерти. Один из пастухов ослушался приказа, оседлал коня и день-деньской гонял его по долине в поисках пропавших овец. На закате дня взмыленный жеребец сбежал от пастуха, во весь опор примчался к хозяину и понятными одному ему знаками сообщил, что с ним произошло. «То, что случилось с тобой, затрагивает мою честь, хорошо, что ты мне сразу об этом сообщил. Я отомщу за тебя», – произнес утешительно Храфнкель, и Фрейрфакси вернулся на пастбище к своим кобылам. Стоит ли сомневаться, что пастуха постигла суровая кара («Сага о Храфнкеле Годи Фрейра»).

Несомненно также и то, что великий дар благодати налагал на вождя-годи особые обязательства по проведению ритуальных действий, которые обычные люди могли выполнять лишь время от времени, и подразумевал воздержание от различных повседневных занятий. Иными словами, посвященному приходилось жить так, будто весь год был одним непрерывным праздником.

Особое положение избранного вождя проводило черту между ним и другими людьми. Он уже больше чем человек, он жрец. От высшей точки человеческого всего один шаг до нечеловеческого, точнее бесчеловечного, и достаточно лишь малейшего сдвига центра тяжести, чтобы верховное служение превратилось в нечто опасное. Когда эпоха труда заканчивается, приходит поколение, которое не имеет должной прочности, чтобы принять на себя груз ответственности, или, говоря по-другому, культура подходит к такой точке, где она уже больше не может служить мотивом для поступка. Когда она перестает работать как компактная масса, пропорции импульса ее отдельных частей изменяются, и гармония разрушается. В этом случае высшее уходит под защиту высоких стен храма, в изоляцию. Вождя сбрасывают с его высокого места; оружие навсегда выпадает из его рук; действия, которых из соображений безопасности следует избегать, случаются все чаще, пока он, если культуре дадут время идти своим чередом, сидит как воплощение пленника, защищенного праведностью.

Северяне никогда не доходили до этого; их короли были и остаются святыми воинами, которые идут вперед, увлекая за собой свой народ и определяя ход истории. Англосаксы, как нам известно, тоже далеко продвинулись по этому пути. Их священники никогда не сидели в седле и не владели копьем.

Тогда как одних людей, посвященных богам, превозносили, других – убивали. Военнопленных, воплощавших хамингью завоеванных народов, отдавали богам, чтобы убедиться, что удача врага побеждена, а сам он связан по рукам и ногам волей своего победителя. Военная добыча, также заключавшая в себе хамингью врага, посвящалась богам. Из сочинений Тацита известно, что Арминий, разбив легионы Вара, принес в жертву богам плененных воинов и их оружие. На месте последнего боя остались пригвожденные к деревьям черепа римских центурионов и штандарты легионов, увенчанные орлами; деревья священных рощ были увешаны мертвыми телами побежденных. Германцы верили, что военные трофеи следует отдавать богам, чтобы заключенная в них хамингья была поглощена их силой.

К смертной казни германцы прибегали крайне редко. Если человек совершал преступление и нанесенный им ущерб представлял собой исключительную опасность для фрита, его казнили, чтобы источник слабости был полностью удален и исключена опасность заражения. К убийству человека, принадлежавшего к фриту, даже если он был оторван от своих корней и все его связи с соплеменниками разорваны, относились с осторожностью. Чтобы предотвратить нежелательные последствия, казнь должна была совершиться по общему согласию и в ходе особого ритуала посвящения богам – преступника в действительности убивали боги.

Самоубийство также рассматривалось как вид жертвоприношения. Человек, желавший расстаться с жизнью, вешался в священной роще или другом святом месте. Таким образом, самоубийца добровольно отдавал свою жизнь богам и избегал участи быть отрезанным от хамингьи клана.

Сделав еще один шаг к святыне, мы оказываемся лицом к лицу с богами. Приношение жертвы божеству, роще или камню аналогично освящению людей и животных.

В религии древних германцев такие слова, как поклоняться, возносить мольбы, искупать и умиротворять в их еврейском и христианском понимании, были совершенно лишены смысла. Разрыв между фундаментальными потребностями религии и значением этих слов делал их пустыми и искусственными. Желавший заручиться поддержкой богов шел в рощу или святилище и совершал блот; однако бесполезно было взывать к жалости или представлять себя получателем благ и тихо ждать, когда боги тебя осыплют милостями. Язычник должен был сделать богов человечными в древнем, глубоком смысле этого слова, где основной упор делался на идентификацию и последующее слияние души с душой. Без соединения душ здесь, в Мидгарде, не было никакой возможности заключить такой союз. Тот, кто не способен был пробудить у своего ближнего симпатию к себе, никогда не становился его другом, и его воля не переходила от одного к другому. Сами боги ничего не могли сделать, пока тот, кто обращался к ним, не вдыхал в них жизнь, как это сделал Флоки с воронами. Именно люди делали богов благосклонными, вдохновляя их силой своего фрита. Такие эпитеты богов, как «благосклонный», «ласковый», «добрый к людям», которые мы находим в северных языках, порождались в результате активного сотрудничества. Эти восхваления коренным образом отличались от молитв, которые мы возносим своему Богу. Человек, освященный с помощью блота, способствовал тому, что боги становились великими и сильными.

Что касается церемониальных актов, которые вызывают слияние человеческого и божественного, то мы об этом знаем очень мало. Боги и люди, несомненно, разделяли мясо жертвенных животных. Большая часть этого мяса попадала на праздничный стол, но часть его оставалась в доме, где происходило освящение. В «Саге об Олаве Святом» говорится, что язычники каждый день подносили Тору – громадному истукану, стоящему в капище, – четыре каравая хлеба и большой кусок мяса.

Скот для жертвоприношения отбирали очень придирчиво. Если в животном не было чего-то большего, чем включает в себя обычная суть животного, жертва не возносилась к небесам; чем больше было в нем хамингьи или божественности, тем сильнее был фрит между богами и людьми. Животное специально выбирали для празднества. Традиционный жертвенный кабан (sonargoltr), которого отдавали на заклание ради будущего урожая, как правило, был вожаком стада; по ломбардскому эдикту, он считался священным и его кража каралась тройным штрафом. Но в исключительных случаях, когда нужно было значительно увеличить силу блота, даже наиболее благородные представители животного царства могли удостоиться чести побаловать пирующих своей плотью.

Кровь жертвы была средством передачи силы святости. Ее проливали над алтарем (stallr) или над грудой камней – хёргом (horg). Кольцо вождя, которое лежало в святилище, в торжественных случаях окроплялось кровью. Ветки-знамения (жеребьевые прутья), как и кольцо на камне, погружали в жертвенную кровь и освящали, чтобы они выполнили просьбы людей. Когда конунг Инги, ревностный христианин, запретил своим подданным совершать жертвоприношения и велел креститься, подданные забросали его камнями и прогнали с тинга, а вместо него посадили на трон его родича Свейна, отрекшегося от истинного бога. Смену вождя согласно «Саге о Хервёр» закрепили жертвоприношением: на тинге зарезали лошадь, ее кровью окрасили ствол жертвенного дерева, мясо порубили на куски и раздали людям. Эта история, несомненно, вполне достоверна.

Из «Саги об Инглингах» известно о конунге Эгиле, который погиб от жертвенного быка: «Случилось тогда в Швеции, что бык, предназначенный для жертвоприношения, стал старым и опасным для людей – так его усердно откармливали, – и, когда его хотели поймать, убежал в лес и взбесился, и долго оставался в лесу, и был сущей бедой для людей». Однажды Эгиль встретил его на охоте, но, прежде чем конунг выхватил меч, бык всадил в него рога: «…вонзил / Зверь свирепый / Лба зубец / В башню духа. / Прежде он / Бровей крепость / Долго носил / В лесах восточных. / А ныне засел / В сердце Эгиля / Турий нож / Обнаженный» – так пишет об этом скальд Тьодольв Мудрый из Хвинира[119].

В процессе освящения боги и люди могли объединиться в одном и том же святом соке, если доверять сагам «Круга Земного» (Heimskringla), в которой содержится подробное описание празднества жертвоприношений: «По древнему обычаю в капище, где совершался жертвенный пир, бонды принесли пиво, снедь и разную утварь. Для пира закололи множество скота, крупного и мелкого, а также лошадей. Кровь жертвенных животных была собрана в чаши, в них опустил прутья, связанные пучками. Ими окропили жертвенник и стены капища изнутри и снаружи; людей тоже окропили жертвенной кровью. Мясо сварили и съели на пиру» («Сага о Хаконе Добром»). Описание, очевидно, искажено, потому что автор сознательно представляет этот обряд как христианское окропление святой водой, и его свидетельство должно восприниматься соответственно.

Блот (жертвенный пир) включал в себя действия, предназначенные для активизации высшей силы хамингьи. Люди обращались к богам, принося в жертву животных, еду и питье или посвящая людей, животных и предметы. «Люди подчиняют себе языческие силы, отдавая свой скот другим людям, а не Богу и не его проповедникам» – так говорит исландский составитель «Грагаса», отвергший языческие мерзости.

Чтобы жить свободно и счастливо, каждый человек должен был принять участие в блоте. Он не мог жить без общества, но и общество не может обойтись без него. Долг каждого родственника или члена общины – участвовать в ежегодном семейном или общинном празднике, и напоминать ему об этом было не нужно. Уставами гильдий строго предписывалось посещать празднества, а братьев, что не являлись на пир или без особой причины покидали город в дни празднования, строго порицали.

Для чужаков двери пиршественного зала были закрыты. Собрания, где наливали полные чаши из источника силы, были предназначены только для членов клана – родственников и близких друзей. Недопущение на празднество блота едва не стоило жизни скальду Сигвату, отправленному Олавом Святым к Рёгнвальду, ярлу Западного Гёталанда, с дипломатической миссией. Холодным зимним вечером Сигват и его спутники искали пристанища в одной усадьбе; люди, находившиеся внутри, ответили, что это святой дом, и не пустили их на порог. Хозяйка другой усадьбы заявила, что не пустит на постой христиан, поскольку в доме приносят жертвы альвам (alfablot). Им отказали в четырех усадьбах, и даже самый гостеприимный человек в округе не позволил переночевать в своем доме. Сигвату и его спутникам пришлось провести ночь в лесу. «Все эти дети дьявола предавались деяниям тьмы, каждый в своем доме, и ни один не посмел показать честным людям, что они делали», – сетует скальд в «Висах о поездке на восток» (Austrfararvisur), памятуя о холодных ночах в лесах Гёталанда.

В «Саге об Этиле» говорится о том, что неполное гостеприимство, чем бы оно ни было оправдано, может привести к серьезному конфликту. Как-то в шторм Эгиль и его спутники вынуждены были причалить к острову Атлей. На том острове стоял большой двор, принадлежавший конунгу Эйрику Кровавая Секира. Путники пошли к управляющему и попросились на ночлег. Человек этот по имени Бард провел Эгиля и его товарищей в дом, стоящий в стороне, развел огонь, чтобы те обогрелись, и накормил, однако из питья предложил только кислое молоко, заявив, что браги в доме нет. Тем же вечером на остров прибыл конунг Эйрик, чтобы принести жертвы дисам. Бард приготовил пир для хозяина, и брага на том пиру лилась рекой. Позднее Эгиль и его товарищ по особому распоряжению конунга были приглашены к столу и получили отличную возможность избавиться от вкуса кислого молока во рту. Эгиль пил за двоих, но, сколько бы рогов он ни опустошил, обида не проходила. С его уст то и дело срывались злобные висы. Упреки гостя уязвили хозяйку. Сговорившись с Бардом, Гуннхильд велела поднести Эгилю рог с отравленной брагой. Тот разгадал ее замысел, вырезал на роге руны, окрасил их своей кровью, и рог разлетелся на куски. В сенях Эгиль пронзил Барда мечом. Свита конунга подняла большой шум, разыскивая чужака, который лишил Эйрика хорошего управляющего, но того и след простыл. Автор саги упомянул, что в доме проводился ритуал жертвоприношения и что рог ходил «вокруг огня»; он знал также, что хозяин дома благословил этот рог, прежде чем передать Эгилю. Что же касается причины негостеприимства хозяина по отношению к Эгилю, он пытался оправдать хозяина, переложив вину на скупого управляющего, однако, сам того не желая, признал, что чужие люди на жертвенный пир не допускались.

Праздник Йоля продолжался до тех пор, пока не заканчивался эль. И только тогда, когда священный напиток был выпит до дна и его последние капли были выплеснуты в огонь, люди могли отложить в сторону свою святость, открыть двери и начать новый год, который они приветствовали и к которому готовились во время праздника. Мы догадываемся, что к этому времени в доме не оставалось уже ничего, что можно было бы подать на стол, и эта догадка подтверждается традицией, которая подразумевает возврат к прежним временам Норвегии. Рассказывают, что Хакон Добрый, пытаясь обратить норвежцев в христианство, передвинул Йоль ближе к Рождеству, «чтобы каждый мог праздновать с одной мерой пива и сохранять святость, пока оно не заканчивалось». Кто бы это ни предложил, реформатор был мудрым человеком и умел строить государство. Опираясь на религиозные чувства, он смог добиться того, чтобы Йоль сохранили, а Христа чтили в полной мере, поскольку люди сразу поняли, что повседневные дела могут подождать и, пока в доме не закончилось пиво, праздник будет править бал.

Глава 14

Празднество творения

Чем внимательнее мы приглядываемся к ритуалу жертвоприношения, тем важнее он нам кажется. Люди садятся вкруг чаши с элем, наполняют кубки, поминают предков и славят богов; мужчины выказывают удаль, соревнуясь в силе и ловкости; скальды слагают новые песни, певцы воспевают подвиги героев, и в старых богов вливается новая кровь – сила блота пробуждает их к жизни. Жертвенный праздник охватывает небо и землю.

Неудивительно, что все значимые события происходили в пиршественном зале, поскольку блот – это и есть сама жизнь, сконцентрированная в празднике, средоточие силы. Эта концентрация чувствуется в разлитой повсюду святости, которая одновременно является и великой силой, и крайним риском. Мы знаем, что душа – это единое целое, и судьба хамингьи в любое время связана со всеми ее проявлениями, так что одно слово или одно действие могут иметь фатальные последствия. Если ломается кольцо или падет скот, умирает соплеменник или на родственника обрушиваются проклятия – значит, клан покинула удача и, если ее не восстановить, жди еще больших бед. Единство человеческой души настолько абсолютно, что не может быть никакого различия между несчастьем и грехом. Мы можем сказать, что разложение идет изнутри, что слабость и неудача – это вина, порожденная разрушенной хамингьей. Либо мы можем посмотреть на вещи извне и сказать, что грех есть брешь в центре души, показывающая, что в хамингье завелся порок, который рано или поздно проявится. Болезнь человека проявляет себя грехом и страданием. Несчастье, таящееся в его складе, «выходит наружу», как гласит старая поговорка.

Человек определяет свое будущее всеми своими поступками, но последствия его действий приобретают огромное значение в великие моменты праздника, когда человек наполнен душой больше, чем в обычное время, и вся хамингья проявляется сразу же, со всей своей силой, во всем, что он говорит и делает. Человек в этот момент очень силен и потому должен быть осторожен, чтобы не подвергнуть опасности свою силу. Если, в состоянии праведности, он запачкает себя грехом, то последствия будут ужасными, возможно, даже фатальными, потому что его действия немедленно вберут в себя всю его хамингью; и если он прикоснется к чему-то гнусному, например колдовству или разврату, то результаты этого сразу же затронут самый корень его жизни.

Во время праздника люди достигают наивысшего уровня жизни; благодаря жертвоприношению в действие приводится целиком вся хамингья и заполняет всех участников и их окружение. Жертвоприношение создает богов. Когда Флоки освятил воронов, он сделал нечто большее, чем единение воронов с людьми; он превратил их в своих богов. Необходимым условием для этого было то, что он должен был сконцентрировать всю свою личность и личность всех людей, которые ему принадлежали, в этих животных. За простыми словами «Он совершил великий блот» лежит полнота жизни, а еще пир с его радостным криками, с воспоминаниями о прошлом, с элем и клятвами. «Там, где совершался блот, они сложили пирамиду из камней», в качестве предупреждения для тех, кто придет позже, что здесь надо ходить осторожно, поскольку это место стало святым. Сюда снизошла хамингья и превратила его в обиталище богов.

С одной стороны, можно с некоторой долей уверенности сказать, что человек на празднике создает своих богов, но если посмотреть на этот вопрос с другой стороны, то мы можем с равной уверенностью заявить и обратное: что это боги создают человека во время блота. Однако ни то ни другое предположение не содержит полной правды. Характер празднества заключается в том, что отдельные люди полностью устраняются или исчезают; место этих людей на время занимает то, что выше их, – вечно ощущаемая реальность: клан или его хамингья, его прошлое, настоящее и будущее одновременно.

В примитивном опыте жизнь всегда делится на два слоя. За живыми людьми и за их ежедневными занятиями лежит некий запас мощи, из которого они постоянно черпают новые силы. События каждого дня составляют лишь небольшую часть существования, так что жизнь реальных людей и их поступки распространяются в прошлое, в глубины их существования. Этот принцип действует независимо от наших суждений; это видно из того, что он находит свое естественное проявление в практических делах и в религиозных традициях: это просто опыт, действующий в соответствии с другим опытом. Для нас человек – это отдельная личность, ограниченная во времени моментами рождения и смерти, в пространстве – границами физического тела; характер личности означает, в соответствии с условиями нашего существования, сумму опыта, которую человек способен накопить за свою короткую жизнь. В примитивной культуре опыт всего фрита образует массивный фундамент, а не сосредотачивается в сознании обособленного индивида в виде узкого обелиска; человек представляет собой вечную личность, проживающую неисчислимые века, изменяющуюся в своих внешних проявлениях, но тем не менее текущую и непрерывную, ибо поколения сменяют друг друга. Индивидуальность человека не ограничивается одним телом или мыслями и чувствами, запертыми в одиноком мозгу. Его душа, в соответствии с работой ума, открывается мыслям, чувствам, идеалам и традициям, которые существуют независимо от его частного бытия или небытия.

Центр индивидуальности человека лежит вне его тела, в идеях и предметах, которые переходят от одного поколения к другому, тогда как индивидуальное существование растворяется и возрождается. В непрерывности рода, в его богатстве и землях, даже в его стадах примитивные люди видят более сильное проявление своей жизни, чем в самих себе. Точно так же жизнь монаха поглощается монастырем или церковью. Мы же проживаем нашу жизнь обособленно и не можем не чувствовать границ нашей личности, как решающих провалов в существовании, потому что отдельная личность представляет собой набор фактов существования, на основе которого строятся наши обычаи и институты – то есть та действительность, которая питает наши радости и печали. Аналогичным образом, примитивный человек живет и ощущает свою вечность, организуя факты существования с другого конца. Отдельный человек существует как производное от прачеловека своего сообщества или даже всех людей своего клана, взятых вместе в любой момент жизни, и внешне является лишь малой частью его хамингьи.

Во время праздника источник святости открывается, и человек целиком попадает под ее власть, действуя через все, не только через тела и души живых родичей, но и через их вещи и окружение. Дом наполняется людьми; родовые столбы, лавки и очаг оживают. Здесь нет людей, как и, строго говоря, богов, есть только один Бог или божественность. Это и есть причина, по которой все слова и действия обладают бесконечными последствиями; пространство заполнено творением, и каждое действие порождает какое-нибудь событие в будущем. Когда люди собираются для войны или жертвоприношения, окутанные силой святости, они своими действиями порождают будущее. С давних времен существовала такая традиция – начинать битву поединком двух избранных воинов. Эти двое выходили перед войском и сражались – судьба всего войска армии передавалась в их руки, и остальным не оставалось ничего другого, как только ждать исхода поединка, а затем либо издать победный клич и потребовать добычи, либо унести тело погибшего бойца и смириться с неизбежностью, ибо победа заявляет о себе сама. Тацит сообщает о еще одном способе германцев «изыскивать знамения, когда хотят предузнать исход тяжелой войны»: «Сталкивают в единоборстве захваченного ими в любых обстоятельствах пленника из числа тех, с кем ведется война, с каким-нибудь избранным ради этого соплеменником, и те сражаются, каждый применяя отечественное оружие. Победа того или иного воспринимается ими как предуказание будущего».

Возможно, рассказы о поединках перед строем войск были отражением древних ритуальных приготовлений перед походом на войну. Но мы не сможем понять истинного значения этого события, если будем рассматривать его как попытку узнать волю высших сил; судьба отдельного человека стремится одержать верх над судьбой противника. Воин может обеспечить победу и нанести врагу поражение в будущей битве, потому что он выступал как представитель хамингьи всей армии. Другой обряд существовал для главы войска – перед началом битвы он должен был «на удачу» метнуть копье в строй вражеских солдат; попадание в цель означало и хорошее предзнаменование, и саму победу. Примерно в начале нашей эры гермундуры смогли одержать решительную победу на хаттами потому, что они обещали богам принести вражескую армию в жертву, а всю добычу: лошадей, оружие и все остальное – пообещали уничтожить.

Эти эпизоды из истории войны демонстрируют нам полный блот, благодаря которому создавалась вся будущая эпоха и обретала форму в соответствии с действиями братьев, обреченных стать жертвами. Проверка на мужество, в игре или с обетной чашей в руках, была образом, с которым должно было точно совпасть будущее. Когда жених-норвежец вонзил свой меч в балку крыши, обеспечив себе удачу в браке размером точно с глубину этой зарубки, в нем проявилось что-то от древнего участника празднества. Этого парня можно сравнить с Хаконом, который перед битвой совершил блот, так что вороны слетелись еще до появления врага, и тем самым обеспечил себе победу.

Мы видим блот воочию, слушая «Песнь Дёрруда» (Darl-jod), как ее пели в Катанесе, на севере Шотландии, о том, как погиб Сигурд, ярл Оркнейский в легендарной битве при Клонтарфе в Ирландии. Человек по имени Дёрруд увидел, как двенадцать всадниц подъехали к дому и вошли внутрь. Дёрруд приблизился к дому, заглянул в окно и увидел женщин, ткущих «стяг боевой» на ткацком стане. Вид его страшен: вместо грузил – человеческие головы, уток и основа – человеческие кишки, нить подбивалась мечом, вместо колков – стрелы. Женщины – то были валькирии – пели зловещую песнь:

Мы ткем, мы ткем

Стяг боевой.

Рвутся вперед

Смелые воины.

Конунга жизнь

Мы защитим, —

Нам выбирать,

Кто в сече погибнет.

Будут землей

Люди владеть,

Что жили досель

На мысах дальних.

Бриану конунгу

Смерть суждена.

Сигурда ярла

Копья пронзят.

Песнь летит из прошлого в будущее, поскольку там, где ткали валькирии, не было такого понятия, как время. Битва продолжается, пока поют женщины, и очень скоро их песнь воплотится на поле битвы, поэтический символизм обернется реальностью:

Соткана ткань.

Поле боя в крови.

О мертвых по свету

Молва прошумит.

Страшно теперь

Оглянуться. Смотри!

По небу мчатся

Багровые тучи.

Воинов кровь

Окрасила воздух, —

Только валькириям

Это воспеть!

Завершая работу, женщины поют:

Спели мы славно

о конунге юном;

слава поющим!

Слышавший нас

песню запомнит,

людям расскажет

о том, что слышал

от жен копьеносных!

Мечи обнажив,

на диких конях,

не знающих седел,

прочь мы умчимся[120].

Когда полотно было соткано, валькирии разорвали его на двенадцать лоскутов, сели коней и умчались прочь: шесть – на север, шесть – на юг.

Несмотря на то что в песни упоминаются имена участников сражения[121], это скорее фантазия, родившаяся в умах, где царствовало настроение праздника блота. Формали жертвоприношения, песня женщин, сидящих за ткацким станом, вдохновляющие на битву валькирии и безвременье судьбы выкристаллизовывались в поэтическую картину, которая могла возникнуть только тогда, когда поэт уже наполовину освободился от власти древней религии. Стихи песни построены на основе формали, которое поют женщины за работой, душу их наполняет сила блота и страстное желание вдохновить своих воинов на победу, привлечь удачу на их сторону.

Сила блота освящала будущий урожай, наделяла людей и все их действия удачей. Плодородие не создается в целом, как обычно думает европеец исходя из своих абстрактных предположений, когда наблюдает за примитивным культом. Во время этого ритуала человек наполняется животворной силой, но он не считает, что жизнь – возможность, лежащая в только что созданной бесформенной глине, которой надо придать форму конкретных событий. Творящая хамингья действует индивидуально, с помощью своего содержания и целей. Это не просто удача, а удача клана и судьбы. Плодородие означает, что посевы на полях взойдут и принесут добрый урожай, а стада преумножатся. Удача клана означает рождение детей, и эти дети воспроизводят наш физический облик, наши мечты и традиции. Удача в бою означает победу над конкретным врагом, мощь и превосходство в наших спорах и амбициях. Удача в стихах заложена в индивидуальной одаренности поэта. Деяния и слова человека, приносящего жертву, определяют не только содержание, но и форму будущих событий. Таким образом, произнесение формали и освящение напитка представлялись людям единым целым, хотя нам он кажется двойственным: превращение пива в божественный напиток – это одно, а придание цели его силе – другое.

Не только будущее нуждалось в творении, но и прошлое тоже требовало обновления с помощью блота, поскольку оно помогало ему сохранить свою реальность. Вечность жизни состоит не в том, что она началась в какой-то момент, но исключительно в том, что она, во время жертвоприношения, указывает человеку как путь назад, так и путь вперед. Чтобы отдать должное значению блота, мы должны сказать, что он не только сгущает и обновляет прошлое, но и поистине создает его снова и снова.

Повторение, или, лучше сказать, обновление, не есть повторение действия, свершившегося много лет назад. Современное действие так же важно, как и изначальное, а его участники – вовсе не свидетели подвига героя или бога, не те, кто возрождает это событие, а в буквальном смысле этого слова изначальные герои и творцы. Внимая певцу, человек становился участником сотворения Мидгарда, видел, как земля поднимается из глубин, заселяется людьми, а те побеждают врагов и подвигами стяжают славу. И пусть мир сотворен очень давно, пусть битва завершилась победой, всякое последующее творение и победа столь же первоначальны, как и все творения и победы предшествующих времен.

Жизнь и история начинаются с ритуала блота. Древние люди ощущали жизнь совсем не так, как чувствуем ее мы; для нас – это поток, текущий из источников всего сущего к концу – гибели Вселенной.

Время начинается снова и снова. Праздник формирует то, что можно назвать сценой, располагающейся поверх потока часов и лет, чем-то вроде сконденсированной вечности, в которой прошлое, настоящее и будущее совершенно неразличимы и ощущаются как непосредственная реальность, благодаря усилиям приносящих жертву. И с самого начала отрезки времени, то есть последующий год или полгода, выйдут оплодотворенными силой и событиями, которые произошли во время блота. Таким образом, то, что в зале блота происходили реальные события, истинная правда. Битвы и урожаи являлись лишь внешним проявлением действий, совершенных во время празднества или при исполнении ритуалов. Поле реально пашется, когда жрец или вождь вонзает лемех в почву и заставляет быков пройти три ритуальных борозды. При этом он должен произносить формали плодородия и слова легенды о первом пахаре. Битва ведется реально, и во время боевого танца или осушения рога одерживается победа, а все остальное последует в свое время или свершится, если хамингья будет достаточно сильной, чтобы выполнить то, что задумано. Если же члены клана не смогут добиться того, чего они хотят, действуя в полную силу, им не будет сопутствовать удача и в другое время.

Теперь мы можем заняться поисками богов там, где их действительно можно найти. Они присутствуют в качестве силы в событиях истории и как действующие лица в жертвоприношениях. Когда председательствующий действует и говорит; когда его товарищи следуют за ним, поднимая рог; когда певец поет свои песни – все эти люди способны зримо представить события прошлого, потому что все они превращаются в древних героев, совершают их подвиги и включают своих товарищей в поток событий, как активных участников. И не важно, проявляют ли они внешне свое участие или нет. Поэт и участник ритуала так же являются субъектами поэмы, как и ее герой, и не менее его ответственны за удачный исход попытки победить великанов или врагов. Каким станет прошлое в грядущих днях, зависит от победы или поражения перед жертвенной чашей.

Подобный взгляд предполагает совсем иной тип истории и совсем другую поэзию, чем наша. В действительности древнюю историю невозможно перевести на современный язык потому, что это не теория, а опыт. Утверждая, что эта проекция реальности на экране прошлого лишь пародия, мы объявляем нашу систему единственно верным изложением истории. История всегда изменяется настолько, насколько ей позволяет ее гибкость, но она не менее постоянна, поскольку имеет в своей основе трезвое ощущение реальности клана и его предков и прекрасно понимает, что предков и их дела выдумать нельзя.

Чтобы активировать события прошлого, необходимо иметь само прошлое, содержащее описанные события; чтобы оживить предков, необходимо иметь на это право. Это право, как было уже много раз показано, в примитивном обществе не было формальным, оно было хорошо лишь тогда, когда доказывало, что это факт. Но достижения принадлежат не отдельным людям, а хамингье клана, проявлявшейся в действиях отдельных людей. Благодаря этому подвиг может переходить от одного героя к другому в рамках их родства.

То, что мы называем поэзией и мифологией, есть не что иное, как история. Но осознать значение легенды в таком виде, в каком ее рассказывали во время праздников, было совершенно недостаточно, чтобы понять слова, произнесенные или пропетые; ушам должны были помогать глаза. Для самих участников праздника история состояла из действий, которые дополнялись соблюдением формальностей, и стихами. Это говорит о том, что мы не сможем понять значение одних только слов или одних только действий. И то и другое должно быть взято вместе, чтобы получилось целое. Именно эта двойственность и обуславливает фрагментарность и неясность всей древней и примитивной поэзии до той поры, пока она не утратила связи с празднеством жертвоприношения и не начала независимую литературную карьеру. Даже если настроиться на совокупное восприятие действия и слова, нам, возможно, будет трудно понять цель поэмы без дополнительной помощи, поскольку участники блота не разыгрывали драму, а переживали каждый акт пьесы. Замысел жил внутри всех присутствующих, как нечто очевидное, и ритуал блота нужен был лишь для того, чтобы вызвать прошлое и открыть ему путь в новую жизнь. Для нас эти сцены – не что иное, как цепочка отдельных моментов пьесы, идущей на невидимой сцене и в моменты самой напряженной концентрации прорывающей завесу.

С другой стороны, не надо надеяться, что мы сумеем обнаружить в церемониальном действе непрерывное повествование, движущееся последовательно от акта к акту или от эпизода к эпизоду. Применить к ритуальному рассказу слово «драма» можно лишь с учетом исторического контекста, поскольку и комедия, и трагедия вышли из ритуального действа в эпоху упадка религии; используя современный термин «драма» по отношению к обрядам религии, мы должны придать этому слову новое значение, поскольку в ритуальных действах тех времен отсутствуют все элементы современных пьес. Современная драма развивается в рамках драматического целого; драматическая наполненность поэтического субъекта демонстрирует нам свою силу, проявляясь в последовательности следующих друг за другом событий. В примитивной драме тема определяет ход всего спектакля, словно вездесущий дух, являющийся в каждом акте и превращающий каждый эпизод в драму, сконцентрированную в самой себе. Хотя любой обряд мог заключать в себе определенное значение и вносить свой вклад в развитие всего сценария, он тем не менее вдохновлялся общей идеей, так что для посвященных людей в каждом действии и в каждой фразе проявлялась вся легенда целиком.

Значение действий не зависит от исторической позиции исполнителя. И хотя в представлении можно прибегать к лицедейству, сам ритуал обладает огромной силой внушения, и для зрителя нет никакой нужды отделять его от других видов драматических представлений: подражательных или символических, согласно нашей современной классификации. Фактически примитивная драма никак не зависит от людей-исполнителей; иными словами, в ней не существует четкой границы между актерами и реквизитом. Бог может предстать перед участниками действа и человеком во плоти, и религиозной утварью, во время представления он может переходить из одного состояния в другое; драматические персонажи – это всего лишь хамингья в своих различных проявлениях; она действует и через людей, и через их реликвии безо всякого различия. Молот Тора, кубок из черепа жертвы и сама жертва во время последовательных этапов жизни и смерти – такие же персонажи, как и люди, которые ставят их в различные положения. Выражаясь драматическим языком, это означает, что сущность и движущая сила ритуала заключается вовсе не в актерах или в тех, кто произносит речи, а в их словах и действиях.

В то время как современный театрал получает удовольствие от возможности быть посвященным в чужие чувства и страсти, драматическое напряжение и радость, которые испытывал человек во время жертвоприношения, и урок, который он получал, возникали оттого, что он считал себя частью происходящего. Сцена находилась в душе участника блота, и не важно, исполнял ли он ритуальные действия или просто помогал совершать обряды, он был полноправным героем драмы, а не бессловесным зрителем. Сцены, разыгранные перед его глазами, составляли важнейшую драму жизни, и благодаря этому мы начинаем понимать, почему каждый акт этой драмы смотрится с неослабевающим вниманием, а малейшая ошибка в жесте или в словах вызывает у всех участников ритуала недоумение и протест. Рог, который создал все прошлые и будущие события, стал судьбой людей и проверкой их на праведность, поскольку изъян в удаче или характере человека мог проявиться в самый ответственный момент и заставить его произнести фатальные слова. Мы знаем, что осушить кубок было делом одной минуты, поэтому уважаемые люди вынуждены были удаляться от двора, когда им не удавалось выпить минни одним духом, а потому нам понятен весь позор поражения, которое потерпел Тор в доме великана Утгарда-Локи, когда вынужден был отдать рог, не выпив его до дна. Вскоре выяснилось, что победа, одержанная великанами, была колдовским наваждением. Им удалось победить Аса-Тора только потому, что они подсунули ему рог, конец которого уходил в море. Но в тот момент, когда Тор после третьей попытки вернул рог обратно, он почувствовал, что его удача и божественность пошатнулись под злорадными взглядами великанов («Видение Гюльви»).

Легенда или миф, помимо ритуального текста, обладает и своим собственным местом действия. В мифе история, вложенная в действия и слова или лежащая позади драмы, превращается в поясняющий рассказ. Миф описывает, что произошло, когда герой реально совершил свой подвиг, а именно на празднестве, когда была одержана победа и земля стала обитаемой. Таким образом, непременным условием для понимания откровения является изучение его ритуала и литературного наполнения.

