Валерий Большаков

Политрук

На Ржевском выступе

© Большаков В. П., 2022

© ООО «Издательство «Яуза», 2022

© ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Пролог

Четверг, 9 мая 2019 года. Утро

Москва

Ровно в десять я занял место на углу Нового Арбата и Новинского бульвара, как нынче принято обзывать проспект Калинина с улицей Чайковского. Отсюда лучше всего видна военная техника, едущая обратно с парада – чистая, ухоженная, грозная. Даже лимузин министра обороны тут заворачивает. Говорят, успели-таки собрать «Аурус» для Шойгу. Машинка хорошая, только малость безликая – зря отказались от молдингов в духе «ЗиС-110»! Но все равно интересно глянуть.

Нет, можно, конечно, поглазеть на «Искандеры» с «Арматами» и до парада на Красной площади, но тогда придется вставать в шесть утра. А на трибуны у кремлевской стены не попадешь без пригласительного. Да не очень-то и хотелось! Терпеть не могу все эти дурацкие загородки, стыдливо прикрывающие Мавзолей.

Вообще, странно как-то выходит – гневно обличаем Запад в искажении нашей истории, а сами заплевываем прошлые идеалы, шарахаемся от гордого определения «советский», как микроб от антибиотика. А уж эти мне сериалы «про войну»… У них в корне иное слово – не «серия», а «высер». Срамота.

Сощурившись, я огляделся.

Любопытствующих мало пожаловало, так что мне достался первый ряд. Верней, все подались не туда – техника станет выворачивать на встречку, и надо забивать места по внешней стороне Садового. А москвичи разве догадаются?..

В пол-одиннадцатого зарокотали мощные моторы, и поперла Сила – танки, броники, тягачи… Эпос!

Проводив взглядом последний клокочущий «Ярс», я отправился бродить по Москве. Люблю этот взбалмошный город! Хоть и запакостили его «продажники», понавешали рекламы, испоганили «точечной застройкой», а «столица Страны Советов» все равно жива еще – убери наносное, и тебе откроется истинное величие.

Я, правда, родился в тот самый бедственный год, когда «верные ельцинцы» слили нашу сверхдержаву, так что не довелось мне комсомольский значок поносить или хотя бы пионерский галстук. А все равно мне СССР ближе и родней, чем РФ. Ну, вот такой я – «новый совок».

Этим либеральным ругательством меня как-то «пригвоздили», даже не понимая смысла сказанного. Советскому человеку было чем гордиться, а «дорогому россиянину» что прикажете делать? Каяться и терпеть? Или ждать, пока Россия снова не сплотит союз нерушимый, а всяких горбачевых-собчаков-навальных-касьяновых спустит в унитаз истории? Лично я жду. И надеюсь.

А иначе мы с дурацкими шуточками-прибауточками, с веселым гоготом анацефалов пройдем всю дорогу в никуда. И останется нам пищеварить, сношаться и радостно блеять за свободу и демократию. Гаме овер, дорогие товарищи…

Нагуляв аппетит, я обстоятельно пообедал в «Муму», а где-то к полтретьему выбрался на Маяковку, запруженную народом. Прошел пугающую рамку металлодетектора и слился с миллионной нарядной толпой. Это я тоже планировал – пройтись в рядах «Бессмертного полка».

Конечно, когда ты шагаешь со всеми вместе, в одном горестном строю, то не представляешь истинный масштаб действа, не видишь этой человеческой реки, великой армии тех, кто ничего и никого не забыл. Помню, смотришь на экран, где покачиваются тысячи, сотни тысяч черно-белых фотографий – и слезы наворачиваются. Скольких же мы потеряли, боже ж ты мой…

Миллионы лучших ушли в небытие. Лучших коммунистов, комсомольцев и просто достойных, беспартийных работяг, взявших винтовки в свои мозолистые руки. Не будь войны, они бы учились, работали и ни за что не позволили бы развалить страну, не дали бы растащить ее народное хозяйство. Выходит, распад СССР начался не в девяносто первом, а полувеком ранее – летом сорок первого года…

Прицепив на лацкан «колорадский» бант из георгиевской ленточки, я мерно зашагал, подчиняясь общему движению. Разноголосое шумство плыло, как фон, озвучивая людской ход, и я уловил мощную волну эгрегора[1]. Подобное ощущается в старых храмах, в намоленных пристанищах божественных тайн – век за веком мириады верующих припадали к светлым образам и как бы оставляли в церквях следы своих «Я», пропитывая косный камень верой, надеждой и любовью.

Чувствовать эту эманацию, отдающую мистическим жаром, слышать множественное эхо душ, ушедших и ныне живущих, дано не всякому. Ну, а я сподобился-таки. Угораздило родиться экстрасенсом.

Это еще в детстве началось. Однажды, будучи в деревне у бабушки, мы с отцом отправились по грибы. Набрали полные корзины упитанных боровиков да бравых подосиновиков, а когда двинулись обратно, во мне словно какой тормоз сработал – не доходя до шумливого ручья с горбатым мостиком, я остановился сам и ухватил за руку отца. Меня будто окатило всего – не страхом даже, а изнуряющим, томительным предощущением несчастья. У Тютчева есть строка – «созвучье полное в природе», а тогда я будто слышал фальшивую ноту, режущую ухо. Стройное согласие мира вокруг портил уродливый изъян, суть которого ускользала от понимания малолетки.

– Ты чего? – удивился отец, порываясь идти.

– Стой! – просипел я, хватаясь за его сильную руку. – Туда нельзя!

– Да почему? – начал сердиться папа.

И тут нам обоим был дан ответ. Сразу за ручьем вздрогнуло старое раскидистое дерево. Оно стало беззвучно клониться и падать, медленно, как во сне, пока с грохотом не рухнуло на тропу, стегая мосток гибкой верхушкой.

– Вот это ничего себе! – выдохнул отец, бледнея. – А я ничего даже не заметил! Молодец, сына!

Я не стал разубеждать его. Лучше пусть верит в мой обостренный слух или наблюдательность, чем в паранормальные способности – сомнительное поприще, где подвизаются шарлатаны да пройдохи.

Мой неожиданный дар докучал мне не слишком. Напротив, я всегда отыскивал самые грибные и ягодные места, а удочку забрасывал лишь на крупную рыбу. Баба Аня жила в глухом углу Новгородчины, где в войну шли ожесточеннейшие бои, и я не раз обходил опасные места в лесу, чуя притаившиеся мины или неразорвавшиеся снаряды. А в старших классах вся эта нелюбимая экстрасенсорика спасла мне жизнь.

Как-то наш военрук, пожилой капитан в отставке, вещал девятому «А» об устройстве гранаты «РГД-5» и показывал ее учебную копию. Все глядели с большим интересом, только я один вздрагивал от знобкого холодка, что проскальзывал по хребту. Я сидел на первой парте у окна, с заносчивой, но хорошенькой Светкой Мальцевой. Она, помню, шипит недовольно: «Чего ты ерзаешь?», а мою центральную нервную вспарывает знакомое ощущение – слома мировой гармонии. Стоило же военруку выдернуть чеку и отпустить рычажок, как я сорвался с места.

С криком «Нет!» вырвал у него гранату и запустил в окно. Стекло с жалобным звоном осыпалось на подоконник, брызгая сверкающими прозрачными лезвиями. Все ошалели, а я заорал: «Ложись!»

Светку за плечи схватил, пригнул резко, чтоб не посекло осколками. Девушка задушенно пискнула, кто-то вскочил, военрук открыл рот – и тут на счет «четыре» муляж гранаты взорвался. Бабахнуло так, что вышибло все стекла, а шторы выдуло в класс, как шквалом паруса. Визгу было, криков…

У военрука кровь течет по белому лицу, а он трясется, как панночка из «Вия», да повторяет всё: «Б-боевая… Она б-боевая…»

Скандал вышел изрядный. Правда, так и осталось неясным, что за коекакер или вредитель передал школе взрывоопасное «наглядное пособие». Хорошо еще, никого серьезно не задело. А не сработай мое чутье, попал бы я в зону разлета…

Тут меня чувствительно пихнули в спину, обрывая воспоминания, и сразу донесся надтреснутый голосок:

– Извините, молодой человек…

Обернувшись, я увидал седую бабусю в аккуратном джинсовом костюмчике. Фотографию своего солдата она несла у плоской груди, как икону. Глянув на снимок, я испытал потрясение – буквальным образом меня даже качнуло. Чудилось, сердце дало сбой. Старушка несла мое фото! Черно-белое, подкрашенное ретушью…

Да, в гимнастерке, да, с тремя «кубарями» в малиновых петлицах[2]. Но это был я! Темные волосы, зачесанные назад, как у меня, и форма ушей такая же, и носа, и губ! Те же глаза, те же упрямые складки в уголках рта. Даже родинка на левой щеке присутствовала!

И, как контрольный выстрел, надпись под портретом большими четкими буквами: «Антон Иванович Лушин». Мои «паспортные данные»…

Джинсовая бабушка подняла на меня глаза. Страшно побледнев, она пошатнулась, роняя фотографию. Одной рукой поймав ламинированный снимок, другой я подхватил старушку.

– Это не он! – ляпнул сдуру. – Это не я!

– Тося… – жалобно простонала бабушка. – О господи… Вы до того похожи на Тосю! Копия просто!

– Да уж! – буркнул я, мрачнея.

Мы продолжили путь, чтобы не мешать «однополчанам», а охавшая старушенция отобрала у меня портрет.

– Как вы себя чувствуете? – покосился я на нее, с трудом собирая мысли обратно в опустевшую голову.

– Нормально… – боязливо вздохнула бабусь-ка – не кольнет ли сердчишко. – Позвольте… Сколько вам лет?

– Двадцать семь, – не стал я скрывать.

– Надо же… – горестно покачала головой моя нечаянная спутница. – Антону было двадцать восемь в сорок втором… Он погиб через неделю после своего дня рождения.

«Все чудесатее и чудесатее…» – подумал я и кисло поинтересовался вслух:

– Антон родился в июле?

– Да, девятнадцатого числа, – мелко закивала старушка. – Он как раз училище заканчивал, Военно-политическое, и ко мне забежал на каких-то полчасика. Я заварила чаю, Тося выложил, как пирог, полбуханки настоящего хлеба – душистого, теплого еще… Да, это был праздник!

– Антон – ваш жених? – осторожно поинтересовался я, чувствуя, что безумие уже рядом, за спиной, жарко дышит в затылок.

– Ах, что вы, что вы! – всплеснула бабуся худыми ручками, махнув портретом, словно опахалом. – Он мой брат! – И затрясла головой: – Ох, ну до чего же вы похожи, сил нет!

– Все куда хуже, – криво усмехнулся я. – Простите, как вас величать?

– Дарья Ивановна Стоцкая, – церемонно представилась сестра «двойника». – Лушина – моя девичья фамилия.

– Все куда хуже, любезная Дарья Ивановна, – медленно заговорил я. – Меня тоже зовут Антон Иванович Лушин, и я родился девятнадцатого июля.

Стоцкая прикрыла рот ладошкой.

– Так не бывает… – пролепетала она растерянно.

– Я тоже так думал, – невесело хмыкнул я. – До сегодняшнего дня. А какие-нибудь особые приметы были у вашего брата? Ну, там, шрамы или татушки?

– Татушки? – растерялась старая. – А-а, татуировки! Да-да-да! Тося еще в школе наколол себе вот здесь, на левом предплечье, имя «Катя». Потом, правда, он едва мог вспомнить эту свою первую пассию, но память осталась на всю жизнь… Жизнь, да… – вздохнула она. – А! И еще у Тоси был страшный шрам на ноге, ниже колена – в детстве сильно поранился косой.

– Понятно… – протянул я. – Ну, у меня такого точно нет. Скажите, Дарья Ивановна, а фотографии ваших родителей сохранились?

Сначала, похоже, она не поняла, а потом часто закивала.

– Да-да-да! Пойдемте… Антон! – заторопилась Дарья Ивановна. – Надо же разобраться, вы правы. Если это совпадение, то что тогда чудо?

Жила Лушина-Стоцкая неподалеку от Пушкинской, в скромной квартире на третьем этаже старого, дореволюционного еще дома с толстенными стенами и высоченным потолком. По дороге я вызнал у Дарьи Ивановны некоторые семейные секреты. Они и успокоили меня немного, и раззадорили. Выяснилось, что мать Антона звали Лидией, а не Натальей, как мою маму, да и родился «двойник» в Москве. Я же появился на свет в Ленинграде, обозванном Санкт-Петербургом за год до первой моей «днюхи».

В квартире Стоцкой застоялась тишина, лишь настенные часы с малахитовыми колонками мерно отбивали секунды. До блеска натертый паркет, старинная мебель из красного и вишневого дерева, бронзовая люстра с хрустальными подвесками, позванивавшими на сквознячке – во всем чувствовались достаток и прилежный уход. По комнатам блуждали, причудливо мешаясь, легкие запахи ванили и валерьянки.

Закрыв могучую входную дверь, Дарья Ивановна шустро разулась и просеменила в гостиную. Привстав на цыпочки, она достала с верхней полки книжного шкафа пухлый фотоальбом в золотисто-желтой бархатной обложке и бережно опустила его на большой овальный стол, застеленный камчатной скатертью.

– Вот! – выдохнула «баба Даша», пролистнув пару картонных страниц с прорезями. – Это моя мама, а вот они с отцом на свадьбе.

Я внимательно присмотрелся к большому, малость пожелтевшему фото. Иван Лушин отдаленно смахивал на моего отца, но вот его жена ни капли не походила на маму. И слава богу.

– А как его звали, Дарья Ивановна?

– Иван Романович! Он погиб в сорок первом…

Я приободрился – моего деда крестили Михаилом. Мы просмотрели весь альбом, пока не дошли до пожелтевших открыток и выцветших писем.