Помимо главной церемонии с хождением рога по кругу, другие тевтонские ритуалы утрачены, и мы никогда не сможем реконструировать их последовательность. Нам остались только мифы или, скорее, несколько легенд, которые поразили воображение последующих поколений, и, благодаря их рассказам, мы можем лишь смутно, словно сквозь завесу, рассмотреть этот ритуал. Стихи «Эдды» и истории, пересказанные Снорри в его пособии для поэтов, далеки от того, чтобы быть памятниками культа; во многих случаях их даже нельзя назвать мифами. На эти вирши и прозу в эпоху викингов сильно повлиял дух нового времени. Что же касается любви викингов к устным повествованиям и их готовности к восприятию, которая помогла им стать открытыми для идей, идущих с Запада, то люди переходного периода создали блестящую литературу, опираясь на древние источники. Но печать того, что она была рождена в пиршественном зале, очень хорошо заметна в стиле этих историй, и, хотя скальды вплели легенды в свои повествования, отголоски ритуала все еще чувствуются в их приемах.

«Прорицание вёльвы» (далее: «Вёлуспа») как произведение искусства является одновременно и самым передовым, и самым консервативным из всех эпических песен «Старшей Эдды». Ее автор исключительно оригинальный мыслитель – ни христианский, ни языческий; он имеет собственную философию, или можно даже сказать религию, и в своей поэме выражает боль и надежду. Под маской космологии и эсхатологии, разворачивая историю мира от сотворения – когда «не было в мире / ни песка, ни моря, / земли еще не было / и небосвода, / бездна сияла, / трава не росла», до конца времен, когда, после греха и вины, битвы и гибели богов до возрождения мира, которое ознаменуется приходом «мира владыки». Это видение, не имеющее аналогов в литературе, изложено пророком, который был потрясен картиной христианского апокалипсиса, но его образы и идеи возникли из собственного опыта. Его озабоченность при виде того, что старые связи фрита распадаются, когда брат идет на брата, чтобы удовлетворить свои амбиции; когда в результате стремительных завоеваний одни королевства рождаются, другие – уходят в небытие. Эти идеи бурно превращались под животворным теплом христианства в суждения о человечестве; в своих темных виршах он воссоздает историю как движение от фрита и чести к чувству вины, от вины – к распаду фрита, когда каждый воюет против своего родича; от распада через последнюю битву богов и людей, через всеобщую гибель и разрушение – в финальное состояние мира и чести, не знающей греха и позора. В создании своей картины он использует весь древний материал: излагая культовые и мифические сюжеты, он меняет их смысл изнутри и наполняет новым смыслом. Благодаря ему мы получаем возможность заглянуть в зал, где происходит жертвоприношение, и видим картину обновления земли и проникаемся надеждой на всеобщее счастье и благоденствие: «Заколосятся / поля без посевов, / зло станет благом». После этого ас Хёнир будет гадать «на прутьях жеребьевых», чтобы узнать – будут ли жить «в доме ветров» «два сына двух братьев», то есть наступит ли всеобщий фрит. Это – совершенное состояние человечества, в котором хамингья всегда осуществляет свои желания и судьбу и всегда находит в них верные приметы того, что ее создания преуспели.

Содержание этого стиха говорит нам о том, что эта сцена была выражением победы в ритуале, происходящем в зале блота. Другая картина содержится в последнем стихе, который благодаря своему положению воспринимается как предсказание о том, что смерти больше не будет:

66 Вот прилетает

черный дракон,

сверкающий змей

с Темных Вершин;

Нидхёгг несет,

над полем летя,

под крыльями трупы —

пора ей исчезнуть.

В других эддических песнях мы наблюдаем древний ритуал, лежащий в основе поэтической композиции, как субстрат, на котором поэты построили свою литературную форму, например, когда в «Эдде» рассказывается, как Сигурд убил дракона и пробудил спящую женщину в доспехах. Кульминация песни наступает во время речи над чашей – Брюнхильд подносит рог «полный меда» своему спасителю и произносит над ним формали, причем последовательность сцен, вероятно, определялась церемонией жертвенного празднества. С помощью поэтических приемов мы можем заглянуть в зал блота в тот момент, когда вспоминались события прошлого, превращаясь в реальность с помощью рога, шедшего по кругу. Сходства между литературным приемом и его церемониальным прототипом гораздо больше, чем нам кажется, потому что поэт опосредованно описывает события в том порядке, в каком они происходили на пиру, где рассказчик и собравшиеся гости были обезличены, словно древние герои. Легенда или миф превращается в эпос, но исходный тип произведения еще чувствуется.

И хотя отсутствие прямых описаний не дает нам возможности реконструировать последовательность действий, ритуал пира тем не менее просвечивает сквозь миф и поэтический словарь, позволяя увидеть довольно ясно их очертания. Первый акт жертвоприношения происходил на скотном дворе, куда выходили вооруженные освященным орудием люди для заклания скота, выбранного для жертвоприношения. Драматическое напряжение этого действа отражено в рассказе о путешествии Тора к великану Гейррёду, в котором все моменты принесения жертвы обретают космогоническое значение. Тор и два его спутника прокладывают путь к жилищу великана, преодолевая множество препятствий. Ас покинул дом без своего молота и по пути позаимствовал посох у великанши Грид. Этот сюжет указывает на особый характер церемониального орудия, используемого для того, чтобы умертвить жертву. Далее Тору и его спутникам пришлось перейти бурный поток, воды которого поэт называет «кровью великана» – то есть жертвенной кровью, воплощающей кровь врагов человечества. Тор останавливает поток каким-то ритуальным действом с помощью особого орудия. Вероятно, речь идет о священном сосуде, в который собирали кровь.

В отведенных хозяином покоях – в козьем хлеву – Тор подвергся нападению дочерей Гейррёда – злобные великанши подняли скамью, на которой тот отдыхал, под самый потолок и едва не раздавили аса. Тор уперся посохом Грид в стропила, навалился всем своим весом на скамью и давил до тех пор, пока не переломал великаншам спины. Какое отношение это событие имеет к ритуальному убийству жертвы, можно только догадываться, но его значение недвусмысленно: теперь враг в образ жертвы был окончательно повержен.

Следующая сцена происходит в зале блота; вот как описано это событие в мифе: после подвигов Тора в хлеву великан Гейррёд пригласил его в пиршественный зал, где горели костры, а собравшиеся забавлялись играми. Здесь была одержана окончательная победа над силами зла. Гейррёд выхватил щипцами из огня раскаленный брусок и с силой метнул его в гостя; Тор поймал его железными рукавицами и, метнув назад, пронзил великана вместе со столбом, за которым тот спрятался («Язык поэзии»). Поэма, описывающая этот подвиг аса, содержит в своих метафорах яркое описание драматических событий этой битвы. Раскаленный брусок был сердцем жертвы, которое было вытащено из котла и съедено человеческим воплощением бога. В ходе этого таинства, в котором поедалась жизненно важная и наиболее священная часть жертвы, приобреталась сила, а темные силы ниспровергались.

В последующих сценах ритуала жертвоприношения описаны котлы, в которых варилось священное мясо. Приготовление божественной пищи сопровождалось распитием пива, декламацией священных текстов, играми и состязаниями. Вновь и вновь возобновляется битва; но каждый раз нападение злых сил отбивается, и превосходство человеческой удачи подтверждается.

Легенда, относящаяся к этой части празднества, приводится в истории, рассказывающей, как асы победили великана Тьяцци. Как-то Один, Хёнир и Локи проголодались в пути, убили быка, разожгли огонь и отправили мясо запекаться. Выждав срок, асы разгребли костер и с удивлением обнаружили, что мясо осталось сырым. Оглядевшись, они заметили на дубу орла. Тьяцци – а это был «владыка турсов» в обличье орла – сказал, что мясо остается сырым по его воле, и потребовал себе долю. Асы согласились. Незваный гость оказался на редкость прожорливым – без труда проглотил два окорока и принялся за бычьи лопатки. Локи в гневе ударил орла палкой, тот встрепенулся и взлетел, увлекая обидчика за собой, так как один конец палки пристал к спине орла, а другой – к рукам лукавого аса. Орел протащил Локи через все кочки и камни, пока тот, обезумев от боли, обещал сделать все, что пожелает великан. Тот потребовал выманить богиню Идунн из Асгарда и привести ее в Трюмхейм. Локи так и сделал. Без золотых яблок Идунн головы асов поседели, старость согнула их спины. Один созвал тинг; асы угрозами заставили Локи сознаться в содеянном и велели снова отправляться в Страну великанов, чтобы вернуть богиню. Хитрец облачился в соколиное оперение Фрейи, прилетел в дом Тьяцци, превратил Идунн в орех и, зажав его в когтях, помчался в Асгард. Великан обнаружил пропажу и, обернувшись орлом, отправился в погоню. Как только Локи перелетел через стену, асы подожгли ворох стружек, и орел-Тьяцци опалил крылья. «Тут подоспели асы и убили великана Тьяцци внутри ограды Асгарда, и это их славнейший подвиг», – говорится в Снорровой «Эдде».

В этом мифе описан ритуал разведения огня, с помощью которого люди побеждают силы разрушения и немощи, и благодаря ему не остывает жертвенный котел, дающий священную пищу для поддержания жизненных сил и удачи.

В другой легенде асы одерживают победу над великаном Хрунгниром, похитителем Труд (Силы), дочери Тора. Другие культовые мифы объясняют, как были сорваны планы грабителя, собиравшегося похитить Фрейю, богиню плодородия, любви и красоты, с которой связан свет мира. Какой миф ни возьми, в основе лежит церемониальная битва, демонстрирующая, что произойдет, если священное дело не будет доведено до победного конца. Это и было великое вечное созидание во время жертвоприношения, уничтожение сил хаоса, которые сделали богов и людей властелинами мира и удерживают великанов, сгорающих от бессильной злобы, за границами Мидгарда. Ритуал закреплял победу, а легенда напоминала о триумфальном изгнании врагов.

В борьбе за мировое господство жертва олицетворяет врага, а ее убийство представляет собой уничтожение лишенных удачи врагов. Но есть и другая сторона этой драмы, выражающая святость и благословение, заключенное в жертвенном животном. Миф о том, как Тор зарезал своих козлов ради трапезы, а наутро вернул к жизни, осенив Мьёлльниром, представляет собой центральную сцену в обряде жертвоприношения. Забитые в день блота животные не были обычным скотом, взятым в загоне, – они составляли священное стадо, предназначенное для жертвенного заклания. Вкушение их мяса даровало жизненные силы и укрепляло хамингью клана. Этот сюжет является метафорой непрестанного обновления жизни, подпитывающейся из неиссякаемого источника изобилия. Кровь жертвенных животных, пролитую при заклании, собирали в священные чаши, отдельные части туши – сохраняли, так как они являлись вместилищами силы восстановления. Тот факт, что один из козлов Тора захромал, оттого что один из едоков сломал кость, чтобы полакомиться мозгом, показывает, что кости жертвенного животного считались священными и неприкосновенными. Миф выносит на поверхность внутреннее значение – и указывает на то, что произойдет, если ритуал не достигнет цели или станет неэффективным, из-за того что люди пренебрегли установленными правилами. При строгом соблюдении обряда жертвенное заклание не нарушало удачи скота и его жизнестойкости, напротив – оно способствовало преумножению стад и увеличению семей участников блота, вкусивших освященного мяса. Стадо возрождалось через церемониальное освящение жертвы с помощью молота или другого сакрального орудия.

Этот миф, изложенный в «Видении Гюльви», несомненно, дает реалистичное описание освящения: кости были собраны и разложены для освящения на шкурах. Мы можем догадаться, что в зале блота было найдено достойное место и черепу, который играл свою роль в ритуале. Эта догадка подтверждается некоторыми намеками в древней литературе относительно мифической головы, с которой при необходимости советовался Один («…С черепом Мимира / Один беседует», – говорится в «Прорицании вёльвы»). О поклонении лангобардов бараньей голове говорится в связи с миссионерской деятельностью папы Григория I Двоеслова. Святой отец был шокирован неподобающим поведением лангобардов, которые, как говорится в хронике, бегали вокруг головы барана, восхваляя ее «в мерзостных песнопениях».

Животное необходимо убить, потому что создание и поддержание сил людей и их мира зависит от его жизнетворной плоти; но, каким бы необходимым ни было это убийство, покушение на сосуд священной хамингьи тем не менее включало в себя не только страшный риск, но и акт агрессии; это было бы явным святотатством, если бы не было оправдано и искуплено последующими актами ритуала. Миф о Тьяцци описывает церемонию искупления, ход которой нам неведом. После того как был убит великан, его дочь Скади явилась в Асгард полном боевом обличье, чтобы отомстить за отца. Асы захотели пойти на мировую и предложили ей выбрать мужа среди асов: «Первым делом пусть она выбирает себе мужа среди асов, но выбирает по ногам, ничего больше не видя. Она (Скади) увидела ноги одного из них, замечательной красоты, и молвила: «Вот кого я выбираю; едва ли что некрасиво у Бальдра!» А был то Ньёрд из Ноатуна»[122].

Ньёрд, повелитель ветров и морских стихий, покровитель мореплавателей и рыбаков, согласился стать мужем Скади, но не пожелал жить в Трюмхейме («Жилище шума»), в горах, а Скади не желала жить в Ноатуне («Корабельном дворе»):

Не любы мне горы,

хоть я и был там

девять лишь дней.

Я не сменяю

клик лебединый

на вой волков, заявил Авёрд.

Тогда Скади сказала так:

Спать не дают мне

птичьи крики

на ложе моря,

всякое утро

будит меня

морская чайка[123].

И тогда они условились девять дней жить в Ноатуне и девять – в Трюмхейме, что, вероятно, символизирует смену времен года, так как Скади отождествляют с зимой, а Ньёрда – с летом.

О приготовлении пива или, в более ранние времена, меда рассказывается в одной-единственной легенде. Один похитил у великана Суттунга мед, проникнув в пещеру, где тот держал свой драгоценный напиток, и соблазнив его дочь. Эта история дошла до нас в двух версиях: в эддической поэме «Речи Высокого» и в прозаическом переложении Снорри, превратившем миф в ироническую сказку. Опустошив котел и две чаши с медом Суттнуга, Один обернулся орлом и полетел в Асгард. Суттунг, также в обличье орла, устремился за ним: «Как увидели асы, что летит Один, поставили они во дворе чашу, и Один, долетев до Асгарда, выплюнул мед в ту чашу. Но так как Суттунг уже настигал его, Один выпустил часть меда через задний проход. Этот мед не был собран, его брал всякий, кто хотел, и мы называем его «долей рифмоплетов». Мед Суттунга Один отдал асам и тем людям, которые умеют слагать стихи»[124]. Миф только намекает на существование сложного ритуала, но едва ли способен дать ключ к его разгадке.

Но ритуал не заканчивается битвой с великанами. В центре пиршественного зала открывался целый мир: над огромной равниной, по которой текут реки, нависал небесный свод; Земля и все воды на ней содержались в котлах и очагах, а над ним раскачивало свои ветви мировое древо Иггдрасиль, укрывая на своих широких ветвях дома богов, людей и великанов. Зал и очаг, такими, какими они казались людям, собравшимся на празднество жертвоприношения, которые видели внутреннюю реальность под ее внешним проявлением, описаны Снорри в «Младшей Эдде» на основе древних преданий: «Тот ясень больше и прекраснее всех деревьев. Сучья его простерты над миром и поднимаются выше неба. Три корня поддерживают дерево, и далеко расходятся эти корни. Один корень – у асов, другой – у инеистых великанов, там, где прежде была Мировая Бездна. Третий же тянется к Нифльхейму, и под этим корнем – поток Кипящий Котел, и снизу подгрызает этот корень дракон Нидхёгг. А под тем корнем, что протянулся к инеистым великанам, – источник Мимира, в котором сокрыты знание и мудрость. (…) Под тем корнем ясеня, что на небе, течет источник, почитаемый за самый священный, имя ему Урд. Там место судбища богов»[125].

Чтобы понять, что видели глаза людей, живших в далеком прошлом, мы должны заменить наш географически и пространственно ориентированный опыт на реальность примитивных чувств. Вся душа Земли, все ее величие и ширь содержатся в горстке земли, насыпанной поверх костра или вокруг него; ствол и листва дерева присутствуют в каждой мельчайшей веточке. Так же как любая часть тела, например череп, представляет целое животное, бока которого вздымаются от дыхания жизни, а ноги дрожат от скрытого напряжения, – они демонстрируют весь вид этих дышащих и скачущих зверей. Эта сцена описывает одновременно и дерево, стоящее перед усадьбой, и глубокий колодец рядом с ним, и ритуальные копии дерева и колодца, перенесенные в культовый зал, потому что оба они совершенно идентичны; оба священны, поскольку являются прототипами или оплодотворенными утробами мира. И благодаря празднику, вся хамингья концентрируется в священном месте таким образом, что оно становится не только прообразом всего сущего, но и мира, превосходящего все пространство земли и неба во всеобъемлющей реальности.

Но мир не лежит на домашнем очаге, как нечто просто существующее. В ходе ритуала земля вздымается и приобретает форму счастливого жилища для человека, а небесные тела появляются и выстраиваются в свою ежедневную процессию. Когда жертвенное животное расчленяют и погружают в котел, асы убивают доисторического великана Имира, чтобы создать из его тела землю, из крови – реки и океаны, из черепа – небо. После этого возникает род людской; так это описано Снорри в «Видении Гюльви»: «Шли сыновья Бора берегом моря и увидали два дерева. Взяли они те деревья и сделали из них людей. Первый дал им жизнь и душу, второй – разум и движенье, третий – облик, речь, слух и зрение. Дали они им одежду и имена: мужчину нарекли Ясенем, а женщину Ивой. И от них-то пошел род людской, поселенный богами в стенах Мидгарда».

Создание мира в процессе умерщвления жертвы, несомненно, сопровождалось другими живописными процессами. В мифе говорится о некоей белой субстанции – иле со дна источника Урд, которой норны поливают корни Иггдрасиля:

19 Ясень я знаю

по имени Иггдрасиль,

древо, омытое

влагой мутной,

росы от него

на долы нисходят;

над источником Урд

зеленеет он вечно.

Это белое вещество, называемое аур (ашт), имело ритуальное предназначение, это прообраз мегина – силы земли, которая делает пиво крепким и дарующим здоровье. Чтобы освящение стало полным и завершенным, в ритуале должна быть представлена земля.

Согласно «Эдде», мир возник в бездне Гиннунгагап, по обе стороны которой простирались два царства: на юге – пылающий Муспелльсхейм, на севере – Нифльхейм, земля льдов и туманов. Искры Муспелльсхейма растопили льды Нифльхейма, из талой воды зародилось первое живое существо – великан Имир. Вот как об этом говорится в «Видении Гюльви»: «Мировая Бездна на севере вся заполнилась тяжестью льда и инея, южнее царили дожди и ветры, самая же южная часть Мировой Бездны была свободна от них, ибо туда залетали искры из Муспелльсхейма. (…) И если из Нифльхейма шел холод и свирепая непогода, то близ Муспелльсхейма всегда царили тепло и свет. И Мировая Бездна была там тиха, словно воздух в безветренный день. Когда ж повстречались иней и теплый воздух, так что тот иней стал таять и стекать вниз, капли ожили от теплотворной силы и приняли образ человека, и был тот человек Имир, а инеистые великаны зовут его Аургельмиром».

Из тела убитого Имира был сотворен обитаемый мир: «Они (сыновья Бора) взяли Имира, бросили в самую глубь Мировой Бездны и сделали из него землю, а из крови его – море и все воды. Сама земля была сделана из плоти его, горы же из костей, валуны и камни – из передних и коренных его зубов и осколков костей. (…) Из крови, что вытекла из ран его, сделали они океан и заключили в него землю» («Видение Гюльви»). Из черепа Имира сделали небосвод, искры Муспелльсхейма стали звездами и светилами. Эта легенда представляет собой драму сотворения, которая разыгрывалась всякий раз, когда под котлами с жертвенным мясом зажигали священный огонь.

Теперь сокровенный смысл «Вёлуспы» выходит наружу. Картины ее первой части представляют собой сцены в зале блота, и из этого материала, обладающего огромной силой внушения, поэт создал историческую и эсхатологическую драму. Она начинается с того времени, когда мир пребывал в состоянии хаоса:

3 В начале времен,

когда жил Имир,

не было в мире

ни песка, ни моря,

земли еще не было

и небосвода,

бездна зияла,

трава не росла.

4 Пока сыны Бора,

Мидгард создавшие

великолепный,

земли не подняли,

солнце с юга

на камни светило,

росли на земле

зеленые травы.

Так развивалась великая космогоническая драма. Новое солнце освещает своими первыми лучами «флаги в зале» в поэмах о том, как боги подняли землю и заняли свои места, откуда стали командовать судьбой. Слова имеют точный и в то же время далекоидущий драматический посыл.

Возможно, мифы в своих более поздних формах подверглись влиянию христианских легенд о сотворении мира, но эти модификации не добрались до самой сути, и они до сих пор несут печать живого ритуала. В примитивном языке «сотворить» означает повторить все прежние формы жизни, вечно новые и вечно повторяющиеся организмы, которые превращают существование в реальное и незыблемое.

Ритуал блота включал в себя акт, который можно назвать прославлением сокровищ. Золото, будь это кольцо или какая другая ценная вещь, помещалось на очаг или опускалось в котел, о чем свидетельствуют разрозненные поэтические строки и устойчивые кеннинги. Золото именовали «пламенем глубины» или «огнем реки», намекая на то, что оно рождалось и становилось удачливым после того, как его омывали древние реки, вытекавшие из котла Нифльхейма. Ритуал такого типа упомянут в поэме «Речи Гримнира» (Grimnismal), которая утверждала, что все реки вытекают из Хвергельмира – «кипящего котла», источника в Нифльхейме: «Эйктюрнир олень, / на Вальхалле стоя, / ест Лерад листву; / в Хвергельмир падает / влага с рогов – / всех рек то истоки»[126].

Какая часть этой манипуляции с золотом принимала участие в космогонической драме, мы сказать не можем, но, зная глубокую значимость сокровищ как движущей силы хамингьи и учитывая всеобъемлющую широту удачи клана, мы можем догадаться, для чего нужно было золото в космологической драме. Оно, вероятно, существовало для того, чтобы обезличить волю богатства людей, поскольку возникло из доисторических прообразов вещей, включая сюда все проявления жизни – от плодородия почвы до животворного сияния солнца. Об эффекте этого ритуала нам рассказывает миф о Драупнире, кольце богов, которое было помещено на погребальный костер Бальдра и вернулось из подземного мира, приобретя способность ночью ронять кольца.

Картина, которую мы воссоздаем с помощью мифа и языка, богата предположениями, однако ее очертания остаются расплывчатыми, и представление строится на основе имеющегося материала. Описание более правдиво, когда оно раскрывает перед нами глубину пафоса и значение ритуала блота, не размывая его контуров.

Таковы были основные темы ритуала, несомненно изменявшиеся в деталях и картинах от одного места к другому, но идентичные в идеях и общем характере. И вот во время этой церемонии на сцену выходила история клана. Слышались голоса предков, которые сливались с речами богов. После битвы с великанами на передний план выступали подвиги прошлых поколений, имевших дело со смертельными врагами. Все акты ритуала были, вероятно, наполнены историческим значением, которое хорошо понимали люди. Для них прошлое было живой, гибкой силой, не важно, утверждало ли оно себя косвенным путем, принимало ли форму привычных воспоминаний или проявлялось в речах или стихах, восхвалявших подвиги. В такой форме древние традиции Вёльсунгов передавались из поколения в поколение. Достижения, которые положены в основу славы и силы клана, были увековечены в легенде о битве их предков с драконом Фафниром и его завоевании судьбоносного сокровища Андвари. До того, как Фафнир превратился в змея и свернулся на том месте, где было зарыто золото, он убил своего отца, чтобы завладеть его богатствами, которые были получены от асов в качестве выкупа. В этой легенде хорошо прослеживаются черты семейной легенды; исторические события изменены до неузнаваемости, потому что они воспроизводятся в обстановке блота. Легенда не просто отражает внешние факты, но и пересказывает историю по мере ее развертывания, используя ритуальные слова и действия во время праздника, когда подвиги становятся реальными, благодаря присутствию и силе богов. После победы над Фафниром Сигурд вырезает его сердце и жарит на огне, кроме того, он пьет кровь жертвы – эта сцена воспроизводит ритуальное вкушение жертвенного мяса и окропление священной кровью, что гарантировало полную гибель врагов человека, будь то люди или демоны. Хотя поэма, в том виде, в каком она до нас дошла, превратилась в простой рассказ, форма ее изложения показывает нам, как две стороны – и та, которую мы называем исторической, и другая, которую мы считаем ритуалом, – слились в драме в зале блота: чисто человеческие приступы горя, отчаяния и триумфа органически вырастают из церемониальных манипуляций с плотью жертвы и освященным пивом.

В истории жертвоприношений каждый отдельно взятый воин растворяется в боге или, что, в сущности, одно и то же, в идеальной персонификации клана, то есть в герое. Такая форма истории породила бесконечную путаницу в творениях более поздних историков, когда те постарались преобразовать мифические традиции в хронологические события, а подвиг клана – в анналы или хроники королей. И эта путаница вырастала до абсурда, когда рационалисты-логики стремились вычленить сердцевину истории из шелухи суеверия. В величественной фигуре, такой как Фроди, конунг хадобардов, политические дела неизбежно смешаны с мифом и обрядовыми действами. Фроди – земной конунг из дома Скьёльдунгов, ведущих род от Одина, живший в определенную историческую эпоху: «Скьёльдом звали сына Одина, и отсюда пошли все Скьёльдунги. Он жил и правил в стране, что теперь называется Данией, а тогда звалась Страной Готов. У Скьёльда был сын по имени Фридлейв, правивший после него. Сына Фридлейва звали Фроди. Он наследовал своему отцу в те времена, когда Август кесарь водворил на всей земле мир. Тогда родился Христос» – так говорится о нем в «Младшей Эдде». Но Фроди больше чем земной конунг, он – воплощение мира: «И так как Фроди был самым могущественным конунгом в северных странах, считают, что это он водворил мир во всех землях, где говорят по-датски, и люди на севере называют это миром Фроди (Fro5a fri5r). Тогда никто не чинил зла другому, даже повстречав убийцу отца или брата, на свободе или связанным. Не было тогда ни воров, ни грабителей, так что одно золотое кольцо долго лежало на Ялангрсхейд-поле»[127]. Правление конунга-миротворца описывали словами, которые употребляют во время праздников. Четкой линии, которая отделяла бы бога от земного властителя, не существует, и историк, изучающий эпоху с точки зрения современных принципов, вынужден будет либо интерпретировать человеческий элемент как скрытый миф, либо заставить ритуал отбросить символическую историю. В обоих случаях он оказывается в плену неразрешимых противоречий. Это несоответствие, вызванное тем фактом, что история, написанная ритуальным языком, охватывает всю массу древних легенд, и служит яблоком раздора между историком и исследователем культа, пока история жизни людей и религия рассматриваются как две отдельные науки.

В примитивной культуре религия непосредственно соприкасается с ежедневной реальностью. В празднестве целостность существования с его мирным трудом и войной, рыболовством и охотой, потреблением пищи и размножением возвышается и усиливается, не будучи одухотворенной за пределами простой реальности. Это поэзия реально прожитой жизни, а не вымышленной или воспетой: поэзия и живопись приобретают ощутимую форму в празднике, который включает в себя трагедию и фарс, и ведут за собой величайшую радость, потому что жизнь и успех зависят от игр и шутовства. Этот артистический принцип не допускает различия между поэтическим и вымышленным миром тонких чувств и грубой прозы повседневного существования и между чисто эстетической оценкой красоты и искусства, которая стала необходимой, когда религия была отрезана от жизни. Все это совершенно невозможно представить у древних и примитивных народов, у которых религия есть преобразование полноты жизни и ее потребностей. Слова поэзии прекрасны и служат источником вдохновения, когда они реальны и затрагивают внутренние струны души, принося людям удачу. Стихи сильны и полезны, когда они трогают сердца людей, укрепляя их мужество и пробуждая надежды. Слова поэзии есть не что иное, как язык жизни, когда она пульсирует наиболее сильно и полно. Это – язык празднества, и потому он наполнен духом обращения; его метафоры воспроизводят впечатляющие картины блота, и поэтому он становится для нас хранилищем религиозных идей и практик.

Существует один раздел в области культа, который имеет свой собственный характер, а именно ритуал, предназначенный для формирования связующего звена между людьми и белокурой богиней земли. Ритуал германцев, как и ритуал их «предков по духу» – греков времен Гомера и ведических народов – сосредоточен на удаче домашнего скота, и во многих регионах стада оставались главным источником богатства. В разных частях территории расселения германских народов часто упоминались козы, которые составляли основу праздника жертвоприношения. В мифе и ритуале особое место занимал баран, выше его стояли только телицы. В более поздние времена пастбища зажиточных людей были заполнены стадами коров и даже табунами лошадей, но в менее богатых областях мелкий скот продолжал играть главную роль в обеспечении населения необходимыми для жизни продуктами.

Искусство повышения плодородия земли путем взрезания ее тела лемехом плуга и засевания ее живым семенем пришло с юга еще в доисторические времена. А в примитивной культуре введение новых орудий и методов означало не только материальный прогресс, но и духовную экспансию. Использование плуга и понимание его религиозного содержания и ритуального значения неотделимы друг от друга, поскольку никто не может получить необходимый результат путем одних лишь механических манипуляций. Изучение методов земледелия означает посвящение в ритуал, поэтому церемонии, связанные с зерном, распространились по Германии и Скандинавии в очень давние времена. Сельскохозяйственные обряды оформились в традиционный блот и слились с древними действиями и заклинаниями, которые стали штамповать их более или менее поверхностно, когда земледелие стало основным занятием населения или играло в жизни людей вспомогательную роль.

На широких полях Южной Скандинавии и Центральной Швеции влияние обрядов было более выраженным и окрашивало празднества гораздо сильнее, чем в Норвегии. Мы должны иметь в виду, что сельское хозяйство не было введено одномоментно; оно, скорее, медленно просачивалось; одно нововведение следовало за другим, и каждое несло с собой более сложный ритуал. Это проникновение обрядов продолжается уже тысячи лет, как мы узнаем из современных обычаев крестьян, которые дают понять, что влияние Средиземноморского региона не прекратилось с победой христианства, но прошло через все Средние века, прокладывая себе путь, несмотря на сопротивление духовенства в некоторых местах. Однако чаще всего это сопротивление было обусловлено формальным введением дохристианских обрядов в церковную практику. В Швеции наследственный блот был так ярко окрашен сельскохозяйственными элементами чуждой стихии, что некоторые королевские фамилии считали своим прародителем вана Фрейра. В родословной клана Инглингов, которые в древние времена обитали на юге Скандинавии, а позже основали королевство в Уппсале, имя Фрейра стоит рядом с именем родоначальника клана Ингви.

Более сложный ритуал проводился с церемониями, которые были сильно окрашенными сексуальными мотивами и лихорадочными эмоциями. В традициях Севера обряды Уппсалы выделялись, как возвышенно драматические, но буйные по характеру. Они были наполнены сладострастными танцами, неприличными песнями и человеческими жертвами – если верить собирателям исторических сведений, вроде Саксона Грамматика и Адама Бременского. Под чьим влиянием находились эти ритуалы, достаточно очевидно; они стремились походить на традиции, хорошо известные на берегах Средиземного моря; но имеющиеся у нас материалы не позволяют реконструировать сам ритуал. У Тацита мы находим упоминание того, что северные племена почитали богиню Нерту: «Сами по себе ничем не примечательные, они все вместе поклоняются матери-земле Нерте, считая, что она вмешивается в дела человеческие и навещает их племена. Есть на острове среди Океана священная роща и в ней предназначенная для этой богини и скрытая под покровом из тканей повозка; касаться ее разрешено только жрецу. Ощутив, что богиня прибыла и находится у себя в святилище, он с величайшей почтительностью сопровождает ее, влекомую впряженными в повозку коровами. Тогда наступают дни всеобщего ликования, празднично убираются местности, которые она удостоила своим прибытием и пребыванием. В эти дни они не затевают походов, не берут в руки оружия; все изделия из железа у них на запоре; тогда им ведомы только мир и покой, только тогда они им по душе, и так продолжается, пока тот же жрец не возвратит в капище насытившуюся общением с родом людским богиню. После этого и повозка, и покров, и, если угодно поверить, само божество очищаются омовением в уединенном и укрытом ото всех озере. Выполняют это рабы, которых тотчас поглощает то же самое озеро. Отсюда – исполненный тайны ужас и благоговейный трепет пред тем, что неведомо и что могут увидеть лишь те, кто обречен смерти»[128]. Ритуальные путешествия вроде того, что совершала Нерта в своей повозке, были типичными для некоторых районов Швеции, но в Норвегии о них ничего не знали.

В «Пряди об Эгмунде Битом и Гуннаре Пополам» приведен интересный эпизод о забавных и одновременно поучительных приключениях норвежского юноши-христианина в языческой Швеции. Несправедливо обвиненный в убийстве, беглец укрывается в капище Фрейра, влюбляется в прекрасную жрицу («жену Фрейра»), а затем вместе с ней и истуканом отправляется в путешествие по стране «улучшать урожай». В пути Гуннар «разбивает в щепы» злобного идола, переодевается в его облачение и продолжает разъезжать по жертвенным пирам. «Новый бог», питавший слабость к многоцветным одеждам, потребовал заменить кровавые жертвы подношениями в виде золота и дорогого платья и порадовал сердца почитателей, наградив свою невесту ребенком. Слава о могуществе «Фрейра» дошла до самого конунга Олава. Догадавшись, кто разъезжает по соседней стране в повозке идола, сын Трюггви велел Гуннару возвращаться на родину. Гуннар так и сделал, прихватив с собой добычу, но для того, чтобы без помех насладиться богатством, ему пришлось снова обратиться в истинную веру.

Легенда о войне между асами и ванами рассказывает о конфликте между двумя кланами или народами, который вспыхнул из-за различий в ритуале. Ваны занимались преимущественно земледелием. Этот народ, должно быть, был богат и славился в некоторых частях Скандинавии своей религиозностью, поскольку его название, если верить легенде, стало именем божественной расы, связанной с земледелием и сельским хозяйством. Фрейр и Ньёрд, близкие родственники богини Нерты, описанной Тацитом, боги из числа ванов. Мифы связывали этих богов с идеями большого богатства, увековечив тем самым память о процветании и роскоши народов, которые возделывали обширные поля, и в особенности тех, неизвестно где живших ванов, которые, возможно, когда-то населяли Швецию и сочетали земледелие с прибыльными морскими экспедициями и торговлей. Миф о браке Скади, родовой богини Северной Норвегии[129], и Ньёрда, подкрепленный некоторыми намеками в исторической литературе, подразумевает, что часть Норвегии вокруг Трандхейма имела тесные связи с почитателями Фрейра в Швеции. В ритуале пробуждения земли и повышения плодородия за людьми обычно следовала свинья, которая имелась в каждом крестьянском доме. Тогда как Тора, олицетворявшего глубинные силы земли, изображали в колеснице, запряженной парой козлов, Фрейра, сына Ньёрда и Скади, сопровождал вепрь, а потому в местности, где почитали Фрейра, кабан или домашняя свинья чаще других животных приносились в жертву и принимали участие в обрядовых действах.

Экстатическое напряжение в церемониях оплодотворения, соединяющее крайности сентиментального желания и чувственного порыва, вроде того, что мы находим у землепашцев, которые, прежде чем бросить драгоценное семя в землю, орошали его слезами, а потом с радостью и ликованием приносили первые сжатые снопы на алтарь Фрейра. Этот бог обладал характером, который никак не соответствовал идеалу северных германцев, не терявших рассудительности даже в минуты сердечного томления. Эддическая поэма «Поездка Скирнира» (Skirnismal) свидетельствует о том, что обряд оплодотворения почвы был не лишен чувственности. На вопрос Скирнира, отчего господин так печален, Фрейр, изнывающий от любви, отвечает:

Близ дома Гюмира

мне довелось

желанную видеть;

от рук ее свет

исходил, озаряя

свод неба и воды.

Со страстью моей

в мире ничья

страсть не сравнится,

но согласья не жду

на счастье с нею

от альвов и асов[130].

Этот пыл, который златовласая земля пробуждала в своих любовниках, превратился в поэму божественной любви, равной которой нет во всей северной литературе.

Глава 15

Боги

Вряд ли можно что-нибудь добавить к природе богов. В их природе, сочетающей нейтральное состояние могущества с личностью, нет никакого особенного божественного дара, поскольку это сущность жизни во всех ее проявлениях. Они обитают в священном месте и обладают священными богатствами, но могут в любой момент явить свой лик почитателям во снах или наяву. Как мощь или удача, боги в старом норвежском языке именовались гад и regin: где гад означало мудрость и волю; regin же выражало удачу и силу. В своем персональном аспекте боги именуются асами, в южных диалектах – ансами; объяснение этим названиям дал Иордан, который утверждал, что среди готов были вожди, благодаря удаче которых завоеванные народы получили название ансов.

По своему облику боги в одних кланах относились к представителям мужского пола, в других семьях и местностях – женского. Их проявления в качестве женщин, естественно, основаны на том, что женщина, как правило, представляла собой более высокую форму святости, чем мужчина. Вопрос о том, принимали ли боги образ животных, едва ли уместен. Божественная сила хамингьи ходила по полям в стадах, и особенно в особях, которые считались священными и назывались вожаками своих стад или средством благословения; и в зале блота жертву наполняла божественная сила. Животное могло быть божеством, но боги животными не были; нет также никаких указаний, что боги принимали облик животного, когда они появлялись перед друзьями.

Между человеком и богом не существует разницы по типу, но существует большая разница в степени. Боги являются целой хамингьей, тогда как человек – лишь ее часть. Граница между богами и людьми незыблема, но может изменять свое место; она смещается вниз, когда люди занимаются своими повседневными делами. Но они могут возвыситься, когда облекаются в одежды святости или покидают тело ради битвы или рыбалки. Граница между ними стирается только во время блота; но во время праздника нет и людей, потому что все наполняется хамингьей. Божественность людей, когда они пребывают в состоянии святости, выявляется с помощью поэтических метафор; когда воина называют «богом меча» или «богом битвы», то это выражение – не более чем поэтическое описание. Та же реальность проявляется и тогда, когда женщину называют «богиней безделушек», или – более возвышенно – «богиней эля», имея в виду ее особую роль при приготовлении напитка.

Единственный способ объяснить природу бога – это сказать, что божественный элемент может проявить себя в разумных воплощениях, более сильных и слабых, всеобъемлющих и более ограниченных. Человек может стать богом, а бог человеком.

Непрерывная линия восходящей божественности проходит от смертных людей через женщину, вождя или жреца к высшим силам, исходящим из святилища. Промежуточное звено между людьми и богами создает охраняющий дух, фюльгью, которая, как ничто иное, демонстрирует пластичность и многоликость хамингьи. Когда об этом духе говорят, что он принадлежит какому-то конкретному человеку, это означает, как и гений у римлян, собственную душу человека и кое-что еще. В соответствии со специфическим римским опытом и строго патриархальной структурой римской семьи, гений – это душа или хамингья рода отца, который является представителем клана и в течение своей жизни представляет его хамингью в своем лице. Благодаря своему гению он превращается во вневременную личность последующих поколений; в ней он поклоняется богам и принимает важные для семьи решения. Глава семьи возвеличивает свой собственный дух, потому что в нем живет вся семья, а его домочадцы поклоняются его гению, потому что он является звеном, соединяющим его с хамингьей дома. Итак, фюльгья есть душа человека, который находится в тесном соприкосновении с удачей рода, хотя и со значительными вариациями, характерными для тевтонской системы, которая была более патриархальной, чем римская семья. Свободный германец сам по себе олицетворяет свой клан и не зависит от отца в своем самоутверждении, но в то же самое время хамингья сильнее у главы клана или вождя, поэтому его фюльгья является более полным воплощением удачи и силы клана. В истории, посвященной фюльгье Вигфуса, которая перешла к Глуму, сыну его дочери, при передаче имущества по наследству, этот дух приближается по своему достоинству к римскому гению, разделяя, однако, авторитет и ответственность вместе с более высокой силой, живущей в главе семьи.

Халльфред Трудный Скальд встретил свою смерть в море, по пути из Норвегии в родную Исландию. Когда поэт понял, что конец его близок, он и его спутники увидели идущую за кораблем женщину. Она была высока ростом, облачена в кольчугу и шла по воде, словно по земле. Халльфред понял, что это – его фюльгья. Он сказал ей: «Я отрекаюсь от всякой связи с тобой». Она повернулась к его брату и спросила: «Примешь ли ты меня, Торвальд?» Но тот ответил: «Нет». Тогда молодой Халльфред произнес: «Я приму тебя». Великанша исчезла. Халльфред сказал: «Я вручаю тебе меч Королевский Наут (Дар), сын мой, но остальные мои богатства ты должен положить вместе со мной в гроб, если я умру на борту корабля». В душе Халльфреда шла жестокая и бесконечная борьба между его любовью к христианскому королю Олаву с его белым Христом и неизбывным тяготением к древним силам. Его последние слова отречения были, несомненно, продиктованы опасением, что фюльгья утащит его за собой в жуткие для крещеного человека места. Тем не менее старые чувства и идеи проявили себя в его предсмертном распоряжении; его бесценное оружие, вместе с фюльгьей, должно было перейти к человеку, который обладал волей и могуществом, способным сохранить честь и удачу клана.

Когда о божественном покровителе говорят как о фюльгье или во множественном числе – фюльгьях членов клана, эти силы, сопровождающие родичей, друзей или единомышленников, очень близко подходят тому, чтобы стать силами идентичными богам. Фактически они являются божественными силами в их повседневном аспекте, охраняющими и направляющими членов клана вне святого времени блота. Они вселяют в них благоразумные мысли и предупреждают об опасности, насылая вещие сны. Фюльгья может принимать облик священного животного – быка или барана, а в других случаях – образ волка и медведя, в те времена, когда хамингья всего клана испытывает в своей крови напряжение дикой природы. Что касается многочисленных охраняющих духов, являющихся в сновидениях, о которых мы постоянно читаем в исландских сагах, то мы должны признать, что многие из них были порождением более позднего времени или символизма. Когда дух (хуг) воина уподобляют рыскающему волку, а хитрого человека – лису, то сны, в которых появляются волки, означают близкую войну, а сны с лисами считаются предупреждением о нечестной игре. Тем не менее символизм – наглядное выражение природы хамингьи, а воображение вдохновляется той фундаментальной идеей, что между воином и зверем войны существует сходство ума и что клан и его скот – идентичны.

Хамингья, проявляющаяся в своих человеческих представителях, сконцентрирована в предке, который присутствовал при блоте, совершая подвиги прошлого через своих потомков. Он бог и не бог, согласно нашей терминологии. Подобно тому как кольцо и другие сокровища, которые одновременно являются вещами земной жизни, проникающими в невидимое, и невидимым, которое вклинивается в повседневное, предка можно считать тем божественным началом, что проникает в человека, или человеком, проникающим в божественное. Предок носит имя, соответствующее клану. Он Ингви – среди Инглингов, Скьёльд – среди Скьёльдунгов. Гёт в англосаксонских родословных и Гаут, который был прикреплен к Одину как эпитет, является гётом или человеком гаутов. Он – идеальный обладатель фамильных ценностей, а также истории и судьбы, в которых они себя проявили. Знатный норвежский род правителей, которые позже прославились как ярлы Хлади, берет свое начало от людей, живших в Хельгеланде, к северу от Трандхейма. Их предком был Хельги, человек из Хельгеланд, и нам сообщают, что копье, которое ранее принадлежало Хельги, было помещено в блот-хаузе ярла Хакона. Так о нем говорится в одной из глав «Языка поэзии»: «Рассказывают, что конунг по имени Хёльги – в честь его назван Хельгеланд – был отцом Торгерд Невесты Хёльги. Им обоим поклонялись, и курган Хёльги был насыпан слоями: слой из золота и серебра – это были жертвенные деньги, – а слой из земли и камней».

Предок в истории приобрел черты главы клана, то есть был дедом или, возможно, прадедом, в зависимости от обстоятельств, и может появиться под именем, прославленным в этой семье. Мы встречаем его в Кетиле Лососе, который был членом семьи с Хравнисты, и в Олаве Гейрстад-Альве из «Инглингатала». Мы видим его в Хальвдане Черном, отце Харальда Прекрасноволосого, который является исторической фигурой, в старом смысле этого слова, то есть таким человеком, индивидуальный опыт которого был поглощен историей семьи.

В примитивной религии вопрос монотеизма или политеизма не возникает, потому что дилемма, которая вращается вокруг контраста между эллинизмом и христианством, не имеет опоры в фактах. Божественная сила может проявить себя как единственная или как множественная – в зависимости от обстоятельств. Хамингья или божественная сила, конечно же, несет личность во всех ее проявлениях. Поэтому мы можем предположить, что разные места в доме имеют своих собственных богов-покровителей. В качестве примера можно процитировать догматическое предположение, сделанное Снорри в «Видении Гюльви» о богине Сюн, имя которой можно толковать как Отказ, Отпор: «Сюн… сторожит двери в палате и закрывает их перед теми, кому входить не дозволено. И к ней прибегают на тинге для защиты от тех речей, которые хотят опровергнуть». Клятвами, которыми обменивались мужчина и женщина при заключении брачного союза, ведала богиня Вар (Обет, Слово). Строки из эддической поэмы «Песнь о Трюме» весьма точно воспроизводят фразу, встречавшуюся в брачных договорах: «На колени невесте / Мьёлльнир кладите! / Пусть Вар десница / союз осенит!»

Божественная сила человеческих действий проявляет себя там, где люди имеют дело друг с другом. Богине Сюн, имя которой также толкуют как Опровержение, также была доверена задача защищать подсудимых от несправедливых обвинений: «…к ней прибегают на тинге для защиты от тех речей, которые хотят опровергнуть. Потому и вошло в поговорку говорить, если кто отпирается: «У него на все отказ». Сюн, конечно же, была не единственным божеством в месте собрания свободных граждан. Форсети («Председатель»), бог правосудия и справедливости, сын Бальдра и Нанны, был перенесен исследователем мифов в небесный чертог Глитнир, но его прототипы, несомненно, работали на земле и изо всех сил пытались умиротворить противостоящие стороны, чтобы «все расстались мирно», цитируя мифологический словник Снорри.

Вечность богов не зависит от того, что они проживают жизнь стойких личностей от одного конца года до другого. В перерывах между своими проявлениями они отдыхают в камне или горе, и каждый раз, когда они появляются, о них можно сказать, что они родились заново. Этот способ существования, общий для всех существ, особенно характерен для великих богов общины. История показывает, что боги королевства или графства были обычно богами правящей семьи, и среди общей массы людей они появлялись только тогда, когда все население собиралось на праздник блота или на войну. Но мы не можем сказать, что тевтонские государства всегда зависели от королевской семьи; святость общего собрания или суда, естественно, имела свою силу, представлявшую собой фрит, который временно объединял все кланы единством закона и юридических процедур. Древняя культура, во всех своих проявлениях, коренилась в духовности: ни одно доказательство не считалось убедительным, если оно не представляло внутреннюю реальность в людях, заключивших сделку; никакой союз не обретал силы, если он не был основан на слиянии хамингий. Закон и община, этот религиозный центр существовал только в те периоды, когда люди собирались обсудить свои дела или когда собирали войско для объединенных действий. В другое время это мог сделать любой, кто отказывался мстить за публичное оскорбление и вместо этого отдавал дело в суд или, изложив жалобу на своего оппонента в официальной форме, вызывал его на суд общины. В перерывах между заседаниями кланы создавали свободные союзы без какой-либо другой взаимозависимости, вроде той, которая возникала с помощью союза или брака. В дела об убийствах и примирениях судебная система не вмешивалась; не нарушали кланы и закон – писаный или неписаный. Государство в это время спало, но если человек посылал ратную стрелу, собирая всю общину на тинг, то в этом проявлялась реальность. Когда провозглашался мир, люди объединялись в братство, и у них возникала общая хамингья, не менее реальная, чем душа, которая сплавляла всех членов клана в единое тело. Тинг, законодательное собрание и армия не являлись институциями, обладающими признаками

формальных учреждений; эти организации превращались в живую душу, имея все необходимые члены, чтобы тело могло функционировать нормально, и в его праведности обязательно были скрыты сильные боги. В то же время, когда законодательное собрание временно бездействовало, эти боги растворялись и исчезали – в нашем словаре нет слов, чтобы выразить это состояние полусуществования – но они возвращались к жизни в тот самый момент, когда собирался суд, и душа общины возрождалась. Рождение богов проявляло себя в священных веревках, или путах (ve-bands), которыми обвязывали ограду тинга, чтобы обозначить его как священное место, подходящее для законотворчества и судебных разбирательств. Отсюда, вероятно, и появилось название «бонд» (bond) – этим словом иногда обозначали богов в скандинавской литературе.

В целом боги не имели имен или, вернее, не нуждались в именах; они были просто богами клана, небесными покровителями; духи – хранительницы дома и семьи именовались дисами (disir). Но они могли в любой момент быть отмечены какими-нибудь воспоминанием о прошлом или какой-то особенностью в чести и удаче клана. Саксы, например, почитали своим божественным прародителем Сакснота, чье имя означает «Вооруженный коротким мечом (саксом)», известного в Скандинавии под именем Тюра, одного из сыновей Одина.

Семьи, прославившиеся в истории, делали знаменитыми и своих богов; в неспокойные времена набегов и завоеваний боги предводителя викингов затмевали домашних божеств. Один нес перед собой мир, потому что вел чтивших его воинов за моря и пересаживал князьков с почетных сидений своих предков на королевский трон, ставил во главе народов.

В эпоху викингов и конунгов-завоевателей почитание Одина и богов Асгарда, отраженное в сагах и поэтических творениях, стало повсеместным, так что домашние и местночтимые божества были отодвинуты на второй план или забыты. В некоторых случаях местных божков оставляли жить, потому что они могли послужить пестрым украшением пантеона новых могущественных богов. Их превратили в полутроллей или великанов, а иногда даже – в нечто похожее на демонов, подразумевая, конечно, что их почитателями были лишь дикие непросвещенные племена. Наглядным примером служит богиня Скади, которую превратили в дочь великана:

Трюмхейм зовется,

где некогда Тьяцци

турс обитал;

там Скади жилище,

светлой богини,

в доме отцовом[131].

Место и положение Скади среди вождей Северной Норвегии определялось тем, что ее называли опытной охотницей, «дисой-лыжницей», а также тем фактом, что она была представлена в поколенных росписях таких могущественных кланов, как ярлы Хлади. Ярл Хакон Могучий возводил свой род к Сэмингу, сыну Скади и Одина:

Родился

Сеятель злата

У Всеотца

С великаншей,

Когда были

Диса-лыжница

И родич Асов

Женой и мужем.

Там вдвоем

Породили

Многих сынов

Один и Скади[132].

Еще одна богиня – Торгерд Хельгабруд (Невеста Хельги) – упорно удерживала позиции в памяти людей, хотя она никогда не входила в пантеон всей страны. Причина ее долгого, хотя и обособленного почитания очевидна: она была покровительницей хладирских ярлов и вошла в историю благодаря своему знаменитому подопечному, Хакону Могучему, который соперничал с конунгами из рода Хорфагеров и долгое время правил Норвегией. Нам мало что известно о Торгерд помимо того, что ее считали невестой или женой Хельги и особо почитали в Хельгеланде. Христианские авторы саг знали, что копье, которое принадлежало Хельги, покоилось в святилище Торгерд, находившемся во владении ярла Хакона. Богиня переселилась в Исландию с той ветвью семьи, которая решила покинуть Норвегию, поскольку из «Саги о Хёрде и островитянах» известно, что Гримкель, происходивший из знаменитого клана ярлов Хлади, был годи капища Торгерд на Эльвус-озере.

Горстка названий, которые можно выудить из северных источников, имеет указания, иногда скрытые в топонимике, но гораздо чаще – в памятниках и классических текстах, которые рассказывают нам о племенах, граничащих с Римской империей. Но при отсутствии всей исторической и мифологической информации эти имена для нас пустой звук. Они могут вызвать интерес лишь потому, что придавали слабый оттенок общему колориту картины, которую мы опосредованно получили из популярной литературы о кланах и племенах, поклонявшихся, каждый в своей собственной вотчине и святилище, силам своих предков. Таким образом, они служат тому, чтобы раз и навсегда уничтожить химеру общего тевтонского пантеона или установить мифологические рамки, общие для всей германской территории.

Особый класс в мире богов составляют божественные создания, которые являются лишь воплощением какой-то фазы ритуала. Во время ритуала блота все было пронизано божественным, и все действия или состояния могли кристаллизоваться в персональное проявление божественной силы, или, другими словами, каждая действующая сторона была воплощением божественного акта, осуществляемого благодаря его вмешательству. Боги Хёнир и Лодур, которых мы встречали в мифах о сотворении мира, всего лишь бледные тени, потому что вне ритуала жертвоприношения они не существовали. Наиболее интересным ритуальным персонажем, поскольку он сравнительно хорошо известен, является Хеймдалль. Его сущность отражают характерные для него метафоры – кеннинги: «Светлейший из асов», «Страж богов», «Ведающий судьбы». Так говорится о нем в «Видении Гюльви»: «Есть ас по имени Хеймдалль, его называют белым асом. Он велик и священен. Он сын девяти дев, и все они сестры. Еще зовут его Круторогий и Златозубый. Его зубы были из золота. Конь его зовется Золотая Челка. Он живет в месте под названием Химинбьёрг, у самого моста Биврёст. Он страж богов и обитает у края небес, чтобы охранять мост от горных великанов. Ему нужно меньше сна, чем птице. Как ночью, так и днем видит он на сотни поприщ. И слышит он, как растет трава на земле, и шерсть на овце, и все, что можно услышать. Есть у него рог, что зовется Гьяллархорн, и когда трубит он, слышно по всем мирам» («Видение Гюльви»).

Хеймдалль – дитя девяти матерей, чьи имена сохранились в мифологических списках:

В давние годы

родился однажды

могучий герой

из рода богов;

дочери ётунов —

девять их было —

родили его

у края земли.

…

Родила его Гьяльп,

родила его Грейн,

родила его Эйстла,

родила его Эйргьява,

родила его Ангейя,

Атла и Ульврун,

Имд и Ярнсакса

героя родили.

Среди них мы находим имена великанш Гьяльп и Грейн, убитых Тором в козьем загоне Гейррёда, что подтверждает жертвенную природу Хеймдалля, не случайно его называют рогатым и отождествляют с главным жертвенным животным, бараном. Согласно мифу о рождении Хеймдалля, этот бог явился на свет благодаря жертвоприношению: «Взял силу земли он, / студеного моря / и силу кабаньей / жертвенной крови»[133].

Хеймдалль – воплощение блота, он сам по себе блот. Он – мир и согласие, которое воцаряется в доме в дни празднества, он – сила, которая вселяется в людей, заставляя их быть снисходительными друг к другу и тщательно соблюдать правила, необходимые для успешного жертвоприношения. Он – дух, охраняющий людей от ошибок и вторжения сил, враждебных ритуалу блота; он отец людей и «страж богов», наблюдающий за космогенным очагом в ожидании конца мира и гибели богов. Известно, что череп жертвенного животного помещался рядом с очагом или над ним; что он играл символическую роль в жертвенной драме, и, когда мы слышим, что на поэтическом языке «мечом Хеймдалля» называли голову, это, вероятно, означало, что он был представлен черепом вместе с рогами и что этот череп был церемониальным орудием, обращенным против сил зла. Но символическое олицетворение, конечно, не исключает возможности, что один из служителей бога играл в культовых обрядах роль главного жреца, который совершал заклание жертвы и бился с великанами в загоне для скота, а в зале воплощал образ Тора, кланового божества, которое заключалось в ритуальном молоте.

К клану ритуальных божеств относилась и дочь Тора, Трудр («Сила») и его сыновья, Моди («Смелый») и Магни («Сильный»), которые воплощают его мощь, отвагу и решительность. Чтобы понять эти персонификации, необходимо осознать различие между примитивной психологией и современной абстракцией и помнить, что особенности психики воспринимались как свойства натуры. Все добродетели и страсти слиты с личностью, потому что они, скорее всего, представляли людей в особом состоянии мужества или страха, а совсем не страсти, высвобожденные из подсознания с помощью анализа, как в нашей психологии. В Моди живет решительность, которая заставляет Тора в его человеческом проявлении продолжать свою страшную работу – убивать жертвенное животное и бороться с чудовищами.

Среди богов особое место занимает Локи. Он играет в священной драме роль зачинщика, который инициирует конфликт и побуждает великанов к нападению, которое оборачивается неминуемым поражением. Его происхождение и смысл существования исключительно драматичны; как и его собратья по другим культам и мифологиям, он – дитя «игры», и в этом состоит причина его двойственной природы. Как лукавый отец проделки, целью которой было вовлечь демонические силы в игру и привести их к гибели, он очень близко подходит к преставлению зла. Именно он породил чудовищ, с которыми воюют боги: змея Ёрмунганда, чью голову Тор не раз сокрушал, и волка Фенрира, погубителя Одина. Но как сакральный участник, который играет важную роль в великой искупительной работе освящения – то есть его человеческое воплощение, – он является богом среди богов, благодетельным и неприкосновенным. Локи – обрядовый шут и ловкач, любит скабрезности и щедр на выдумки. Под влиянием христианских идей и легенд этот двуликий инициатор роковых событий естественно превратился в воплощение вселенского зла. Легенды, в которых он играл выдающуюся роль, рассказывали о его многостороннем характере и не требовали никакого нажима, чтобы превратиться в жизненную историю злобного демона. Локи подошел вплотную к тому, чтобы стать подобием христианского дьявола, но его происхождение сделало его гораздо ближе к отцу зла. Благодаря этой в высшей степени человечной и вместе с тем демонической фигуре эсхатология викингов приобрела глубину и величие, выходящие за пределы жесткого догматизма своего образца, или это был вдохновляющий пример апокалипсиса, описанного в христианской церкви.

Праздник жертвоприношения теперь открыт для нас во всей своей глубине. Блот – это преображение жизни, затрагивающее все аспекты жизни. Праздник наступал как перерыв в текущих событиях и побуждал жизнь течь дальше, наполняя человека таким могуществом, что он на краткий миг воспарял над обыденностью. Каждое действие и каждое слово становилось вечным и действенным, влияющим на судьбу рода. Блот – это творение в самом глубоком и широком смысле этого слова. Во время жертвоприношения люди вбирали богов в себя и черпали животворную влагу из источника хамингьи. Но, с другой стороны, они создавали богов и саму жизнь. Закалывая жертвенное животное и вкушая освященное мясо, они впитывали в себя жизнь этого обиталища хамингьи и одновременно преумножали свои стада. Когда все сказано, правда выходит на поверхность; блот – это не люди, создающие богов, и не боги, создающие людей, а настоящий акт созидания, из которого происходят боги, люди и все остальное.

Осознание значимости действа и благоговейное напряжение охватывало участников блота, сопровождало каждый шаг и действие, потому что от этого зависело не только будущее общины, но и судьба всего мира. Это напряжение, шаг за шагом, ослабевало в ходе обряда, преобразующего мир возможного в мир реального. От человека к человеку по залу передавался рог, взгляды присутствующих обращались к тому, кто его получал; его голос звучал в тишине, и все собравшиеся ждали, что будет: слетят ли его слова с губ без запинки, опустошит ли он рог до дна – все это определяло удачу и честь.

Жертвоприношение свершалось в состоянии всеобщего напряжения, но не страха. Жрец, проводивший обряд блота, не мог не обладать глубочайшей верой в то, что его слово способно преобразовать реальность. Как только уверенность в своих силах покидала жреца, ни он, ни его клан уже не могли проводить обряд освящения; скрыть это было невозможно, так сила эта обладала отчетливым религиозным сиянием, способным подчинять волю людей, побуждать их покоряться определенному порядку вещей.

С принятием христианства преданность этому празднику не исчезла бесследно. Мы находим его отголоски в уставах средневековых гильдий, касающихся обрядов, которые братья должны были соблюдать на пиру. Все было тщательно продумано. Прежде всего, по кругу шла чаша минни, безо всякого перерыва. Все сидели в благоговейном молчании, вовлеченные в действо, не покидая своего места и не погружаясь в сон на лавках во время торжества. Каждый участник пира поднимался с места и достойно исполнял свой религиозный долг, выпивая чашу до дна, прежде чем сесть. Были обговорены наказания, налагавшиеся на тех, у кого она выскальзывала из рук, на тех, кто отказывался принять ее из рук соседа или встать и чествовать чашу, которую ему передали. Запрещалось также стоять и произносить тост с оружием за поясом или с покрытой головой. В требованиях относительно того, что надо было делать и чего следовало избегать при произнесении тоста, и заключалось исполнение ритуала. И в самом деле, тот факт, что правила должны были неукоснительно соблюдаться, а в случае их нарушения человек должен был подвергнуться наказанию, не может не усиливать производимое на нас впечатление, ибо эти правила отдавали дань традиции, и их соблюдение было лишь свидетельством глубоко укоренившегося обычая.

Но тишина должна была иметь свою противоположность в праздничной суматохе, в шумном выражении радости жизни. Эль должен быть выпит с чувством, и все должны чувствовать присутствие Бога в доме. «В этом празднике было мало радости» – так в одной хронике было сказано о пире, который не удался.

Ярким воплощением заздравной речи, благословляющей кубок, являются вступительные стихи поэмы «Речи Сигрдривы» (Sigrdrifumal) – поэтическая фантазия, в основу которой был положен ритуал жизни, обобщенный в образах двух героев – мужчины и женщины, в которых отобразилось духовное наследие и культура германского народа.

Когда Сигурд мечом рассек кольчугу Сигрдривы, валькирия пробудилась от зачарованного сна и сказала:

1 «Кто кольчугу рассек?

Кто меня разбудил?

Кто сбросил с меня

стальные оковы?»

[Он ответил: ]

2 «Сигмунда сын,

рубил недавно

мясо для воронов

Сигурда меч».

Затем он спросил, как ее зовут. Сигрдрива «взяла рог полный меда» и прежде, чем назвать свое имя, произнесла минни:

3 Славься, день!

И вы, дня сыны!

И ты, ночь с сестрою!

Взгляните на нас

благостным взором,

победу нам дайте!

Перевести на наш язык это приветствие, посредством которого боги ниспосылают удачу, – это все равно что преобразовать нашу культуру в ту, которая в эпоху своего позднего расцвета создала эти стихи.

Эссе

Эссе о ритуальной драме

Задача почти невыполнимой сложности – перевести культуру и религию примитивного народа на современный язык. Наши слова не способны выразить идеи, которые не только сильно отличаются от наших, но и живут в совершенно других измерениях. Чтобы воспроизвести интеллектуальную жизнь этих народов, мы должны забыть о нашей психологии и познать совершенно иную, не менее разумную, но отличную от нашей во всех своих принципах. Примитивные идеи, чувства и ощущения имеют свои собственные гармонию и напряжение, потому что испытывавшие их люди осмысляли совокупность своего опыта в соответствии с другой точкой зрения, приносили его в сознание под иными аспектами и создавали реальность, столь чуждую нашей, что такие слова, как «бог» и «человек», «жизнь» и «смерть», как они теперь понимаются европейцами, не имели в их языке никакого смысла.

Вместо термина «примитивный» – выражающего абсурдную идею чего-то зарождающегося и, следовательно, менее «развитого» – я предложил бы использовать слово «классический», чтобы обозначить тип культуры, противостоящей нам в лице древних греков, римлян и индийцев и т. д., а также в современных народах, живущих за пределами европейской цивилизации. Терминология, намекающая на антагонизм между Древней Грецией и современной Европой, лучше подходит для характеристики классической, реалистической, всеобъемлющей гармонии опыта, противоположной нашей романтической цивилизации, реальность которой сосредоточена в человеческой душе и охватывает только реакции ума на мир теней, существующий снаружи в форме идей, чувств и настроений.

Антагонизм между классической культурой особенно четко проявляется в том, что первая предполагает концепцию времени и пространства, несовместимую с нашими чрезвычайно примитивными идеями и непримиримую с нашим актуальным опытом. В нашем опыте главным свойством тел является расширение, тогда как в классической культуре всеми идеями управляет сила или жизнь. Земля – это не пространства плодородных земель, но почва, само плодородие и реальность обширной земли, которые присутствуют и в горсти земли, и в обширных полях, раскинувшихся до горизонта; глоток воды есть вода в том же смысле, что и все реки и океаны мира. Аналогичным образом время в нашем понимании – это поток событий, спускающийся вниз с неизведанных туманов прошлого и текущих непрерывным потоком в неизвестное будущее. Тогда как для людей классической эпохи реальная жизнь была совокупность прошлого, настоящего и будущего, а ее источником был религиозный праздник. Цель этого праздника состояла в творении или новом рождении за пределами времен, можно было бы сказать, в вечности, если бы это слово не было таким обманчивым, как и все другие и неспособным описать чуждый для нас опыт. Когда жрец или вождь вспахивал первую ритуальную борозду и, под рассказ о том, как появилась пшеница, бросал в нее первое семя; когда воины состязались в силе и ловкости, сражаясь на мечах или сходясь врукопашную, они творили историю, делали реальное дело, сражались в реальной битве. Когда люди имели дело с плугом, семенем или с оружием, они только тогда понимали предназначение ритуального акта. Это касалось будущего и прошлого: только религиозные события являются реальностью, а актуальная жизнь обретает реальность только тогда, когда она превращает опыт, полученный в мире богов, в последовательные события и конкретные действия.

Во время праздника боги захватывали поселение целиком; все заполнялось священной жизнью, порождающей силу: дома, где совершались жертвоприношения, время от начала ритуала до последней, завершающей праздник церемонии; события вечны и непрестанны, словно семя, скрывающее в себе будущее растение. Действия, которые заполняли это время, могли различаться по степени святости, но не существовало разницы в их виде; все они оставляли неизгладимые следы на лице будущего. Путь приносивших жертву был отмечен запретами и предписаниями. Это – дорога, которая вела к радости и силе, но она была выложена разными табу, указывавшими на опасности, которых нужно избежать.

Классическая культура исключительно деятельна. В нашем опыте время и история – данность, совокупность имевших место фактов, судьба, связывающая жизнь отдельной личности с жизнью своих предшественников; время – это поток событий, и мы не можем не быть волнами в этом потоке, который несет совокупность всех событий прошлого. Примитивный человек чувствует важность событий прошлого так же остро, как и мы, и ценит его определяющий импульс еще острее, чем мы, но для него прошлое – это энергия. Он принимает свою судьбу или, скорее, судьбу своего народа, своих предков как свою собственную, и вместо того, чтобы отвлеченно осмыслять прошлое, он действует и, отталкиваясь от него, переплавляет его в живую реальность.

Из всего вышесказанного следует, что религия древних была драматичной по своему характеру; набожность находила выход не в самоотречении и молитве, а в действии. Жизнь завоевывали, смерть, грех и зло – побеждали. Чтобы сформировать правильное понятие о том, как происходило это завоевание жизни, необходимо, однако, помнить, что классическое мышление было конкретным по своей сути. В нашем опыте жизнь есть нечто абстрактное, тогда как в классической культуре жизнь – это удача и честь. Жизнь проявляет себя в характере народа, в его истории, в дружбе и вражде с другими народами, в его индивидуальном восприятии природы, проявляющейся в силах и стихиях. Праздник охватывает всю историю клана или народа с самого начала празднования до того дня, который превращается в одно грандиозное событие. Он воссоздает жизнь, но не как пластичный вариант, как глину, которой можно придать любую форму, а как судьбу, как определенную последовательность событий, состоящую из войн, мирных трудов, свадеб, рождения детей, создания дружеских связей, в то время как история идет вперед, в будущее. Личность, которая борется в ритуале, есть бог; клан олицетворяет, как мы говорим, одна героическая личность, а его противник есть враг. Все враги народа, зримые и незримые, воспринимаются как олицетворение демонов. Когда Тор сокрушает великана или Индра убивает Вритру, его подвиг охватывает все войны, живущие в памяти клана, и его успех обеспечивает повторение побед в будущем. Бог ведет битву kat' exochen и одерживает победу kat' exochen[134]. Поскольку наши слова неспособны выразить целостность и полноту классического опыта, мы вынуждены определять его с разных точек зрения, то есть называя события празднества их прототипами. Чтобы дать выражение полноте, вечной или всеобъемлющей силе ритуала, мы называем ритуал священным актом или действом, которое символизирует историю клана. Возможно, это наш единственный способ приблизиться к классическому опыту, но тем не менее таким объяснением мы неизбежно искажаем значение ритуала и разрушаем органическую целостность его замысла. Религиозный принцип не допускает какого-либо анализа с нашей стороны или какого-либо перевода в наши исторические формы.

Обряды поклонения предопределяются активным характером классической культуры. В действительности не существует каких-либо специальных форм религии, в том смысле, что вера порождает особые действия и жесты, характерные для духа той или иной религии. Ритуальные церемонии – это не что иное, как действия обычной жизни: потребление пищи, питье, труд, охота, работа в поле, сражения, которые праздник возносит до вечных и прототипических. Каждое действие, совершаемое в течение священного периода, становится священнодействием. Когда обстоятельства требуют, чтобы участники ритуала передвигались от одного места к другому, их движение становится процессией, творческим маршем; предмет, задействованный в обряде, превращается в сакральное орудие; из вкушения совместной трапезы рождается новое таинство.