– Это от Тоси… – вздохнула Стоцкая. – Боевой такой был… Его даже Мальчишом-Кибальчишом прозвали. Видите, подписался? «Твой Мальчиш»…

Глянув на бледные строчки, я сжал губы – мой почерк! А Дарья Ивановна развела суету – вскипятила чай, достала утрешний пирог с ягодой. Отказываться я не стал – уж больно падок на выпечку.

– Скажите, а где погиб ваш брат? – спросил, отдуваясь после второй чашки.

– Ох, Тося даже до места службы не доехал! – завздыхала Дарья Ивановна. – Это где-то в Калининской области, около Волги – там она совсем еще узенькая. Его направили в 718-й полк 139-й дивизии – долго я эти цифры заучивала… Из Калинина Антон добирался до линии фронта на штабной «эмке» – он и еще ротный из того самого полка… Андрей Павлов, если мне память не изменяет. Да-а… А тут налет! «Юнкерс» сбросил огромные бомбы, они взорвались, и «эмка» как ехала, так и скатилась в воронку, но внутри уже не осталось живых – «Мессершмитт» выпустил по машине очередь из пулемета… – Вздохнув, Стоцкая понурилась. – Я все это только после войны узнала. Случайно пересеклась с командиром 718-го стрелкового полка. Вот он мне все и рассказал… Там даже хоронить было нечего, «эмка» долго горела – водитель прихватил в дорогу запасные канистры с бензином! Я потом приезжала на то место несколько раз. Там ручеек протекал, так он заполнил две или три воронки, большие такие, и получилось озерцо. Летом вода в нем прогревается до самого дна. Я даже ныряла, когда совсем молодая была. Однажды рукою раскопала песок на дне, а под ним – ржавая крыша «эмки». Страшно стало, и я быстрее-быстрее наверх! Ох, да что это я все о себе да о себе! Вы-то как, Антон? Работаете? Или учитесь?

– Я-то? – Мне захотелось почесать в затылке. – Ну, что вам сказать? Хвастаться особо нечем, Дарья Ивановна. Балбес потому что. Пытался поступить в институт – не вышло. Пошел служить. После дембеля работал на Севере бурильщиком. Подзаработал, купил двушку в Калинине… в Твери то есть. Устроился в рекламное агентство, но ненадолго – сократили. Думаю опять в Заполярье податься. Хотя… Не знаю. Ну, не нашел я пока что дела по душе! Мне, если честно, куда больше нравится в отпуск уходить. Мы тогда с ребятами в леса подаемся, на места боев. Поисковики мы. Откапываем павших, хороним по-человечески, с салютом, чтобы все, как у людей. Иногда даже узнаем, кто именно погиб. Тогда ищем родственников, пусть знают.

– Хорошее дело, Антон, – серьезно сказала Дарья Ивановна.

– Хорошее, – согласился я. – А жизнь-то проходит… Ладно, спасибо вам, пойду.

– Ох! – подхватилась Стоцкая. – Давайте я еще чайку согрею!

– Спасибо, Дарья Ивановна, и так уже булькает, – улыбнулся я. – Скажите, а где именно погиб ваш брат? Где то озеро?

– Ох… Сейчас я атлас…

Достав огромный «Атлас СССР» в коленкоровой обложке, Стоцкая с ходу открыла нужную страницу.

– Вот, смотрите, Антон… Тут я карандашом провела путь 139-й дивизии. Вот, от Калинина на Мялково, Перемирки, дальше… ага, Ворошиловские лагеря… Там у них были полковые учения на тему «Полк в обороне», а на следующий день – «Усиленная стрелковая рота в разведке». Вот, я на полях начеркала… Потом батальонные учения «Наступление стрелкового батальона на…» что? Непонятно записала… А, «на обороняющегося противника»… Так… Ага… Старица, Сафроново, Шалумово-Луговая, Ботнево… Вот! Ботнево! Двадцать второго июля дивизия сосредоточилась в лесу, в районе Ботнево и Теличино, штаб дивизии в Бели… Или в Белях? Ну, неважно! Двадцать третьего июля Антон почти уже добрался, куда нужно. Ему совсем немного оставалось! «Эмку» обстреляли на дороге за деревней Старый Рукав, не доезжая моста через речку Бойню. Вернее, не на самой дороге – водитель свернул налево, в лес, но далеко не ушел…

Растолковав мне, на что ориентироваться, Стоцкая захлопнула атлас.

– Хотите… искать, Антон? – тихо спросила она.

– Да, – твердо ответил я, – хочу. Тут какая-то тайна… Какая? И почему она касается меня? Или – зачем?

– Антон… – Старушка зябко повела плечами. – Может, не стоит ворошить прошлое? Я боюсь тайн и… Знаете, у меня нехорошее предчувствие.

– Прорвемся, Дарья Ивановна! – улыбнулся я, после чего поспешил откланяться.

Покинув гулкий подъезд, я глянул, будто вчуже, на дворовую бестолковую суматоху, на вопящую малышню, на мам с колясками. «Прорвемся!» – мелькнула мысль. Чутье экстрасенса подсказывало: все будет хорошо!

Глава 1

Вторник, 23 июля 2019 года. Утро.

Тверская область, Старый Рукав

Ровно в семь утра пропел горн дежурного по экспедиции. Подъем!

Я вздохнул, поворочался, потянулся как следует – и вылез из палатки. Ненавижу рано вставать, особенно зимой, когда за окнами темнота и холодина. Но летом светает рано, да и теплынь. В общем, нечего валяться и нарушать дисциплину!

Поисковики уже бродили между просторных армейских палаток, выставленных в рядок. Братья Лукашины в белых штанах абада «танцевали» капоэйру, разогреваясь в спарринге. Сонный Тёма Трошкин брел босиком по траве, скрюченными пальцами расчесывая строптиво топорщившиеся волосы. Спотыкаясь об узловатые корни, вспоровшие дерн, он зевал, с хрустом выворачивая челюсть и демонстрируя притихшему лесу безупречные дужки зубов.

Шутки ради я помахал рукой у Тёмы перед лицом.

– Пора, красавец, проснись! – сказал проникновенно.

– Иди ты… – уныло буркнул Артем. – Поспать не дадут по-человечески…

Он прошлепал к рукомойнику, скотчем примотанному к стволу клена, а я бодро пошагал к ручью неподалеку – живой влагой умываться полезней. Навстречу мне попадался народ, возвращавшийся с водных процедур. Ну, особенно людно не было, нас тут всего-то шестнадцать душ, считая повариху.

Зато компания дружная, и нищедухов меж нами нет. Мы не лопочем про скрепы и никого не охватываем патриотическими мероприятиями. Мы ищем героев былых времен – останки тех, кто погиб за эти леса и поля, за чистые воды и синее небо.

Не у всякого хватит сил заглянуть в пустые глазницы черепа со следами истлевшей пилотки! И здесь не страх даже, а мертвящая тоска. Щелчок ржавого затвора «мосинки», глухой стук пробитой каски… Знобящие звуки прошедшей войны словно сращивают два времени, схлопывают пропасть лет. Ты спускаешься в раскоп, как в траншею, где пахнет порохом, дешевым табаком и застарелым потом. «А до смерти – четыре шага…»

…Вставая на колени с краю бережка, я словно поклонялся духу ручья – хорошенько омыл лицо студеной водой, упорно пахнувшей давно сошедшими снегами, и вытерся крохотным вафельным полотенцем. Хорошо!

Проявляя солидарность, запели пичуги окрест, торжественно зашумели стройные сосны и кряжистые дубы. Я вдохнул полной грудью. Не верилось даже, что стоит выйти к недалекой опушке – и завиднеются серые да белые коробочки домов. Деревня. Какая-никакая, а цивилизация.

В Старый Рукав мы редко наведывались, жили автономно, как на подлодке. И правильно: лучшая терапия для задерганного горожанина – пожить на пленэре, в лесу, забравшись в самую глухомань. Тут поневоле растеряешь дурные привычки к беготне да маете, уймешься, чтобы вернуться из отпуска окрепшим, загорелым и просветленным.

Перебивая природные созвучия, донеслось бряканье тарелок – это тетя Таня, всегда добродушная и румяная, спасала экспедицию от голодной смерти. В лесу на худосочных студенток и щуплых блогеров нападал свирепый жор – объедались все, даже Кристя, жеманница и стерва. Помню, как ее встретила наша добрейшая повариха: «Какие еще мюсли? Какие смузи? – протянула она ехидным баском. – Борщик будешь лопать, с фасолью и сметаной! Котлетки с толченкой! А вот когда добавки попросишь, значит, всё – здорова!»

Неподалеку засвистели, талантливо выводя мелодию вальса, и я пошел на свист. К таким руладам был способен лишь Пашка Ломов – пятый год подряд мы его выбираем командиром отряда и начальником экспедиции. Он, как Берия, мигом схватывает суть любой проблемы и тут же выискивает оптимальное решение. Вдобавок, как и незабвенный Лаврентий Палыч, Паха тащил на себе сразу кучу дел, ни одного не упуская из виду. Талант!

Я поднырнул под обвисавшую ветку. Ломов, перекашивая лицо в пугающей гримасе, добривал левую щеку, вглядываясь в осколок зеркала, помещенный в развилку. Он, как и я, пользовался опасной бритвой – порезаться легко, зато бреет очень чисто, никаким «Жилеттам» и не снилось.

– Привет! – прогундосил командир, аккуратно сводя щетину.

– Здравия желаю!

Ухватившись за крепкий сук, я раз десять подтянулся, с удовольствием ощущая, как расходуется телесная сила. Павел вытерся насухо, брызнул на пальцы одеколоном и пошлепал себя по щекам.

– Сегодня двинем на южный раскоп, – сказал он, благоухая. – Надо будет пройтись вокруг, особенно на самой поляне. С виду вроде все – о'кей, а что там на глубине штыка – неясно.

– Пройдусь, – кивнул я. – ТБ прежде всего!

В здешних суглинках неразорвавшихся снарядов и минометных мин – как изюму в кексе. Поисковики зовут их ВОПами – «взрывоопасными предметами». Казалось бы, пролежав столько лет, проржавев насквозь, ВОПы должны были протухнуть. А они стали еще подлее – взрывчатка от закисленной болотной воды выродилась в пикраты. Только тронь – рванет. И я ищу их, как свинья – трюфели…

Из дубравы «для девочек» показалась Кристина Бернвальд. Наши студентики глядели на нее с обожанием, а по мне, так слегка худовата. Ножки стройные, это верно, и грудь высокая, а вот плечи малость костлявы, как у Анджелины Джоли. Ну, полные руки, вроде теть-Таниных, я тоже недолюбливаю, мне подавай идеал… Но не обижать же Кристьку!

– Какие де-евочки! – пропел я бархатным голосом.

– Какие ма-альчики! – заулыбалась Кристина.

Вот что лес животворящий делает! До чего надменна была по приезде, высокомерна и холодна, а вот, поди ж ты – встала на путь исправления.

– Антоша, – девушка пристроилась рядом, ловко беря меня под руку, – нужна твоя консультация, как паранорма и экстрасенса…

– Экстраскунса! – ревниво фыркнул Павел.

– Завидовать дурно, – с укором сказал я, и красивые губки Кристи изломились в довольной улыбке.

– С заклятиями ты как – справляешься? – продолжила она.

– Расколдовать кого? – с готовностью спросил я.

– Наоборот! – закрутила Бернвальд изящной кистью. – Приворожить!

– Кристя, – хмыкнул я, – зачем? Ты и так кого хочешь пленишь! Вон, наши практиканты за тобой на задних лапках ходят, как цуцики. Отрастят хвосты в процессе деволюции – завиляют!

– Мне они неинтересны, – вздернула Кристина маленький точеный носик. – А ты вообще не поддаешься моим чарам!

Ломов нахмурился, зыркая на меня исподлобья.

– Что-то я не замечал особой нежности в твоих взглядах… – протянул я, щурясь.

– Так ты ж мой друг! – вывернулась дива, подлащиваясь. – Ну как, поможешь? По-дружески?

– На кого приворот? – спросил я деловито.

– На Павлика!

Ломов закаменел лицом, наливаясь темным румянцем.

– А ну вас! – буркнул он. – Говорите всякую ерунду!

Командир живо обогнал нас, удаляясь к лагерю.

– Хулиганишь? – глянул я на Кристину.

– Ага! – призналась барышня и тут же перешла в наступление: – А чего он? Глядит только! Мне этого мало.

– Паша – человек основательный, – выступил я с оправдательной речью. – Это он по работе все разрулит в момент, а на личном фронте – тянучка та еще.

– Так, правильно! – возмутилась Кристя. – А жизнь-то проходит!

Я остановился, узнавая собственные мысли, взял девушку за плечи и внимательно посмотрел ей в глаза.

– Кристинка, – заговорил серьезно, – ты только с Пашкой не играйся. Он если влюбится, то однажды – и на всю оставшуюся. Захочешь богатства – Павел выйдет в миллионеры. Я его знаю! Если появится цель и будет ради кого стараться, он добьется чего угодно.

– Не все такие уж материалистки. – Бернвальд скривила уголок дивного ротика. – И это я со студентами играюсь! Понятно? Надо же как-то развлекаться! Интернет не берется, даже телика нет… А Павлик – он другой. Настоящий, без гнильцы, без этой… гламурной слизи! Ты тоже настоящий, Антошечка, но… Слишком сильный!

– Это ты Мишку Лукашина не видела! – попробовал я отшутиться.

Кристина замотала головой:

– Нет, ты не понял! Миша – силач, он монетки в трубочку сворачивает и подковы гнет, а в тебе, Антошечка, иная сила. Ты можешь людей гнуть – и разгибать!

– И в трубочку скатывать, – проворчал я, чувствуя неловкость.

– Это твой талант, Антоша, – негромко сказала девушка, оставаясь серьезной, – ты станешь или великим человеком, или великим негодяем. Во второе я не верю, но… Понимаешь, мне нужен обычный мужчина, такой, как все!

– Как Павлик… – пробормотал я.

– Да! Но… – Кристина нервно помяла ладони. – Мне кажется, я тебя случайно обидела…

– Нет-нет-нет! – слабо улыбнулся я.

– Ну, задела! – нетерпеливо сказала Бернвальд. – Ты можешь подумать, что я подумала… Уф-ф! Да, ты не такой, как все, но это хорошо! Просто… есть женщины, которые счастливы быть ведомыми, а я ненавижу подчиняться! Хочу быть сверху. – Она покраснела, но оправдываться не стала, сказав с вызовом: – Да, и в этом смысле тоже! А с тобой такой номер не пройдет – я всегда была бы снизу…

– Нет, ну почему же, – плотоядно улыбнулся я, – можно и спереди, спинкой ко мне. На коленках или…

– Антон! – рассердилась Кристя. Но и зарумянилась, а в глазах мало-помалу разгорались опасные темные огонечки.

– Молчу, молчу…

– Вот, сбил меня… – заворчала девушка. Помолчав, покусав губку, она продолжила: – Не знаю, как тебе это объяснить… Конечно, я, как все, хочу счастья, но – маленького, скромного! Счастьица! Дом, муж, двое детей! Ну, там, машина, дача… И все! Вот ты говорил, Павлик всего может добиться. Нет! Всего добьешься ты, если захочешь! Станешь миллиардером или президентом, или… Да кем угодно! Но вот, поверишь ли, лично мне было бы некомфортно рядом с таким супругом. Как Меланье Трамп! Я думаю, она такая же, как и я. Я с удовольствием прокачусь с мужем в отпуск на море – в Ялту или в Анталью, но не в Монако, чтобы завтракать на личной мегаяхте! Такое не для меня. Рая в шалаше я не хочу, пусть даже с милым, но и терема с дворцом мне даром не надо. Вот! – выдохнула Кристина и, смущаясь своей откровенности, резко сказала: – А, ладно! Забудь!

– Подожди! – Я ухватил девушку за руку, и она не воспротивилась. – Давай я поговорю с Павлом?

– Давай, – обронила Кристя, отворачивая лицо.

А мне вдруг стало жалко эту «стервочку», как звал ее Паша. Пользуясь правами лучшего друга, я обнял девушку за плечи и привлек к себе. Кристина прильнула, шмыгнув носом.

– Просто… – глухо вымолвила она, – если он так и будет молчать, мы разъедемся – и… и все. А сама я никогда не сделаю тот самый первый шаг. Мучиться буду, злиться на всех…

Бернвальд всхлипнула, и меня резануло жалостью.

– Все будет хорошо, – проговорил я, – вот увидишь!

Кристина подняла на меня влажные глаза, привстала на цыпочки и поцеловала.

– Спасибо!

Тут половник застучал по кастрюле, и капитальная тетя Таня трубно оповестила лагерь:

– Завтрака-ать!

– Пошли! – оживился я. – Только держись от меня на пионерской дистанции, а то все наши студиозусы потребуют сатисфакции! Хором!

– Ага, щас! – фыркнула Кристина, решительно беря меня под руку. – Будешь солировать!

Само собой, при виде нашей парочки студенты поскучнели, а Паша уткнулся в тарелку, остервенело ковыряя «геркулес». Насмешливо поглядывая на ревнивцев, я с аппетитом позавтракал, следом за кашей слопав ломоть хлеба с маслом и сыром, да с чаем. Хорошо пошло!

С отсутствующим видом допив компот, Ломов вяло распорядился:

– Студенчество до обеда занимается исследованиями. Особое внимание – «смертникам». Лушин, Бернвальд, Лукашины, Трошкин – на южный раскоп.

Ссутулившись, Павел убрел в лес, а мы бодро двинулись за ним. Миша с Сашей тащили целую охапку лопат, даже Кристина несла заступ на хрупком плече. Один я шагал «безоружным», но у меня иная задача.

Мы прошли совсем немного, метров двести от силы, а очутились в настоящих дебрях. Огромные ели в бородах мха, бурелом, густой подлесок – все прелести южной тайги.

Раскоп открылся неожиданно. Я обогнул раскидистое дерево, и вот он – глубокая канава, вырытая в глинистой почве. Кристину скроет с головой, даже если молодая особа привстанет на цыпочки.

За накопанным валом открывалась обширная поляна в кругу елей и берез. От поляны веяло давней смертью.

– Дальше я сам, – сказал, ступая на гулкие мостки, переброшенные через раскоп.

Спустившись по рыхлой, комковатой глине на поляну, я замер. Прилило горестное отчаяние.

– Что там? – спросил Миша Лукашин почему-то шепотом.

Не отвечая, я медленно обошел лужайку и вернулся к раскопу.

– Они все здесь, – еле вытолкнулось из меня.

– Кто? – охнул Сашка.

– Павшие! Они повсюду… Их тут десятки и десятки…

– Ужас какой… – запричитала Бернвальд.

– Мины? – отрывисто спросил Павел. – Снаряды?

– Чисто.

И началась наша скорбная работа – раскопки по войне. Лопаты осторожно разгребали тонкие слои наносов. Кости и черепа мешались с остатками сопревших шинелей и валенок, мятыми касками, обрывками колючей проволоки, полусгнившими планшетами, ржавыми остовами винтовок и «ППШ». Тела бойцов лежали вповалку, скошенные из пулемета. Вон он, тот холм, с которого велся огонь. Сволочной немецкий дзот.

– Взялись! – тускло промямлил Ломов.

* * *

Стоя на коленях, мы с Тёмой осторожно счищали глину с костяка красноармейца, то и дело поглядывая в сторону оплывшего холма. Они все, кто пал здесь, шли в атаку, шли на смерть – вставая под пули, отрываясь от застуженной земли, родной земли, что прятала то в ложбинке, то за кочкой. А я бы так смог?

– Интересно… – прокряхтел Трошкин, выгибая ноющую спину, – а я бы так смог? Политрук кричит: «За Родину! За Сталина! В атаку!», и я встаю… А встал бы?

– Выбора, считай, нет, – сказал я сухо. – Или ползи назад, в дезертиры и трусы, или поднимайся – и вперед, на врага!

Я прикусил губу – на меня опять нахлынули не столь уж давние воспоминания о «двойнике». Какие только архивы не шерстил, но узнал немного.

Два Антона, два Лушиных. Один погиб семьдесят семь лет тому назад, другой жив-здоров. Мы как квантовая суперпозиция…

Вполне возможно, что я зря себя мучаю и никакой тайны нет, а имеет место совпадение. Пусть редчайший, да хоть единственный в истории человечества случай! Вот только как это понять?

Мотнув головой, словно отгоняя назойливые видения, я продолжил выковыривать, отбирать у земли приметы оборвавшейся жизни – настрел позеленевших гильз, пряжки и пуговицы, звездочки с серпом и молотом, бакелитовые медальоны и – маленькое круглое зеркальце. Наверное, молоденькая санитарочка выронила… Это было самым ужасным, самым тягостным. Я тщательно уводил глаза, боясь поймать отражение. Ладно там, свое, а если из зеркальной, облупленной мути глянет кукольное личико молоденькой санинструкторши со вздернутым носиком и задорными голубенькими глазками?..

Прокопались до самого обеда, а обернешься – нарыли всего-то пятачок. Но боль в натруженных плечах ощущается весомым контраргументом.

– Перерыв! – объявил Ломов, с приятцей выпрямляя ноги. – Обедать пора.

Сложив орудия труда под приметной сосной, мы неторопливо двинулись обратно к лагерю. Павел замешкался, ну и я с ним на пару. Терпеливо дождавшись, пока командир перестанет изображать бурную деятельность, я сказал:

– Поговорить надо.

– Вечером, – буркнул Ломов.

– Сейчас! – отрезал я.

– Ну? – Паха упорно смотрел в сторону.

– Ты до каких пор будешь голову морочить Кристе? – холодно проговорил я. – Что, ко мне ревнуешь? Давай! Сколько там у нас времени до конца отпуска? Неделя? Отлично! Вот и покорчи из себя страдальца или Отелло бледнолицего. Валяй! А потом Кристинка уедет, так и не дождавшись от тебя не то что поступка, а даже слова! И ты больше не увидишь ее. Ни-ког-да. Понимаешь, дурья твоя башка? Вместо двух счастливых людей по земле станут бродить двое несчастных, ты и она, но лишь по твоей вине! Кристя слишком горда, чтобы подойти первой, а тебе что, трудно побыть мужиком?

Было забавно наблюдать за лицом Ломова. Нарочитая бесстрастность облезала, выдавая то гнев, то обиду, то растерянность.

– Ты же… – пролепетал командир. – Вы же…

– Мы же! – передразнил я его. – Мы с Кристей друзья. Надеюсь, надолго. Потребуется свидетель на свадьбе – я готов. Только боюсь, если ты продолжишь себя вести как обиженный юнец, до ЗАГСа дело не дойдет.

Внезапно обессилев, Ломов плюхнулся задом на рыхлую землю. Покачал головой, будто контуженый.

– Что ж я за дебилоид? – простонал он.

– Обыкновенный, – определил я. – Ладно. Чего расселся? Пошли, обедать пора.

Кряхтя, Павел стал подниматься, а я добавил:

– Но учти, если ты сегодня же не поговоришь с Кристиной, можешь вычеркивать меня из списка твоих друзей. Понял?

Ответом был тоскливый и длинный вздох.

* * *

После обеда раскопки пришлось отложить – до лагеря добралась машина из Большого Мира. Привезла почту, свежие газеты, продукты и два велосипеда. Голов пять «железных коников» у нас уже имелось, но лишние колеса не помешают.

Мне даже поплохело – я долго откладывал поездку на место гибели «двойника», находя себе оправдания, но теперь-то уважительные причины иссякли. Погода стояла хорошая, работы отменены до завтрашнего дня, и вот оно – средство передвижения.

Я долго искал Ломова, чтобы отпроситься, и нашел – командир восседал за длинным монастырским столом под растянутым тентом, где были свалены артефакты, и дул чай вприкуску. Вид у него был победительный, как у Кутузова, лично пленившего Наполеона Бонапарта.

– Паха, я отъеду до вечера к Бойне, ладно?

Павел в ответ величественно кивнул, вряд ли слыша вопрос – его душа витала в раю для влюбленных, где сбываются все мечты и самые заветные желания.

Овладев великом, я покатил его по тропе.

– Антон!

Я обернулся – и чуть не свалился под весом Кристины, бросившейся мне на шею.

– Спасибо, спасибо тебе! – зачастила девушка, перемежая всхлипыванья с жаркими поцелуями.

– Осторожней! – засмеялся я. – Если Пашка нас застукает, то кого-нибудь придушит!

– Павлик сказал, что любит меня! – громко зашептала Кристя. – А ты куда?

Не знаю уж, что на меня нашло, то ли радость за друзей так подействовала, то ли, наоборот, зависть к ним разыгралась, а только я все выложил Кристинке – и про нечаянную встречу 9 мая, и про своего «двойника», и про точку, где пресеклась мировая линия Антона Лушина, политрука.

Незаметно я попал в окружение – Артем мне в рот глядел, а за спиной сдержанно сопел Павел. Командир по-прежнему был под любовным кайфом, но отблеск тайны пал и на него.

– Вот это ничего себе… – пробормотал он, едва я изложил свою историю. – Нет, ты прав, конечно, совпадение возможно, но математики меня засмеют! Хотя теория вероятности – штука вполне серьезная.

– Паш, – сказал я кротко, – все версии перебрал, даже самые дурацкие. Никаких связей между мной и тем Лушиным нет, кроме поразительного сходства. Я даже анализ ДНК сделал – мы с Дарьей Ивановной совершенно чужие люди! И все-таки какая-то смычка есть, почти на грани мистики, и в этом вся тайна!

– А если коротко? – почесал Тёма в затылке.

– Мне кажется, – медленно проговорил я, – что главный вопрос не в том даже, почему мы с Тосей Лушиным идентичны по телу, по почерку или по имени-отчеству, а зачем.

– Зачем? – приподнял брови Павел.

– Да, зачем! Чего для? Именно это я и хочу выяснить. Там, у озера, где почил мой «двойник». Я не собираюсь ничего копать или искать, я… Господи, да не знаю я ничего! Вот и еду…

– Мы с тобой! – решительно заявила Кристина.

– Мы с тобой! – эхом повторил Паха.

– И я! – присоседился Тёма.

Там же, позже

Проселок развивался пыльной лентой, катясь под узкие колеса великов. Старый Рукав мы оставили за спиной, едучи вдоль реки с пугающим названием Бойня. Слева белокорые березы оттеняли темную хвою елок, шелестя ветвяными прядями, а справа тянулись заросшие бурьяном поля – колхозники перевелись, а других охотников землицу ковырять не нашлось.

Лето разливалось лучезарным воздухом, в носу свербило от душных запахов вянущей травы, а небо раскидывалось над нами бездонностью выцветшей сини.

– А я б хотела попасть туда… – сказала Кристина, неторопливо крутя педали.

– Куда это? – благодушно спросил Павел.

– На войну, – спокойно договорила девушка, – в сорок второй год.

– Балда! – сказал Артем назидательно. – Не женское это дело – воевать.

– Да ну? – фыркнула Кристя. – А с поля боя вас кому вытаскивать? Лечить и в ряды ставить?

– А ты у нас кто по профессии? – поинтересовался я.

– Хирург, – ответила девушка. – Между прочим, в зоне боевых действий работала!

– Чечня?

– Ага. Войны уже не было, но КТО шла…

Пашка коротко хохотнул.

– Помнишь, я тебе в мае писал? – сказал он для меня, не поворачивая головы. – Про «эхо прошедшей войны»?

– А, это когда снаряд рванул?

– Ну! Так это Кристинка мне осколки удаляла! Да-а!

– Ржавые, грязные… – поморщилась девушка. – Фу! Так мало ему, он еще и сюда меня заманил!