Формы религии варьируются в зависимости от характера народа и его образа жизни. Культовые обряды охотников включают сцены преследования добычи; земледельцы воспроизводят этапы возделывания земли (пахота, сев, жатва); пастухи – сцены жертвенных пиров; воины – эпизоды сражений. Словом, ритуал воспроизводит историю и повседневную жизнь людей в сакральном ключе. Господствующий мотив этой драмы у арийских народов – борьба: сражение между богами или животворными силами и демонами, которые постоянно ждут, когда им представится возможность посеять смерть и разруху и превратить этот прекрасный мир в бесплодную дикую пустыню.

Расхождение в опыте служит причиной радикальной разницы между фундаментальными принципами классической и современной драмы. Современная пьеса состоит из последовательности событий, которые разворачиваются перед зрителями в хронологическом порядке, и мы смотрим на происходящее на подмостках с таким же интересом, как и на случайно увиденную на улице сценку. Мы ожидаем, что нам расскажут еще одну историю, героями которой будут люди, до этого момента нам совершенно незнакомые; поведают, как зародился конфликт и как эта ситуация разрешилась. В ритуальной драме все наоборот: зрители хорошо знают ее сюжет, поскольку пьеса – их история, а ее развитие – это развитие их собственной судьбы. Фактически они не зрители, а актеры; их присутствие и создает саму пьесу, они здесь не для того, чтобы узнать, как развивались события, но для того, чтобы прожить его и довести до счастливого завершения. Они точно знают, что произойдет и чем все закончится; но они несут ответственность за завершение пьесы, которое превращает возможную трагедию в триумф жизни. Они не испытывают, как мы, любопытства, а наши ожидания и предвкушение заменяются у них более напряженным интересом, когда они, затаив дыхание, следят за тем, как развивается эта история и как силы добра побеждают, порождая новое, полное сил существование.

Принцип ритуальной драмы создает форму, коренным образом отличающуюся от той, которая кажется естественной нам. Современная драма возвышается словно арка, напряженно тянущаяся от экспозиции через конфликт к его разрешению, тогда как ритуальная драма характеризуется интенсивностью и сосредоточенностью, несравнимыми с какой-либо известной нам формой. Чтобы пояснить способ ее выражения, мы должны обратиться за примером к самой классической культуре и вспомнить, что жизнь не сводится к одной внешней форме и не зависит в своей реальности от визуальной манифестации, но существует как сила, способная проявляться в образах, воспринимаемых нашими чувствами. Ритуальная драма не развивается в границах действа: праздник – сам по себе спектакль, весь объем его темы присутствует в каждом отдельном моменте и проявляется в каждой ситуации празднества. Когда, например, последователи ведической религии убивают жертву, когда ее мясо поглощают в ходе жертвенного пиршества, то в каждом конкретном случае перед людьми, принесшими жертву, снова предстает борьба Индры.

Идентичность культового праздника и драмы приводит к тому, что каждое действие, необходимое для практических и ритуальных целей, находит выражение в сценах драмы. Движение руки, сверкнувший нож, заклание и расчленение жертвы – каждый этап является частью действа. Как следствие этого, посторонний наблюдатель никогда не сможет сразу понять значения жестов; понимание происходящего будет состоять из случайных догадок, если не будет основано на информации, переданной ему посвященными.

Ритуальная драма преимущественно состоит из символических актов и никоим образом не представляет реальные события. Со временем символические акты сменились подражательными жестами и позами, отчасти напоминающими сценическое движение в современном театре. Различие между символизмом и реалистической мимикрией неприменимо к ритуальной драме, и даже слова «символ» и «символизировать» ведут нас по ложному пути, поскольку подразумевают вымышленные или случайные параллели между формой и идеей. Далее слово «символ» будет служить лишь практическим целям обозначения драматических жестов и объектов, смысл которых непонятен для непосвященных.

Наша формулировка «праздник – это драма» подразумевает еще одно следствие – провести линию, соединяющую ритуальных актеров и ритуальные предметы, невозможно. Бог может быть воплощен человеком, но не менее вероятно, что он появится в форме бараньего черепа, рога или любого другого предмета, хранящегося на месте жертвоприношений, и в этом обличье сыграть свою роль, как сакральный атрибут в руках людей, приносящих жертву.

В классической культуре действие и речь в драме едины, так что ни один из этих компонентов не может выпасть, не разбив всю драму на куски или полностью ее не уничтожив. Современная пьеса отличается от классической тем, что читатель может узнать историю ее героев, просто прочитав текст. Пьеса играется для того, чтобы продемонстрировать события, заключенные в словах. В ритуальной драме слово и действие неразрывно, одно без другого не способно превратиться в жизнь.

Тема и цель ритуальной драмы развиваются в легенде, которую можно назвать сюжетом пьесы. Наши исторические события движутся в хронологическом порядке, а классическая история зависит от вечного творческого воспроизведения, действующего во время праздника и приводящего к произведению повседневной жизни; или же прошлое сохраняется как серия фактов, собранных раз и навсегда, и неизменных, нанизанных на нити дат, словно сушеные ягоды, тогда как классическая история живет и дышит, всегда актуализуется в новые гармонии опыта, как это происходит в живых существах. Именно эта история и проявляет себя в драме или легенде. Оба вида опыта создают свою собственную форму в соответствии с его потребностью. Очевидно, эти формы невозможно измерить по отношению друг к другу. Так что никакой анализ, никакая формула или теория относительно того, что мы называем примитивным мышлением, не может преобразовать легендарную историю в хронологическую запись. Толкования мифов, данные европейскими учеными, не выдерживают критики, поскольку аналитик наивно наделяет рассказчиков этих мифов своим собственным историческим чувством, как будто классический человек мог покинуть свое тело и посмотреть на себя со стороны. Этнолог рассматривает миф как часть фигурального прикрытия или замены и ищет корень факта за завесами мифической фантазии, как будто думает, что «примитивный человек» способен проверить свои собственные идеи и чувства с совершенно неестественной для него точки зрения и только придает этим идеям неадекватные формы из-за нехватки времени и возможности развивать свои умственные способности. Как только исходный характер легенды будет признан, мифология обретет новый аспект и раскроет себя как собрание ценных «исторических документов».

Единственный путь к интерпретации легенд того или иного народа лежит через тщательное изучение его опыта и его идей, или, точнее, через реализацию индивидуальной гармонии опыта и идеи, что составляет основу его жизни и институтов. Историк религии не сможет объяснить ритуалы и не сумеет идентифицировать самого себя (если такая идентификация вообще возможна для современного человека) с верующими, пока не научится смотреть на вещи их глазами и не поймет, что их цель – воспроизвести землю и небо, животных и растения и преобразовать этот новый опыт в соответствующие идеи. Никакое общее исследование традиций и мифов «примитивной культуры» не сможет сделать больше, чем подготовить почву для изучения каждого конкретного народа как отдельной личности.

Легенда не рождается из культа, как некое объяснение его обрядов и церемоний. Рассуждения о происхождении мифов совершенно бессмысленны, поскольку в большинстве случаев они появились во времена, недоступные нашему взгляду. Фактически происхождение мифа, его источник – вырос ли он на родной почве или был принесен извне, – все это вопросы второстепенные. Мифы реальны, пока они включены в ритуал и становятся мотивом драмы. Анализируя вопрос о сущности мифологии, мы сталкиваемся с другой, более важной проблемой, а именно чем отличается легенда от мифа или рассказа. Последний представляет собой лишь развлечение, сказку; его можно озвучить где угодно, чтобы скоротать время или вызвать смех, тогда как миф принадлежит празднику и не может быть рассказан иначе, чем в определенные периоды времени и в определенных кругах людей. В норвежской литературе имеются примеры подобных сказок – например, включенный в «Язык поэзии» рассказ о поездке Тора в Утгард. Рассказы о похождениях и подвигах аса в стране великанов были по нраву слушателям тех далеких времен. Рассказ, как и легенда, невозможен без вымысла; вымышленная история, как никакая другая, помогала человеку развлечься и расслабиться в часы отдыха, ощутить моменты напряженной страсти и погрузиться в мир фантазии. Некоторые сцены из мифа о Торе – например, заклание его козлов – очевидно, основаны на чисто культовых мотивах, но в случае с этим мифом проблема осложняется тем, что северные мифы подверглись литературной обработке. Вероятно, Снорри или его предшественник приложили руку к превращению веселой сказки в художественное произведение, смешав сюжеты, взятые из нескольких источников.

Легенда не только превращает драматическое действие в формы рассказа, она также освобождает принцип, внутренне заложенный в сценах, и выявляет его в эмоциях участников драмы. На этом фоне и развивается драма, как грозная темная буря, которую нужно усмирить и развеять в ходе ритуала. Это и превращает легенду в эпос; и, если бы боги постоянно не срывали заговоры злых сил, если бы они вновь и вновь не создавали мир, то великаны превратили бы его в пустыню. Они похитили бы молот Тора, проглотили бы солнце и луну, после чего в мире погас бы свет, унесли бы богиню и ее животворную пищу, утаили бы секрет пивоварения, сделав всех несчастными. В легенде эта ужасная возможность заложена внутри времени, будто бы она реально осуществилась и потребовала исправления. Если бы Мирового Змея не убивали вновь и вновь, события Рагнарёка, как они описаны в мифе, изложенном в «Видении Гюльви», исполнились бы немедленно: «Мировой Змей изрыгает столько яду, что напитаны ядом и воздух, и воды». Легенда, в которой рассказывается, как асы расторгли уговор с великаном, пожелавшим взять в качестве платы за работу Фрейю, солнце и месяц, излагалась бы так: «Кто небосвод / сгубить покусился / и Ода жену / отдать великанам? / Разгневанный Тор / один начал битву – / не усидит он, / узнав о подобном!»

В классической культуре религия является сердцем народа. Во время празднества жизнь достигает своего высшего накала; ритуальная драма представляет собой страстное выражение жизни, которое приносит острое наслаждение и превращается в игру или искусство. В современной цивилизации, где искусство и религия отделены друг от друга, люди бросают труд ради игры: они наслаждаются играми для отдыха, они преследуют свои практические цели – или избегают ввязываться в мирские заботы. Они созерцают жизнь и свои собственные души в поэзии отчужденности, поют лирические песни и сочиняют драмы о реальной жизни. Игра обретает смысл в своем абсолютном характере, иными словами, свою независимость от законов, управляющих жизнью, свою нереальность, как убедительно выражено в таких терминах, как «искусство ради искусства». И нам не важно, была ли эта фраза использована для выражения того, что искусство не имеет никакой цели вне самого себя, или того, что люди надеются, что оно, словно тонизирующее средство, окажет косвенное воздействие на счастье и нравственность обычных людей. В любом смысле слова наша интеллектуальная жизнь – это жизнь зрителя пьесы, и наши литературные и артистические интересы создали свои собственные формы. Благодаря такому делению жизни пополам искусство превратилось в особую реальность и родилось эстетическое наслаждение, которое идет бок о бок с ней и, следовательно, находится в оппозиции к религиозным верованиям. В классической религии искусство никогда от нее не отделяется, потому что религия и есть искусство, отделенное от сиюминутных требований людей. Ритуальная драма была пьесой, игрой в том смысле, который нам совершенно незнаком, потому что она включала реальное состязание. Она вызывала интерес тем, что ее тема имела большую значимость, чем все светские решения, что ее трагедии превышали все возможные трагедии повседневной жизни, что она давала практические результаты гораздо большей значимости, чем любой успех, достигнутый трудом. Радость игры так прочно связана со страстями, что она теряет свою остроту, если превращается в простой обман; небо и земля, удача и честь, прошлое и будущее, счастье ума и тела – все это пребывает в равновесии; их выигрывают или проигрывают – в игре. Неудивительно, что пьеса заканчивается на ноте триумфальной, всепобеждающей радости: в зале воцаряется радость.

Заявлять о том, что эмоции, вызванные праздником, носили в основном и даже исключительно религиозный характер, – все равно что утверждать, что они включали в себя то, что мы называем эстетическим наслаждением от произведений искусства, и что их язык – это язык поэзии. Ритуал развивается в той области, которая выше обычных диалогов повседневности. Он порождает лексикон, изобилующий метафорами и образами, торжественными фразами, имеющими свой собственный ритм и модуляции, присущие речитативу. Эта формальная речь и есть поэзия, потому что это страстный язык жизни в ее самых высших и сильнейших проявлениях. Это – не крик души, искусственно и эстетически поднявшийся до напряжения, частично от удовольствия, отчасти – от боли, с помощью сильно натянутых эмоций и взрывов экстаза, но в меру горячие слова жизни в муках ее нового рождения, парящие на грани трагедии и триумфально спасающие самих себя. Классическая поэзия озвучивает опыт истории – историю клана, обретающую жизнь и, с помощью своего нового рождения, собирает силы, чтобы достичь еще более высоких целей. Поэтический язык отличается от обычной речи тем, что он облачен в роскошные одежды и более страстен духом, но не менее правдиво изображает природу; его образы и метафоры отличаются от обыденных фраз, потому что они иллюстрируют факты жизни, по мере их появления на ритуальной сцене: жизнь как она есть.

У северогерманских народов поэзия сохранила свой ритуальный язык в кеннингах и хейти, поэтических синонимах. Главный ее принцип, выраженный в поэзии скальдов, заключается в том, что воинов называют их божественным именами, к примеру Тюр Меча. И этот принцип происходит от ритуального факта, в котором мужчины во время праздника становились богами, а женщины – дисами или богинями эля. К XI в. поэтический язык стал идиоматическим, а кеннинги – немногим больше, чем клише, но эти самые клише обязаны своим происхождением традиции ритуальной драмы. Когда золото называют «огнем вод», щит – «кораблем Улля», меч – «головой Хеймдалля», а Одина именуют «собеседником Хёнира», то кеннинг – не что иное, как драматическая сцена, а миф – кристаллизованный или, скорее, стилизованный в компактной фигуре, словно изображение в так называемом условно-традиционном стиле искусства.

В куртуазной поэзии кеннинги были сведены к поэтическим эквивалентам голого слова и использовались в качестве приукрашений в соответствии с требованиями ритма и рифмы. Изначально их использование было определено не эстетической фантазией, а истинно художественной, то есть религиозной реальностью, чтобы описать ситуацию или воспроизвести актуальную картину из драматической сцены. Литературные ремесленники могли сделать Одина «другом» или «собеседником» Хёнира, если метрические или эстетические причины требовали разнообразия или поэт чувствовал, что его стихам не хватает блеска. В ритуальной поэзии кеннинги отражали сцену, в которой Один и Хёнир действовали сообща, добиваясь таким образом точности картины. В парафразе, где Одина называли «Похитителем меда», профессиональные поэты видели лишь изысканную замену довольно избитому имени. В легенде этот кеннинг воссоздавал жизненно важную сцену, и, следовательно, ее сила воздействия на воображение слушателей сильно возрастала.

Изначальная мощь поэтического языка чувствуется в стихах эддической песни «Речи Гримнира», в которой Один перечисляет свои имена: «У Сёккмимира я / был Свидур и Свидрир, / старого турса / перехитрил я, / Мидвитнира сына / в схватке сразив».

Самые ранние скальды еще не полностью освободились от реальности праздника. Зачастую цветистые поэтические обороты заменяли звон метафор легендарной поэзии, но иногда четкие образы ритуальной драмы просвечивали сквозь витиеватость их сравнений.

Драматический характер празднества подтверждается стилем эддических песен, в которых явственно проступают черты живой ритуальной драмы. Эддические песни лишены характерных черт эпической поэзии и отличаются неспешной уверенной поступью, вниманием к вещам, отмечающим ее путь. Эддические песни не рассказывают историю во всей ее полноте и строгой последовательности; одна сцена сменяется другой, вызываемая то внезапным откровением, то кровавой стычкой, то диалогом. Последовательность картин предполагает цепь событий, составляющую убедительную, страстную историю; но связь между ними остается в памяти, а не в воображении читателя. В своей многозначительности и склонности к аллюзии, в его обращении не к воображению, а к воспоминанию, в живости его воздействия этот стиль представляет собой язык легенд, который на разных стадиях эволюции оставался его литературным носителем. Одни из песен являются чистыми легендами – это единственные подлинные легенды, дошедшие до нас, – другие являются поэмами, основанными на легендах и сохраняющими обрывки ритуального материала.

Жертвоприношения у тевтонов далее обозначается словами, обозначающими игру или состязание: leikr и lac (игра, добыча, жертва). В норвежском языке слово «лейк» входило в кеннинги, означавшие битву, сражение: Hildar leikr («игра

Хильд») и hjpr-leikr («игра мечей»). Этот факт указывает на святость воинов и религиозный характер войны.

Наше представление о ритуале, бытовавшем на северогерманских территориях, сформировалось путем изучения дошедших до нас литературных памятников и всестороннего рассмотрения зафиксированных в них поэтических метафор и мифологических сюжетов. Из-за того что многие памятники сохранились не полностью, полны отсылок на неизвестные нам произведения, лишены четкого сюжета и в целом не ясны, мы с трудом распознаем в них следы драмы; если бы глаз исследователя не был натренирован на изучении поэтического наследия других народов, чьи литературные памятники сохранили целостность, а религиозные формы не утратили действенной силы, это было бы практически невозможно. Фрагментарный характер материала не позволяет нам реконструировать ритуальную драму полностью, но изучение многочисленных пусть и разрозненных фрагментов поможет восстановить отдельные сцены ритуала и выявить их обрядовое предназначение. В своих поисках мы нередко набредаем на сведения, подтверждающие наши предположения, кажется, мы стоим на пороге великого открытия, которое прольет свет на тайны, скрытые во тьме веков, но сведения эти подобны блуждающим огням, уводящим путника с проторенной дороги, они крайне скудны или противоречивы; надежда на разгадку с насмешкой покидает нас, и мы вновь оказываемся во мраке неведения и одной ногой ищем опоры в пустоте. Материал, рассмотренный здесь, далеко не исчерпывающий. Я не рассказал о большом числе открытий, которые лишь подтвердили, что мы движемся в правильном направлении, но я уверен – неустанная работа и творческие поиски принесут свои плоды, разрозненные нити удастся собрать воедино и сплести их в единый понятный узор.

Борьба с демоном

Доминирующим мотивом северной драмы была борьба между богами и великанами. Под пером скальдов и не в последнюю очередь благодаря искусству Снорри мифы о Торе были преобразованы в высокохудожественные произвеления. Несмотря на литературную обработку, черты ритуальной драмы в них не полностью стерты, а в некоторых случаях они проступают достаточно отчетливо, как, например, в мифе о путешествии Тора в Страну Великанов.

В одной из глав «Языка поэзии» (Skáldskaparmál) говорится, что Локи уговорил Тора отправиться к великану Гейррёду без привычного снаряжения – молота, Пояса Силы и железных рукавиц. По пути он остановился на ночлег в доме великанши Грид, матери аса Видара. Грид предупредила Тора об опасностях, ожидающих его в доме Гейррёда, и дала ему свой пояс, пару железных рукавиц и посох. Снаряженный должным образом, Тор отправился в путь и вскоре добрался до берега широкой реки под названием Вимур. Опоясавшись Поясом Силы и упираясь посохом в дно реки, Тор вошел в воду. Л оки ухватился за Пояс. В середине пути вода в реке внезапно поднялась так высоко, что достигла плеч Тора. То Гьяльп, дочь Гейррёда, перекрыла русло реки, и оттого воды ее поднимались все выше и выше. Осерчав, Тор поднял со дна камень и бросил его в великаншу. Воды реки всколыхнулись, и ас, ухватившись за ствол рябины, выбрался из потока. Этот случай объясняет, почему рябину называют спасительницей Тора.

В доме Гейррёда Тору отвели место в козьем стойле. Усевшись, он почувствовал, что скамья под ним поднимается к самой крыше. Тору, однако, удалось уберечь голову – он уперся посохом в стропила и с силой надавил на скамью. Раздался хруст и громкий крик – то переломились спины у дочерей Гейррёда, задумавших погубить гостя. После Тора пригласили в пиршественный зал позабавиться играми. Гейррёд, завидев недруга, выхватил из жаровни раскаленный железный брусок и метнул в аса, но тот сумел поймать его железными рукавицами и изготовился для ответного удара. Великан поспешил укрыться за столбом. Тор метнул брусок с такой силой, что тот пробил железный столб, убил великана и ушел в землю.

По аналогии с обрядами других религий – и прежде всего арийских братьев тевтонов, греков и индийцев – мы можем предположить, что эта битва была драматическим выражением заклания жертвенного животного на празднике блота. По прибытии Тора проводили в козье стойло, а оттуда в зал, где игры были в разгаре: иными словами, сценой всей этой истории является жертвенный праздник. Рассказчик, очевидно, верил, что таким приемом великан хотел продемонстрировать свое презрение к Тору, и, по рассеянности переписчика, козье стойло превратилось в гостевые покои. Визит Тора в хлев можно рассматривать как что угодно, только не как романтический эпизод на жизненном пути аса. Легенда намекала на драматическую сцену убийства, в которой жрец отправлялся со своими помощниками в загон, чтобы зарезать жертвенное животное, что символически означало – убить демона. Для этой цели жрец вооружался посохом. Тор, как правило, располагал более воинственным оружием, и миф объясняет нам, как получилось, что ас вынужден был воспользоваться безобидной с виду заменой своего знаменитого молота. Эпизод прихода Тора в дом Гейррёда объясняет, что человек, приносящий жертву, в этой части драмы был вооружен культовым инструментом особого характера. Здесь мы можем провести параллель с мифом о Фрейре, который сразил великана Бели рогом оленя, потому что свой меч он отдал Скирниру («Поездка Скирнира»). В реальности эта часть мифа, или скорее легенды, вовсе не является объяснением, а воспроизводит церемонию, предваряющую жертвоприношение, в котором совершающий жертвоприношение был снабжен сакральным орудием, подходящим для этого акта, в данном случае – посохом. На ритуальный характер орудия указывает его название – вёль (voir), то есть жезл, и то, что он был получен от дружественной Тору силы.

Что касается формы этого орудия, то первая часть мифа, изложенного Снорри, может дать нам некоторый намек. Здесь мы находим краткое описание путешествия Тора в Йотунхейм, где его путь преградил бурлящий поток, который сбил бы его с ног, если бы он не уперся посохом Грид в дно реки. По всей вероятности, эта часть подвига – борьба Тора с потоками ледяной воды – получила отражение в ритуале жертвоприношения в тот самый момент, когда из жертвы изливалась кровь. Пролитие священной крови было причиной беспокойства и заботы, и вполне возможно, что опасный поход Тора был драматически и символически преобразован в обряд, необходимый для предотвращения вытекания крови из сосуда и ее напрасной траты. Связь между легендой и обрядом проявилась в рассказе о том, как ас выбрался из бурного потока, схватившись за ствол рябины; возможно, священный посох следовало изготавливать из «Торова дерева», рябины. Поговорка «рябина – спасительница Тора» звучит как ритуальная формула или поэтический кеннинг, образованный из церемониальной фразы.

Миф о путешествии Тора в Страну Великанов послужил основой для «Хвалебной песни о Торе» (Thorsdrapa), созданной скальдом Эйливом Гудрунарсоном; ее строки приводит Снорри в «Языке поэзии». Тщательное изучение драпы показывает, что Эйлив был знаком с языком драмы и, вероятно, своими глазами видел ее постановку на сцене. Кеннинги Эйлива сложны и вычурны, однако их не следует воспринимать как изящное плетение словес, выхваченных наугад из словаря придворных поэтов и сложенных в соответствии с требованиями стиля и метра; по крайней мере, большая часть из них была выбрана так, чтобы отобразить обрядовую сущность сюжета. Говоря о бурной реке, Эйлив сравнивает ее воды с кровью: «кровь великанши», «струя, вырвавшаяся из раны, нанесенной мечом». В 7-м стихе скальд приводит часть жертвенной формулы: «Моя мощь вырастет до небес, если кровь великанши не усмирится!» – восклицает Тор, когда бурлящий поток грозит поглотить его. Снорри преобразовал эти строки в эпический элемент мифологии: «Вимур, спади, / вброд я иду / в Страну Великанов. / Если растешь, / то знай, что растет / до неба мощь аса»[135].

Что касается ритуального владения посохом, то миф нам ничего об этом не сообщает, но некоторые намеки, если не полное объяснение, можно найти в истории, изложенной в «Книге о занятии земли». Исландский бонд по имени Лодмунд был в ссоре со своим соседом Траси. Оба слыли колдунами. Однажды Траси увидел, что выше его усадьбы с гор стекает бурный поток. Каким-то только ему известным способом он отвел воду, что та затопила усадьбу его недруга. Лодмунд, слепой старик, сидел в доме, когда вбежал один из его рабов и закричал, что на их землю надвигается море. Лодмунд приказал рабу зачерпнуть воды и принести ему в ведре; так он определил, что вода – не морская, и велел подвести его к потоку. Старик опустил свой посох в воду, прикусил кольцо на его навершии, и вода пошла на поля

Траси. Тот принял вызов и повернул воду вспять. Так пара мудрецов принялась гонять поток туда и обратно, пока они не встретились на краю глубокого ущелья и не согласились дать реке возможность самой найти ближайший путь к морю («Книга о занятии земли. Часть четвертая»). Эта история показывает, что посох в руках знающего человека обладает властью над водами и другими силами природы.

Сцена в пиршественном зале Гейррёда не менее богата отсылками на обряд блота. Мы знаем, что жертвенный пир начинался с ритуального осмотра внутренностей закланного животного; особое внимание уделялось органам, наделенным сакральной силой. Вкусившие этих частей получали силу, чтобы нанести сокрушительный удар по злым силам. Говоря о раскаленном бруске железа, Эйлив называет его «куском мяса (segi), изжаренным в кузнице». Тор не просто перехватывает его на лету, он, дословно, «проглатывает его челюстями рук». Слово segi здесь возникает не случайно, оно имеет ритуальное происхождение – так в обряде блота называлось сердце. Оно встречается в сцене ритуального характера и именуется fjorsegi («плоть жизни»), то есть сердце.

Образы Эйлива кажутся нам сложными и вычурными, однако нарочитая искусственность и последовательность их употребления указывает на обрядовые, а не литературные истоки. Мы вправе предположить, что поэтический язык ритуала использовался и в других частях поэмы, хотя недостаток дополнительных свидетельств не позволяет нам понять все эти аллюзии.

Еще одна форма битвы с демоном описана в мифе о великане Тьяцци. Однажды боги Один, Хёнир и Локи проголодались в дороге и решили зажарить быка, но, сколько бы они ни держали мясо в огне, оно оставалось сырым. Великан Тьяцци, наблюдавший за асами в образе орла, заявил, что мясо не жарится по его воле и не изжарится вовсе, если те не позволят ему наесться досыта. Асы согласились разделить трапезу с орлом, но, когда Тьяцци одним махом проглотил лучшую часть туши, Локи изловчился и ударил его палкой. Палка тотчас пристала к орлу и рукам Локи, так что он не мог освободиться. Орел взлетел, увлекая Локи за собой, и носил до тех пор, пока тот не запросил мира. Тьяцци освободил Локи с одним условием, что тот выманит хранительницу животворных яблок из Асгарда и приведет к нему. Без яблок Идунн асы поседели и состарились, в гневе они приказали Локи под страхом смерти отправиться в Страну Великанов и вернуть богиню. Локи облачился в соколиное оперение Фрейи, полетел на Север и вырвал Идунн из лап великана. Тьяцци бросился преследовать Локи, но за стенами Асгарда попал в пламя костра, который развели асы, и погиб. Этот миф рассказывает о более позднем моменте в ритуале жертвоприношения и отражает обряд, использовавшийся при разжигании огня, чтобы уберечь его от происков злых сил, способных лишить людей сакральной пищи. Опасность, таящаяся в замыслах демона, проявляется в более поздней части мифа. И если бы он преуспел в своем замысле, то боги и люди лишились бы «жизненного снадобья» и потеряли бы свою удачу, молодость и здоровье. Этот миф переложил Тьодольв из Хвинира в своей поэме «Хаустлёнг» (Haustlöng)[136]. Замысел Гейррёда отражен в метафоре, которую находим в «Хвалебной песни Тору» (Þórsdrápa)[137]: Эйлив называет его «похитителем солнца»; в «Хаустлёнге» Тьяцци называют «похитителем сокровищ».

В первой легенде ведущую роль играл Тор, Один стал главным героем второй. Расхождение свидетельствует о том, что эти мифы представляли собой ритуальные драмы из разных общин – в одной из них поклонялись Тору, в другой – Одину. В 19-м стихе эддической поэмы «Песнь о Харбарде» (Hárbarðsljóð) говорится, что именно Тор победил великана Тьяцци: «Я Тьяци убил, / турса могучего, / бросил глаза я / Альвальди сына / в ясное небо; / вот лучший памятник / подвигам Тора»[138]. Во всех легендах этот бог действует совместно с двумя другими богами, отражая то обстоятельство, что в некоторых обрядах вождю, исполняющему роль жреца, помогали два служителя. Некоторые церемонии требовали трех жрецов для отправления обряда, а в драмах – трех актеров, и каждому поручалась особая роль, это положение отображено во многих мифах. В упомянутом мифе – это Тор, Тьяльви и Локи; в мифе о выкупе за выдру – Один, Хёнир и Локи («Речи Регина»); в мифе о сотворении людей – Один, Вили и Be («Видение Гюльви»), согласно «Старшей Эдде» – это были Один, Хёнир и Лодур («Прорицание вёльвы»).

Одно из ритуальных имен Одина – Триди («Третий»), именно он был главным действующим лицом триады: «Он [Ганглери] увидел три престола, один другого выше. И сидят на них три мужа. Тогда он спросил, как зовут этих знатных мужей. И приведший его отвечает, что на самом низком из престолов сидит конунг, а имя ему – Высокий. На среднем троне сидит Равновысокий, а на самом высоком – Третий» («Видение Гюльви»); второй, именуемый Твегги, вероятно, был богом, который действует только в сотрудничестве с другими.

В своих кеннингах «Хвалебная песнь Тору» и «Хаустлёнг» возвращаются к актуальности драматической ситуации, их метафоры не только не являются простыми поэтическими названиями, но используются для придания реалистичности, в которых описаны совместные подвиги богов. Локи и Один – «друзья Хёнира», поскольку Хёнир – друг, а также, согласно Снорри, «сотрапезник, попутчик и собеседник Одина». И нашей гипотезе вовсе не навредит, если мы допустим, что другие кеннинги, такие как, например, Локи, «сын Фарбаути», не обязаны своим появлением поэтической фантазии.

Заклание животного есть священный акт, необходимый для сохранения жизни и удачи. Для получения священной пищи необходимо было лишить жизни животное. В то же время это действие представляло опасность и было нечестивым в самой своей основе, поскольку несло гибель божьему творению. Чтобы отвратить все дурные последствия и загладить вину, входящую в этот акт, заклание жертвы ограничивалось очень жесткими ритуальными формами; более того, неосторожность и страх перед этим актом драматизировались в церемонии, которая считалась возместительной, а также оправдывающей и искупающей этот поступок. Так, например, в Африке, после убийства жертвенного быка, человек, совершивший это, подвергался символическому суду. В легендах почтение верующих находило свое выражение в словах о том, что бог испугался и прячется, как Индра, который убил Вритру, или бежит и проходит через ритуальное очищение, как Аполлон, поразивший Пифона.

Драматически жертвоприношение символизировало победу над демоном, над силами зла, поэтому обряд искупления косвенным образом был формой виры, которую люди должны были уплатить богам за убийство. Останки тела жертвы или ее кости считались священными, они становились объектом почитания и поклонения, поскольку несведенная часть жертвы была неприкосновенной. В норвежском мифе о Скади, изложенном Снорри в «Языке поэзии», имеется косвенное упоминание об обряде искупления: «Скади же, дочь великана Тьяцци, надела свой шлем и кольчугу и с оружием пошла в Асгард мстить за отца. Асы, однако, предложили ей мировую и пообещали выкуп. Первым делом пусть она выбирает себе мужа среди асов, но выбирает по ногам, ничего больше не видя. Она увидела ноги одного из них, замечательной красоты, и молвила: «Вот кого я выбираю; едва ли что некрасиво у Бальдра!» А был то Ньёрд из Ноатуна». Прежде чем стать невестой владетеля Ноатуна и заключить мировую, Скади потребовала, чтобы ее рассмешили. Тут уж постарался Доки. Описание забавы, вероятно, было позаимствовано из ритуальной игры, которая должна была вернуть людям радость после драматичной процедуры заклания жертвы, или, другими словами, продемонстрировать успех обряда искупления[139]. Это был аналог хорошо известной сцены в элевсинской драме.

Упомянутые здесь мифы описывают только часть ритуала, необходимого для заклания жертвы. Вероятно, каждый момент церемонии порождал легенды, и одна из них сохранилась в мифе, где рассказывается об убийстве жертвы, которое символизирует сотворение мира. Другая форма божественной битвы воспроизводится в мифе, посвященном сражению Тора с Хрунгниром. Это великан, напившись пива, похвалялся, что потопит Асгард, истребит асов и заберет к себе Фрейю и Сив; он бросил вызов Тору, предлагая ему встретиться в бою один на один на границе Каменных дворов. Великаны, хорошо понимавшие, что от успеха Хрунгнира зависит само их существование, вылепили из глины исполина: «…И был он девяти поприщ ростом и трех поприщ в обхвате. Только не нашли они сердца, чтобы было ему под стать, пока не взяли сердце одной кобылы, и было оно далеко не бестрепетным». Вооружившись точилом и прикрывшись каменным щитом, Хрунгнир вышел на поле; рядом с ним встал глиняный исполин. Тьяльви явился раньше Тора и обманом заставил Хрунгнира бросить щит себе под ноги, сказав, что ас ушел под землю и собирается нанести ему удар снизу. «Тогда Хрунгнир сбросил щит себе под ноги и стал на него, держа точило обеими руками. И в тот же миг он увидел молнии и услышал сильные раскаты грома. И увидел он Тора во всем его божественном гневе: тот стремительно мчался и, занеся свой молот, издалека метнул его в Хрунгнира. Хрунгнир поднял обеими руками точило и бросил его навстречу молоту. Точило столкнулось в воздухе с молотом и раскололось пополам. Один кусок упал на землю, из него-то и образовались все кремневые скалы. А другой кусок вонзился Тору в голову, так что он упал наземь»[140]. Тьяльви тем временем расправился с глиняным исполином. Сраженный Мьёлльниром, Хрунгнир обрушился на Тора и придавил ногой его шею. Никто из асов не смог освободить Тора, и только сыну его, Магни, трех дней от роду, удалось одним махом высвободить отца. Кусок точила накрепко засел в голове Тора.

Эта легенда содержит несколько отсылок на драматические события, происходящие во время обряда жертвоприношения. Великаны создали человека из глины и вложили ему в грудь сердце кобылицы, а его падение было схоже с падением Хрунгнира, связано, очевидно, со структурой обряда. В «Языке поэзии» говорится, что голова Хрунгнира была каменной, как и его сердце: «У Хрунгнира же было прославленное сердце – из твердого камня и с тремя острыми выступами. По его подобию режется рунический знак, называемый «сердцем Хрунгнира». Убийство великана было одним из актов обряда, воспроизводившим смерть врага или чудовища. Автор поэмы «Хаустлёнг» объяснил гибель великана на щите тем, что «так повелели боги, так распорядились дисы».

Демон появляется в образе змея в мифе о том, как Тор убил Змея Мидгарда, дошедшем до нас в эддической поэме «Песнь о Хюмире» (Hymiskviða). После того как Тор уничтожил все припасы в доме Хюмира, великану и его гостю пришлось идти на рыбалку. Хюмир вытащил двух китов, Тор надеялся поймать добычу покрупнее:

Насадил на крючок

защитник людей,

убийца змея,

голову бычью;

пасть разинул,

наживку увидя,

враждебный богам

пояс земли[141].

Когда голова змея показалась над водой, Хюмир так испугался, что перерезал леску. Тор швырнул в исчезающую голову змея свой молот, но никто не мог сказать, возымело ли это действие. В «Прорицании вёльвы» Тор убил чудовище, но от его смрадного дыхания погиб сам.

Распитие пива после вкушения освященной пищи проходило по тому же драматическому сценарию. После того как рог с освященным пивом был опустошен, демон был повержен. Эта сцена изображена на Госфортском кресте, где приносящего жертву изобразили с рогом в руке; у ног его поверженный демон. Эпизод на пиру был тесно связан с жертвоприношением: пиво обретало свою духовную силу и удачу после пролития жертвенной крови. Тот факт, что напиток жизни был вдохновлен жертвоприношением, заключался в мифической формуле, приведенной в поэме «Речи Гримнира» (Grimnismal):

Хейдрун коза,

на Вальхалле стоя,

ест Лерад листву;

мед сверкающий

в чан она цедит,

тот мед не иссякнет[142].

Эта тема развивается и в мифе о сотворении и гибели Квасира. Так об этом поведал Снорри: «Все началось с того, что боги враждовали с народом, что зовется ванами. Но потом они назначили встречу для заключения мира, и в знак мира те и другие подошли к чаше и плюнули в нее. А при расставании боги, чтобы не пропал втуне тот знак мира, сотворили из него человека. Он зовется Квасир. Он так мудр, что нет вопроса, на который он не мог бы ответить. Он много странствовал по свету и учил людей мудрости. И однажды, когда он пришел в гости к неким карлам, Фьялару и Галару они позвали его как будто затем, чтобы поговорить с глазу на глаз, и убили. А кровь его слили в две чаши и котел, что зовется Одрёрир, – чаши же зовутся Сон и Бодн, – смешали с той кровью мед, и получилось медовое питье, да такое, что всякий, кто ни выпьет, станет скальдом либо ученым. Асам же карлы сказали, будто Квасир захлебнулся в мудрости, ибо не было человека столь мудрого, чтобы мог выспросить у него всю мудрость». Карлики отдали «драгоценный мед» великану Суттунгу в качестве выкупа за жизнь его отца. Эль в ритуале именовался лёгром (Logr), и, судя по описаниям, этот термин применяли также и к крови жертвы.

Ритуал, связанный с приготовлением пива и его подношением на пиру, мистически изображал завоевание и празднование победы. Драму, заложенную в этих церемониях, превратили в миф, рассказывающий о том, как Один похитил у Суттунга «мёд поэзии». Снорри пересказал этот миф с лукавым юмором. Его версия содержит элементы ритуала, так и элементы волшебных сказок. Все это составляет запутанное целое, из-за чего все наши попытки проанализировать этот миф становятся совершенно бесполезными. Основные события излагаются в группе стихов, включенных в поэму «Речи Высокого», и эта версия, очевидно, ближе к оригиналу легенды:

104…Речи я вел

и удачи добился

в палатах у Суттунга.

105 Гуннлёд меня

угостила медом

на троне из золота;

плату недобрую

деве я отдал

за ласку, любовь,

за всю ее скорбь.

Далее Один поведал, как проник в пещеру Суттунга, пробурив скалу буром Рати:

106 Рати клыкам

в камень велел я

крепко вгрызаться;

ётунов стены

меня обступили,

мне гибель грозила.

Назвавшись Бёльверком, то есть Злодеем, Один соблазнил деву Гуннлёд, и та разрешила ему выпить три глотка меда. Гость не стал скромничать: «С первого глотка он осушил Одрёрир, со второго – Бодн, а с третьего – Сон, и так достался ему весь мед», – говорит Снорри в «Языке поэзии».

107 Хитростью вдоволь

я насладился,

все умный сумеет;

так ныне Одрёрир

в доме священном

людей покровителя.

Так, согласно «Речам Высокого», котел Одрёрира («Приводящий дух в движенье») оказался в чертоге Одина.

В век викингов хмельное питье прославляли главным образом за то, что оно было источником, откуда поэты и мудрецы черпали вдохновение. С самых ранних времен люди верили, что в чаше заключается разумное начало – гад[143],

вдохновляющее человека на мудрые речи, порождающее мудрые мысли и слова, обладающие силой. По всем правилам сваренное пиво освежало и обновляло хамингью клана, наделяло силой и здоровьем его членов, благословляло их труды, защищало владения и имущество. Единодушно восхваляя хмельной мед, как источник вдохновения, скальды затемнили его ценность как напитка жизни. Версия мифа о Суттунге, созданная Снорри, отражала идеи века викингов, однако стихи «Речей Высокого» сохранили более правильное понимание хмельного питья, назвав ее животворным снадобьем, которое покрывает щеки людей краской цветущего здоровья (litar), продлевает молодость, дарует силы и заставляет кровь быстрее бежать в жилах.

Великие моменты празднества, такие как жертвоприношение, вкушение пищи и церемония распития хмельного меда или пива, были лишь религиозными вершинами над лабиринтом ритуальных моментов, начиная от приготовления к блоту до роспуска участников пира. Каждый этап обряда – приготовление пива, ополаскивание котлов, кубков – сопровождался торжественными церемониями, и каждый момент ритуального действия включал в себя драматический мотив праздника. Что касается церемоний приготовления, то мы имеем всего лишь одно их описание, приведенное в легенде, где рассказывается о том, как был добыт пивной котел. «Песнь о Хюмире» – одна из самых литературизованных поэм «Старшей Эдды», основанная на ритуальной драме – в ней описан обряд приготовления пива, вернее, подготовка к нему:

Раз боги с охоты

вернулись с добычей,

затеяли пир,

чтобы всласть насытиться;

прутья кидали,

глядели на кровь —

узнали, что вдоволь

котлов у Эгира[144].

У Эгира, морского великана, не нашлось подходящего котла, и тот велел Тору отправиться к великанам, чтобы раздобыть «пива корабль». Легенда рассказывает, как оберегалась святость и удача во время приготовления напитка и принадлежностей для этого. Церемониальное значение этой истории проявилось и в том, что завоевание котла было тесно связано с легендой о борьбе аса Тора со Змеем Мидгарда.

Путем сравнения свидетельств, содержащихся в мифах, и информации, передаваемой поэтическими средствами, мы сможем сформулировать идею ритуальной драмы северян, демонстрирующей черты, типичные для примитивной или классических религий. События, которые формируют тему драмы, живут в самих последователях культа; их память и воображение наполнены образами, готовыми возникнуть при малейшем намеке. Они видели, как бог большими шагами пересекает холодные неприступные горы Утгарда, его глубокие бесприютные ущелья, переходит вброд ледяные реки, которые вонзаются в его плоть сотнями острых мечей, предстает перед великаном в его чудовищном великолепии. Образы, сохраненные в памяти, вызывала к жизни ликующая радость победы; они возникали в объектах, присутствующих на церемониях, в актах и жестах, которые порождались требованиями жертвоприношения. Драма в основном состояла из таких ритуальных функций, которые не были обязаны своим существованием и драматической силой ни историческому, ни артистическому импульсу. С другой стороны, чисто церемониальные операции незаметно превращались в позы ярко выраженного драматического характера, вроде того, что упомянут в рефрене «Хвалебной песни Тору»: «Разозлившись, стоял брат Рёсквы; отец Магни стал победителем, но сердца Тьяльви и Тора не дрогнули». Но даже в этих случаях отношение имело в основном ритуальную и религиозную цель, как мы видим в аналогичных формах в других религиях. Чтобы убить животное, жрец должен был совершить насилие над своими чувствами и церемониально укрепить и усилить себя. Именно эта ритуальная необходимость придавала его жесту драматическую силу. Со временем церемонии превратились в подражание и стали лишь имитировать действие. Драма, лежащая в основе мифа о Хрунгнире, возможно, нашла свой выход в сцене, больше соответствующей нашим идеям о символическом представлении, и, хотя

наши сведения об этом очень скудны, подробностей этой истории, взятых вместе с другими аллюзиями, вполне достаточно, чтобы завершить эту картину.

И все же, пытаясь понять последовательность идей в примитивной или классической культурах и перевести психологию, лежащую в основе этих идей, в современные формы, мы ставим телегу впереди лошади. Мы стремимся объяснять дух драмы привычными для нас методами, согласно которым воспоминания, хранящиеся в сознании людей, пробуждались с помощью внушающей силы, заложенной в форме драматического переживания мифа. Но то, что считается в нашем способе мышления второстепенным, является с классической точки зрения самым главным. Драма – это сама реальность, а воображение или воспоминание – это всего лишь отражение великих событий, представленных в драме.

Вероятно, демоны тоже были символически представлены в ритуальной драме, но по этому вопросу наша информация крайне скудна. Следует отметить, что ганд (gandr), колдовской посох, жезл или магический инструмент ведьм (метла, прялка) является в мифологии и, возможно, в ритуале синонимом демона. Этот посох принадлежит Змею Мидгарда, Ёрмунганду, и волку Фенриру, Ванарганду. Это имя содержит в себе намек на реку Ван, текущую в нижнем мире. На Госфортском кресте демоны изображены в характерной для них форме переплетенных широких лент, которые заканчиваются ощеренной пастью. Вполне возможно, что резчик выбрал эту орнаментальную модель, потому что она напоминала ему привычное изображение, виденное им в зале блота.

Сотворение мира

Жертвоприношение возрождало жизнь. Люди обновляли свою хамингью, или удачу, а это означало, что мир создавался заново, что «полезность», под которой понимались щедрость и плодородие природы, обретала новую жизнь. Благодаря блоту добрая земля со всеми ее прыгающими, летающими и тянущимися к свету творениями, небесами, солнцем и луной была избавлена от злых сил и не представляла опасности. На языке мифа это звучало так: мир отвоеван у великанов; он поднялся, свежий и сильный, благодаря их смерти. Нет сомнений, что северная драма включала в себя созидательный аспект, рождающий мир, клан или народ заново, как и в других религиях подобного типа. Это предположение подтверждается легендами, которые имеют явные признаки ритуальной драмы. Нашими знаниями о древней космогонии мы в основном обязаны рассказам Снорри в его «Эдде». Снорри, очевидно, переработал разнообразные легенды и создал всеобъемлющую историю мира; его история сотворения мира приняла формы гармонизированного текста в форме диалога конунга Гюльви, назвавшегося именем Ганглери, и Одина; но в целом черты легенд, на которых она была основана, хорошо сохранились.

В начале времени не было ни земли, ни неба, ни моря, омывающего берег, «лишь бездна зияла», называемая Гиннунгагап. С севера нависал ледяной Нифльхейм, где в туманной мгле бушевали жестокие бури. В центре Нифльхейма рокотал Кипящий Котел, Хвергельмир, из которого берут начало многочисленные реки. На юге пылал Муспелльсхейм, так в «Видении Гюльви» говорил о ней Третий, в ответ на вопрос заглавного героя: «Всего раньше была страна на юге, имя ей Муспелль. Это светлая и жаркая страна, все в ней горит и пылает. И нет туда доступа тем, кто там не живет и не ведет оттуда свой род. Суртом называют того, кто сидит на краю Муспелля и его защищает. В руке у него пылающий меч, и, когда настанет конец мира, он пойдет войною на богов и всех их победит и сожжет в пламени весь мир».

Прежде чем родились боги, Гиннунгагап покрывал лед: «Когда реки, что зовутся Эливагар, настолько удалились от своего начала, что их ядовитая вода застыла подобно шлаку, бегущему из огня, и стала льдом, и когда окреп тот лед и перестал течь, яд выступил наружу росой и превратился в иней, и этот иней слой за слоем заполнил Мировую Бездну». Теплый воздух из Муспелльсхейма растопил иней, покрывавший Гиннунгагап: «…Тот иней стал таять и стекать вниз, капли ожили от теплотворной силы и приняли образ человека, и был тот человек Имир, а инеистые великаны зовут его Аургельмиром. От него-то и пошло все племя инеистых великанов». Когда Имир спал, по всему его телу выступил пот. Из-под мышки его левой руки родились мужчина и женщина, а его правая нога породила сына на левой. Так появились инеистые великаны, которые со временем заполонили весь мир.

На вопрос Ганглери, где жил и чем питался Имир, Высокий поведал: «Как растаял иней, тотчас возникла из него корова по имени Аудумла, и текли из ее вымени четыре молочных реки, и кормила она Имира». Тогда сказал Ганглери: «А чем же кормилась сама корова?» Высокий говорит: «Она лизала соленые камни, покрытые инеем, и к исходу первого дня, когда она лизала те камни, в камне выросли человечьи волосы, на второй день – голова, а на третий день возник весь человек. Его прозывают Бури. Он был хорош собою, высок и могуч. У него родился сын по имени Бор. Он взял в жены Бестлу, дочь Бёльторна великана, и она родила ему троих сыновей: одного звали Один, другого Вили, а третьего Ве».

Когда боги выросли и набрались сил, они убили Имира; его кровь полилась потоками и затопила весь мир, и все инеистые великаны погибли в этом потоке. Только один Бергельмир спасся вместе с семьей, укрывшись в ковчеге. От него пошли следующие поколения великанов. Тело Имира боги бросили в самую глубь Мировой Бездны – так образовалась твердь земная; кости и зубы стали горами и камнями; кровь – реками и морями. Череп Имира стал небосводом: «Взяли они и череп его и сделали небосвод. И укрепили его над землей, загнув кверху ее четыре угла, а под каждый угол посадили по карлику. Их прозывают так: Восточный, Западный, Северный и Южный. Потом они взяли сверкающие искры, что летали кругом, вырвавшись из Муспелльсхейма, и прикрепили их в середину неба Мировой Бездны, дабы они освещали небо и землю. Они дали место всякой искорке: одни укрепили на небе, другие же пустили летать в поднебесье, но и этим назначили свое место и уготовили пути. И говорят в старинных преданиях, что с той поры и ведется счет дням и годам».

На вопрос Ганглери, как устроена земля, Один поведал: «Она снаружи округлая, а кругом нее лежит глубокий океан. По берегам океана они отвели земли великанам, а весь мир в глубине суши оградили стеною для защиты от великанов.

Для этой стены они взяли веки великана Имира и назвали крепость Мидгард. Они взяли и мозг его и, бросив в воздух, сделали облака».

Это краткое описание древней истории, когда обитаемая земля обретала свои очертания под влиянием враждующих сил жара и холода, представляет нам северный взгляд на природу. Люди, которые придумали эти легенды, слышали рев океана. Они видели голые склоны гор и ощущали на себе холодные порывы ветра, дующие с ледников. Их концепция сил, действующих в мире, однако, была основана не на абстрактных размышлениях и не на смутных теориях о гипотетическом состоянии вещей; не важно, включал ли в себя космогонический взгляд на мир элемент размышления или нет, он был утрачен и проясняется в образах, взятых из ритуальной драмы, неразрывно связанной с обрядом жертвоприношения. Картина ледников, сползающих с гор, словно «шлак, бегущий от огня», определенно появилась не благодаря стилистическому мастерству Снорри. Эта деталь встречается в легендах, которые он использовал для своего литературного описания. Более чем вероятно, что наблюдение, породившее метафору Снорри, заложено в самой основе норвежского космогонического мышления. Поместив поток Хвергельмир (Кипящий Котел) в центре Нифльхейма, оно демонстрирует точность утверждения, которое не только предполагает драматическую картину, но и напрямую демонстрирует взаимоотношения между ритуальным опытом и космогоническим мышлением по вопросу о том, какие силы участвуют в игре элементов мира. Фактически легенда была создана человеком, который видел, как столкновение огненной и водной стихий породило мир.

Центр творческого эпизода драмы сосредоточен в огне и жертвенных котлах. Смерть Имира – это древний жертвенный миф, который прочитывается как пьеса о сотворении мира. Сама легенда до сих пор производит впечатление драматической постановки: «Сыновья Бора (…) взяли Имира, бросили в самую глубь Мировой Бездны и сделали из него землю, а из крови его – море и все воды. Сама земля была сделана из плоти его, горы же из костей, валуны и камни – из передних и коренных его зубов и осколков костей».

Мы должны удовлетвориться общим описанием символического ритуала сотворения, который воплощался в заклании и рассечении на части перед положением в котел жертвенного животного. Единственная сцена, изложенная Снорри в «Видении Гюльви», относящаяся к этой драме, сохранилась среди обломков мифологии, а именно миф о Бергельмире, в котором говорится о Всемирном потопе, но, к сожалению, он изложен так сжато и малопонятно, что мы не можем получить полную картину: «Сыновья Бора убили великана Имира. А когда он пал мертвым, вытекло из его ран столько крови, что в ней утонули все инеистые великаны. Лишь один укрылся со всею своей семьей. Великаны называют его Бергельмиром. Он сел со своими детьми и женою в ковчег и так спасся. От него-то и пошли новые племена инеистых великанов».

В эддической песни «Речи Вафтруднира» великан говорит: «За множество зим / до создания земли / был Бергель-мир туре; / в гроб[145] его / при мне положили, / вот что первое помню»[146]. Этот стих, очевидно, воспроизводит ритуальный акт драматического характера, но, к сожалению, в объяснении содержится слово неизвестного нам значения. В «Песни о Гротти» (Grottasongr), как и в «Песни Дёрруда», «лудр» (Ludr) означает ручную мельницу: «Вот появились / в палатах конунга / вещие девы / Фенья и Менья; / Фроди они, / Фридлейва сыну, / сильные девы, / отданы в рабство. / К мельнице их / подвели обеих, / жернов вращать / велели тяжелый: / не дал им Фроди / на миг передышки, / пока они песню / ему не запели».

Эта песнь представляет собой ритуальную драму, сюжетом которой является перемалывание соли в богатство и удачу для короля. В скальдической поэме кеннинг, объединяющий «лудр» со словом «солод», обозначает пивной котел. Также слово «лудр» встречается в формуле, которую использовали для обеспечения хорошей погоды на море: «…Коль в море шумящем / Буря застигнет тебя: / Ветры и воды почтут твою волю, / Берег найдешь, невредим»[147].

В результате сравнительного анализа мы узнаем, что словом «лудр» обозначали и жертвенные сосуды, но остаемся в неведении относительно их характера в истории о великане Бергельмире. Эти вольные размышления проливают свет на описание в «Вёлуспе» самых ранних времен. Начальные стихи ведут нас прямо в зал, в тот момент, когда создается драма творения:

3 В начале времен,

когда жил Имир,

не было в мире

ни песка, ни моря,

земли еще не было

и небосвода,

бездна зияла,

трава не росла.

4 Пока сыны Бора,

Мидгард создавшие

великолепный,

земли не подняли,

солнце с юга

на камни светило,

росли на земле

зеленые травы.

Процесс возделывания был, вероятно, представлен ритуальным применением культовых орудий труда над телом жертвенного животного. Все это совершалось с помощью быстрых жестов и движений руки и других символических действий.

И хотя «Вёлуспа» не дает сведений о последовательности и характере ритуала, ее стихи знакомят нас со сценой и обстановкой драмы; зал – это мир, небо – крыша дома. Первые лучи солнца осветили жертвенник. В описании земли или суши «Вёлуспа» использует поэтический термин «бьёд» (bjod), который, вероятно, имеет ритуальное происхождение. Этот термин для последователей культа выражал живость сцены, когда появилась земля и заняла свое место в мире.

Согласно «Вёлуспе», за созданием мира последовала сцена, в которой беспорядочный хаос небесных тел был заменен фиксированным порядком и ритмичным движением. Сначала солнце и луна не имели удачи и души и бродили по небу, пока боги не определили их пути:

5 Солнце, друг месяца,

правую руку

до края небес

простирало с юга;

солнце не ведало,

где его дом,

звезды не ведали,

где им сиять,

месяц не ведал

мощи своей.

6 Тогда сели боги

на троны могущества

и совещаться

стали священные,

ночь назвали

и отпрыскам ночи —

вечеру, утру

и дня середине —

прозвище дали,

чтоб время исчислить.

Создание мира завершилось рождением человека и возникновением клана:

17 И трое пришло

из этого рода

асов благих

и могучих к морю,

бессильных увидели

на берегу

Аска и Эмблу,

судьбы не имевших.

18 Они не дышали,

в них не было духа,

румянца на лицах,

тепла и голоса;

дал Один дыханье,

а Хёнир – дух,

а Лодур – тепло

и лицам румянец.

Боги наделили бездыханные деревья – Ясень и Иву – дыханием жизни, судьбой и честью. Это описание напоминает драму. Знакомя читателя с тремя богами, поэт использует такое выражение: «И трое пришло / из этого рода / асов благих». Нам не нужно особо напрягать свое воображение, чтобы увидеть трех жрецов, которые руководили жертвоприношением, тем самым исполняя свой священный долг.

Символизм жертвенного места

Принцип жизни, опыт, который определяет идеи и действия, их гармонию и взаимосвязь, у тевтонов придавал ритуалу блота космическую значимость. Эта фундаментальная характеристика праздника предполагает взгляд на жертвенное место как на космогонический символ, а гипотеза подобного рода рождается из сравнения с похожими ритуалами в других культурах. Она схожа с идеям брахманов, если вспомнить о ведическом учении. Жертвенное место представляет собой драматическое подражание всему миру, или, говоря современным языком, прообраз или прототип места обитания человечества, как назвали бы его тевтоны и их родичи по духу. На Севере очаг, котел и кубок составляли космическую сцену, изобилующую символами, которые заимствовали несколько частей из драмы. На этой сцене, или жертвеннике, были символические эквиваленты неба и земли, о которых мы узнаем из разрозненных аллюзий. Карта мира, приведенная в «Вёлуспе», стала нам понятной после того, как обнаружилось, что она была создана на основе легенд, которые описывали ритуальные представления. Воды, которые дали начало всем рекам, питающим землю, были обнаружены в жертвенных котлах и все еще носят имена, говорящие об их происхождении: Хвергельмир (Кипящий Котел) и «оба Керлауга», то есть жертвенные сосуды.

Космический характер жертвенника помогает понять несколько темных стихов в эддических песнях. 42-й стих «Речей Гримнира», очевидно, представлял собой ритуальный акт драматической значимости: «Боги и Улль / тем благо даруют, / кто пламя размечет; / если снимут котлы, / откроется взорам / мир сынов асов»[148]. Со своего места между кострами Гримнир-Один говорит: «Священную землю / вижу лежащей / близ асов и альвов». В этих стихах, вероятно, описано место вокруг очага, как оно представлялось взгляду человека, приносившего жертву. Благодаря «Речам Высокого» мы видим волнующую активность сцены: «Так ныне Одрёрир / в доме священном / людей покровителя», то есть на краю священного места человечества (согласно Бугге). Этот стих является драматическим толкованием спуска Одина в нижний мир за напитком жизни, как его называют в мифе о Суттунге. С помощью этого стиха мы становимся зрителями финальной сцены, когда котел торжественно ставится на свое место в зале.

Все эти намеки ввели нас в мифическую географию жертвенного места и одновременно в космическую важность таких действий, как помещение котлов на огонь и снятие их оттуда. Это наблюдение проливает свет на композицию песни «Речи Гримнира» и предполагает внутреннюю ассоциативную связь с тем, что кажется с первого взгляда собранием разрозненных мифологических предметов. Поэт начинает с изображения Одина, стоящего между кострами; потом приводит список божественных чертогов с упоминанием отличительных черт каждого. Теперь мы понимаем, что дидактический обзор божественных жилищ был составлен на основе участия автора в ритуале блота. Интересно также, что он использует ритуальный термин для огня, funi, как и автор «Речей Фафнира» (Fafnismal), в эпизоде церемониального происхождения.

На жертвеннике непременно присутствовала горсть земли, которая символизировала земную твердь; плодородную почву также могла представлять субстанция, называемая аур (aurr) – ил, тина, грязь, возможно, плесень. В «Речах Альвиса» на вопрос Тора, как называется земля в разных мирах, карлик отвечает: «Землей – у людей / и Долом – у асов, / Путями – у ванов, / Зеленой – у турсов, / Родящей – у альвов, / у богов она – Влажная»[149]. Слово «аур» в данном случае заменено определением «Влажная». Аур называют белым не из-за цвета, а из-за его чистоты и святости, способности очищать и благословлять. Этот священный символ в дальнейшем именуется силой земли – мегином. Из других источников мы узнаем, что он использовался для целей освящения, будучи смешанным с другими жертвенными ингредиентами, такими как вода или жидкость, взятая из котлов. В «Вёлуспе» сказано, что норны поливают корни Мирового Древа «влагой мутной» – илом, собранным со дна источника Урд, чтобы его крона всегда оставалась зеленой и свежей:

19 Ясень я знаю

по имени Иггдрасиль,

древо, омытое

влагою мутной;

росы с него

на долы нисходят;

над источником Урд

зеленеет он вечно.

В 14-м стихе «Вёлуспы» содержится намек на ритуальное место, когда речь идет о сотворении племен карликов: «…появились / из камня земли, / пришли через топь / на поле песчаное», то есть из мест, где лежит аур.

В центре мира растет Мировое Древо – ясень Иггдрасиль, от корней которого берут свое начало животворные воды. Вот что поведал о нем Равновысокий, в ответ на вопрос Ганглери: «Тот ясень больше и прекраснее всех деревьев. Сучья его простерты над миром и поднимаются выше неба. Три корня поддерживают дерево, и далеко расходятся эти корни. Один корень – у асов, другой – у инеистых великанов, там, где прежде была Мировая Бездна. Третий же тянется к Нифльхейму, и под этим корнем – поток Кипящий Котел, и снизу подгрызает этот корень дракон Нидхёгг. А под тем корнем, что протянулся к инеистым великанам, – источник Мимира, в котором сокрыты знание и мудрость».

На первый взгляд это описание должно поразить читателя отсутствием всякой связи. Возможно, оно было составлено по нескольким легендам различного происхождения. Однако вполне возможно, что на жертвенник ставили несколько сосудов с водой: из источника Урд, а также из источника Мимира. Священное древо и источник принадлежали святому месту, расположенному снаружи, но принцип блота требовал, чтобы они были представлены на жертвеннике. По всей вероятности, дерево было принесено в зал в форме ветки или прута.

В 27-м стихе «Вёлуспы» Иггдрасиль величают эпитетом heisvanr – «до неба встающим», и это определенно не просто поэтическое преувеличение:

27 Знает она,

что Хеймдалля слух

спрятан под древом,

до неба встающим;

видит, что мутный

течет водопад

с залога Владыки. (…)

Это слово, «Хейд», встречается в двух мифических соединениях, имеющих, очевидно, ритуальное происхождение. В первом случае речь идет о Хейдрун – козе, которая питается листьями Лерад и «мед сверкающий в чан она цедит»; во втором – в 36-м стихе «Речей Сигрдривы», в котором речь идет о постижении мудрости: «Познай руны мысли, / если мудрейшим / хочешь ты стать! / Хрофт разгадал их / и начертал их, / он их измыслил / из влаги такой, / что некогда вытекла / из мозга Хейддраупнира / и рога Ходдрофнира». Этот стих не подкрепляется никакой другой легендой, касающейся этих загадочных образов, но контекст предполагает, что словом «хейд» обозначали содержание сосуда с пивом. Можно предположить, что heidvanr – это обряд вливания эля, совершенный над деревом, «произрастающим» из аура на жертвеннике.

Как уже упоминалось, воды были представлены котлами и чашами с пивом. Об истоках всех рек говорится в «Речах Гримнира»: «Эйктюрнир олень, / на Вальгалле стоя, / ест Лерад листву; / в Хвергельмир падает / влага с рогов – / всех рек то истоки». Далее следует перечисление названий рек. Кермт и Эрмт Тор переходит вброд «в те дни, когда асы / вершат правосудье / у ясеня Иггдрасиль», другими словами, бог драмы проходит мимо котлов в своей ритуальной процессии, когда «священные воды кипят, / пламенеет мост асов». Возможно, Хлорриди – это ритуальное имя, которое объясняется ссылкой на этот обряд.

Пивные котлы и котлы для варки мяса почти неразличимы в легендах, возможно, по той простой причине, что с точки зрения драмы они ничем не отличаются друг от друга, так как и те и другие олицетворяют либо священные воды, либо прототип моря или реки; их ритуальное название – «лёгр», означающее и пиво и кровь.

Как было сказано в ранее, сокровища и семейные ценности составляли жизнь и удачу клана; кольцо вождя было символом его чести и гарантией его власти. Вождь не расставался драгоценным обручьем во время битвы; во время суда над ним приносились клятвы; кольцо водружалось на жертвенник дома, где происходил блот. Кольца клана были вместилищами сакральной силы, без них не совершался обряд блота; кольца и другие сокровища являлись воплощением хамингьи клана и участвовали в обновлении клана, происходившем во время жертвоприношения. Ритуальная сила сокровищ мистически отображена в мифе о Драупнире, кольце богов, которое каждую девятую ночь роняло восемь колец той же ценности.

По аналогии с ведическим ритуалом мы можем предположить, что золото окунали в первобытные воды; эта догадка подтверждается 27-м стихом «Речей Гримнира», где сказано, что реки, приходящие из Хвергельмира, текут вокруг ходда (hodd), или сокровищ богов. В поэтическом тезаурусе эта драматическая сцена увековечена во множестве кеннингов, где золото именуют «огнем вод», «огнем Эгира». Во «Второй Песни Хельги, убийцы Хундинга» Сигрун в сердцах обращает слова клятвы Дага против него самого: «Клялся ты светлой / влагой Лейфтра / и камнем Унн / в холодной росе!»[150] Возможно, эти слова относятся к церемониальному акту: они подтверждались священной жидкостью и золотом, которые находились в центре, усиливаясь, таким образом, не только силой ритуала блота, но в особенности актуальным событием, заложенным в драматической сцене.

Ритуальное имя для золота и сокровищ – вместилищ силы и удачи рода – ауд (аибг). Лишиться ауда и радости – это квинтэссенция человеческого горя. Человек, переживший это, превращался в изгоя и становился волком: «Было бы местью / за гибель Хельги, / если б ты волком / скитался в чаще, / нищим и сирым, / вечно голодным, / разве что трупы / тебя б насыщали!»[151] – так Сигрун проклинает Дата, погубившего ее мужа Хельги. Ауд входил в космическую генеалогию, как ближайший родственник земли, дня и ночи, а потому играл свою роль в драме сотворения мира.

Аналогии из ритуалов других народов позволяют предположить, что культовые орудия, покоящиеся на алтаре, играли в этой драме свою роль. Они символизировали человека или место; их нельзя было перемещать с одного места на другое, поднимать вверх или опускать вниз, не отмечая какого-либо мифического события. Когда золото лежало в середине вод, оно могло представлять собой мир в процессе творения или место в новорожденном мире. Некоторые намеки относительно драматического применения этих символов можно найти в мифологии и поэтических кеннингах.

Среди культовых предметов, возложенных на жертвенник, мы видим меч, и это нас совсем не удивляет. «Песнь о Фйольсвидре» (Fjolsvinnsmal) представляет собой перечень ритуальных образов, но благодаря своему темному и уклончивому характеру он похож на собрание загадок: в 31-м стихе песни говорится о чертоге, «хранимом волшебным огнем» (vafrlogi) или «полымем вселенной». Сияющие палаты также упоминаются в 37-м стихе «Вёлуспы», в котором говорится о золотом чертоге карликов в Нидавеллир («Полях мрака») и доме великанов в Окольнир, в местности, называемой «Неостывающая»: «Стоял на севере / в Нидавеллир / чертог золотой, – / то карликов дом; / другой же стоял / на Окольнир дом, / чертог великанов, / зовется он Бримир». Далее мы узнаем, что Бримир – это имя меча, самого лучшего меча, поскольку к нему применяют эпитет, используемый для того, чтобы отличать божественные или ритуальные предметы. Эти разрозненные намеки сливаются друг с другом, достигая некоторой связи, когда встречаются с сакральной фразой из «Речей Сигрдривы»: «Стоял на горе / в шлеме, с мечом (Brimis); / тогда голова / Мимира молвила / мудрое слово / и правду сказала, / что руны украсили / щит бога света». В этих стихах говорится об Одине, беседующем с головой Мимира, иносказательно – здесь запечатлен образ вождя, приносящего жертву. Вождь приближается к алтарю и поднимает меч, наполненный удачей блота, чтобы увидеть знамения. В свете этого отрывка другие стихи, процитированные выше, опровергают некоторую их неясность; меч – или, как «Песнь о Фйольсвидре», копье – мог, как и золото, символизировать место в идеальном мире.

От этих упоминаний о роли, которые Бримир играл в ритуале, мы переходим к 49-му стиху из поэмы «Перебранка Локи» (Lokasenna), в котором говорится, что связывание демона Локи изображалось ритуальным актом в жертвенном зале и что этот акт предполагал использование меча: «Локи, ты весел, / но будешь недолго / резвиться на воле, / ибо к скале тебя / сына кишками / боги привяжут». В «Видении Гюльви» Снорри поведал, как асы поймали Локи, принявшего образ лосося, его же сетью и связали кишками сына: «Превратили асы Вали в волка, и он разорвал в клочья Нарви, своего брата. Тогда асы взяли его кишки и привязали Локи к тем трем камням. Один упирается ему в плечи, другой – в поясницу, а третий – под колени. А привязь эта превратилась в железо. Тогда Скади взяла ядовитую змею и повесила над ним, чтобы яд капал ему в лицо. Но Сигюн, жена его, стоит подле и держит чашу под каплями яда. Когда же наполняется чаша, она идет выбросить яд, и тем временем яд каплет ему на лицо. Тут он рвется с такой силой, что сотрясается вся земля. Вы зовете это землетрясением. Так он будет лежать в оковах до Гибели Богов». Теперь ритуал стал нам понятен: демон связан внутренностями жертвы. Этот эпизод помогает нам понять один из «темных» стихов «Вёлуспы»:

35 Пленника видела

под Хвералундом,

обликом схожего

с Локи зловещим;

там Сигюн сидит,

о муже своем

горько печалясь.