– Вот и ты познала всю глубину его коварства, – сочувственно сказал я.

– Да ладно вам… – проворчал Ломов и вздохнул, теша себя воспоминаниями о первой встрече. – Хорошо еще, что в голову не прилетело!

– А, это не страшно! – хихикнула Кристя. – Рикошетировало бы!

– Да ладно вам!

Я посмотрел вперед. О, первый ориентир! «Дуб-инвалид». Давным-давно у него отломился огромный сук, и раскидистое дерево скособочилось на века.

Проехав мимо, я разглядел слева от дороги огромный замшелый валун – еще одна примета, – и свернул на обочину. Наверное, в сороковые тут ничего не росло, потому «эмка» и съехала, а ныне шелестели березы чуть ли не в обхват.

Вырулив, я оказался на берегу небольшого озерца, этакой жирной запятой, вытянувшейся к востоку. Плотная завеса деревьев прикрывала озеро, словно живой ширмой – с дороги не высмотреть.

– Купаться! Купаться! – воскликнула Кристина, бросая «взрослик» и подбегая к озерку. Попробовав ногой воду, она запищала: – Ой, какая теплая!

Тут уж все кинулись разоблачаться, и я в том числе. На минутку даже цель прибытия улетучилась из памяти – я погрузился в озерные воды, как в ванну. Никакой мути, на дне чистый песок. Камыши только-только начинали наступление, заболачивая отмель подальности.

Теплая влага не освежила, но сладостно омыла тело, закрепив ощущение чистоты. Стягивая вдох, пеленая ноги бурлящими путами, водица услаждала.

Переплыв озерцо, я вышел на пустынный западный берег и присел обсохнуть на ноздреватый камень, нагретый солнцем.

Это случилось минуту спустя.

Левее меня, в каких-нибудь десяти метрах, вздыбился мерцающий гребень ослепительного сиреневого света, отчего померк солнечный день. Я заметил, как этот полупрозрачный частокол из фонтанов дрожащего сияния прочертил яркую оранжевую полосу по траве. Земля дрогнула, сдвигаясь «ступенькой» по ту сторону черты, обнажая слои тощей почвы с корявыми обрубками корневищ.

Тут мои босые ноги ощутили сотрясение – справа чиркнул по земле еще один «гребешок», застя озеро и лес колеблющимися столбами холодного лилового огня. Две рыжих линии сошлись клином южнее – и полное безмолвие. Еще секунду назад я различал довольный визг Кристины, хохот Тёмки, уханье Павла, и вдруг – тишина. Хлопнул в ладоши – слышно.

В тот же момент будто прорвало. С высоты упал грозный рев моторов, зловеще завыла падающая бомба. Я видел, как ее серая туша врезалась в песчаный грунт, и тут же вздыбился взрыв. Тонны пыли, песка и комьев земли поднялись выше деревьев, толкаемые огнем и клубящимся дымом. Рвануло недалеко, там, где плескалось озеро. Вот только солнечные лучи не перебирали в истоме слабые волнишки, как давеча – водоема не было, а на его месте проседала глубокая промоина, заросшая тальником.

Я едва ощутил ударную волну – пихнуло, словно подушкой, а раскаленные осколки пролетали мимо, как в замедленной съемке, будто плоские камешки-«жабки», пущенные мальчишкой по-над водой. Повалившись в траву, я перекатился – и замер. Надо мною пролетал двухмоторный бомбовоз с крестами на крыльях. Рядом вился юркий истребитель – в глаза бросилась черная свастика, раскоряченная на киле.

«Тот самый “Мессершмитт”…» – проплелась мысль.

Бомбардировщик скрылся за деревьями, и вскоре воздух раскололся от пары новых взрывов, а со стороны дороги донеслось завывание мотора. С треском ломая подлесок, выкатился новенький «ГАЗ М-1» цвета сургуча. По мне, по поляне скользнула хищная тень – «Мессершмитт», взревывая мотором, виражил над лесом. Забили злые огоньки крыльевых пулеметов, и легковушку прострочила очередь. Посыпались стекла, задымил мотор – «эмка» как ехала, так и скатилась в глубокую воронку, дымившуюся удушливым желтым дымом. Я отмер.

Подброшенный силой мышц, кинулся к «эмке». Думать, соображать было нечем – вакуум в голове. Я двигался и действовал на голых рефлексах, подобно автомату.

Сбежав по сыпучему склону к перекосившейся машине, дернул заднюю дверцу, и она со скрежетом поддалась, обвисая на единственной уцелевшей петле. Я просунулся в салон – в носу защекотало от запаха бензина. На сидушках раскинулись трое. Водителю почти снесло голову, дальнему от меня пассажиру разворотило грудь, а ближний…

На меня смотрел Антон Лушин – неживым, остановившимся взглядом, как у нарисованных глазок куклы. «Двойник» лежал на сиденье, откинув голову назад, руками обнимая набитый вещевой мешок, а на грудь ему свисал «ППШ».

Я с трудом вырвал «сидор» из цепкого хвата и отбросил за спину. Ухватился за безвольные руки «Тоси», вытаскивая наружу, поволок по склону наверх, уложил на траву. Бросился обратно к машине, чтобы выволочь и капитана Павлова, но тут, гулко разрываясь, лопнула канистра, мгновенно вспухая огненным шаром. Следом, едва слышные за ревом огня, раздались еще два хлопка, и машина полыхнула вся, от бампера до бампера, закручивая над собой пламенный вихрь.

Прикрываясь рукой от жара, я подхватил вещевой мешок и взобрался наверх. Отпыхиваясь, мало-помалу пришел в себя. На коленях подполз к «двойнику» – он был безнадежно мертв. Пуля калибром 7,92 мм ударила Тосю рикошетом в висок. Крови вытекло чуть, а душа – вон…

Я прислушался. Издалека доносились глухие, едва слышные раскаты – явно не гроза. Погромыхивала канонада на линии фронта, он здесь недалеко.

Тупо моргая, пропустил такую мысль спокойно, как будто события последних минут (или часов?) подготовили меня к произошедшему, к новому бытию, заранее смиряя с ним. Я сидел в полном бездействии, и не потому, что утомился. Просто набирался решимости – до меня стало доходить, зачем мы так похожи с моим «двойником»…

Внутри нарастало знакомое мучительное томление, я каждой клеточкой ощущал чудовищную дисгармонию, увязанную с местом гибели Тоси Лушина.

Избыть неприятное чувство вселенского разлада очень легко – надо просто встать и уйти. Но я остался.

Подняв взгляд к невинно голубевшим небесам, сильно вздрогнул: ясную лазурь пересекал двойной инверсионный след – там, надо мной, пролетал «Боинг» или «Эрбас». Прямой рейс Копенгаген – Токио. Так я где?!

Будто напоминая о себе, над чертой, испускавшей тусклый оранжевый свет, забили бледно-фиолетовые сполохи, сплачиваясь в слабенький, мне по пояс, «гребешок». Уже не частокол, а заборчик, он колыхался по высоте, прогоняя вялые синусоиды и опадая.

«Граница!» – похолодел я. По ту сторону – две тыщи девятнадцатый, по эту – идет война народная… Смешение времен.

Непослушными пальцами я развязал вещевой мешок и вывалил на траву свежее исподнее, новенькую гимнастерку и пилотку, мешочек с сухарями, несессер с бритвой «Золинген» и прочие причиндалы служивого человека.

– «За себя и за того парня», – пробормотал я, переживая спад болезненного напряжения. Мой выбор медленно, но верно возвращал миру утерянный лад.

Заторможенно содрав с себя плавки, смял их в комок и запустил в горящую «эмку» – синтетика для сорок второго неадекватна. Натянув подштанники и рубаху, я осторожно раздел «двойника», отмахиваясь от брезгливости и прочих последов будущего времени. Оделся, обулся – слава богу, нашлись свежие портянки, а размер у нас один. С подозрением оглядев фуражку – следов крови не видать, – натянул на мокрые волосы.

В нагрудных карманах обнаружились командирская книжка и партбилет. Отныне я – член ВКП(б)…

* * *

Тосю Лушина я схоронил в соседней воронке, обрушив пласт песка. Снял головной убор и дал в небо короткую очередь из «ППШ».

«Салют Мальчишу!»

Постоял минутку, помолчал и натянул фуражку. Автомат на плечо, вещмешок за спину.

– Прорвемся! – сказал с вызовом.

Лес зашелестел в ответ, колыша ветвями, словно желая удачи.

Из газеты «Красная Звезда»:

«СИРИЯ, 26 июня 2019 г.

“Ми-8”, взяв на борт поисково-спасательный расчет и боевое охранение в виде группы морских пехотинцев, вылетел с аэродрома авиабазы Хмеймим в направлении гор, где наши вертолеты работали по позициям боевиков. Когда машина поравнялась с вершинами горных хребтов, по ней неожиданно ударили пулеметы террористов.

Морпехи открыли ответный огонь с правого и левого бортов…»

Глава 2

Четверг, 23 июля 1942 года. День.

Калининская область, Ржевский район

Фантастические «гребни» угасли, пропали, как будто их и не было, лишь ровные уступчики повторяли «разметку» полос да кое-где в короткой тени «ступенек» дотлевало блеклое оранжевое сияние.

Переступать за черту я не решался и зашагал в ту сторону, где линии сдвигов расходились, – к дороге. Мне было очень неспокойно и попросту страшно. Смятение немного унялось, а вот тоски прилило изрядно. Ведь все мое недолгое бытие, пускай бестолковое, но хоть как-то налаженное и устроенное, пропадало за гранью веков. Моя квартира, друзья, Интернет, весь никудышный, но такой знакомый мир отдалялся на целую жизнь…

Неожиданно из-за кустов выскочила тощая немецкая овчарка, вся в репьях и колтунах свалявшейся шерсти. Поскулив перед чертой, калившейся медовым свечением, собака перемахнула сдвиг и потрусила дальше по своим пёсьим делам.

Чертыхнувшись ей вслед, я вышел на дорогу. И сразу понял, отчего дуб получил инвалидность – толстенный сук в обхват оторвало взрывом, опалив кору дерева. А прямо посреди дороги дымились остатки автобуса «ЗиС-16». Уцелел лишь передок, посеченный осколками. Раму перебило, а салон разворотило прямым попаданием.

Я оцепенел, глядя на рваные куски человеческих тел, разбросанные по пыльной дороге. Руки, ноги, головы… Сахарный излом костей, розовые лоскутья легких, черно-багровые лужи запекшейся крови…

Вонючий дым стлался над грунтовкой, и я не сразу заметил перевернувшуюся полуторку, догоравшую в кювете, с жалко задранными колесами. На чудом уцелевшем борту вилась надпись жирными белыми буквами: «…кий детский дом».

Лишь теперь моим глазам до конца дался зримый ужас – растерзанные тела принадлежали детям. Девочкам и мальчикам, от двенадцати до семнадцати.

– Ах, сволочи… – выдохнул я дергавшимися губами.

Юные граждане СССР даже не начали жить по-настоящему, а их – насмерть!

Я забегал по месту преступления, ища хоть малейшие признаки жизни, и не находил. На обгоревшей траве за огрызком кабины автобуса умирал пожилой шофер, скрюченными пальцами удерживая сизое сплетенье кишок, вывалившихся из распоротого живота. Лишь только я наклонился к нему, как дыхание страдальца пресеклось, а в глазах, что уставились в небо, в синюю прорву Вечности, застыл стеклянистый блеск.

Я устало выпрямился и зашагал по обочине к Ботнево. «Одному мне всех не захоронить, – со скрежетом проворачивалось в голове. – Еще бы человек пять с саперными лопатками…»

Следуя за мыслью, я глянул в сторону воронки, где догорала «эмка». Словно в кратере вулкана, в ней заворачивались клубы синей гари, скрывая свежую могилу Тоси Лушина. Дунул ветерок, относя чад, и я замер.

Краем блеснула гладь озера, а на бережку выстроились мои друзья – Паха в черных плавках, Артем в налипших «семейниках» и Кристя в соблазнительном бикини. Между ними и мной надрезала землю мерклая огненная полоса, фонтанировавшая слабеньким «гребнем», почти незаметным на свету.

– Не переступайте черту! – заорал я, отмирая.

– Да что происходит? – тоненьким голоском закричала девушка. Паша успокаивающе взял ее за руку.

Грузной трусцой сбежав с откоса, я замедлил шаг, жадно вбирая глазами облики моих друзей – на долгую память.

– Там, где вы стоите, тикает две тыщи девятнадцатый, – проговорил неторопливо, хоть и задыхаясь слегка, – а здесь, за чертой, сорок второй год. Антона Лушина я похоронил…

Бледнеющий Трошкин забормотал:

– Политрук умер. Да здравствует политрук! Ерунду говорю, да?

Мои губы повело вкривь.

– Чую, скоро все закончится, – вздохнул я. – Распадется связь времен…

– Хроноклазм! – выпалил Артем, блистая эрудицией. – Это когда прошлое вклинится в будущее… – Он смутился, бросая поспешно: – Ну да…

– Ты переоделся в форму… того Лушина? – вполголоса спросила Бернвальд.

Я кивнул.

– И понял, зачем вы так похожи?

– Не уверен, – мотнул головой в сомнении. – Но все так и должно быть. Я остаюсь.

– И мы! – решительно заявила Кристина, первой переступая черту. Пашка шагнул следом, не выпуская руки девушки.

Артем, испугавшись, что останется один, суетливо перескочил отсвечивавший сиреневым «гребешок». В то же мгновенье вся цветомузыка погасла, а земля вздрогнула, выглаживая сдвиги.

Я глянул в небо. Пусто, ни следа от авиалайнера. Даже белесого выцвета от инверсионного шлейфа не видать.