Из этой ритуальной картины автор получает вдохновение для буйной прелюдии ко дню конца света: «Трепещет Иггдрасиль, / ясень высокий, / гудит древний ствол, / турс вырывается». Демон, связанный по рукам и ногам, рвет свои путы.

Мудрость, порожденная блотом, скрывалась в священных водах под Мировым Древом; добрые советы, знамения и предсказания вытекали из источника, чтобы быть собранными с помощью ритуальных средств; источник или, в мифическом воплощении, норны, определял судьбы и будущее:

20 Мудрые девы

оттуда возникли,

три из ключа

под древом высоким;

Урд имя первой,

вторая Верданди, —

резали руны, —

Скульд имя третьей;

судьбы судили,

жизнь выбирали

детям людей,

жребий готовят.

Мудрость обрела своего представителя в лице Мимира, советника Одина. Иногда Мимир появляется как голова – в мифе, пересказанном Снорри, объясняется, как голова была отделена от тела великана и сохранена для предсказаний. Эта легенда основана на ритуальном акте; голова, произносившая предсказания, – ее можно было видеть либо в черепе жертвы, либо в котле или, что более вероятно, в обоих символах – представляла собой Мимир, силу мудрости. Источник Мимира, чаша с элем, был центром ритуальной сцены, о которой говорится в 28-м стихе «Вёлуспы»:

…Знаю я, Один,

где глаз твой спрятан:

скрыт он в источнике

славном Мимира!

Каждое утро

Мимир пьет мед

с залога Владыки.

В этом стихе говорится, что Один заложил свой глаз, чтобы получить мудрость. Но из-за краткости этой легенды и отсутствия параллелей любая попытка реконструкции этого ритуального акта обречена на неудачу.

«Вёлуспа»

I

Благодаря отрывкам и обломкам древней литературы мы можем получить некоторое представление о ритуальной драме. К счастью, существует поэма, которая дает исчерпывающее понятие о жертвенном празднике, а именно «Прорицание вёльвы» (Voluspa), но, чтобы выявить очевидную ценность поэмы в ее отношении к сценам блота и ее религиозное значение, необходимо сначала выявить, какое место занимал ее автор в интеллектуальном развитии века викингов.

«Вёлуспа» – это не просто иллюстрация жертвенного празднества. Ее автор – гений, который глубоко задумывался о судьбах людей и о значении тех или иных событий в истории; его разум породил видение космической трагедии от начала времен до ее свершения. Чтобы описать свои видения, он ведет повествование от имени вёльвы, мудрой пророчицы Севера, чей взгляд проникает через все миры и заглядывает в будущее – которое пока «еще не пришло», – а также в отдаленные глубины прошлого.

Ее память уходит в то время, когда еще ничего не существовало: ни хладных волн, ни зеленой травы, ни небес, охватывающих мир; ничего, кроме огромной бездны. Из зияющей пустоты могучие существа подняли землю, зазеленевшую травой; солнце осветило небо и пошло путем, который определили боги. Вёльва поведала, как асы идут по новорожденной земле, гордые своей молодостью и безграничной силой:

7 Встретились асы

на Идавёлль-поле,

капища стали

высокие строить,

сил не жалели,

ковали сокровища,

создали клещи,

орудья готовили.

8 На лугу, веселясь,

в тавлеи играли,

все у них было

только из золота (…).

Над их головами раскинул ветви Иггдрасиль, Древо Мира, шелестя вечнозелеными листьями, между его корнями, у источника, мудрые норны.

Внезапно в мире происходит перемена; асы строятся в боевой порядок и идут в бой против полчищ ванов. Один бросает копье:

24 В войско метнул

Один копье,

это тоже свершилось

в дни первой войны;

рухнули стены

крепости асов,

ваны в битве

врагов побеждали.

Вёльва видит чудовищ и великанов, приближающихся к светлому Асгарду. Асы решают построить стену, чтобы отгородиться от великанов, и заключают сделку со строителем, который в качестве оплаты за свою работу пожелал забрать Фрейю, солнце и луну. Когда оба конца стены уже приблизились друг к другу, асам не осталось ничего иного, как лишить великана вознаграждения, если они хотели сохранить свет мира. С тех самых пор йотуны возжаждали небесного света и любви светлых богинь, а асам пришлось использовать оружие, которое выковали и закалили обманом и невыполненными обещаниями, чтобы отражать уловки и грубую силу своих врагов. Полный дурных предчувствий, Один отправился к провидице, чтобы получить совет:

29 Один ей дал

ожерелья и кольца,

взамен получил

с волшбой прорицанья, —

сквозь все миры

взор ее проникал.

Она видит валькирий, скачущих над землей:

30 Валькирий видала

из дальних земель,

готовых спешить

к племени готов;

Скульд со щитом,

Скёгуль другая,

Гунн, Хильд и Гёндуль

и Гейрскёгуль.

Судьба вольна идти своим чередом. Вёльва видит, как один из асов падет замертво, пронзенный стрелой брата:

31 Видала, как Бальдр,

бог окровавленный,

Одина сын,

смерть свою принял:

стройный над полем

стоял, возвышаясь,

тонкий, прекрасный

омелы побег.

32 Стал тот побег,

тонкий и стройный,

оружьем губительным,

Хёд его бросил.

(…)

Слышится плач – то Фритт, потерявшая сына, оплакивает свое горе:

33…Оплакала Фригг,

в Фенсалир сидя,

Вальгаллы скорбь —

довольно ли вам этого?

Открывается вид на унылую местность, никогда не знавшую лучей солнца, лишенную надежды:

38 Видела дом,

далекий от солнца,

на Береге Мертвых,

дверью на север.

…

39 Там она видела —

шли чрез потоки

поправшие клятвы,

убийцы подлые

и те, кто жен

чужих соблазняет. (…)

В диком непроходимом лесу рождается страшный волк – погубитель солнца:

40 Сидела старуха

в Железном Лесу

и породила там

Фенрира род;

из этого рода

станет один

мерзостный тролль

похитителем солнца.

41 Будет он грызть

трупы людей,

кровью зальет

жилище богов;

солнце померкнет

в летнюю пору,

бури взъярятся —

довольно ли вам этого?

Мир наполняется тревожными голосами. Петухи из разных миров перекликаются друг с другом:

43 Запел над асами

Гуллинкамби,

он будит героев

Отца Дружин;

другой под землей

первому вторит

петух черно-красный

у Хель чертога.

Их голоса заглушает лай чудовищного пса Гарма:

44 Гарм лает громко

у Гнипахеллира,

привязь не выдержит —

вырвется Жадный.

Свет мира померк, проклятье распространяется от богов на жилища людей. Мысли людей омрачены и спутаны из-за переворота в природе и смятения в умах, в отчаянии люди нарушают непреложные законы жизни. Братья воюют друг с другом, никто не верит ближнему; наступает новый век – век мечей и секир:

45 Братья начнут

биться друг с другом,

родичи близкие

в распрях погибнут;

тягостно в мире,

великий блуд,

век мечей и секир,

треснут щиты,

век бурь и волков

до гибели мира;

щадить человек

человека не станет.

Зло вырывается из оков, сотрясая землю:

47 Трепещет Иггдрасиль,

ясень высокий,

гудит древний ствол,

турс вырывается.

С четырех сторон света надвигается воинство мрака. Змей Мидгарда, извиваясь в бушующих волнах, устремляется на Асгард:

50 Хрюм едет с востока,

щитом заслонясь;

Ёрмунганд гневно

поворотился;

змей бьет о волны,

клекочет орел,

павших терзает;

Нагльфар плывет.

Беда, которую давно предсказала богиня, стала реальностью. Один сражается с волком, Фрейр сходится в бою с Суртом. Боги и великаны сражаются и погибают:

52 Сурт едет с юга

с губящим ветви,

солнце блестит

на мечах богов;

рушатся горы,

мрут великанши;

в Хель идут люди,

расколото небо.

Тор обрушивает свой гнев на змея, одерживает победу и, пройдя девять шагов, падает замертво:

56 Тут славный приходит

Хлодюн потомок,

со змеем идет

биться сын Одина,

в гневе разит

Мидгарда страж,

все люди должны

с жизнью расстаться, —

на девять шагов

отступает сын Фьёргюн,

змеем сраженный —

достоин он славы.

Солнце меркнет, земля уходит под воду, звезды срываются с неба, языки пламени поднялись так высоко, что лижут небеса. Но вот в последний раз слышится зловещий лай Гарма, мировой пожар затухает, и земля снова поднимается из моря. Боги возвращаются на Идавёлль-поле, вспоминают былые подвиги:

60 Встречаются асы

на Идавёлль-поле,

о поясе мира

могучем беседуют

и вспоминают

о славных событьях

и рунах древних

великого бога.

61 Снова найтись

должны на лугу

в высокой траве

тавлеи золотые,

что им для игры

служили когда-то.

Земля вновь приносит плоды, возвращается Бальдр:

62 Заколосятся

хлеба без посева,

зло станет благом,

Бальдр вернется,

жить будет с Хёдом

у Хрофта в чертогах.

Поднимается новый чертог с золотой крышей. Здесь будет жить новое поколение людей – чистых сердцем и помыслами:

64 Чертог она видит

солнца чудесней,

на Гимле стоит он,

сияя золотом:

там будут жить

дружины верные,

вечное счастье

там суждено им.

С небес спускается могучий владыка. Темный дракон пролетает, задевая землю крыльями, отягченными мертвыми телами. Вёльва завершает пророчество и удаляется:

66 Вот прилетает

черный дракон,

сверкающий змей

с Темных Вершин;

Нидхёгг несет,

над полем летя,

под крыльями трупы —

пора ей исчезнуть.

Это видение поэта ближе к эсхатологической истории христианства, чем к космогонии древних германцев; нет сомнений, что на него произвели огромное впечатление апокалиптические предсказания церкви. Но здесь, как и во всех других случаях, когда речь идет о творениях живых людей, такие понятия, как «заимствование» и «влияние», не только бесполезны, но и вредны. Аналитический метод и рациональный подход не способен выявить замысел автора, раскрыть образы и идеи, явившиеся неизвестно откуда; поиски истоков и параллелей в истории религии, литературе и других областях истории бесплодны, подобный подход опустошает мир живых людей и превращает его в кучу интеллектуального мусора.

Автор поэмы не был христианином, его идеи и образы, в которых нашли выражение его надежды и страхи, не несут следов христианства. Его скорбь не была рождена христианским страхом греха и возмездия, но в своей тевтонской озабоченности при виде того, что почтение к родству подрывается честолюбием и неуемной жаждой власти, он отправляется в сокровищницу древней религии. Здесь он и находит сюжет для своей поэмы, а идеалы, которые оживляют ее образы и оформляют их в драму гибели и воскресения, уходят корнями в веру отцов. Охваченный ужасом, он смотрит на переворот времен, в котором честь – главный источник добродетели, погружается в пучину забвения, а благородные души гибнут в вихре всепоглощающей ярости. Именно святость фрита придает драматическое напряжение его поэме; именно в древнем противоборстве богов и чудовищ, приведшем к катастрофе, достигает кульминации его драма. Несомненно, поэт был знаком с христианской эсхатологией, он черпал вдохновение из апокалиптических сцен Писания, чтобы воплотить собственные мысли и интерпретировать опыт своей эпохи, эпохи викингов.

II

Люди эпохи викингов были народом, для которого жизнь представлялась большим приключением. Великие короли и мелкие вожди, пересекавшие моря и сражавшиеся на чужих берегах, не были только лишь разбойниками. Далеко не все, но многие из них были дальновидными политиками, которые отправлялись за море, чтобы создать свое королевство или завладеть землями. Нельзя не отметить, что дух авантюризма, побуждавший викингов раз за разом пересекать моря и бескрайний океан, шел рука об руку в трезвым расчетом. Авантюризм был в крови викингов, именно он порождал дерзновенные помыслы и честолюбивые замыслы, но чем лучше были продуман план, тем выше был энтузиазм искателей приключений.

Жизнь крестьянина размеренна и скучна. События в ней так же предсказуемы, как времена года, сменяющие друг друга. Сыновья стремились превзойти достижения отцов, все их надежды и подвиги были продиктованы желанием сберечь честь, стяжать славу и укрепить хамингью клана. Все это побуждало молодых викингов покидать дома отцов и отправляться за море. Жизнь этих воинственных странников – и вождей и крестьян – превращалась в игру за славу и власть, в которой воин ставил на карту свою жизнь, всегда готовый рискнуть, чтобы добиться всего или ничего.

Для тевтонов жизнь подразумевала сражение; тевтон держал свое оружие острым, непрестанно оттачивая его о свою честь. И пусть не война, а труд – созидательная деятельность – определял течение жизни и обуславливал появление институций, как социальных, так и религиозных, человек подтверждал свою честь не только тем, что умело возделывал землю и проявлял щедрое гостеприимство, но и храбростью в бою. Самым верным и даже единственным доказательством доблести были подвиги, совершенные боевым оружием. Эти доблестные рыцари с презрением смотрели на тяжелый труд земледельцев и других мирных тружеников, о чем свидетельствует эпиграмма из «Песни о Харбарде»: «У Одина – ярлы, / павшие в битвах, / у Тора – рабы». Согласно древней традиции, война и пиршество были неразделимы. При дворах святых королей каждую ночь свершался обряд хождения рога по кругу. Когда же король со своим двором перемещался в другую страну, жизнь превращалась в нескончаемый круговорот битв и пиров.

В каждом доме удача и честь были фамильным богатством, передаваемым из поколения в поколение, они поддерживались объединенной силой членов клана. Вдали от дома каждому приходилось ковать собственную удачу и поддерживать честь клана в одиночку. И чем больше подвигов совершал человек, тем более требовательной и свирепой становилась его честь, как зверь, который никогда не знает, когда ему снова удастся насытиться. Многие викинги видели, как завоевывались и гибли королевства; величайшим героем считался тот, кто мог сказать: «Королевство потеряно, но никогда не поздно завоевать другое». Когда нравственная сила проявляла себя не столько в том, чтобы доказать, что человек стоит своей чести, сколько в том, что он добился славы, смерть была столь же великим и, возможно, более великим деянием, чем победа. Посмертная слава и жизнь в памяти новых поколений была самым желанным и надежным приобретением. Когда-то для клана честь была хлебом насущным. Теперь она превратилась в крепкий напиток бессмертия, который открывал мир блаженства за вратами могилы.

Влияние истории на интеллектуальную жизнь века викингов наложило сильнейший отпечаток на представление о судьбе. В те времена судьба была связана с удачей клана. Норны определяли – «выбирали» – жизнь ребенка, добавляя в нее следующие составляющие: определенную меру лет, события, чтобы их наполнить, и цели, к достижению которых стоит стремиться. Их «выбор» не считался непреложным законом, но он довлел над человеком и определял его поступки. В жизни викинга судьба воспринималась как божество, обладающее собственной волей; случалось, что судьба выбивала оружие из рук своего подопечного. Верный духу предков, он воспринимал решения судьбы как неизбежное и считал за честь не дрогнуть при встрече с этой деспотичной силой, которая в один день возносит человека на престол, а в другой – бросает его в море на корабль с горсткой людей на веслах. Человек доказывал свою силу умением управляться с парусами, когда их наполнял ветер, а когда приходило время, он с улыбкой отправлялся на дно.

Нигде в век викингов мы не находим отклонений от принципов тевтонской культуры. Завоеватели и короли свято хранили традиции своих предков. Но случалось и так, что негасимый свет старой веры начинал сиять лихорадочным свечением, идеалы и установления отцов преображались и возносились на новый уровень; ритуал и лежащие в его основе идеи приобрели новый импульс, точно так же, как социальные формы приходят на службу новым целям. Когда скандинавы научились выходить в открытое море, преодолевать безбрежные дали и достигать чужих берегов, их миграция стала не просто переменой места. На родных берегах окружавший их мир, каким бы большим он ни был, можно было окинуть внутренним взором; с открытием новых горизонтов древний Мидгард потерял свою определенность и стал превращаться во что-то более похожее на нашу Вселенную. Это изменение мировоззрения породило новое представление о богах и людях. Местные божества, чья власть охватывала только территории их почитателей, были заменены пантеоном богов, правящих миром. Святилище, являвшееся центром Мидгарда, вознесенное на небеса, превратилось в божественный дворец. Прославленные в веках мифы, повествующие о деяниях независимых друг от друга божеств, были превращены в поэтическую мифологию, божественную сагу точно так же, как это сделала более ранняя раса викингов, гомеровские греки.

Эта религия породила нового бога – Одина, прародителя людей, отца богов и повелителя поля брани. Один молод, в том смысле, что он не старше своих почитателей. Он происходит из клана вождей, живших на Юге, и является воплощением их хамингьи. История его превращения из местного божка – идола, покоившегося в святилище клана, – во всемогущего бога войны сходна с историей его народа. О месте его рождения можно только догадываться, с древнейших времен он упоминается в легендах о Сигурде и его роде, но мы не можем установить происхождение Вёльсунгов или даже определить, были ли они изначальными героями этой драмы. Таким образом, из намеков истории и легенд нам известно, что в течение беспокойных веков, предшествовавших рождению средневековой Европы, влияние Одина распространилось в результате союзов между правящими домами. Из поколенных росписей и семейных преданий известно, что честолюбивые племенные вожди Скандинавии стремились заключить союз, посредством брака или другим способом, с королевскими кланами, которые могли похвастаться тем, что они обладают хамингьей клана Вёльсунгов.

В культе Одина идеалы воинов были преобразованы в законы мира. Война есть главное назначение жизни викингов; года измеряются урожаями славы, смерть празднуется как вход героев в рай, в котором радость битвы возобновляется изо дня в день и каждую ночь течет рекой хмельной мед. Вальхалла – божественный двойник королевского двора: бог восседает на троне, воины передают по кругу кубок в память о деяниях прошлого и в надежде достичь большего в будущем, освещенные отблесками огня, отраженного от мечей и щитов, которые воплощают удачу их вождя.

Этот бог обладает чертами высокородного короля. Его называют Странником. Он появляется на полях сражений во всех частях света и дает почувствовать свою силу одним взмахом руки. Он не знает иной радости, кроме как слышать звон мечей и видеть, как люди встречаются, чтобы отдать и забрать дар почетной смерти. Он подвигает королей на войну, желая наполнить Вальхаллу эйнхериями: «Я в Валланде был, / в битвах участвовал, / князей подстрекал, / не склонял их к миру; / у Одина – ярлы, / павшие в битвах, / у Тора – рабы»[152].

Один странствует от одной битвы к другой, но он также ходит от одного любовного свидания к другому. В 18-м стихе «Песни о Харбарде» он хвастает своими победами в любви: «С семью я сестрами / ложе делил, / их любовью владел»; его хвастовство порождено многочисленными похождениями, описанными в легендах об Одине. Мифы, в которых главенствует Один, отражают атмосферу неистового веселья, царившего при дворе, идеализацию войны, шутки и колкости, бывшие в ходу среди приближенных короля, и почитание словотворчества.

Те же тенденции, которые обожествляли короля, выдвинули на первый план и поэта при дворе. Когда он выходил вперед и превозносил доблесть владетеля, его стихи вовсе не предназначались для того, чтобы усладить слух короля и его свиты здесь и сейчас, – тяжеловесные, перегруженные образами стихи создавались как нерукотворный памятник королю и его рыцарям. Изменение тона, который пришел на смену идеями удачи и чести, определили новое направление культа. Если раньше из кубка поэзии изливались строки, воспевавшие плодородие земли и преумножение стад, а также удачу в сражениях, то теперь кубок бурлил, прославляя подвиги и возвеличивая идею бессмертной славы. А когда честь кристаллизовалась в посмертную славу, поэт возвеличился, став жрецом чести, способным даровать королю бессмертие своими стихами. Это преобразование оставило след в легендах: Один узурпировал место отважного похитителя напитка жизни и бессмертия, но котел, который он принес из царства великанов и триумфально поставил на край жертвенного очага, теперь содержал мед поэзии – источник вдохновения скальдов. Эта версия легенды, дошедшая до нас, несет отпечаток эпохи викингов. С лукавым юмором Снорри пересказал миф, как Один перехитрил великана, с отчаянной смелостью пробурил скалу и пробрался в пещеру великана. Искусный в делах любовных, Один соблазнил дочь Суттунга, охранявшую мед, и бежал, прихватив драгоценный напиток. Завершая историю, Снорри отдает должное поэтам, упоминая, что по воле богов им дарован доступ к истинному источнику вдохновения.

Версия Снорри отражает самосознание придворных поэтов, поскольку он принадлежал к эстетическому веку, но он улучшает ее элементом литературного критицизма: «Потом он (Один) превратился в орла и поспешно улетел. А Суттунг, завидев этого орла, тоже принял обличье орла и полетел в погоню. Как увидели асы, что летит Один, поставили они во дворе чашу, и Один, долетев до Асгарда, выплюнул мед в ту чашу. Но так как Суттунг уже настигал его, Один выпустил часть меда через задний проход. Этот мед не был собран, его брал всякий, кто хотел, и мы называем его «долей рифмоплетов». Мед Суттунга Один отдал асам и тем людям, которые умеют слагать стихи». Благодаря этому замечанию мы знаем, откуда плохие поэты черпают вдохновение для своих виршей.

Говорят, Один на небесном престоле обладал чертами короля; морщины, избороздившие его лицо, свидетельствуют о неугасимой работе мысли, постичь его мудрость не дано никому. Такую же загадку воины видели и на лике Судьбы. Его решения непостижимы и непредсказуемы, как и веления Судьбы: он намечает, кому из людей даровать победу, а кому – смерть, руководствуясь только ему понятными соображениями. Он избирает себе фаворитов среди королей без оглядки на их справедливость и достоинства, потакая самым диким их замыслам или расстраивая их планы за шаг до триумфа.

Эта религия викингов была построена на древнем фундаменте; что касается формы, то ее создатели сторонились нововведений. В мифах об Одине мы видим ряд повторяющихся сюжетов: нескончаемое пиршество в королевских палатах, возвеличивание поэзии, появившейся благодаря Одину, похитившему мед Суттунга, любовные похождения, нередко скандальные, – куда бы мы ни посмотрели, везде встречаются освященные в веках элементы ритуала и драмы. И все-таки все изменилось. С изменением ритма и общего строя жизни появилась новая гармония. Когда мысли и чувства, а также деяния уравновешивают друг друга, они могут приобрести странный тон, даже более странный, чем может породить любая революционная доктрина. В жизни викингов сражение и честь представляли собой главные ценности существования, как это было в старину, но теперь они превратились в правила и принципы жизни, управляющие Вселенной: благодаря своей жизни и смерти воин, или человек меча, вносил свою лепту в формирование судьбы Вселенной.

Поэзия века викингов наполнена громом войны и грохотом щитов, освещена заревом горящих городов. Но громогласный самовосхваляющий гимн Одина, воспевающий красоту войны и величие смерти, когда ее встречают мужественно, несет в себе отзвук трагедии и печали. Люди, подхваченные вихрем века завоеваний, иногда останавливались, пораженные ужасом при виде разительных перемен – и в мире, и в сознании людей, – вызванных яростной борьбой за власть и славу. В длительных походах и особенно поселившись на новых землях, люди отрывались от своих корней и привычного окружения; они объединялись в братство, которое зачастую брало верх или, по крайней мере, накладывало нагрузку на обязательства родства. В стремлении к главенству братья впали в раздор, что могло привести к разрыву оков фрита. Тевтон не мог найти слов, сильнее выражающих его смятение и крайнее отчаяние, чем слова из стихов «Вёлуспы»: «Братья начнут / биться друг с другом, / родичи близкие / в распрях погибнут».

На чувстве родства зиждутся нравственные устои, и, если корень всех добродетелей отравлен, исчезает и воля к сохранению чести. Когда братья воюют между собой, наступает не только век мечей и секир, но и век волков, как сказано в «Вёлуспе»: «Тягостно в мире, / великий блуд, / век мечей и секир, / треснут щиты, / век бурь и волков / до гибели мира; / щадить человек / человека не станет». Моральное разложение поражает самый корень жизни, а жизнь вне фрита невозможна, за его пределами нет ни духовной радости, ни радости от обладания материальными благами. Век войны превращается в век бурь, век уничтоженных урожаев, век морозов и зим, длящихся год напролет.

В произведениях, прославляющих войну и почетную смерть в бою, как мерило человеческой доблести, нельзя не уловить тревожную ноту. Когда судьба разражается бурей, весь мир сотрясается под ударами молний. История смерти Бальдра, как она излагается исландцами, была поэтическим творением, порожденным трагическим настроем эпохи викингов. Мир окутывает зловещий, роковой мрак, проистекающий из центральной сцены трагедии, в которой боги стоят вокруг тела их родича, не в силах произнести ни слова. Чудовищное злодеяние (nidingsverk) – кровь, пролитая внутри клана, – отбрасывает тень надвигающейся беды на дом и род; здесь же, в мире богов, тень столь велика, что погружает весь мир во тьму смерти.

История Бальдра основана на древнем мифе. Он изобилует чертами легенды, достаточно ясными, чтобы подтвердить гипотезу, что он был создан на основе жертвенной драмы, возможно похожей на ритуал Фрейра, изложенный Г. Некелем в его книге о Бальдре[153], но мы не в силах реконструировать оригинальную форму и содержание легенды. Безымянный поэт эпохи викингов погрузил этот вопрос в свой собственный опыт и трансформировал миф в поэму с определенной целью. Сосредоточив сцены вокруг идеи божественного гнева и бессилия богов – «язык перестал слушаться асов, и не повиновались им руки, чтобы поднять его», – он превратил драму плодородия в поэтический символ, подразумевающий, что путь истории неизбежно ведет к Судному дню.

Автор поэмы о Бальдре не был одинок в те смутные времена. Литература эпохи викингов доказывает, что и другие умы обладали всеобъемлющим взглядом на историю как на эсхатологическую драму, кульминацией которой является вселенская катастрофа, а завершением – заключение договора между богами и силами зла. В свете этой мысли раскрывается судьба – или воля Одина, – демонстрируя далекоидущие планы. Бог всматривается в будущее и читает знаки на горизонте; он знает, что судьба мира будет зависеть от обширности его рядов, когда они выйдут на бой с волком и порождениями тьмы. В основе его замысла лежит тщательно продуманный план. Он побуждает земных владетелей действовать, вне зависимости от их личных целей и устремлений. Он ведет их на поле смерти, совсем не думая об их дружбе и вражде. Его цель – заполнить Вальхаллу лучшими людьми.

Этот дух нашел выражение в эддической хвалебной песни «Речи Эйрика» (Eiríksmál), созданной в память о конунге Эйрике Кровавая Секира, павшем на поле боя. Эхо тяжелой поступи Эйрика, направлявшегося в Вальхаллу, достигло чертога Одина, так что «затрещали стен доски», словно в покои рвалась тысяча людей. Один пробуждается от сна, в котором ему привиделось, будто он велел приготовить Вальхаллу для встречи героев: «Странен сей сон, – / сказал Один, – / будто встал я до свету / убрать Вальгаллу / для павших воинов. / Велел я эйнхериям / живей подыматься, / скамьи застилать / и мыть чаши. / Вином валькирии / вождя встречают».

Радостное предчувствие подсказывает ему, что прославленные воины на подходе, а о прибытии Эйрика сообщает топот ног. Сигмунд, эйнхерий из клана Вёльсунгов, спрашивает Одина, почему тот ожидает Эйрика больше других конунгов. «Потому что он окрасил свой меч кровью во многих землях», – отвечает Один. «Почему же ты отнял у него победу, коли считаешь его самым доблестным конунгом?» – вопрошает Сигмунд. «Никто не ведает, что грядет, но серый волк уже злобно взирает на чертоги богов», – отвечает Один. Тут входит Эйрик в сопровождении пяти конунгов. Они доблестно сражались в «буре мечей» и теперь прибыли к высокому престолу Одина.

Во время пребывания на Британских островах северяне соприкоснулись с религиозной системой, которая отличалась от религии их отцов. Ни один читатель поэм эпохи викингов не может не заметить, что поэты были поражены идеями и образами христианского вероучения и особенно его эсхатологией. Но северяне не были сбиты с ног потоком христианских идей. Не поддавшись полному порабощению английской культуры, они черпали силу из общения с людьми другой веры. История этой эпохи не состоит из одних только пиратских набегов, приведших к основанию нескольких недолго просуществовавших королевств и привнесению скандинавской крови на Британские острова. Можно назвать это духовным завоеванием, которое оказало огромное влияние на духовное и нравственное развитие завоевателей и завоеванных. Скандинавские захватчики, с жадностью взиравшие на убранство английских церквей, не удовольствовались только лишь материальной добычей, они вступали в общение с христианами и интуитивно проникались новой мудростью, и зачастую добытые ими знания были далеко не поверхностными. Замечательным доказательством их духовной и нравственной силы и оригинальности мышления стало то, что знания эти не были погребены под лавиной новых идей и образов. Викинги были открыты познанию, впитывали новые идеи свободно, без принуждения и так же свободно обращали полученные знания на службу своим потребностям. Христианская эсхатология стала для них вдохновением, которое позволило кристаллизовать их опыт, преобразовать комедии и трагедии этих суматошных времен в четкие идеи. Духовной прибылью, которую они получили благодаря знакомству с культурой Англии, стали прежде всего либеральный взгляд на мир, оригинальный взгляд на историю и завоевания человечества.

По сути, X в. стал веком культурной экспансии: дух, ускоренный движением событий, духовных и политических, нашел выход в искусстве – в литературе поразительной глубины и красоты, которая вышла за рамки национальных границ и заняла особое место среди творений общемировой культуры.

III

В литературном мире той эпохи автор «Вёлуспы» занимает особое место. Его поэма выделяется из других литературных трудов того времени благодаря главной идее, которая сшивает стихи столь же прочно, как и звенья в цепи рассуждений, и вдохновенной, напряженной до дрожи поэзии. По мнению автора, ход истории определяется вторжением в мир неправедности и раздора. Жизнь по сути своей трагична, и эту трагедию спровоцировали сами боги. Они обрели власть с помощью обмана и насилия, а потому их мир страдает от внутренней слабости. После первой войны жизнь приобрела тайный груз вины, который движется под воздействием своего собственного импульса и неудержимо несет богов и людей в бездну смерти. Чтобы сохранить честь и удачу, боги должны снова и снова прибегать к хитрости и предательству; превознося истину, закон и красоту, они не оставляют извилистого пути обмана; чтобы не попасть в когтистые лапы чудовищ, они должать отражать их коварные происки еще более изощренной хитростью.

Каждой своей победой, одержанной над силами тьмы и жестокости, боги сеют семена разрушения и смерти. Традиционные сцены в мифах организованы поэтом так, чтобы показать, как посеянное семя прорастает, тянется к солнцу, набирает колос, чтобы быть сжатым в Судный день – Рагнарёк.

Первая тень была брошена на мир, когда «в войско метнул Один копье», – началась первая война с ванами. Противостояние возобновилось, когда великан не получил обещанной награды, о чем говорится в 25—26-м стихах «Вёлуспы»: «…Крепкие были / попраны клятвы, / тот договор, / что досель соблюдался».

С помощью этих сцен поэт сообщает нам о своем видении мира, в котором смертные люди движутся на ощупь, ослепленные деяниями богов. Гибель Бальдра – предвозвестник Апокалипсиса, в котором гибнут люди, попираются священные законы жизни. Тени удлиняются и собираются на горизонте в черное облако, из обиталища демонов вырывается пламя:

57 Солнце померкло,

земля тонет в море,

срываются с неба

светлые звезды,

пламя бушует

питателя жизни,

жар нестерпимый

до неба доходит.

Но поэт не заканчивает на этой ноте отчаяния. Он смотрит вперед, надеясь на возрождение, на появление нового мира, мира праведных. Проклятие само себя выжигает, боги и люди входят в новую жизнь, наполненную честью и удачей фрита; владыка мира спускается с небес:

65 Нисходит тогда

мира владыка,

правящий всем

властелин могучий.

Смерть будет изгнана из мира: последнее видение, прошедшее перед глазами поэта, – черный дракон, «под крыльями трупы», исчезающий в зияющей бездне.

Поэт, будучи человеком Севера, не был ревностным приверженцем культа Тора и Одина, как представляло себе поколение романтических историков. Нельзя считать его и приверженцем новой веры. Он не исповедовал ни христианской, ни языческой религии. Его вера сохраняла связь с идеалами и чувствами большинства норвежцев, живших в эпоху викингов, но она обладала оригинальностью и была исповедью одной души. Вероятно, религия «Прорицания» имела лишь одного приверженца, и все же человек, которому явилось это видение, занимает свое место среди величайших пророков мира.

IV

Мощь и величие «Вёлуспы» в значительной степени обусловлены могучей силой ее образов. Местами стихи похожи на деревья, терзаемые порывами ветра, – в них слышатся стоны и завывания, местами они наполняются мягким, снизошедшим с небес светом, как в строках, где поэт живописует возрожденный мир:

59 Видит она:

вздымается снова

из моря земля,

зеленея, как прежде;

падают воды,

орел пролетает,

рыбу из волн

хочет он выловить.

Поэт достигает эффекта, не прибегая к развернутым описаниям. Захватывающая образность, визуальная ясность и ошеломляющая непредсказуемость возникают благодаря немногословной аллюзивности и необычайно точному, лаконичному словоупотреблению. Он никогда не раскрывает событий драмы, парой смелых штрихов он лишь обрисовывает ситуацию, а рассказ заключается в расстановке фактов и отношении к ним главных героев. Помимо аллюзивной, почти импрессионистической живости действия, подбором слов и образов порождается сверхъестественная сила, которую невозможно постичь и тем более объяснить, анализируя поэтические приемы автора.

Читатель, который первый раз читает эту поэму, вероятно, будет пробираться сквозь ее стихи на ощупь, как человек, который движется через череду темных мест, отделенных одно от другого полосами света. Поэт никогда не рассказывает историю целиком: «…Кто небосвод / сгубить покусился / и Ода жену / отдать великанам? / Разгневанный Тор / один начал битву – / не усидит он, / узнав о подобном!» – так он высказывается о сделке между богами и великаном, который построил стены Асгарда и не получил за это ничего, кроме проломленной головы. Если бы мы не были знакомы с этим мифом из других источников, мы не смогли бы восстановить последовательность событий и даже узнать сюжет этой истории.