– Что же вы наделали? – вздохнул я, опуская голову и глядя глаза в глаза – в синие Пашкины, в зеленые Кристинкины, в карие Тёмкины. – Теперь всё, назад дороги нет…

– Ну и ладно, – пожал плечами Ломов. – Не очень-то и хотелось! Ты, вон, в госкомпании работал, а я на босса вкалывал. Думаешь, приятно? Ну, натура у меня такая, пролетарская! А здесь все как надо: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

– Здесь война, Паха, – напомнил я ему.

– Ну и ладно! Да, Кристинка?

Девушка молча кивнула и улыбнулась.

– Наше дело правое! – воскликнул Артем, дурачась. – Враг будет разбит, победа будет за нами!

– Ладно, победитель, пошли! – резковато сказал я.

– Куда?

– Тут автобус с детдомовцами разбомбило, поможете… – В моем голосе зазвучали грубые обертоны. – Хоть в воронку снесем, зароем в братской могиле! Прибарахлитесь заодно, а то вы, мягко говоря, не по моде одеты.

– С мертвых снимать? – дрогнула Кристина.

– Нет, – вымолвил через силу. – Я там чемоданы видел, по всей дороге раскидало…

Мы вышли к дубу. Трошкин, увидав кровавое месиво, позеленел и согнулся в рвотном позыве.

– Бож-же мой… – выговорила Бернвальд дребезжащим голосом. – Они же совсем маленькие!

– Ты тоже не дылда, – сипло выдавил Тёмка, – твой размерчик…

– Дурак! – рассердилась девушка. – Я не о том совсем!

– Не ругайтесь, – тихо сказал Павел, и Кристина покраснела.

* * *

Час или дольше мы сносили останки в воронку под дубом, а после долго отмывали руки. Сил закопать могилу не осталось совершенно.

Кристя нарыла в чемоданах тутошнее белье и простенькое ситцевое платье, я преподнес ей черевички и носочки, снятые с убитой девушки.

Затвердев лицом, Бернвальд обулась – и скрылась за дубом, переодеться.

– Плавки – вон туда, – показал я подбородком на коптящую полуторку.

– Фасон из будущего, – вздохнул Ломов, запуская галантерейное изделие в огонь, – ты прав… Как Кристя только выдержала, она же очень чувствительна…

– Не всегда, – сухо сказала девушка, показываясь за нашими спинами. – Хирургу брезговать нельзя никак, вот я и представила, что тут везде операционная… А тебе идет.

Паха смутился, подсмыкивая широченные, но кургузые штаны.

– Куцые какие-то…

– Ничего, – успокоил я его, – форму выдадут по росту.

– Ну, надеюсь… – проворчал Ломов, натягивая мятую рубашку из синей фланели.

Трошкину достались светлые парусиновые штаны и модная рубашка-апаш. А вот обуви не нашлось ни на Тёмку, ни на Пашку.

– Ничего, – бодрился Артем, – в Красной Армии сапоги, чай, найдутся!

– Тихо! – цыкнул я, расслышав натужный вой мотора.

Вдалеке, на повороте, завиднелась колонна – в ее голове тряслась и качалась полуторка, набитая красноармейцами. За нею двигались две или три «эмки», а замыкал кортеж новенький «Студебеккер». Наши.

– Слушайте внимательно, – завел я инструктаж. – Вы все помогали эвакуироваться детдому. Ваши документы сгорели. Называйтесь своими именами, как есть, только профессии скорректируйте – вы оба! Кристя – хирург, на фронте такие люди нужны. Пашка, ты, помнится, в артиллеристах служил?

– Два года, – подбоченился Ломов, – как с куста!

– Годится! А ты, Артем, забудь про компьютеры. С рациями справишься?

– Да легкота! – надменно фыркнул Трошкин.

– Ну, всё, гости дорогие, – усмехнулся я, – встречаем хозяев!

Полуторка, подвывая мотором, объезжала чадивший автобус. Кургузый «Виллис», пыля по обочине, вынесся вперед и замер прямо передо мною. Лихой водила, выпустивший роскошный чуб из-под пилотки, весело оскалился, но стоило бритоголовому пассажиру нахмуриться, как он тут же построжел. Лишь бесенята резвились в черных кавказских глазах.

А бритоголового я узнал. Генерал-лейтенант Лелюшенко, командующий 30-й армией. Развалисто покинув джип, Дмитрий Данилович огладил блестящую макушку, словно дорожную пыль сметая, и нацепил фуражку.

– Представьтесь, – буркнул он.

– Политрук Лушин. – Моя рука четко метнулась, козыряя.

– Докладывайте, товарищ политрук. – Командарм хмуро огляделся. Заметив братскую могилу, он болезненно сморщился.

– Следую в расположение 718-го полка 139-й дивизии, товарищ генерал-лейтенант. Направлен в 8-ю роту политруком. Во время авианалета нашу машину расстрелял «мессер». Комроты и водитель погибли. «Юнкерс» отбомбился по автобусу с мирными гражданами… Да какие там граждане… Виноват, товарищ генерал-лейтенант. Там дети… Спаслись лишь трое взрослых.

Лелюшенко поугрюмел, сжимая губы.

– Мы помогали эвакуировать детдом, – дребезжащим голосом заговорила Кристина. – Я сама хирург, крови не боюсь, но хоронить малышей… по частям…

Бледный Павел бережно обнял ее за плечи, а Трошкин, сжимая кулаки, шагнул вперед.

– Мы хотим на фронт, бить фрицев! – выпалил он со всей своей юной отчаянностью. – Возьмите нас, товарищ генерал! А не возьмете – партизанить будем!

Тёмкина горячность подняла генерал-лейтенанту настроение. Хмыкнув, он покачал головой и кликнул, не оборачиваясь:

– Ефрем Гаврилович!

В группе военных, покинувших «эмки», прошла короткая сумятица, и к Лелюшенко шагнул кряжистый подполковник, с лицом обветренным и грубым, словно вырубленным топором.

– Командир вашего полка, товарищ политрук, – кивнул на него командарм.

Цепко оглядев меня, комполка кивнул, сделав свои выводы, и протянул руку:

– Салов, Ефрем Гаврилович.

– Лушин, Антон Иванович. – Я крепко пожал сухую мозолистую ладонь.

– Побудешь пока за ротного, товарищ политрук, – сузил глаза подполковник, словно проверяя. – Справишься?

– Да, товарищ командир, – твердо ответил я.

– А эти гражданские. – Понизив голос, Салов кивнул в сторону моих друзей. – Ты видел их. Люди стоящие?

– Наши люди, – выдал я характеристику.

– Возьмешь в роту? – поднажал подполковник. – Под свою ответственность?

– Да, товарищ командир!

Переглянувшись с Лелюшенко, комполка дал приказ красноармейцам, и те посыпались из кузова полуторки. Пять минут отчетливой работы – и страшная могила покрылась аккуратным курганчиком.

– По машинам!

Команда разнеслась четко и ясно, но смысл ее доходил не сразу. Мне никак не удавалось опамятоваться, примкнуть к новому настоящему – ушедшее будущее не отпускало, держало цепко, связывая мириадами воспоминаний и привычек. Сознание отказывалось принимать окруживший нас мир за реальность, но лишнего времени, чтобы постепенно вживаться в явленное прошлое, не дано – мы ныряли в реку Хронос, едва умея плавать.

Я первым перемахнул борт «студера» и помог забраться Кристинке. Пашка с Артемом залезли следом. Ворча двигуном, грузовик шатуче тронулся, держась в арьергарде. Мы медленно проехали мимо черного костяка автобуса и дуба-инвалида, клонившегося над курганом, словно горюя.

– Мы всё правильно сделали! – вытолкнула Кристина, словно уговаривая себя, и мы с Пашкой и Тёмой разом кивнули.

Я обернулся, провожая глазами развилку, сизую от стелившегося дыма, и глянул поверх кабины. Позади разматывалась ямистая фронтовая дорога, а впереди… Война.

Из газеты «Красная Звезда»:

«КАЛИНИНСКИЙ ФРОНТ, 10 июня 1942 г. (По телеграфу от наш. корр.).

На одном участке Калининского фронта продолжительное время ведутся ожесточенные бои вокруг большого населенного пункта. Кое-где наши бойцы ворвались в улицы и теснят немцев, отбивая у них дом за домом. Противник несет ощутимые потери. Положение осажденного немецкого гарнизона критическое…»

Глава 3

Четверг, 23 июля 1942 года. Ближе к вечеру.

Калининская область, с. Ботнево

С бумагами разобрались быстро, я даже подивился живости военной бюрократии. Кристину мы проводили в санитарную роту полка, наголо остриженные Павел с Артемом достались интендантам, а мой путь лежал в расположение 8-й роты.

Честно говоря, никогда меня не тянуло командовать людьми. Знаю отдельных особей, которые просто алчут власти, да побольше, но мы не из таковских. Я и в армии, когда нашил сержантские лычки, без особого удовольствия принял отделение.

А что делать? Душевно поговорить с ротным? Мол, не мое это – брать на себя ответственность и нести ее? И куда товарищ майор пошлет товарища старшего сержанта? То-то и оно.

Однако не до капризов – война идет. Конечно, брать под командование целую роту боязно, но тут уж… Надо, Тося, надо!

Батальонный комиссар Данила Деревянко взялся было отрекомендовать меня личному составу, но я настоял на своем. Сам, мол, разберусь.

718-й полк не стоял на постое в Ботнево, а расположился неподалеку, заняв лесочек, прореженный полянками и лужками. Большие армейские палатки выстроились по линеечке, прячась под самодельными масксетями – на дырявые рыбацкие снасти навязали зеленых лоскутков, повтыкали ветки да пучки травы. Но бойцы этим не ограничились – шуршали лопатками, тюпали топорами, закапываясь.

Бойцы 8-й роты тоже нарыли себе землянок – добротных, в два наката. Я храбро спустился в ближайшую, просунулся в низкую дверь – и чуть не задохнулся от вони. В мигающем свете коптилки тускло поблескивали мятые миски, пустые консервные банки и армейские котелки, сваленные на стол. Красноармейцы сидели и лежали вокруг, как пародия на древних римлян в триклинии, и таращились на меня. Немая сцена.

– Встать! – холодно скомандовал я.

Народец, воровато прибирая спиртное, выстроился, недовольный и хмурый.

– Меня зовут Антон Иванович Лушин, – представился я. – Назначен командиром вашей роты. Надеюсь, что временно. Командовать чмошниками – не велика честь.

О как! Встрепенулись! В потухших взглядах смертников затеплились нехорошие искорки.

– Я вам не чмо, товарищ политрук! – промычал здоровый бугай, сжимая кулаки. – Я воевал! И ребята тоже!

– Фамилия! Звание!

– Старшина Ходанович! – подтянулся бугай.

– Если вы не чмошники, то откуда в землянке срач? – медленно проговорил я. – Почему от вас смердит, а форму будто из жопы выкрутили? Два часа на постирушку, глажку, чистку, бритье и мытье! Время пошло.

Видать, позорников закусило – ровно через два часа рота построилась на вытоптанной полянке. Явный некомплект – человек сто пятьдесят от силы. Красноармейцы тянулись во фрунт, играя желваками. О, злятся, как…

– Начищенные, наглаженные… – Усмешка изломила мои губы. – Хоть плакат с вас рисуй. Я примерно представляю, чего вы мне мысленно желаете и как далеко посылаете, но ничего, переживу. У нас с вами, по идее, одна цель – бить врага! Бить так, чтобы немцы боялись даже пёрднуть в нашу сторону! Но кто ж испугается жалких чучел, что сами себя не уважают, позоря звание бойцов Красной Армии? – Обведя строй глазами, сказал спокойнее: – Могу обещать вам одно: я никогда не поведу вас на убой. Моя задача – служить так, чтобы ваши матери получали письма, а не похоронки. Вопросы есть?

– Да толку-то в начищенных сапогах, товарищ командир, – прогудел Ходанович, кривя тонкогубый рот, – когда – во!

Он приподнял ногу, и его сапог будто оскалился, отвесив подошву с клычками-гвоздиками.

– У нас каждый второй – босяк! В лаптях и чунях ходим!

– А это еще одна моя задачка, – отпасовал я. – Вольно! Разойтись!

Суббота, 1 августа 1942 года. Ночь.

Ржевский район, село Полунино

В безлунной темноте гроздями мерцали звезды. Их рассеянное сияние помогало угадывать купы деревьев да островерхие палатки. И тишина… Даже дальний артиллерийский гром смолк. Лишь где-то с краю горизонта шарил по небу зенитный прожектор.

Обойдя часовых, я присел на свежеспиленный пень и вытянул руки к погасшему костру – ладони уловили слабый жар припорошенных пеплом углей. После дождя парило, но это на солнце, а сейчас, когда поверх дневной духоты завеяло прохладой, капризной душе тепло подавай. Не для сугреву, а просто так. Хотелось ощутить мимолетный уют и успокоиться.

Я прислушался. Лениво заржали кони – и мы, и немцы вовсю запрягали непарнокопытных. Лошадки тягали пушки, на телегах подвозили раненых или снарядные ящики, а то и мятые бочки с соляркой для танков. А у нас в полку продфураж на исходе, едва на три сутдачи хватит…

Вобрав полную грудь свежего воздуха, я медленно выдохнул. Чуть больше недели мы здесь. На войне.

Мои губы сложились в усмешку. Забавно… Больше всего я переживал за Кристину. Куда ей, дескать, избалованной девчонке! А «девчонка» за какой-то день вписалась в грубый фронтовой реал. Стоило же ей прооперировать тяжелораненого начштаба, как «военврачиню» мигом зауважали. Даже в дивизионном медсанбате не верили, что подполковника Дробицкого можно спасти, а товарищ Бернвальд взяла да и выходила его!

Салов мигом подмахнул приказ, и уже второй день «гостья из будущего» – военфельдшер санитарной роты. Ломов ворчать начал: как бы не сманили Кристю в дивизионный медпункт…

А Пашке с Тёмой туго пришлось – старшина Ходанович мужиком оказался въедливым. Совсем загонял «попаданцев», зато вышло просветление мозгов.

«А вы как хотели? – щурился Лёва, раскуривая самокрутку. – Служба – это вам не баран начихал!»

Да я и сам поволновался изрядно. Ну какой из меня офицер? Я ведь так и дембельнулся в звании старшего сержанта! А деваться-то куда? Хорошо еще, 139-я стрелковая лишь выдвигалась на позиции, и у меня всю неделю длилась «учебка».

Дневка. Ночной марш. Боевые стрельбы. Химокуривание красноармейцев. Оборудование землянок. Огневая подготовка…

Ботнево, Бели, Теличино, Савкино, Коробово…

…Сучком я разгреб золу – под ветерком недобро калились уголья. И тут же с шипом вплеснулась в небо ракета, лопнув в вышине зелеными брызгами. Землянки, палатки, «студеры» под масксетью – всё заиграло изумрудными переливами. Померкло, дрожа, и утухло, будто отблеск с передовой.

«Ладно, – вздохнулось мне, – отбой, товарищ Лушин…»

Ровно в пять утра наступаем.

* * *

Грюканье сапог и беспорядочный топот сливались, распуская шум, подобный многозвучию вертящихся жерновов. Моя рота шагала дружно, не растягиваясь по дороге. Нас обгоняли штабные «эмки» или грузовики, катившие на прицепе пушки, но красноармейцы надменно воротили головы от круженья колес. Али мы не «царица полей»?

Сельцо Полунино показалось часам к пяти – блеснуло издали луковичкой церквушки. Отсюда до Ржева каких-то двенадцать километров, но маршем их не пройти. Проползти только. Продраться через колючую проволоку, прорваться через минные поля и окопы, сквозь перекрестный огонь из блиндажей и дзотов…

Тут же, словно эхо моих мыслей, затрещали пулеметы – словно рвали плотную бумагу. Частили скорострельные «крестовики» – «MG-34». 8-я рота среагировала моментально – пригибаясь, бойцы рассыпались вдоль глубокой промоины.

– Предупреждають, – сплюнул красноармеец Лапин, статный, неторопливый, с породистым лицом графского бастарда. – Раньше подойдешь к жилью – собака загавкаеть, а теперича «эмга» лаеть…

– Герасим, – опустил я бинокль, – сбегай, кликни старшину Ходановича.

– Есть!

– Товарищ командир! – согнувшись в три погибели, ко мне подбежал сержант Якуш, щуплый и черный, пропеченный будто. – Может, пока… это… сухари раздать?

– Действуй, Коля, – кивнул я и поднял голос: – Взводные! Раздать сухари!

Якуш обстоятельно расстелил холстину и высыпал на нее сухари из мешка. Разделил на кучки и обернулся:

– Косенчук, кому?

– Годунову!

Иван аккуратно сгреб свою порцию.

– Кому?

– Трошкину!

– Кому?

– Будашу!

– Кому?

– Антакову!

– Кому…

Чуть ли не вставая на четвереньки, я сдвинулся к одинокой сосне, чьи корни оголились в дожди, и выглянул над травянистой бровкой. Отсюда хорошо просматривался немецкий плацдарм – и доты, и траншеи извилистые. Сплошные проволочные заграждения в несколько рядов. Блиндажи на каждое отделение, а минами всё засажено, как картошкой…

– Старшина Ходанович… – загудело за моей спиной.

– Вольно, Лёва. Ведь ты же Лев? Я правильно запомнил?

– Лев! – оскалился старшина. Неожиданно улыбка его смялась, и он вытянулся: – Здравия желаю, товарищ батальонный комиссар!

Обернувшись, я приметил слона – огромного Деревянко. Не толстого, а именно большого человечища. В обширной комиссарской тени прятался сутулый капитан в мятой гимнастерке и нечищенных сапогах. Его узкое, костистое лицо, колючее из-за двухдневной щетины, не выражало ничего, кроме апатии и застарелой усталости.

– Здорово, политрук, – добродушно забасил комиссар, и моя пятерня сгинула в его лопатообразной ручище. – Ну, шо? Покопались особисты, да не докопались. Даже к товарищу Бернвальд вопросов нема. Так шо… Служить им трудовому народу! А это… – он обернулся к капитану, – ваш новый комроты, товарищ Кибирев!

Неприязненно оглядев командира, я пожал его вялую руку. Разговориться нам не дали – с противным воющим свистом прилетела мина и рванула шагах в десяти. Я упал и перекатился, а Кибирев неохотно пригнулся, становясь на колено. Большеватая каска надвинулась ему на лоб, и он раздраженно скинул ее – встопорщились черные сосульки волос.

А мины падали и падали, вырывая дымящиеся воронки. Злые, иззубренные осколки зудели по всем азимутам, сбривая траву, впиваясь в деревья или подрубая человеческие тела.

Обстрел прекратился так же неожиданно, как и начался, но заметил я это не сразу – звон плавал в ушах по-прежнему.

Грянули двумя залпами полковые пушки, и разнеслись пронзительные команды. Красноармейцы покидали спасительные буераки, ползли, вжимаясь в траву…

Согнувшись в три погибели, подбежали «птицы» – Соколов и Воронин, волоча станковый «Максим». «Ворона», как второй номер, заправил матерчатую ленту из увесистого патронного ящика. «Сокол» хищно приник, передернув затвор, и установил прицельную планку.

– Во-он! – Жестом Чапаева на тачанке Воронин вытянул руку, указуя на врага.

Пулеметчик оскалился, хватаясь за рукоятки и давя на гашетку. Дробно замолотил затвор, по сыпучей глине покатились горячие гильзы, испуская кислые дымки.

А Кибирев будто отмер – губы его нервно ломались в нетерпеливой улыбке – и тонко вскричал:

– Рота! В атаку!

– Не сметь! – гаркнул я, вспомнив раскоп с павшими. – Вы что, Кибирев, совсем с ума сошли? Вы шлете людей не в атаку, а на расстрел! Это предательство!

Капитан резко побледнел. Трясущейся рукой он выхватил «наган».

– Я – предатель?! – прохрипел Кибирев. Револьвер плясал в его руке, и мне пришлось выхватить свой «тэтэшник», словно на дуэли.

Я прекрасно понимал в этот момент, что преступаю устав, что дан жестокий приказ занять Полунино любой ценой, но стерпеть чмошника, посылающего моих парней на смерть, не мог. Да, именно моих парней!

Прекрасно помню, как они на меня смотрели, когда я приволок три мешка, набитых новенькими кирзачами. Выпросил, выклянчил, но задачку свою решил! И протянулись первые ниточки-паутинки доверия…

А тупой, немытый мерзавец шлет моих красноармейцев на убой!

Не знаю уж, чем бы все закончилось, ведь я готов был пристрелить Кибирева! И светил мне тогда самому расстрел, ну или штрафбат. Хотя нет, штрафники в Красной Армии появятся лишь к октябрю…

Злое, жгучее отчаяние кипело в душе, а смириться нельзя, ну никак!

Капитан мне «подыграл» – задрав вверх руку с «наганом», он резко, задушенно воскликнул:

– За мной! На врага!

Перемахнув бугор, Кибирев побежал, отмахивая револьвером – нелепый, скрюченный, страшный. Человек двадцать бойцов, матерясь, оторвались от земли, бросаясь следом. Заскворчала «эмга», и капитан, дергаясь, ломаясь в поясе, покатился по заросшим колеям дороги. Следом рухнули трое или четверо красноармейцев, поймав хлесткую очередь.

Я обессиленно рухнул на колени, с третьего раза сумев затолкать пистолет в кобуру. Накатила опустошенность, но рефлексировать особо некогда – бой разрастался, поднимая грохот до безудержного крещендо.

– Товарищ командир! – Емельян Белоконов подполз, протягивая телефонную трубку. – Салов!

– Да! – крикнул я, зажимая ладонью ухо.

– Лушин? – рявкнула трубка. – Кибирев где?

– Убит! Побежал в атаку, да во весь рост!

– Т-твою ж ма-ать… Говорил же им… У Кибирева всю семью – одной бомбой… – Слабый, чуть ли не поскуливавший голос комполка зазвучал жестко: – Ладно! Политрук, рота опять на тебе! Обойдемся пока без аттестационной комиссии и курсов. Потом как-нибудь… Понял?

– Да, товарищ командир! – вернув трубку красноармейцу, буркнул: – Чего лыбишься?

– Слышимость хорошая, товарищ командир! – раззубатился Емельян.

– Ходанович!

Старшина с разгону плюхнулся на землю рядом со мною.

– И этот лыбится… – заворчал я.

– Дык, ёлы-палы… – смутно выразился Ходанович.

– Ладно, слушай. Ты ж у нас разведка?

– Да, товарищ командир.

– Хочу сегодня к немцам в гости сходить.

Старшина крякнул.

– Да оно бы ничего, товарищ командир… Так ведь мины…

– Вот как раз мины я чую, Лёва. Проползу мимо и не задену. А вы строго за мной. Понял?

– Понял, товарищ командир!

– Ступай тогда, готовься. Выдвигаемся, как только стемнеет.

– Есть!

Я задумчиво проводил Ходановича взглядом. А ведь старшина не подивился даже и сомнения задавил… Значит, в самом деле верит.

Бой потихоньку угасал, а солнце закатывалось, вытягивая длинные тени. Зависнув в синем, густеющем небе, полыхало багрянцем облако, как боевое красное знамя.

Из газеты «Красная Звезда»:

«ДЕЙСТВУЮЩАЯ АРМИЯ, 12 июня 1942 г. На днях немецко-фашистское командование сделало попытку улучшить свои позиции путем сосредоточенной контратаки на узком участке. Бой начался налетом немецкой авиагруппы численностью до 30 машин. Почти одновременно выступили восемь танков, за ними шло до батальона пехоты. Атаки отдельных вражеских самолетов совершались на протяжении всего боя.

Наша часть встретила врага во всеоружии…»

Глава 4

Воскресенье, 2 августа. Ночь.

Ржевский район, село Полунино

– Антон… – сорвалось у Тёмы, – то есть…

– Мало тебя старшина гонял, – вздохнул я с долей утомления. – Сколько раз можно говорить: забудь о нашем знакомстве!

– Так точно, товарищ командир… – уныло забубнил Трошкин.

– Вот опять ты меня подбешиваешь! Устав учил?

– Так точно…

– Какое, к бесу, «так точно»? Спалиться хочешь?

– Никак нет…

Я вздохнул, смиряясь. Неисправим…

Ночь обступала чернотой и прохладой, но не тишиной – на юго-востоке позаривали вспышки канонады, высвечивая каемку леса, и глухое громыханье прокатывалось, как пустой товарняк за маневровым паровозом. Невеселая усмешка тронула мои губы.

Помню, в первые ночи этого времени спал плохо, все не мог успокоиться, вздрагивал от далекой пальбы. Хорошо хоть усталость осаживала растревоженный организм, а потом и привычка закрепилась. Стреляют? Ну и хрен с ними. Не по нам же…

В темноте нарисовался Пашка в мешковатом камуфляже.

– Тащ командир, – развязно начал он, – па-азвольте доложить…

– Смирно! – рявкнул я на импульсе раздражения.

Ломов от неожиданности застыл, как мумия в саркофаге.

– Как стоишь? – Мои губы дергались, выцеживая речь: – Руки по швам!

Павел вытянулся во фрунт.

– Мы тут не в гостях, красноармеец Ломов, а навсегда! Идет война, а вы с Темой никак не нарезвитесь. Через полчаса выходим на задание! К тебе я приставлю Ходановича, а к тебе, красноармеец Трошкин, Якуша. Забудьте про двадцать первый век! Его нет и не будет еще полста лет с гаком! А тридцать минут спустя нас всех ждет не увеселительная прогулка вроде пейнтбола, а ночной бой. Я видел, как лихо вы тренировались со старшиной. Молодцы! Только сегодня вам придется колоть и резать не чучела, а живых фрицев! Ножиком по горлу! В печенку! Доходит?

Даже в потемках заметной стала бледность на бритых щеках «гостей из будущего».

– Я думал… – заныл Артем, но тут же подтянулся: – Разрешите спросить, товарищ командир!

– Слушаю, – буркнул я, чуток остывая.

– Мы думали, нам «наганы» дадут, с этими… ну, как их… глушители такие…

– С «БраМитами», – брюзгливо подсказал Ломов.

– Во-во!

– Револьверов мало, – неохотно ответил я, – как и глушаков. И там еще патроны нужны с уменьшенной навеской пороха. Короче, с «наганами» пойдут опытные стрелки, а вам выдадут трофейные «режики» – кинжалы, снятые с эсэсовцев.

– Буду резать, буду бить… – забормотал Трошкин, понурясь.

– Будешь, Тёма! – жестко обронил я. – Будешь! Не можешь – научим, не хочешь – заставим. Орднунг унд дисциплинен! – Посмотрел на циферблат и добавил: – Выходим через двадцать минут.

* * *

Ночь выдалась ясная – звезды в вышине мерцали гроздьями, но их зыбкого сияния не хватало, чтобы рассеять тьму. Тугая непроглядная чернота заливала все вокруг, как осьминожья сепия, как китайская тушь – да с чем ни сравни, всё верно. Хоть с сырой нефтью.

Ориентировались мы по памяти и тактильным ощущениям. Нашарили промоину – миновали на карачках. Нащупали дорогу, заросшую травой – пересекли…

Я осторожно, «по-индейски», – опираясь на руки и пальцы ног, чтобы пузом не шуршать, одолел травянистую колею. Рядом пластался Иван Годунов, сержант-разведчик.

– Тут «колючка» шла в два ряда, – зашептал он, не поднимая головы. – Спасибо «Юнкерсу», обронил бомбу, расчистил проход! А то ведь чего удумали – проволокой цепляли за мины! Чуть потянешь – и хана…

– Кусачки прихватил?

– Да, товарищ командир!