Поэт обращается с мифологическим материалом с необычайным мастерством, но его творение, каким бы совершенным оно ни вышло, было подготовлено для него, словно благодатный податливый материал, способный в руках мастера преобразиться в совершенное произведение искусства; составляющие этого шедевра неотделимы друг от друга, поскольку искусство было заложено в них изначально. Автору не было нужды пересказывать миф; он мог полагаться не только на то, что его современники знают древние сказания наизусть и способны вызвать их в памяти при малейшем намеке, – он мог опираться на их опыт, зная, что они были свидетелями событий, описанных в легендах. Своими словами он побуждал слушателей видеть, и эта сила была дана ему потому, что его глаза и глаза его соплеменников были наполнены пульсирующей жизнью празднества и могли без особых усилий видеть весь мир, сконцентрированный в сценах жертвенной драмы.

Всеобъемлющий пафос поэмы порождается визуальной силой образов. Одного намека было достаточно, чтобы вызвать в памяти не только тот или иной сюжет, но и драму мироздания от истоков до конца всего сущего. Чтобы почувствовать внушающую силу его образов, мы должны использовать все свои возможности, чтобы понять всеобъемлющую полноту и концентрацию примитивной драмы, его религиозную, то есть жизненную, связь с актуальным опытом жизни и его влияние на материальное и духовное благополучие.

Современный театр предполагает, что зритель всякий раз проникается симпатией к новым персонажам, сопереживает новому, доселе невиданному, у приверженцев примитивного культа иначе – всякая мысль и всякое чувство имеют свой корень в ритуальной драме или, скорее, в его жизни, воспринимаемой сквозь призму событий драмы. Поэту не нужно было разъяснять смысл своих видений – его слушатели были воспитаны на поэтическом ритуале, на вневременных образах поистине космического значения. Когда он связал все истории вместе, они срослись и составили одно целое, основанное на ведущей идее, так же как драматические события блота связаны темой борьбы добра и зла. Его эсхатологическая эпическая поэма была построена на древних линиях, с той лишь только значительной разницей, что его идея была абсолютно новой. Ему не нужно было толковать свое Евангелие или придавать особое значение его новизне, поскольку он верил, что оно сразу же проникнет в умы читателей, которые были подготовлены к тому, чтобы понять значимость его идей.

Неудивительно, что чтение «Вёлуспы» – очень трудное занятие. И хотя прослушивание «Прорицания» не может не внушить слушателю смутное чувство благоговения, оно едва ли допускает перевод на современный язык, потому что связано с древними идеями и образами так сильно, что наши слова не могут передать его глубину и мощь. Пересказ может выявить некоторые важные моменты, но тем не менее он способен лишь указать путь к разгадке его тайны через интерес и приобщение к норвежской культуре во всей ее целостности.

V

Рассмотрев «Вёлуспу» как религиозный документ и оценив ее влияние на духовные разногласия своего времени, мы смогли прочесть ее как описание древнего празднества. Впрочем, поэма – далеко не фотографическая иллюстрация ритуальной драмы или перечень ее ритуальных сцен; в ней автор воссоздает драму, как она развивалась на глазах участников блота, и опосредованно, но настойчиво отображает не только волнующую живость ее сцен, но и ее поэзию, глубину чувств и остроту мысли, переживание реальности, более реальной, чем повседневная жизнь, которая переполняла зрителей, когда боги оживали на сцене-жертвеннике.

К слову, эта поэма добавляет несколько штрихов к нашим познаниям об обряде жертвоприношения. Великие свершения богов предварялись определенной церемонией, запечатленной в повторяющихся строках: «Тогда сели боги / на троны могущества / и совещаться / стали священные». «На тронах могущества», или престолах правосудия (rökstóla[154]), боги обсуждали вопросы расположения на небесах звезд и светила, сотворения племени карликов; совещались, должны ли боги платить дань ванам: «Стерпят ли асы / обиду без выкупа / иль боги в отмщенье / выкуп возьмут». В этих стихах изображен предваряющий эпизод праздника блота: ритуальное «совещание», которое предшествовало церемонии; в нем отрабатывались жесты и словесные формулы, чтобы сама церемония прошла без сучка и задоринки, и избирали главного жреца, который должен был занять rok-престол и совершить обряд жертвоприношения. Те же места служили и для произнесения священных формали, ритуальной декламации преданий и мудрых изречений, зачитывания родословий и провозглашения законов установлений. Вся мудрость, принадлежавшая клану, необходимая для праведной жизни, вступала здесь в тесный контакт с обрядом. В «Вёлуспе» к сцене «рождения» карликов «из Бримира крови / и кости Блаина» был приложен список имен. Существуют и другие намеки на повторение мифологических знаний в качестве дополнения к драматическому представлению. Такие церемониальные чтения служили образцом для дидактических руководств по мифологии и космогонии, таких как «Речи Гримнира», «Речи Вафтруднира» и «Песнь о Фйольсвидре», или по ритуальной терминологии, такой как «Речи Альвиса». Эти поэмы созданы в форме диалога, во время церемонии один из жрецов задавал вопросы и демонстрировал мудрость лидера – hapta snytrir.

Если рассматривать «Песнь о Хюндле» в таком свете, то становится понятно, что эта поэма воспроизводит генеалогическое повествование норвежского клана, вероятно претерпевшее художественную обработку в соответствии с литературными традициям X в. Собрание поучительных и ритуальных изречений под названием «Речи Высокого» также дошло до нас в форме пьесы, предназначавшейся для обрядовой декламации, и часть этого собрания изречений, без сомнения, заимствована непосредственно из церемониальных текстов. Примечательно, что поэма заканчивается древней формулой, которой завершали чтение и «закрепляли» удачу обряда:

Вот речи Высокого

в доме Высокого,

нужные людям,

ненужные ётунам.

Благо сказавшему!

Благо узнавшим!

Кто вспомнит – воспользуйся!

Благо внимавшим!

Местоположение престолов не надо искать далеко, они находились у того места, где были сконцентрированы святая удача и благословение праздника: у подножия Древа рядом с источником, в пределах участка, отгороженного для жертвоприношения. На языке легенды это звучало так: «Гулльтопп и Леттфети – / те кони носят / асов на суд, / что вершится под сенью / ясеня Иггдрасиль».

Эта фраза из эддической песни «Речи Гримнира» несет в себе намек на ритуальную практику, когда боги занимали свои rrökstóla – священные престолы, где вершили суд. Другая картина церемониальной процессии к престолам правосудия представлена с помощью мифологии, в той же поэме: «Кермт и Эрмт /и Керлауг обе / Тор вброд переходит / в те дни, когда асы / вершат правосудье / у ясеня Иггдрасиль; / в ту пору священные / воды кипят, / пламенеет мост асов»[155].

Мы видим, приносившие жертву проходят мимо костра к своим престолам, расположенным позади кипящих котлов. Над ними простирается святая ветвь, символизирующая Мировое Древо.

Когда скальд Эйлив, автор «Хвалебной песни Тору», обратился в веру Христову, он отразил свое доверие к новому богу в таких кеннингах: «конунг Рима», «сидящий на юге у источника Урд». В переводе это означает, что Рим был городом rrökstóla, то есть священного престола Иисуса.

Боги клана и боги ритуала

С нашей точки зрения, боги делились на две группы: боги клана, священные покровители рода, нередко олицетворявшие его хамингью; и ритуальные боги, представлявшие определенную фазу в драме. Собственно говоря, само празднество блота, его участники, дом, в котором оно совершается, ритуальные предметы и орудия, а также слова и действия являются богом, но это божество персонифицируется, или получает воплощение, только на конкретном этапе обряда; подобные исключительно функциональные боги были и у римлян. Эти божества не обладали индивидуальным постоянством вне ритуальной драмы, за пределами сцены, на которой они действовали. Их существование было ограничено рамками обряда, и они никогда не имели ярко выраженного персонального характера.

В поэмах и разрозненных мифах, в кеннингах и списках имен сохранилось большое количество культовых эпитетов. Их более чем достаточно, чтобы доказать сложность структуры драмы, но в большинстве случаев такие имена – не более чем намеки на безвозвратно утраченные сцены. Временами мы смутно узнаем в эпитете культовый титул, который свидетельствовал о функциях того или иного бога или его воплощения. Об Одине в 50-м стихе «Речей Гримнира» было сказано так: «У Сёккмимира я был Свидур и Свидрир».

Этот класс богов включает в себя триады, упомянутые в мифах о битве с великаном и сотворении мира. Хёнир выступает разжигателем жертвенного костра, в «Прорицании вёльвы» – тем, кто дает дух – то есть разум, рассудок: «Дал Один дыханье, / а Хёнир – дух, / а Лодур – тепло / и лицам румянец»; кроме того, на Хёнира возложена функция прорицателя: «Хёнир берет / прут жеребьевый» – еще одна обязанность жреца в ритуале жертвоприношения. Примечательный эпизод встречается в одной из саг «Круга Земного» (Heimskringla): в нем говорится, что при обмене заложников ванам был отдан Хёнир: «Асы же дали в обмен того, кто звался Хёниром, и сказали, что из него будет хороший вождь. Он был большого роста и очень красив. Вместе с ним Асы послали того, кто звался Мимиром, очень мудрого человека, а Ваны дали в обмен мудрейшего среди них. Его звали Квасир. Когда Хёнир пришел в Жилище Ванов, его сразу сделали вождем. Мимир учил его всему. Но когда Хёнир был на тинге или сходке и Мимира рядом не было, а надо было принимать решение, то он всегда говорил так: «Пусть другие решают»[156]. Этот эпизод вполне может быть рационалистической интерпретацией ритуального факта.

Интересный эпитет, принадлежащий, насколько мы можем судить, Хёниру и относящийся к еще одной его функции, – Мейли; это имя упоминается в связи с Тором, в эпизоде борьбы с великаном. Мейли в данном случае – соратник и помощник Тора. В поэме «Песнь о Харбарде» Тор, пререкаясь с перевозчиком, называет себя братом Мейли: «Назову свое имя, / хоть я средь врагов, и о роде скажу: / я Одина сын, / Мейли я брат / и Магни отец; / ты с владыкой богов / беседуешь – с Тором!»

Это имя встречается и в сложных комбинациях: «шаг Мейли» (Fet-Meili), что означает «ходок» или «странник». По этим указаниям мы можем сформировать достаточно четкое представление о значимости этого титула. Подобно Вишну в ведическом ритуале, Хёнир совершает церемониальное хождение, чтобы освятить жертвенное место, обезопасить его и обеспечить успех священнодействиям, совершаемым на этом месте; об этом свидетельствуют и другие кеннинги Хёнира: «…Его зовут «сотрапезником, попутчиком и собеседником Одина», «проворным асом», «длинною ногой» и «блистающим конунгом»[157]. Последний эпитет, «блистающий конунг», вернее было бы перевести «илистый конунг» или «конунг топей / влажной земли» (aurkonungr), что указывает на его связь с ауром – илом источника Урд.

Бог Улль, вероятно, также принадлежит к группе ритуальных богов. Факты, которые можно привлечь для объяснения его характера, таковы: во-первых, его называют пасынком Тора, во-вторых, он тесно связан со щитом, и оба эти факта являются частью одного свидетельства. Первый факт указывает на его место в драме в качестве спутника и помощника Тора – так же как и Хёнир в мифах об Одине; в «Хвалебной песни Тору» отношения между двумя божествами определяются ритуальным словом неизвестного значения: gulli. Характер их сотрудничества в значительной степени обозначен щитом, на котором был убит Хрунгнир. Этот щит играет важную роль в обеих драмах. В первой – это щит, на котором погиб Хрунгнир, а во второй щит, который спас товарищей Тора от гибели, когда они переходили реку в стране великанов. В «Языке поэзии» говорится, что щит можно назвать кораблем Улля, а также подножием Хрунгнира. Из этого примечания мы узнаем, что щит был ритуальным орудием в ритуальной драме, и далее – что функциональное божество этого щита носило имя Улль. Возможно, «ас щита», как поэтически называли Улля, играл роль и в других ситуациях, а не только в тех, которые были случайно упомянуты в мифологической литературе в том виде, в котором она до нас дошла.

«Речи Гримнира» добавляют еще один пункт к нашему знанию о том, какую роль играл в драме «ас щита»[158]. Улль был связан с жертвенным костром и котлами. Этот намек, возможно, был объяснен в 7-м стихе поэмы «Сны Бальдра», в которой говорится, что сосуд с освященным напитком накрывали щитом: «Мёд здесь стоит, / он сварен для Бальдра, / светлый напиток, / накрыт он щитом». В «Языке поэзии» приведены другие кеннинги Улля: «Его зовут /…/ «асом-лыжником», «асом-лучником», «асом-охотником», «асом щита». «Видение Гюльви» дает более развернутую характеристику Улля: «Улль – имя сына Сив, пасынка Тора. Он так хорошо стреляет из лука и ходит на лыжах, что никому не под силу с ним состязаться. Он к тому же прекрасен лицом и владеет всяким военным искусством. Его хорошо призывать в единоборстве». Замечание о том, что Улля следует призвать прежде, чем вызывать противника на поединок, вероятно, говорит о том, что в ритуале он играл роль помощника Тора.

Если наши знания об асе Улле остаются несколько фрагментарными и обусловленными обстоятельствами, то, приближаясь к фигуре Хеймдалля, мы можем сказать, что знаем о нем гораздо больше. Хотя наш материал дает лишь отрывочные сведения о его роли в ритуале, лучи света здесь ярче и освещают его под разными углами, и мы имеем четкое представление о его характере и сакральной значимости. Страж богов обитает на краю небес, в чертоге Химинбьёрг («Небесные горы»), оберегая Биврёст от великанов: «…То Химинбьёрг, / Хеймдалль, как слышно, / там правит в палате: / там страж богов / сладостный мед / в довольстве вкушает»[159].

Когда этот мифологический образ переводится в ритуальное действо, он становится защитником святости праздника. Подобно Варуне из ведического ритуала, Хеймдалль является охранителем хамингьи празднества. Это – функциональный бог, он хранит священные ритуалы, наблюдает за верующими и следит, чтобы ни один член священного круга не нарушал правила, от соблюдения которых зависит святость блота. В одном из мифов говорится, что из-за его неповиновения святое место было открыто губительному воздействию злых сил. В мире богов Хеймдалль – светлейший и чистейший из асов, в мире людей – sif sifjaðan, воплощение фрита и сплоченности родичей.

Людей, приносящих жертву, называют священным родом – детьми, вернее сыновьями, Хеймдалля (mogu Heim-dallar), ибо всех их объединяет фрит празднества. В ведическом ритуале верующие взывают к Варуне или Митре, хранителям священных обрядов.

Святость празднества подразумевает эвфемию[160] – благоговейное молчание и внимание во время отправления обрядов и декламации священных текстов на сакральном языке. Эвфемия, или благоречие, называемое hljóð, связано с рогом Хеймдалля, Гьяллархорном, олицетворяющим его власть. Рог часто называют словом hljóð (слух); в 27-й главе «Прорицания вёльвы» утверждается, что он спрятан под Мировым Древом:

27 Знает она [вёльва],

что Хеймдалля слух [hljóð]

спрятан под древом,

до неба встающим;

видит, что мутный

течет водопад

с залога Владыки, —

довольно ли вам этого?

«Вёлуспа» открывается стихом, который, вероятно, является ритуальной формулой:

1 Внимайте [Hljóðs] мне, все

священные роды,

великие с малыми

Хеймдалля дети!

В поэзии века викингов рог Хеймдалля выступает как труба, которая возвестит о конце времен, когда настанет Рагнарёк:

46 Игру завели

Мимира дети,

конец возвещен

рогом Гьяллархорн;

Хеймдалль трубит,

поднял он рог,

с черепом Мимира

Один беседует.

Является ли этот рог поэтическим изобретением разгоряченного битвой воображения поэтов Рагнарёка, или надо искать его начало в древнем ритуале, мы не знаем. Ритуальные эпитеты никогда не намекали на то, что герои трубили в рог, но это вовсе не доказывает, что он не мог быть использован как музыкальный инструмент.

Церемониальное и драматическое проявление Хеймдалля вполне определенно. Он присутствовал в роге, покоящемся на жертвеннике. Эта сцена отражена в кеннингах скальдов, которые называют меч «головой Хеймдалля». Более того, мы знаем, что этот символ заключался в роге барана, жертвенного животного. Хеймдали (heimdali) – ритуальное и поэтическое имя барана, а Халлинскиди (hallinskiði), баран, – хейти, то есть эпитет, Хеймдалля. Голова зовется «мечом Хеймдалля», объяснение этому кеннингу содержится в «Языке поэзии»: «Сказывают, будто он (Хеймдалль) был пробит насквозь человеческой головой. Об этом поведано в «Заклинаниях Хеймдалля», и с тех пор голову называют «погибелью Хеймдалля», подобно тому как меч зовется «погибелью человека». В продолжение этой начальной фразы мы читаем: «По этой причине голова называется mjotudr, или судьба, а меч означает судьбу человека». Совершенно очевидно, что в цепь обоснования вкралась какая-то ошибка. Во всяком случае, автор перепутал два кеннинга, а именно – что меч можно назвать головой Хеймдалля, как намек на сцену ритуала, где используется рог барана, а с другой стороны, что бог был пронзен головой человека. На этом основании автор сделал логическое заключение: голова есть судьба Хеймдалля, а меч – судьба человека, следовательно, голова есть меч. Однако все это выглядит слишком натянуто. По всей вероятности, эта сентенция представляла собой попытку автора придать смысл эпитету, значение которого был утрачено или скрыто во мраке веков, но это не исключает возможности того, что он имел в своем распоряжении две различные метафоры, которые перемешались. Если это тот случай, то последний эпитет подразумевает неизвестный обряд, говорящий о легенде, где котел был назван даром Одина.

Но мы приблизимся к истине, изучив слово mjotudr, которое использовалось автором для сохранения логики. Это слово служило ритуальным выражением удачи, или судьбы, то есть будущего, как оно было связано с жертвоприношением и с его правильным сценическим представлением. Судьба сосредоточена в жертвенном месте, как мы уже видели, у источника. Таким образом, она была тесно связана с рогом Хеймдалля и Мировым Древом, в корнях которого скрыто священное место. Согласно преданию, Древо обладает «силой mjötuðr», которая помогает женщинам в родах: «Фйольсвидр сказал: / В жаркое пламя плоды пусть положат, / Если женщине трудно рожать: / Выйдет наружу, что было внутри – / Так дерево властно над телом людей»[161].

«Вёлуспа» предлагает параллельную форму, mjötviðr, что, вероятно, означало «дерево судьбы», но это слово, возможно, было вставлено в текст реалистически мыслящим редактором более позднего времени, который попытался прояснить смысл непонятного места в тексте. Согласно «Вёлуспе», битва асов с чудовищами началась с призыва Гьяллархорна, когда Хеймдалль поднял рог и громко затрубил в него. Смысл этой фразы не ясен, но она, очевидно, означает тот факт, что древо называется mjötuðr, аналогично тому, как рог Хеймдалля называется hljóð, будучи «символом» эвфемии.

Хеймдалля называют стражем богов, его чертог там, где небо соединяется с землей: это мистическое выражение того факта, что он родился на краю земли (við jarðar þröm): «Дочери ётунов – / девять их было – / родили его / у края земли»[162], то есть на краю жертвенного места, где пребывает он в мире, соприкасаясь со священным ауром (aurr). Локи насмехается над Хеймдаллем, говоря, что он живет как собака, поскольку его спина покрыта грязью (aurgu baki): «Хеймдалль, молчи! – / ведь с начала времен / тяжелая жизнь у тебя: / знать, преет спина / с тех пор у тебя, / как стал ты стражем богов»[163].

Посвящение Хеймдалля или, выражаясь языком мифа, его рождение описано словами, отражающими ритуал с его заклинаниями – формали: согласно «Песни о Хюндле» его сила была создана из мегина земли (jardar megin), заключенного в ауре – водах студеного моря и в содержимом жертвенных котлов: «Взял силу земли он, / студеного моря / и силу кабаньей / жертвенной крови». Хеймдалль – сын девяти матерей, то есть божество, рожденное девятью ритуальными актами, следовательно, сам обряд жертвоприношения предполагал девять этапов или сцен. Из разрозненных источников известно, что празднество начиналось с того, что в блот-хаус вносили бараний рог и помещали его на жертвенник в качестве «стража блота».

В прозаическом предисловии, предваряющем «Песнь о Риге» (Rigs^ula), Хеймдалль отождествляется с Ригом, отцом людей, но ценность этого толкования довольно сомнительна[164]. Вполне вероятно, что такая идентификация могла быть порождена легендой о том, что Хеймдалль принимал участие в драматическом рождении клана, но сама поэма не содержит никаких подробностей, которые подтверждали бы то, что Риг тождествен Хеймдаллю.

Во время празднества блота люди находились под защитой Хеймдалля, но в те моменты, когда с рёк-престола произносились святые слова, величие часа находило свое выражение в другом ритуальном слове. Жрец декламировал изречения Хави (Hávi), зал блота – становился залом собрания Хави, еще одного ритуального бога, также известного как Хар (Hár), Высокий. Хави председательствовал во время декламации, следил за тем, чтобы священные тексты произносились без ошибок. Церемониальная формула, относящаяся к этому аспекту блота, предваряет поэму «Перечень Халейгов», которую скальд Эйвинд написал в честь хладирского ярла Хакона Могучего: «Я прошу внимания (hljóð) на собрании Хара» (Vilja ek hljóð / at Háars líði).

О боге Вали можно сказать одно: он – мститель. «В живых оставалось / одиннадцать асов, / когда Бальдр пал / у смерти бугра; / обещал тогда Вали / за брата отмстить, / и поразил он / брата убийцу» – так говорится о нем в «Песни о Хюндле». Согласно легенде, Вали был рожден Одином ради мести – он положил своего противника на погребальный костер в возрасте одного дня и лишь потом впервые вымыл руки и расчесал волосы. Мифологическая биография Вали объясняется драматической функцией этого бога. Он тот, кто восстанавливает гармонию после заклания жертвы. Он «рожден» для выполнения своей задачи, как и Хеймдалль, и у него нет личного существования за пределами ритуала.

К этой же категории относятся и боги Моди и Магни, божественная мощь и сила, или мегин, представляющие определенные сцены в драме. Оставшиеся ритуальные боги для нас – всего лишь имена и должны быть оставлены в сумерках утраченных традиций.

Принцип ритуальной драмы подразумевает внутреннее напряжение, которое – по нашему мнению – привносит сбивающую с толку путаницу в некоторые сцены, подобно двойной фуге, состоящей из противоречащих друг другу тем. Тело жертвенного животного – это святая святых, в то же самое время оно играло роль демона. Объяснение должно быть найдено в созидательной силе ритуала, в котором находит свое выражение главное чувство тевтонов: чтобы жизнь была быть чистой и праведной, ее надо вновь и вновь удалять от доступа великанов; чтобы оставаться щедрой и плодородной, земля должна строиться на их мертвых телах. В «Видении Гюльви» Ганглери спрашивает: «Что делал бог до сотворения мира?» – получает ответ от Высокого: «Тогда он жил среди инеистых великанов». Эти слова берут начало в древней легенде и воспроизводят ритуальные действия. Не только такие грандиозные объекты, как Небо и Земля, солнце и луна, но и ритуальные символы: пивной котел или само пиво следовало заполучить или похитить у демонов. Мифы часто ссылаются на ритуальную связь между божественными силами и силами зла, на брачные или любовные союзы между богами и девами, принадлежавшими миру великанов. Благодаря дружбе с великаншей Грид Тор заполучил ее посох; ас Видар был сыном Одина и великанши Грид; Фрейр томился от любви к Герд; Один соблазнил Гуннлёд.

Обряд не свершается без взаимодействия – будь то актеры или сакральные орудия, которые одновременно являются священными и проклятыми. Проклятыми, потому что им приходится изображать злые силы; священными – потому что они появляются в драме, чтобы быть сверженными, и они не могут принимать участия в ритуале, если не принадлежат к числу освященных. Их задача состоит в представлении объектов или сил, которые надо сделать удачливыми, и не надо забывать, что в создании мира, завоевании золота или пива, в убийстве великана совсем не много элементов игры.

Эта категория ритуальных персонажей включает в себя деву-великаншу, задача которой состояла в том, чтобы инициировать церемонию искупления. В легенде мы видим, как Скади поднимается на сцену, чтобы дать богам возможность очистить себя от вины из-за смерти Тьяцци. Скади была особо почитаема в Трандхейме – центральной части Норвегии, ибо ее считали прародительницей хладирских ярлов.

В пантеоне северогерманских богов нет фигуры более интригующей, чем Локи. Он был любимцем поэтов века викингов – в своих творениях они отводили ему роль злодея, позволяя ему в полной мере проявить свое лукавство, двурушничество, самоуверенность, наглость, хитрость, трусость и безрассудство, которые скрывались за его обольстительной, льстивой личиной. Локи стал главным инициатором трагедии этого мира, самым занимательным персонажем в истории богов и одновременно зловещей силой, которая определяет судьбу мира своей силой слабости и наглостью своей трусости. Нити судьбы, объединяющие богов и людей, сходятся в его злорадном, щедром на выдумки мозгу и сплетаются в единую сеть, которая тащит мир в пропасть смерти. Двуличный, сладкоречивый, он постоянно сыплет шутками и устраивает возмутительные каверзы. Впутавшись в очередную, казалось бы, безвыходную историю, Локи всякий раз находит способ спасти свою голову. Он неустанно снует между мирами, сталкивая богов и йотунов лбами; своей двойной игрой он медленно, но верно подводит мир к тому дню, когда враги жизни вырвутся на свободу и поставят его во главе своих полчищ.

Этот лукавый друг богов – весьма непокорный материал для рационального анализа, ибо его образ невозможно расчленить на мифологические и фольклорные составляющие. Разумеется, время от времени его ловили, укладывали на анатомический стол, препарировали, перебирали внутренности в надежде определить, что в нем от духа зерна, что – от духа природы, что – от чего-то иного. Но никому еще не удалось разгадать его природу, сковать или обуздать врожденное проворство – всякий раз он выскальзывал из рук анатомов и, едва вскочив на ноги, выкидывал новую возмутительную шутку. Единственным объяснением его характера является драма истории, в которой он играет ведущую роль. Поэты-викинги очеловечивали своих богов и превращали их в предмет изучения характера, но, расточая свое тончайшее искусство на этого божественного шута и плута, чуть было не превратили его в символ непостижимости человеческой души. В портретной галерее человечества мало кто может сравниться с лукавым судьей рода людского – божеством, поразительно сложным в своем беспрецедентном злонравии, обладающим безрассудством, равным его трусости, несущим самую острую сталь тонкой хитрости в ножнах циничного злоречия, владеющим этим оружием с уверенностью мастера. Этот хитрый мошенник, способный обернуть свои поражения в победы, бескорыстно любит обман ради обмана. Не жалея времени и усилий, он впутывается в неприятности, исключительно для того, чтобы проверить способность своего ума выпутаться из них, и никогда не выходит из безвыходных ситуаций изящнее, чем в тех случаях, когда попадает в свои же ловушки.

Эта фигура демонического юмора не появилась из ничего, благодаря чисто психологической изобретательности; как бы ни были развиты его способности, он был объектом, порожденным древней драмой. Поэты описали Локи, но не они создали его. Он был тем самым сакральным актером, задачей которого было явить миру демона и спровоцировать схватку, победа добрых сил в которой предрешена. Так проявляется двойственность его натуры; чтобы сыграть эту роль, он должен быть причастен к святости и божественности жертвенного круга. При переводе на язык легенды этот ритуальный факт обретает такие формы: Локи – великанье отродье, дитя Утгарда, допущен в круг богов благодаря побратимству с Одином. В «Перебранке» Локи напоминает Всеотцу о кровном завете и требует себе места среди асов: «Оба мы, Один, / во время оно / кровью братство скрепили; / припомни: пива / не пить без меня /тобою было обещано»[165].

«Время оно» (árdagar) – начало времени в жертвоприношении. Этот стих «Перебранки Локи», возможно, является напоминанием о ритуальной сцене совета, проводившегося на rök – «тронах могущества» при подготовке к ритуалу. Эта фигура несет вину за проделки и каверзы, необходимые для того, чтобы спровоцировать завоевание жизни. Локи превратился в комическую фигуру, в обманщика, обреченного на поражение. Поэты-философы века викингов изображают Локи на полотнах старых историй, и мы можем верить, что юмор этой фигуры был обусловлен потребностями ритуала. Сцены, изображавшие зачинщика распрей, сбитого с ног его же собственными хитростями и брошенного на погибель, были наполнены мрачным юмором, но в насмешливом презрении слышался явный триумф, исходящий от людей, способных отдать должное силе своих врагов. Последователи культа не насмехались над демонами, поскольку для победы над злом им приходилось напрягать все свои силы, и, благодаря этим опасным состязаниям, они испытывали и познавали собственную силу и могущество своих богов.

Драма как история клана

Жертвенная драма описывает историю клана от начала времен до настоящего времени, то есть момента жертвоприношения, а потому некоторые ее сцены порождают в наших умах, то есть умах сторонних наблюдателей, противоречие, возникающее при созерцании вольной интерпретации или, скорее, смешения космогонических, мифических и исторических событий, которые, в нашем понимании, имеют фундаментальное различие.

Сражение с демоном заканчивалось победой над злом во всех его проявлениях; осуществленное должным образом жертвоприношение обеспечивало клану победу во всех прошлых, настоящих и будущих битвах. Это подразумевает, в нашем понимании, двойственность или, скорее, множественность значения легенды, потому что мы не способны охватить ментальный настрой такого сложного или, скорее, конденсированного характера. Наш опыт, опирающийся на хронологический подход, не позволяет нам понять историю как целиковое всеохватное полотно, которое имеет единую основу; даже если оно разрывается на несколько лоскутов-эпизодов, ни одно из событий, связанное общей канвой, не стирается из памяти.

Легенда никогда не описывает конкретные события, которые для нас эквивалентны истории, но воспроизводит события, вспомненные в их ритуальном действии. В Скандинавии древние традиции были переплавлены в литературу под влиянием английского и ирландского искусства повествования. Однако под поверхностью художественного произведения все еще можно различить следы более старых форм, а в одном случае хорошо видна драматическая структура рассказа, лишь слегка отретушированная фантазией поэта.

Правящие кланы Скандинавии высоко ценили родство с королевскими домами Юга, вождь высокого происхождения с далекоидущими амбициями с гордостью ощущал кровь Вёльсунгов, текущую в его венах, а хамингья древнего клана помогала ему осуществлять свои планы. Нет ничего удивительного в том, что легенда о Сигурде, победителе дракона, занимала столь видное место в их традициях. Этот миф неоднократно подвергался поэтической обработке, но, к счастью, сохранил форму, которая несет в себе черты легенды и показывает, как история Сигурда была вновь разыграна под видом битвы с драконом. Группа эддических поэм – «Речи Фафнира», «Речи Регина» и «Речи Сигрдривы» – создавалась по образцу ритуальной драмы или последовательности драматических сцен в ритуале блота.

Предисловие поэмы «Речи Регина», раскрывающей деятельность трех богов – Одина, Хёнира и Локи, – представляет собой жертвенный миф в чистом виде. Вторая поэма, «Речи Фафнира», также связана с ритуалом жертвоприношения – дракон повержен, победитель пробует на вкус сердце жертвы; стихи поэмы полны ритуальных терминов, таких как funi – разжигание огня, и fjörsegi – сердце. Враг по-прежнему появляется в облике демона: Фафнир и Регин являются йотунами, к именам которых добавляются ритуальные эпитеты демонов: старый йотун, инеистый (холодный, замороженный) йотун, или хримтурс; в «Речах Вафтруднира» так говорится об Имире: «Небом стал череп / холодного турса, / а кровь его морем».

Поэма «Речи Сигрдривы», описывающая встречу Сигурда и Брюнхильд, имеет черты празднества возлияний, пиршества. Пробудившаяся дева подносит герою рог, полный хмельного меда, и произносит формали. Будь то буквальное воспроизведение или поэтический парафраз слов, используемых в ритуале блота, этот стих содержит наиболее ценную часть ритуальной апострофы[166], дошедшей до нас.

Драматическое представление событий далее проявляется через domar (речения, суждения, наставления) героини «Речей Сигрдривы», в которых сконцентрированы знания, опыт и мудрость веков. Стихи поэмы дают ценную информацию, дополняющую изречения, составляющие поэмы «Речи Высокого» и «Прорицание вёльвы», относительно организации чтений в ходе ритуальных действ; эпизод заклания великана представлен диалогом о судьбе и норнах, о битве между богами и демонами; подношение рога дает начало уроку рунического знания. Согласно 111-му стиху «Речей Высокого» отправителя обряда, произносившего речения с rök-престола, называли словом «тул» (þulr) – сказитель, мудрец: «Пора мне с престола / тула поведать / у источника Урд; / смотрел я в молчанье, / смотрел я в раздумье, / слушал слова я; / говорили о рунах, / давали советы / у дома Высокого, / в доме Высокого / так толковали».

В 34-м стихе поэмы «Речей Фафнира» мы видим намек на этот элемент блота – ритуальный эпитет «тул» добавлен к имени Регина: «Тула седого / пусть обезглавит, – / в Хель ему место! / Сокровищем всем, / что Фафнир стерег, / один владел бы».

Драматическое происхождение поэмы «Речи Сигрдривы» становится еще более очевидным благодаря психологии героини. Насколько мы можем понять, личность Брюнхильд распадается на две ипостаси: земную женщину и ее мифологический дубль, валькирию Сигрдриву. Очевидная непоследовательность этого факта вызвана тем, что мы смотрим на драму извне и поражаемся тому, что героиня драматически представлена фигурой, обладающей мифическими атрибутами. Божественное пламя (вафрлоги), которое окружает палаты Брюнхильд, отсылает нас к сцене ритуала, в ходе которой разжигали жертвенный огонь. Этот символический и драматический огонь нередко упоминается в эддических поэмах: «Дай мне коня, / через темное пламя / чтобы меня пронес», – требует Скирнир у Фрейра, отправляясь к Герд; в «Песни о Фйольсвидре» также упоминается «пламя небес»: «Как называют чертог этот светлый, / Хранимый волшебным огнем? (…) Лир называют чертог этот светлый, / На копьях вращается он».

Примитивная драма сочетает в себе устойчивость формы с пластичностью в применении. Она привязана к предопределенной модели, в которой находит выражение господствующая идея или мотив жертвоприношения, но модель обладает гибкостью, поскольку с готовностью подстраивает себя под локальные эпизоды истории в нашем понимании этого слова.