– Выдвигаемся…

Мы с сержантом как ползли, так и съехали в воронку, до сих пор вонявшую кислым дымом. Дождавшись, пока вся группа сползется, я тихо проговорил:

– Иван – за мной, а вы все за ним, как договаривались. Ни на полшага в сторону, иначе разметает всех! Лев, вешки не забыл?

– Со мной, товарищ командир! – обиженно прогудел старшина.

– Да тише ты! Втыкай на каждый шаг. Ты – слева, Иван – справа. За мной…

Я выбрался по сыпучему откосу и снова ощутил под руками мягкую, вянущую траву. Вблизи самой воронки мин не было – сдетонировали, но стоило мне одолеть метров пять со скоростью задумчивой черепахи, как потянуло опасным «сквозняком».

«Сквозило» у меня в голове. Я осторожно вытянул руку влево – «задуло» сильнее. Противопехотная. Метра полтора до нее. По правую руку «задышал» еще один ВОП – этот выглядывал поближе. Я сместился и продвинулся еще на шаг. «Дунуло» в лицо. Слабо, метров с двух.

Подвинувшись, боязливо обогнул мину. Здоровая дура… Противотанковая.

– Что? – шепнул я, ощутив прикосновение к сапогу.

– Это я так, товарищ командир… Сверяюсь.

– А-а… Иван, впереди «шпрингмины» очень плотно сидят, не обойти. Проползем, но только носом в подошвы! Понял? Ни локоть не выставлять, ни носок!

– Понял, товарищ командир…

Я протиснулся между двух опасных железяк, начиненных тротилом или мелинитом. «Дуло» так, что пот катился по лицу. Еще шаг… Еще два… Пять… Десять…

Луч прожектора полыхнул в стороне, но я мигом уронил лоб на обратную сторону ладони, носом втягивая прель от корней травы. Голубоватый свет скользнул по спине, описал дугу, умывая сиянием каждый бугорок, и погас, обваливая еще более плотную тьму.

«Это фигня…» – думалось мне.

Тут луга с перелесками, а вот за Полунино опять лес встает. Так немецкие саперы приучились засеки готовить в подарок наступающим – срубали деревья на высоте человеческого роста. Остовы заостряли кольями, а стволы укладывали макушками на север и восток. Да еще минировали завалы, швайнехунде недоделанные, опутывая колючей проволокой или вовсе спиралью Бруно. Ухватишься ненароком – разрежет до кости.

А тут – лепота! Ползи себе да ползи…

Я вытянул руку вправо – пусто. Влево – не «дует».

– Всё! – прошелестел мой голос. – Прошли! «Нейтралка»! Группа разграждения, вперед! – Вытянув ладонь перед собой, сосредоточился. – Проволока не под током!

– Ага! – повеселели саперы, проползая первыми.

Их было четверо, с бывалым сержантом Косенчуком. Группа канула в темноту, не издавая даже слабого шелеста, но не задержалась. Вскоре трава передо мною качнулась и шепнула голосом красноармейца Будаша:

– Проход готов, товарищ командир!

– Группы прикрытия, вперед!

Не отрываясь от земли, я проводил группы на слух. В каждой группе – по пять бойцов. В пятерке Ходановича пыхтел Ломов, а под командованием сержанта Якуша сопел Трошкин. Тёмка отчетливо трусил, угодив в моральный переплет.

Он даже не так собственной смерти боялся, как чужой. Переступить через табу – и убить врага… Почти невмоготу!

«Мне будто легче…» – мелькнуло в голове.

– Надо, Тёма, надо! – прошептал я, забывшись.

– Чего, товарищ командир? – не понял Годунов.

– Это я не тебе…

– А-а…

– Прикрытие на месте!

– За мной…

Группа захвата потянулась вперед, минуя разорванные плети колючки, и я оглянулся. Лица разведчиков не белели в темноте – косые полосы сажи с вазелином смазали их, растворяя четкий силуэт. Практиковалась ли подобная маскировка в этом времени или я занес лайфхак из будущего? Да какая разница! Главное – польза…

Не знаю, почему, но именно сейчас у меня получилось уразуметь, прочувствовать всю надрывную сложность Сычевско-Ржевской наступательной операции, или как ее там назвали в Ставке Верховного главнокомандования.

9-ю немецкую армию Моделя, что закогтилась подо Ржевом, приходилось буквально выколупывать, выдирать из нашей земли, оттесняя прочь. Все подходы к «городу-бастиону» превратились в настоящий укрепрайон с глубоко эшелонированной обороной. Линии траншей полного профиля, артиллерийские и пулеметные позиции, ДОТы и ДЗОТы, противотанковые рвы, минные поля, ряды за рядами столбов, обтянутых колючей проволокой…

И каждый пятачок на мушке, секторы обстрела перекрываются – сплошная зона поражения!

«Но мы же ползем!»

Истошная трель губной гармошки напугала меня. Немецкие окопы совсем рядом – ветерок доносил могильный запах сырой земли.

«Момент истины?..» – мелькнуло в голове.

Легко было ненавидеть врага, а «уничтожать гадину» – каково? Вот они, фашисты, рядом совсем. Живые и здоровые гитлеровцы. Жрут бельгийский шоколад и запивают шнапсом…

Стрелял я неплохо – на стрельбищах или в тире. Но жать на спуск, чтобы убить – это совсем другое…

Судьба помогла мне вывернуться из этической ловушки.

Траншеи немцы нарыли с прусской основательностью – крутости заделали досками, боеприпасы аккуратно разложили в нишах, брустверы вывели под линеечку.

Я подполз поближе, оказываясь у стрелковой ячейки. И тут какому-то Фрицу или Гансу приспичило закурить. Щелкнула зажигалка, бросая трепещущий оранжевый отсвет на полное лицо, перетянутое ремешком каски, – и я моментом сымпровизировал.

Винтовка «Маузер» покойно лежала в ячейке, а ствол буквально молил ухватиться за него. Я и ухватился.

Немец довольно затянулся, пыхая цигаркой… Приклад врезался ему в переносицу, проламывая черепок. Сердце мое тарахтело на такой скорости, что уши не уловили удара, а вражья тушка беззвучно свалилась на дно траншеи. Убит.

И тут же с меня будто спало заклятие. Некогда тут психологические травмы получать! Воевать надо!

Оттолкнувшись, я мягко спрыгнул в окоп. Следом зашуршал Ходанович. Так соскакивать – с балетной грацией бегемота – мог только старшина.

– Лёва, проверь ход сообщения слева. Если кто сюда намылится – кончай. Понял?

– Понял, товарищ командир. Кончим.

– Якуш, мертвяка – в тупик, и за мной. Там должен быть блиндаж…

Ход прокладывался по всем правилам воинской науки – с изломом. Слева потянуло вонью – отхожее место, а справа открылось уширение, где стояли пустые носилки. Я не нащупал их, а увидел – над лесом всходила луна, накладывая резкие тени.

В ночной тишине смутно доносились грубый смех и гортанный говор. Попахивало печным дымком. Блиндаж срубили на совесть – надежное убежище, перекрытое бревнами в шесть накатов. Прямое попадание 76-миллиметрового снаряда выдержит, как нечего делать.

Неожиданно скрипнула дверь, отворяя вход, и на пороге зачернела коренастая фигура унтер-офицера со «шмайссером». Блеснули погончики обер-фельдфебеля.

Он продолжал рассказывать «камарадам» что-то веселое – я улавливал смысл с пятого на десятое. Не то чтобы я немецкий знал. Так, под сотню фразочек и слов. Зато произношение идеальное – у меня же абсолютный слух.

Отсмеявшись, унтер захлопнул дверь и валко пошагал прямо на нас. В первые секунды он плохо видел в темноте, даже с лунной подсветкой – как тут не воспользоваться ситуацией?

Я взвел курок «нагана» и выстрелил.

«Ох, и дубовый спуск…» – подумалось мельком.

Короткий шип – и пуля вошла обер-фельдфебелю в лоб. Его развернуло и отбросило на стенку окопа, укрепленную дощатыми щитами. Я едва успел поймать свалившуюся кепку.

Успех нашей эскапады кружил голову, мне все еще чудилось, как Тёмке, что война вокруг не совсем настоящая, а вроде РПГ, куда мы все и угодили. И вот я напялил кепи на голову, повесил на шею «МП-40», и шагнул к блиндажу.

Физиономия у меня вполне арийская, а причиндалы отвлекут внимание на первую секунду. Не в пилотке же со звездой к немцам заявляться…

Потом, позже, я этот свой поиск приключений на нижние 90 объяснял шоковым состоянием. Нет, чтобы послать вперед опытного сержанта! Тоже мне, герой-одиночка выискался…

Сгибаясь под низкой притолокой, я вошел в блиндаж. Сизая пелена дыма вилась под низким бревенчатым потолком, размывая свет яркой карбидной лампы.

На топчанах вдоль стенки сидели и лежали в позе римлян в триклинии унтер-офицеры числом четыре. Слегка встрепанные, изрядно «поддатые», в расстегнутых кителях, они пили и закусывали, балаболя о своем, унтерском.

– Гут нахт, – вежливо сказал я, вскидывая «наган» и целясь в пьяные, вытаращенные глаза.

Фельдфебель и обер-ефрейтор вздрогнули, откидываясь на стенку. Третий – лежачий – выронил кружку, расплескивая самогон, почти дотянулся до автомата… Но тут меня подстраховал Якуш – пуля остановила прыткого. Немец упал ничком, свешиваясь с кровати.

Четвертый по счету – штабсфельдфебель вроде бы – протрезвел и даже вскинул руки, но жест «сдаюсь» ему не помог – пленные мне ни к чему. Пуля отбросила унтера на лежак.

– Лапин! Годунов! Антаков! Белоконов! Вон носилки, перетаскайте тушки в тупик – и штабелем. Якуш! Бери двоих, разведай окрестности в сторону Полунино.

– Есть!

И тут затрезвонил телефон, холодно блестя черным бакелитом. Я замер. Не отвечать? Немцы не поймут. Забеспокоятся, набегут с проверкой…

Выдохнув, поднял трубку.

– Обер-фельдфебель Шульц? – донесся вкрадчивый баритон.

– Айн момент! – зажав телефон ладонью, я отчаянно прошипел: – Кто по-немецки шпрехает?

– Я, товарищ командир, – неуверенно отозвался Никитин, – немного…

– Яша, – твердо сказал я, – ты – обер-фельдфебель Шульц! На!

Красноармеец взял трубку, прочистил горло и выдал:

– Фельдвибель Шульц, фарен зи форт… – Кивая невидимому начальству и бледнея, Никитин вытянулся. – Йа! Йаволь!

– Мля-я… – восхищенно выдохнул Лапин, подхватывая носилки.

Отмахнувшись от него, рдеющий Яков доложил:

– Майор Хильперт приказал усилить посты!

– Поздно спохватились! – хохотнул Косенчук, собирая провизию. – Шоколад! Твою ж в бога, в душу мать…

– Товарищ командир!

Я резко обернулся, заслышав Пашкин голос.

– Старшина передал, что там артиллерийская позиция – четыре 15-сантиметровые гаубицы. Расчеты мы сняли… – Понизив голос, Ломов поведал: – Тёма немца заколол!

– С почином его! – криво усмехнулся я, забрасывая в угол унтерскую кепку. – И всех нас!

* * *

Ночь по-прежнему покрывала мир темнотой, а лунный свет больше мешал глазам видеть, нарезая ломаные тени. Ход небесных сфер был на нашей стороне – незримые, как демоны-убийцы, мы перебегали по траншеям, расходясь всё шире и дальше, шаг за шагом возвращая отобранную землю.

Немцы, конечно, сплоховали. Понадеялись на мины, а русские взяли да и обошли ВОПы! А я, признаюсь, растерялся. Тот самый шанс, который еще вчера числился в неосуществимых, легко и просто давался в руки. Я от него отмахивался, чтобы зря не мечтать, а он – вот же ж!

У нас получалось захватить плацдарм для штурма Полунино.

Нет, я, конечно, рассчитывал на успех ночного рейда, но надеялся, максимум, пошуметь. Устроить громкий тарарам – и уйти без потерь. Уйти! Ха!

Нас тут меньше взвода, а мы тихо, без шума и пыли, захватили три артиллерийские позиции с гаубицами «Kwk-18» и с зенитками «ахт-ахт», четыре ДЗОТа, пару ДОТов, склад боеприпасов… Что ж мне теперь, бросить все это? Щаз-з!

– Якуш! Ходанович! Будем закрепляться.

Сержант со старшиной ухмыльнулись дуэтом, и я не удержал на лице строгого выражения, тоже заулыбался.

– Часовых у землянок сняли, а куда дели?

– Да вон, где сортир у них, – Ходанович махнул рукой. – Самое место!

– А теперь… – Помедлив, я договорил: – Надо тихо вырезать солдатню.

– Пока сонные, – деловито кивнул Лев.

– Справимся, товарищ командир, – посерьезнел Якуш. – У меня Антаков – мастер! Часовых режет, как баранов, те даже не мекнут. И Вано… Тот, вообще!

– Тогда – вперед, – дал я отмашку, – а мы с Фадеевым и… и Годуновым прогуляемся к наблюдательному пункту.

Покинув блиндаж, окунулся в темноту – луна нагоняла смутный свет со спины, вытягивая шатучую тень.

– Товарищ командир… – подал голос Фадеев.

– Вижу, – остановился я.

Из землянки, ежась, выбрался немец, белея кальсонами да сорочкой. С хряском зевнув, он загрюкал сапожищами в направлении удобств. Семенил фриц забавно, но недолго – Вано Махарадзе вырос за его спиной, как ангел мести. Блеснула сталь, полоснув по горлу, и перерезала крик.

– Минус один, – хладнокровно прокомментировал я.

– Да я бы их всех… – выдавил Годунов. – Как тараканов!