Переплетение божественной и человеческой истории вызывает недоумение у современных читателей, а иногда и недовольство довольно свободным толкованием фактов, либо, если же они люди ученые, это побуждает их к титаническим усилиям анализа и интерпретации. Примером может служить история Бальдра, сохранившаяся в двух параллельных версиях, одна – в исландской, а другая у Саксона Грамматика. По всей видимости, Саксон писал свои хроники, используя неизвестные нам источники – предания и легенды, а также произведениях клановой драмы. Его саги о Бальдре и Оллерусе, а также его миф о Хаддинге являются по сути мифами о богах, но обладают при этом чертами исторических преданий; это роднит их с легендами о Сигурде. Поскольку его источники неизвестны, нам, вероятно, никогда не удастся выяснить, насколько большую роль в формировании его стиля сыграла эвгемеристическая[167] пристрастность монаха, и его страницы навсегда останутся неподатливым материалом для исторических и мифологических спекуляций. Но если мы правы в предположении, что Саксон имел в своем распоряжении подлинные легенды, он может быть оправдан в своей вольности в обращении с материалом – сами легенды дали ему ту ручку, которая помогла ему присоединить к ним свою эвгемеристическую теорию.

В «Хвалебной песни Тору» Эйлива Гудрунарсона легенда все еще сохраняет свой первоначальный характер. В середине драпы повествование о подвигах Тора прерывается двумя строфами, в которых скальд восхваляет некий военный поход или завоевание; эти строфы по причине их острой современности и безусловной историчности деликатно изымались поздними редакторами, так как считалось, что они нарушают единство поэмы. Однако их вернее было бы рассматривать как сердце драпы – скальд гармонично вплетает реальные битвы современников в победу Тора над великанами и чудовищами, в невиданных доселе кеннингах обыгрывает реальные имена и географические названия – Гандвик Скотум, Скильдбрет, Викингар и т. д. Все это доказывает, что Эйлив находился в тесном контакте с ритуальными формами поэзии или, что более вероятно, воспроизводил в своей драпе жертвенную драму.

«Хеймдалль (…) побывал на острове Вагаскер и у камня Сингастейн: тогда у них с Локи была распря из-за ожерелья Брисингов» – так начинается рассказ Снорри о важной легенде, касающейся завоевания золота; и помимо краткого указания на сюжет мифа, нас удостоили лишь намека на то, что ценное ожерелье покоилось в глубине вод и что досталось оно Хеймдаллю. Миф подразумевает драматическую игру, разыгрываемую для того, чтобы оградить сокровища клана от поползновений сил зла и в то же время возобновить удачу, заключенную в принадлежащих ему вещах. Поэт «Вёлуспы» держал в голове эту драму, когда превратил Хеймдалля и Локи в противников в решающей битве между богами и великанами. Тот факт, что этот миф в нашей версии ставит в центр ожерелье, именуемое Брисингамен, вероятно, напоминает об индивидуальной форме драмы, рожденной в клане Брисингов (сравните с другими семейными преданиями, связанными с сокровищем, например в клане Бросингов в «Беовульфе»). Брисинги жили в Южной Германии, и перенесение их родовой легенды в Скандинавию произошло в результате заключения брачных или дружественных союзов, как это случилось с легендой о Сигурде.

Состязание между богом и демоном, тождественное закланию Фафнира, было частью жертвенной драмы у большинства народов и было увековечено в кеннингах или ритуальных формулах, которые называли золото лежбищем змея, «логовом Фафнира». В течение обряда золото на жертвеннике охраняла сила Хеймдалля.

Есть еще одна легенда, которая представляет ритуальную драму на историческом фоне; она дошла до нас под названием «Война между асами и ванами». Это разделение древних богов на две противоборствующие партии отражало различие между несходными по сути ритуалами или, скорее, между разнородными религиями. Асы – боги скотоводческих племен; ваны – божества земледельцев, их жертвенное животное – свинья, драма сосредоточена вокруг плуга и косы. Религия пахаря отличается от религии скотовода не только особенностями обрядов, но и духом неистовой экзальтации. Драма творения в большинстве религий включает в себя Hieros gamos, «священный брак», или какой-либо другой ритуал, символизирующий акт зачатия; можно предположить, что культу асов не были чужды ритуалы, связанные с зарождением клана или народа, однако обряды оплодотворения, характерные для культа землепашцев, наполненные чувственным жаром, были чужды или даже отвратительны скотоводам. В древнескандинавской литературе эротическая поэзия представлена лишь одной поэмой – «Поездкой Скирнира», и сама поэма представляет собой пересказ легенды, принадлежащей культу ванов.

Там, куда добиралось земледелие, вместе с орудиями землепашества появлялись и укоренялись обряды, характерные для культа ванов. Плуг был бесполезен, если его не сопровождали указания, как правильно обращаться с этим новым приспособлением, а указания по его практическому применению мало чем отличались от наставлений, как должно совершать обряд. Любые указания относительно возделывания почвы и обращения с семенами были бы пустым звуком, если бы не включали обряды, необходимые для того, чтобы семя взошло и дало добрый колос, «заряжающие» посевной материал «удачей». Когда землепашество распространилось в северных краях, комплекс земледельческих обрядов был включен в местное празднество блота и ассимилирован с его драмой. Культ ванов в Скандинавии восходит к тем временам, когда первый плуг взрезал почву и первая пригоршня ячменя упала в борозду, но влияние религии ванов значительно варьировалось в зависимости от того, оставалось ли сельское хозяйство занятием вторичным, как это было в большей части Норвегии вплоть до введения христианства, или занимало центральное место в качестве опоры, или «посоха жизни», как в Дании и на широких плодородных равнинах Центральной Швеции.

В нашем понимании конфликт и примирение асов и ванов отражает столкновение между соперничающими богами или конфликтующими ритуалами, но такое утверждение предполагает воссоздание исходных обстоятельств в соответствии с нашими квазиисторическими абстракциям. В действительности эта легенда повествует о войне между племенем, почитавшим Тора, и другим народом, приносившим жертвы Фрейру, и эта борьба обострялась культурными предрассудками. В «Прорицании вёльвы» проникновение и усиление влияния чуждой религии олицетворяет зловещая обольстительница Гулльвейг, чья фигура отражает ненависть, испытываемую приверженцами Тора к экстатическим и эротическим проявлениям культа ванов:

22 Хейд ее называли,

в домах встречая, —

вещей колдуньей, —

творила волшбу

жезлом колдовским;

умы покорялись

ее чародейству

злым женам на радость.

Война закончилась примирением и заключением союза, и, в соответствии с духом древнего фрита, дружба подразумевала смешение удачи кланов и общность обрядов. Это важное событие было отмечено в истории этого клана, или, другими словами, получило бессмертие и постоянно возобновлялось в драме, а легенда не могла быть ничем иным, как рассказом о событиях, какими они в действительности были, то есть такими, как их разыгрывали последующие поколения в залах блота. Эту драматическую ситуацию воспроизвел в стихах создатель «Вёлуспы»:

23 Тогда сели боги

на троны могущества

и совещаться

стали священные:

стерпят ли асы

обиду без выкупа,

иль боги в отмщенье

выкуп возьмут.

События, которые привели к войне, переданы словами ритуального действа, которые никакой анализ, даже самый тщательный, не сможет обратить в историческое утверждение:

21…Гулльвейг погибла,

пронзенная копьями,

жгло ее пламя

в чертоге Одина,

трижды сожгли ее,

трижды рожденную,

и все же она

доселе живет.

В описании богов-ванов изображен народ, почитающий их, – это обладатели широких плодородных полей, стад и табунов, а также отважные мореходы. Это описание подходит для народа, чья драма была представлена в норвежских легендах и составляла часть их собственного портрета; сходно ли оно с описанием народа, который изначально сражался под знаменем Фрейра, это другой вопрос, на который, возможно, следует ответить положительно, хотя и не на основе норвежской легенды. Согласно намекам «Вёлуспы», подтвержденным более поздними свидетельствами, религия ванов породила особую форму экстатической практики, называемой сейд (seiðr), в которой жрица, реже жрец, вводил себя в состояние транса с помощью песен в ходе жутковатого, производившего сильное впечатление ритуала. Предположительно эти одурманивающие, спиритуалистические практики с явными элементами шаманизма пришли из Финляндии или Лапландии и гармонично вписались в обряды культа ванов.

Легенда о войне между богами не дает нам никаких намеков на ее происхождение. Лишь один луч исторического света пробивается сквозь мглу веков – мифические имена Фрейи. Среди хейти (эпитетов), приведенных Снорри в «Языке поэзии», два выделяются своей неординарностью: «Какие есть кеннинги Фрейи? Зовут ее «дочерью Ньёрда», «сестрою Фрейра», «женою Ода», «матерью Хносс», «владычицей павших», «владелицей палат Сессрумнир, кошек и ожерелья Брисингов», «богиней ванов», «девой ванов», «прекрасной в слезах богиней», «богиней любви». Эпитеты Фрейи – «богиня ванов» (Vana-goð), «дева ванов» (Vana-dis), а также известный из других источников – «невеста ванов» (Vana-brúðr) – указывают на то, что «ваны» первоначально было названием, которым обозначали народ, и было перенесено их бывшими врагами на их племенные божества.

Из саг мы знаем, что в Норвегии Фрейру поклонялись главным образом в районах, окружавших Тронхеймс-фьорд; в Исландию культ Фрейра принесли семьи, прибывшие из этой части Норвегии. Предположение о том, что легенды, возможно, отражают войны со шведскими королями, отгремевшие в этом регионе в незапамятные времена, не вполне достоверно. С давних времен народ Норвегии жил в тесном контакте со своими восточными соседями, но позже обратил пристальный взгляд на земли, лежащие по ту сторону моря. Родословные норвежских ярлов свидетельствют о том, что эти вожди поддерживали активное общение с южными королевствами, а также имели контакты с данами.

Разумеется, земледелие в северных краях распространилось не сразу и не повсеместно. Сельскохозяйственные обряды непрестанно перетекали с юга на север; фольклор крестьян Центральной и Северной Европы безошибочно указывает на то, что это проникновение продолжалось в течение всего Средневековья, когда христианство заменило древние верования, как в ритуальном, так и в интеллектуальном плане.

Однако наш материал слишком скуден, чтобы обосновать гипотезу, касающуюся происхождения и развития религии ванов, или проследить, какие изменения претерпел с течением времени культ Фрейра. По странному совпадению в англосаксонской рунической поэме сохранилось упоминание о драматической ситуации, подобной той, что описана в норвежской легенде: «Ингви первым среди восточных данов отправился на восток за море, его повозка следовала за ним». Эти строки, очевидно, изображают ритуальную сцену, а слова указывают на то, что лежащая в ее основе легенда, а следовательно, и драма включала в себя ссылку на исторические события в ритуале бога и его церемониальной повозки.

В наших попытках извлечь смысл из легенд нам мешает тот факт, что скандинавская мифология дошла до нас в упорядоченном виде – мифы оторвали от тех мест, где они родились, собрали в одном месте, сложили в некие системы и причислили к литературе. Если принять во внимание, что наши сведения в значительной степени получены из северонорвежских источников, это открытие не должно вызывать у нас удивления; в наших исторических документах, и прежде всего в «Книге о занятии земли», содержатся свидетельства о той роли, которую сыграли в духовной революции или, вернее, в культурной экспансии северные кланы этих регионов. Эти люди могут претендовать на звание викингов во многих смыслах, ибо они проникли в неохватный мир духа так же далеко, как и в неизведанные земли нашего мира; именно благодаря этим отважным переселенцам мудрость и идеалы их предков были перенесены за узкие границы этого народа и развились в формы, которые заняли свое место в мировой литературе. В некоторых легендах сохранились следы их обрядового происхождения. В мифе о Тьяцци Скади берет на себя роль ритуального мстителя, и в отношениях между асами и ванами она также выступает в качестве главного действующего лица; ее место в мире людей прочно утверждено в ритуальной родословной, которую Эйвинд Губитель Скальдов включил в «Перечень Халейгов», сказав: «…Вдвоем породили многих сынов Один и Скади».

Примечания

1

Сочинение Корнелия Тацита «О происхождении германцев и местоположении Германии» здесь и далее цитируется по изданию: Корнелий Тацит. Соч.: В 2 т. Т. 1. Анналы. Малые произведения. Л.: Наука, 1969. Пер. А.С. Бобовича. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Софус Бугге (1833–1907) – норвежский языковед, исследователь «Эдды».

3

«Сага об Эгиле» здесь и далее цит. по кн: Исландские саги. Т. I. Пер. А.И. Корсуна.

4

Поэма «Утрата сыновей» здесь и далее цит. по изд.: Поэзия скальдов. Л., 1979. Пер. С.В. Петрова.

5

Первая песнь о Гудрун. Цит. по изд.: Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М.: Художественная литература, 1975. (Библиотека всемирной литературы. Т. 9.) Пер. А.И. Корсуна.

6

Вторая песнь о Гудрун // Там же.

7

Здесь и далее поэма «Беовульф» цит. по изд.: Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М.: Художественная литература, 1975. (Библиотека всемирной литературы. Т. 9.) Пер. В.Г. Тихомирова.

8

Вероятно, имеется в виду поэт Кэдмон (англ. Caedmon, ум. ок. 680) – один из первых англосаксонских авторов. «Гимн Кэдмона» – одно из наиболее ранних произведений на древнеанглийском языке. Кэдмону приписывают ряд поэм на религиозные сюжеты: «Бытие», «Исход», «Даниил», «Христос и Сатана».

9

Речи Высокого. Пер. А.И. Корсуна.

10

Бытие, 8: 16, 17.

11

Павел Диакон (ок. 720–799) – бенедиктинский монах, историк Ломбардов, хронист эпохи Каролингов.

12

Харальд Прекрасноволосый (ум. ок. 933) – сын Хальвдана Черного, конунг Вестфольда, первый король Норвегии. Представитель рода Инглингов, родоначальник династической ветви Хорфагеров, правившей Норвегией до XIV в.

13

Закон Фростатинга (Frostathings-lov) – законодательный свод Тронхейма, Северо-Западная Норвегия.

14

М а г н у с VI Законодатель (норе. Magnus Lagabote, букв. «Исправитель законов») – король Норвегии с 1263 по 1280 г. При нем были изданы первый общенорвежский свод законов (1274) и отдельный законник Исландии.

15

Закон Гулатинга (Guatings-lov) – законодательный свод, действовавший в области Гулатинга, Юго-Западная Норвегия.

16

Эдикт Ротари – свод законов обычного права лангобардов, кодифицированный при короле Ротари в 643 г.

17

Король Лиутпранд за годы правления (712–744) издал более ста пятидесяти законов, базирующихся на Эдикте Ротари и римском праве. Кровная месть в 723 г. была заменена вирой – выплатой крупного штрафа за убийство или отданием в рабство, если преступник не мог уплатить штраф. Половина виры выплачивалась семье погибшего, другая половина шла в королевскую казну.

18

Ютский закон – законодательный памятник средневековой Дании, изданный королем Вальдемаром II и принятый в 1241 г. на собрании знати в Вордингборге.

19

Видение Гюльви. Пер. О.А. Смирницкой. (Здесь и далее «Младшая Эдда» цит. по изд.: Стурлусон С. Младшая Эдда. Л.: Наука, 1970.)

20

Утрата сыновей. Пер. С.В. Петрова.

21

Поэма «Прорицание вёльвы» здесь и далее цит. по изд.: Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М.: Художественная литература, 1975. (Библиотека всемирной литературы. Т. 9.) Пер. А.И. Корсуна.

22

Сны Бальдра // Там же.

23

Подстрекательство Гудрун. Старшая Эдда. Пер. А.И. Корсуна.

24

Пер. В.Г. Тихомирова.

25

Гренландская Песнь об Атли. Смерть Атли. Пер. А.И. Корсуна.

26

Пер. В.Г. Тихомирова.

27

Олав I Трюггвасон (ок. 963—1000) – король Норвегии с 995 по 1000 г., правнук короля Харальда Прекрасноволосого. Жизнеописание конунга – «Сага об Олаве сыне Трюггви» – входит в свод скандинавских саг «Круг Земной», созданный исландским скальдом Снорри Стурлусоном.

28

Хакон Могучий (ум. в 995) – сын Сигурда Хаконсона, хладирский ярд, фактический правитель Норвегии в 970–995 гг.

29

Олаф II Святой (995—1030) – король Норвегии (1015–1028), представитель династии Хорфагеров, один из самых почитаемых в Скандинавии христианских святых.

30

«Речи Сигрдривы». Старшая Эдда, здесь и далее цит. по изд.: Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М.: Художественная литература, 1975. Пер. А.И. Корсуна.

31

Вильгельм II Руфус (Рыжий) (ок. 1060–1100) – третий сын Вильгельма Завоевателя, король Англии с 1087 г.

32

Свен I Вилобородый (ок. 960—1014) – король Дании, Норвегии и Англии.

33

Сага об Олаве сыне Трюггви // Стурлусон С. Круг Земной. М.: Наука, 1980. Пер. М.И. Стеблин-Каменского.

34

Пер. В.Г. Тихомирова.

35

В саге говорится, что Льот обрядила чурбан в одежду Хроллейва и окропила ее жертвенной кровью, а когда увидела издали сыновей Ингимунда, надела платье задом наперед и пошла на них, пятясь задом, зажав голову меж колен.

36

Инге I Горбатый (1135–1161) – король Норвегии.

37

Хамингья (исл. hamingja) —1) дух-покровитель, 2) счастье, удача.

38

Хаддинг (Haddingr, лат. Hadingus) – в скандинавской мифологии и эпосе герой, сын датского короля Грама. Жизнь и подвиги Хаддинга описывает в «Деяниях датчан» (начало XIII в.) Саксон Грамматик, использовавший древние сказания. Описание посещения Хаддингом загробного мира во многих чертах повторяет приемы описания странствий по «тому свету» в средневековой европейской литературе (поля мрака и поля блаженства, мост через страшный поток, стена), но содержит многие моменты, характерные для скандинавских представлений об «ином мире» (Мифы народов мира. Т. 1–2. Под ред. С.А. Токарева. М., 1982).

39

Пер. В.Г. Тихомирова

40

Загадки Гестумблинди // Топорова Т.В. О древнеисландских космологических загадках как феномене языка и культуры. М.: ИМЛИ РАН, 2002. Пер. Т.В. Топоровой.

41

Пер. В.Г. Тихомирова.

42

Речи Хамдира // Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М., 1975. Пер. А.И. Корсуна.

43

Речи Фафнира // Там же. Пер. А.И. Корсуна.

44

Гренландская песнь об Атли // Там же. Пер. А.И. Корсуна.

45

«Язык поэзии» (др. – сканд. Skáldskaparmál) – вторая часть «Младшей Эдды», включает поэтический тезаурус Nafnaþulur(«Перечень имен»).

46

Гомер. Илиада. Песнь первая. Пер. Н. Гнедича.

47

Гомер. Илиада. Песнь одиннадцатая. Подвиги Агамемнона.

48

Вторая Песнь о Хельги Убийце Хундинга. Цит. по изд.: Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М., 1975. Пер. А.И. Корсуна.

49

Речи Хамдира. Пер. А.И. Корсуна // Там же.

50

Загадки Гестумблинди. Пер. Т.В. Топоровой.

51

Драпа о Хаконе Ярле // Поэзия скальдов. Л., 1979. Пер. С.В. Петрова, коммент. и прилож. М.И. Стеблин-Каменского.

52

Скальд Эйвинд называет золото «просом Хрольва» – так как легендарный герой Хрольв Жердинка бросал его на землю, чтобы задержать преследователей; «помолом Меньи» – великанша Менья молола золото на мельнице Гротти; «солнцем волн»; а также упоминает золотой венец богини-девы Фуллы («солнце дола ресниц Фуллы»).

53

Ильвинг – букв, волчонок.

54

Здесь и далее «Сага о Вёльсунгах» цит. по изд.: Корни Иггдрасиля. М.: Терра, 1997. Сост. О.А. Смирницкая. Пер. Б.И. Ярхо (по изд. 1934 г., «Сага о Волсунгах).

55

Здесь и далее «Сага об Инглингах» цит. по изд.: Стурлусон С. Круг Земной. М.: Наука, 1980. Пер. М.И. Стеблин-Каменского.

56

Цит. по кн.: Поэзия скальдов. Л., 1979. (Литературные памятники.) Пер. С.В. Петрова.

57

Прорицание вёльвы. Пер. А.И. Корсуна.

58

«…Мощь аса» – в оригинале asmegin.

59

Язык поэзии. Пер. О.А. Смирницкой.

60

Сага о Волсунгах. Пер. Б.И. Ярхо.

61

В оригинале – jötunmóð.

62

Первая Песнь о Хельги Убийце Хундинга. Пер. А.И. Корсуна.

63

«Хелианд» («Спаситель») – древнесаксонская эпическая поэма о жизни Иисуса Христа, созданная около 830–840 гг.

64

Первая Песнь о Хельги Убийце Хундинга. Пер. А.И. Корсуна.

65

Видение Гюльви. Пер. О.А. Смирницкой.

66

Пер. А.И. Корсуна.

67

Сага о Волсунгах. Пер. Б.И. Ярхо.

68

Вторая Песнь о Хельги Убийце Хундинга. Пер. А.И. Корсуна.

69

Гренландские речи Атли. Песни о героях. Старшая Эдда. Пер. А.И. Корсуна.

70

Около 220 миль.

71

В третьей части «Книги о занятии земли» говорится, что Одд убил и съел белого медведя, задравшего его отца и брата. После этого Одд стал еще более молчаливым и свирепым; поговаривали, будто он стал оборотнем.

72

Речи Высокого. Пер. А.И. Корсуна.

73

Вторая Песнь о Хельги Убийце Хундинга. Цит. по изд.: Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М., 1975. Пер. А.И. Корсуна.

74

Речи Фафнира. Пер. А.И. Корсуна.

75

Пер. В.Г. Тихомирова.

76

Испытание огнем состояло в том, что испытуемый должен был пройти через горящий костер, держа в руках раскаленное железо. Выдержавший это испытание признавался оправданным, не выдержавший – виновным.

77

Вендланд – местность в восточной части Пруссии, при реке Эльбе. Жители славянского происхождения (венды) до настоящего времени сохранили много старинных обычаев и некоторые особенности языка (Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона).

78

Дочь входила в число baugamenn только в том случае, если не было сыновей и других прямых наследников мужского пола. Замужняя дочь не имела права на долю в вире.

79

Здесь и далее «Песнь о Хюндле» цит. по изд.: Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М.: Художественная литература, 1975. (Библиотека всемирной литературы. Т. 9.) Пер. А.И. Корсуна.

80

Песнь о Хюндле.

81

Песнь о Хюндле.

82

Песнь о Хюндле.

83

Сага об Олаве сыне Трюггви // Стурлусон С. Круг Земной. М.: Наука, 1980. Пер. М.И. Стеблин-Каменского.

84

«Грагас» (Grágás, grau-Gans, Серый гусь) – происшедшее от переплета название сборника исландских законов, относящегося ко времени независимого от Норвегии (X–XIII вв.) существования Исландии и сохраняемого здесь уже в сравнительно позднейшей переработке и различных рукописях. Наиболее полные – Codex regius (1258–1262) и Codex Armagneanus (1262–1271) (ЭСБЕ).

85

Гомер. Одиссея. Пер. В. Вересаева.

86

Пер. А.И. Корсуна.

87

Пер. А.И. Корсуна.

88

Пер. А.И. Корсуна.

89

Поездка Скирнира // Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М.: Художественная литература, 1975. (Библиотека всемирной литературы. Т. 9.) Пер. А.И. Корсуна.

90

Гаутланд, или Гёталанд, – историческая область на юге Швеции; Wealland в староанглийском – букв. Чужие земли – название, первоначально применявшееся к кельтским землям, позже распространившееся на романоязычные регионы; Wälschland в старонемецком – Чужие земли, Италия; Welshland – Уэльс; Земли Черных людей (blámennland) – Северная Африка; Скерлинги (Skrælingjar) – коренное население Северной Америки.

91

Пер. Б.И. Ярхо.

92

Песнь о Хельги, сыне Хьёрварда // Стурлусон С. Круг Земной. М.: Наука, 1980. Пер. М.И. Стеблин-Каменского.

93

Меченосец смелый

Меч, как дар, мне мечет,

Но зачем мечисто

Докучать мечами?

Мню, что мечемножить

Меч мне надо на три,

Ныне ж обезножен

Нож меча без ножен.

(Отдельные висы // Поэзия скальдов. Л., 1979. Пер. С.В. Петрова).

94

Речи Регина. Старшая Эдда // Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М.: Художественная литература, 1975. Пер. А.И. Корсуна.

95

Сага о Волсунгах. Пер. Б.И. Ярхо.

96

Поминальная драпа об Олаве сыне Трюггви // Поэзия скальдов. Л., 1979. Пер. С.В. Петрова, коммент. и прилож. М.И. Стеблин-Каменского.

97

Битва при Мэлдоне //Древнеанглийская поэзия. М.: Наука, 1982. (Литературные памятники.) Пер. В.Г. Тихомирова.

98

Язык поэзии, гл. 56 «Еще о кеннингах золота». Пер. О.А. Смирницкой.

99

Сага об Эгиле. Пер. А.И. Корсуна (начало висы на с. 308).

100

Речи Регина // Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М.: Художественная литература, 1975. (Библиотека всемирной литературы. Т. 9.) Пер. А.И. Корсуна.

101

Песнь о Хюмире // Старшая Эдда. Пер. А.И. Корсуна.

102

Подстрекательство Гудрун // Старшая Эдда. Пер. А.И. Корсуна.

103

Xёрг (др. – сканд. hörgr) – в северном язычестве тип религиозной постройки или алтаря, предположительно представлявшего собой груду камней. Хёргом также называли храм, святилище или место поклонения.

104

Песнь о Скирнире // Старшая Эдда. Пер. и примеч. С. Свириденко.

105

Речи Гримнира // Старшая Эдда. Пер. А.И. Корсуна.

106

Сага об Олаве сыне Трюггви // Стурлусон С. Круг Земной. М.: Наука, 1980. Пер. М.И. Стеблин-Каменского.

107

Сага об Олаве сыне Трюггви // Стурлусон С. Круг Земной. М.: Наука, 1980. Пер. М.И. Стеблин-Каменского.

108

Сага о Хаконе Добром // Там же. Пер. М.И. Стеблин-Камен-ского.

109

Здесь и далее «Песнь о Трюме» цит. по изд.: Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М.: Художественная литература, 1975. (Библиотека всемирной литературы. Т. 9.) Пер. А.И. Корсуна.

110

В оригинале – formali. Сага о Волсунгах. Пер. Б.И. Ярхо.

111

Сага об Эгиде. Пер. С.С. Масловой-Лашанской.

112

Veig (поэтич.) – вино, крепкий напиток (Исландско-русский словарь / В.П. Берков, А. Бёдварссон. М., 1962).

113

Сага о Хаконе Добром. Пер. М.И. Стеблин-Каменского.

114

Речи Сигрдривы. Пер. А.И. Корсуна.

115

Корнелий Тацит. Соч.: В 2 т. Т. 1. Анналы. Малые произведения. Л.: Наука, 1969. Пер. А.С. Бобовича.

116

Песнь о Хельги, сыне Хьёрварда. Пер. А.И. Корсуна.

117

Пер. А.И. Корсуна.

118

Сага о Хальвдане Черном // Стурлусон С. Круг Земной. М.: Наука, 1980. Пер. М.И. Стеблин-Каменского.

119

Сага об Инглингах // Стурлусон С. Круг Земной. М.: Наука, 1980. Пер. М.И. Стеблин-Каменского.

120

Песнь валькирий. Пер. А.И. Корсуна (А.И. Корсун выдвинул предположение, что «дёрруд» – это полотно, которое ткут валькирии).

121

В песни поется о битве при Клонтарфе, произошедшей в апреле 1014 г. близ Дублина, в которой верховный король Ирландии Бриан Бору погиб, но одержал победу над конунгом викингов Дублина Сигтрюггом Шелковая Борода и ярлом Оркнейских островов Сигурдом Могучим.

122

Там же.

123

Видение Гюльви. Пер. О.А. Смирницкой.

124

Язык поэзии. Пер. О.А. Смирницкой.

125

Видение Гюльви. Пер. О.А. Смирницкой.

126

Пер. А.И. Корсуна.

127

Язык поэзии. Гл. 52. О конунге Фроди и мельнице Гротти // Младшая Эдда. Л.: Наука, 1970. Пер. О.А. Смирницкой.

128

Пер. А.С. Бобовича.

129

Ряд исследователей полагает, что название Скандинавия восходит к протогерманскому слову skaþinawjō, «остров Скади», считавшейся богиней плодородия в ее зимней ипостаси.

130

Пер. А.И. Корсуна.

131

Пер. О.А. Смирницкой.

132

Сага об Инглингах // Стурлусон С. Круг Земной. М.: Наука, 1980. Пер. М.И. Стеблин-Каменского.

133

Песнь о Хюндле. Пер. А.И. Корсуна.

134

По преимуществу; прежде всего (греч. Κατ' εξοχήν) (Философский энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1983).

135

Язык поэзии // Младшая Эдда. Пер. О.А. Смирницкой.

136

«Хаустлёнг» (Haustlöng, «Во время осени») – поэма, приписываемая скальду Тьодольву из Хвинира, представляет собой описание мифологических изображений на щите. Снорри цитирует в «Языке поэзии» две группы стансов, посвященных похищению Идунн и поединку Тора с Хрунгниром.

137

«Хвалебная песнь Тору», или «Драпао Торе» (Uorsdrapa), создана скальдом Эйливом Гудрунарсоном (X в.), включает сюжет о путешествии Тора во владения турса Гейррёда.

138

Пер. А.И. Корсуна.

139

«Еще она поставила условием мира, чтобы асы ее рассмешили, а это, думалось ей, им не удастся. Тогда Локи обвязал веревкой козу за бороду, а другим концом – себя за мошонку. То один тянул, то другой, и оба громко кричали. Наконец Локи повалился Скади на колени, тут она и рассмеялась. Тогда между асами и нею был заключен мир», – говорится в «Языке поэзии» (Младшая Эдда. Пер. О.А. Смирницкой).

140

Младшая Эдда. Пер. О.А. Смирницкой.

141

Песнь о Хюмире // Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М.: Художественная литература, 1975. (Библиотека всемирной литературы. Т. 9.) Пер. А.И. Корсуна, примеч. М.И. Стеблин-Каменского.

142

Речи Гримнира // Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах.

143

Rad [rau:5] – 1) совет, 2) выход; средство, 3) взвешивание, обдумывание, 4) разум, ум, 5) власть, господство; авторитет, 6) образ жизни, поведение, 7) женитьба, партия, брак, 8) совет, сенат (Берков В.П., Бёдварссон А. Исландско-русский словарь. М., 1962).

144

Песнь о Хюмире // Старшая Эдда. Пер. А.И. Корсуна.

145

В подлиннике: Lúðr (старонорвеж.) – труба, выдолбленное бревно, ступа, колода, погребальная ладья.

146

Пер. А.И. Корсуна.

147

Заклинания Провидицы Гроа. Пер. С. Свириденко.

148

Речи Гримнира. Пер. А.И. Корсуна.

149

Речи Альвиса. Пер. А.И. Корсуна.

150

Вторая Песня Хельги убийцы Хундинга. Пер. А.И. Корсуна. Лейфтр – река в Хель, Унн – одна из дочерей морского великана Эгира. Буквально – «волна». Примеч. М.И. Стеблин-Каменского цит. по изд.: Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М.: Художественная литература, 1975. (Библиотека всемирной литературы. Т. 9).

151

Вторая Песня Хельги убийцы Хундинга.

152

Песнь о Харбарде. Пер. А.И. Корсуна.

153

Neckel G. Die Überlieferungen vom Gotte Balder. Dortmund, 1920.

154

Rök (исл.) – причина, основание, доказательства; sitja á rökstólum – совещаться; rök-stólar – судейское место.

155

Речи Гримнира. Пер. А.И. Корсуна.

156

Стурлусон С. Круг Земной. М.: Наука, 1980. Издание подготовили: А.Я. Гуревич, Ю.К. Кузьменко, О.А. Смирницкая, М.И. Стеблин-Каменский. Пер. М.И. Стеблин-Каменского.

157

Язык поэзии. Пер. О.А. Смирницкой.

158

Кроме того, в 5-м стихе «Речей Гримнира» говорится, что дом Улля находится в Идалир, Долине тисов, а тис, как известно, наряду с ясенем лучшее дерево для изготовления лука: «Идалир – имя / месту, где Улль / палаты построил».

159

Речи Гримнира. Пер. А.И. Корсуна.

160

Эвфемия (греч. ἐυφήμη) – благоречие.

161

Песнь о Фйольсвидре. Цит. по изд.: Эдда. Скандинавский эпос. Пер., введ. и коммент. С. Свириденко. М.: Изд. М. и. С. Сабашниковых, 1917.

162

Песнь о Хюндле. Пер. А.И. Корсуна.

163

Перебранка Локи. Корни Иггдрасиля. М.: Терра, 1997. Пер. В.Г. Тихомирова.

164

«Люди рассказывают в древних сагах, что один из асов, тот, которого звали Хеймдалль, шел однажды своей дорогой вдоль берега одного озера, пришел на какой-то двор и назвался Ригом» (Песнь о Риге // Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. М.: Художественная литература, 1975. Пер. А.И. Корсуна).

165

Перебранка Локи. Пер. В.Г. Тихомиров

166

Апострофа (от др. – греч. шгоотро(рг|, «апострофа», букв, «поворот») – риторическая фигура, обращение, в данном случае – непрямое высказывание в адрес присутствующего лица.

167

Эвгемеризм – рационалистическая доктрина, объясняющая происхождение религии посмертным или прижизненным обожествлением знаменитых или наделенных властью людей (по имени древнегреческого философа IV в. до н. э. Эвгемера, автора утраченного утопического романа «Священная запись») (Большой энциклопедический словарь. 2000).

Content

Вильгельм Грёнбек
Эпоха викингов. Мир богов и мир людей в мифах северных германцев

Часть первая

Введение

Глава 1 Фрит

Глава 2 Честь

Глава 3 Честь – душа клана

Глава 4 Удача

Глава 5 Удача – основа жизни клана

Глава 6 Мир

Глава 7 Жизнь и душа

Глава 8 Искусство жизни

Глава 9 Душа человека

Глава 10 Душа человека – душа клана

Глава 11 Рождение

Глава 12 Смерть и бессмертие

Глава 13 Бесчестье

Глава 14 Страна несчастливых мертвецов

Глава 15 Структура клана

Глава 16 Генеалогия

Часть вторая

Глава 1 Богатства

Глава 2 Меч, приносящий победу

Глава 3 Имя и наследство

Глава 4 Обмен подарками

Глава 5 Покупки и сделки

Глава 6 Общая трапеза

Глава 7 Святость

Глава 8 Храм

Глава 9 Круговая чаша

Глава 10 Молитва и жертва

Глава 11 Во имя урожая и мира

Глава 12 Игра и клятва

Глава 13 Жертвоприношение

Глава 14 Празднество творения

Глава 15 Боги

Эссе

Эссе о ритуальной драме

Борьба с демоном

Сотворение мира

Символизм жертвенного места

«Вёлуспа»

Боги клана и боги ритуала

Драма как история клана

Примечания