– Выведем, Ваня, выведем…

По дороге к немецкому НП мы никого не встретили, а скрюченные тела «истинных арийцев» валялись в тупичках или в вынесенных ячейках. Их смерти меня нисколько не трогали. Напротив, я испытывал злую радость, вспоминая о братской… детской могиле.

Сдохли? Так вам и надо. Мы вас сюда не звали!

* * *

…Бойцы собирали трофейное оружие, разворачивали немецкие пушки и пулеметы в обратную сторону, набивали ленты, прочищали затворы от нагара, подтаскивали поближе ящики с боеприпасами – и жевали на ходу трофейные гостинцы.

Обживались на новом месте.

Саперы Косенчука уползли на разминирование – для подсветки мы врубили немецкий прожектор. А красноармейцу Фадееву я вручил донесение и отправил к комполка – без подкрепления нам не продержаться.

Опустившись на корточки, я посидел немного, просто чтобы согнуть ноги. Набегался. Хотя как раз об усталости думалось меньше всего. Победа! Вот что грело душу!

Первая настоящая победа – и моя личная, и всей роты. Даже уверять не стану, будто чуял себя храбрецом-удальцом. Куда там… Страшно было. Тревожно. Ведь мы, как гвоздь, засели в крепкой обороне немцев, а они тут вокруг! Закрепились и вширь по фронту, и на глубину в десятки километров! У Моделя «всё схвачено».

Но правду говорят: нет такой крепости, которую не взять русскому солдату! И еще я скручивал в себе спесивые мыслишки о том, что вся слава должна достаться мне одному. «Экстраскунсу».

Провел бойцов через минное поле? Молодец. А зачищал кто? Ты? Нет, твои товарищи по оружию. Однополчане.

Даже то, что мы до сих пор живы – заслуга не твоя, а ночной тьмы. У границ захваченного плацдарма я выставил дозорных в немецкой форме. Один лишь раз на бравого Трошкина вышел сонный фельдфебель. Буркнул: «Гут…» – и убрел досыпать. Но летние ночи коротки…

Нервничая, я слопал пару долек «панцершоколада» – и понял, что жую наркотик. Голова ясная, тело бодрое, энергии полно, хоть батарейки от меня заряжай. Первитин – так зовется разудалая храбрость фрицев, весело скалящихся в объективы фронтовых хроникеров.

Развязные, бесшабашные, наглые, они не ведали страха, глотнув пару «волшебных» таблеток. Прикинув, я подкормил метамфетаминовым зельем своих – один раз можно, а ночка будет та еще…

…Воздух к утру посвежел, донося мирные запахи – росистой травы, ряски с близких стариц, влажной листвы, тронутой туманом. Но вниманием моим все чаще завладевал восток – небо в той стороне серело, предвещая скорый рассвет. Неужто придется уйти?..

– Товарищ Лушин? – Негромкий голос командира полка заставил меня вздрогнуть.

– Он самый! – ответил я не по уставу, но уж слишком велико было облегчение.

– Показывай свои владения, политрук!

В зыбком свете керосинового фонаря я разглядел подполковника и пару быстроглазых стрелков за его широкой спиной.

– Есть!

Натоптанной траншеей мы прошли к наблюдательному пункту, врытому в землю на вершине небольшого холма.

– Смотрите, товарищ командир, – сказал я негромко, – Полунино.

Село лежало невдалеке, тихое и спящее, смутно виднеясь в потемках. Лишь кое-где тлели огонечки фонарей или керосинок, нарушая светомаскировку. Впрочем, самолеты с красными звездами на крыльях редко сюда залетали, вот и ослабла хваленая прусская «дисциплинен».

– Каждый каменный дом или подвал – это ДОТ, товарищ подполковник, – негромко заговорил я, кивая на село. – Каждое деревянное строение, даже сарай или овин – ДЗОТ. На перекрестках зарыты танки, по самую башню. Село надо брать сейчас, пока немцы не ожидают нападения! Днем нас вычислят, и начнется… Сначала минами забросают, а потом «Юнкерсы» налетят!

– Придумал чего, политрук? – Салов прищурился, словно экзаменуя меня. – Что предлагаешь?

– Держаться, – хмыкнул я. – Что же еще… Тут стоят гаубицы – откроем огонь. И минометов хватает. А пушки «ахт-ахт» – они же зенитные!

– Добро, – кивнул комполка. – Сейчас соберем до батальона и начнем. Введем танки в прорыв… Ну, это утром только. А пока… на Полунино! – Помолчав, он добавил тоном помягче: – Благодарю за службу, товарищ политрук!

– Служу Советскому Союзу! – козырнул я.

Из газеты «Красная Звезда»:

«ДЕЙСТВУЮЩАЯ АРМИЯ, 1 августа (По телеграфу).

Наша разведка обнаружила большое скопление вражеских самолетов на полевом аэродроме в одном из районов Юга. Командир авиационного подразделения тов. Кудряшов решил внезапным ударом сорвать планы противника. Штурмовики поднялись в воздух.

Ведущий тов. Пискунов и штурман капитан Шевелев незаметно подошли к вражескому аэродрому и, снизившись до 50 метров, быстро «прочесали» северную его окраину. На земле вспыхнуло восемь очагов пожара. Вражеские зенитки открыли бешеный огонь.

Один за другим были совершены три налета, и запылал весь аэродром…»

Глава 5

Воскресенье, 2 августа. Раннее утро.

Ржевский район, с. Полунино

– Паха, – сказал я негромко, – на тебя вся надёжа. Как только немчура прочухается, тут же нашлют люфтваффе.

– Да понял я, товарищ командир, – ухмыльнулся Ломов. – Отобьемся! «Ахт-ахт» легко добивает на десять кэмэ по высоте, а тут целая батарея, четыре зенитки! Если по пятнадцать выстрелов в минуту… – Скривив лицо, он почесал в затылке. – Народу мало! Мне хотя бы человек десять на каждую пушку, и необязательно, чтобы все из артиллеристов – половина будет снаряды подносить. Весят-то по пуду, не натаскаешься!

– Ладно, понял. Я Салова озадачу, пущай ищет носильщиков. Давай…

Солнце еще не встало, но серые предрассветные сумерки давили тишиной, сливались с туманом. В призрачном полусвете, не дававшем теней, низенькие дома Полунино, беленые или серые, чудились ненастоящими.

И витала тревога, неощутимая, как туман. Она все нарастала и нарастала, как температура у больного, только не горяча, а морозя.

– Товарищ командир! – Ходанович молодцевато бросил ладонь к унтерской кепке. – Бойцы готовы!

– Гранаты?

– Хапнули от души!

– Выдвигаемся.

Красноармейцы моей роты выглядели непривычно в немецкой фельдграу – парни подкалывали друг друга, усмехаясь криво и недовольно.

– Товарищи красноармейцы! – сказал я негромко, нахлобучивая фуражку-ширммютце с имперским орлом. – Терпите. Считайте, что переоделись в камуфляж! Немцы спросонья не поймут, кто есть кто, примут нас за своих. Ну, а наша задача – доходчиво объяснить им, что мы – русские! Истребим эту сволочь под корень!

– Истребим, тащ командир! – ухмыльнулся Лапин. – Чего там…

– Только смотрите мне, чтобы сгоряча в своего не пальнули!

– Да глазастые мы…

– За мной, глазастые…

К Полунино вела узкая дорога, набитая сапогами и колесами – и зажатая с двух сторон минными полями. Мы шагали, и грюканье сапог глушилось напластованиями пыли – родная природа как будто ведала, кто идет, и прикрывала своих.

С первыми зоревыми лучами я вывел роту на околицу.

– Хальт… – растерянно поднялся сонный часовой. – Вер коммт?

Я выстрелил навскидку. Пуля из «нагана» хлопнула, разрывая немцу шею, и тот опрокинулся навзничь, успев лишь винтовку сбросить с плеча.

5-я рота нашего батальона заворачивала на главную улочку. Штурм начнется с их подачи, а пока распределимся…

– Якуш, на тебе две крайние избы.

– Понял, товарищ командир.

– Не забудь про подвалы. Антонов! Берешь дом по соседству и сараи…

Рота разошлась повзводно, и тут грянул сигнал к штурму – боец из 5-й роты закинул противотанковую гранату в люк «Т-III», вкопанного на повороте, у колодца, и скоренько опустил крышку. Взрывом ее вышибло, а затем сдетонировал боезапас – красный огонь с копотью ударил из стального нутра, срывая башню.

– Вперед! В атаку!

Под громовые раскаты я ворвался в намеченную избу. Годунов, топавший за мной, присел, забрасывая пару «лимонок» в подвальное окно, откуда торчал ствол «эмгача», и прянул в сторону. Рявкнул двойной взрыв, выбрасывая удушливые клубы и шеберстя осколками.

На крыльце никого. Врываюсь в сени – пусто. Рву на себя двери, отскакивая в сторону, и жму на спуск. «МП-40» в моих руках издает сухой треск, пули веером…

Немцы, спавшие вповалку, заметались очумело по комнате, падая на четвереньки, сталкиваясь – и подыхая. Лишь бравый, поседевший фельдфебель успел схватиться за автомат, но Годунов не оставил ему шансов, срезав короткой очередью.

– Не хватайся за магазин, – предостерег я Ивана, отдуваясь от бушующего в крови адреналина, – заклинить может.

– Понял, тащ командир! – осклабился сержант и тут же снял «последнего из тевтонов», залегшего на русской печи. Коротко вякнув, гитлеровец грохнулся на пол.

– Контроль! – рявкнул я.

Вооружившись трофейным «вальтером», добил двоих. Признаться, сам от себя не ожидал подобного. Убивать в схватке – к этому я уже попривык. Но контрольный выстрел…

Наверное, это от страха. Всего тогда пробрало холодом – смертушка прошла в шаге от меня. И я просто трясся от ярости! А убивал с незнаемым ранее наслаждением…

Война любую душу наизнанку вывернет.

Немцы по всему селу начали приходить в себя, кучкуясь в отдельных домах, но русские уже пришли, и звать на подмогу поздновато. Да и как? Телефонные провода, змеившиеся в траве и поднятые на сучья деревьев, мы обрезали, раций вроде бы не было…

«А толку?» – фыркнул я. Гром взрывов оповещал всю округу о штурме Полунино!

– Това… – Не договорив, Годунов повалил меня на пол.

В ту же секунду с треском ударила «эмга», вынося рамы с остатками стекол. Длинная очередь, вколачивая пули в печь, немилосердно пылила известкой и швырялась кирпичной крошкой, но вот лопнула граната, и пулемет заглох.

– Во двор! – выдохнул я.

Шмыгнув в сени, мы с Иваном ссыпались с крыльца. От сарая, прижимая к голове «родную» пилотку, бежал Лапин. Он уже скинул немецкий кителек, оставшись в гимнастерке, и я последовал хорошему примеру. Быстро расстегивая «спинжак», крикнул:

– Герасим! Как наши?

– А врага лупять, товарищ командир! – расплылся красноармеец. – Вот там только, через улицу, – махнул он рукой, – засели, гады, в бывшем сельсовете! А домина каменный, хрен подберешься – пулеметы так и хлещуть, так и хлещуть…

В этот момент звеняще ударила пушка.

– О, кажись, подкатили! – оживился Лапин. – Прямой наводкой бьють!

Я подумал о немецких гаубицах. Их же тут напихано, как редьки в огороде – и к востоку, и к западу от Полунино. Вот только откроют ли они огонь по «камарадам»? Мало ли… А вдруг слух о прорыве – «деза»? И бравые артиллеристы перебьют своих, помогая русским на этом участке? Не-ет…

В общем, получается, мин со снарядами пока что рано бояться. А вот бомб…

Полнеба на востоке занималось розовым. Малинового накала солнце выбиралось из-за горизонта, и на фоне космического огня перелески казались черными, словно обугленными.

Ни птички, ни самолетика…

Прислушавшись, я уловил надрыв мотора, но бомберами или истребителями не пахло – с юго-востока подъезжали грузовики. Потряхивая тентами, катили три «Опеля-Блиц».

– Танки! Ура-а! – заголосил Лапин.

Резко оглянувшись, я увидал полузнакомые зеленые силуэты «тридцатьчетверок» – еще не с теми, узнаваемыми «гайками» поверху. Эти ворочали несерьезными башнями, не зря прозванными «пирожками». Передний танк замер на секунду – и шибанул снарядом по грузовикам. Фугас разорвал кабину «Опеля», кузов опрокинулся, и немцы посыпались, как картошка из ведра. По ним тут же добавили наши с околицы – гулко задолбил «дегтярь», взревел «ДШК», гвоздя тяжеленькими пулями, на полста грамм каждая.

– К сельсовету! – крикнул я, и тут залетный кусочек металла, увесистый и горячий, чиркнул по голове.

Мир пропал, угасая в колокольном звоне.

* * *

Очнулся я под брезентовым пологом, натягивавшимся и опадавшим под ветром. Внутрь засвечивало солнце все того же алого окраса, но уж больно насыщенного, отдающего в багрец.

Меня мутило, и хотелось пить. Шевельнувшись, я осознал, что лежу. Тут же колыхнулась тупая боль в голове, и все вокруг поплыло, качаясь и нагоняя цветущий мрак.

Во второй раз я очнулся, когда начало темнеть. Или проснулся – гулко отдавались недалекие взрывы, потряхивая землю. Тот еще будильничек…

– Ну, наконец-то! – сказал сумрак голосом Кристи.

А вот и ее хорошенькое личико замаячило, склоняясь.

– Ангел небесный… – пробормотал я, и девичья ладонь нежно коснулась моей щеки.

– Ай-я-яй… – ласково попеняла Кристина. – А еще коммунист!

Мне удалось выдавить улыбку.

– Вечер уже… – пробормотал. – Я что, весь день провалялся?

– Ага, – почти серьезно кивнула девушка, отряхивая соринки с белого халата. – И вчерашний день, и позавчерашний. Пятое августа с утра.

– Ничего себе… – равнодушно промямлил я. – Сильно меня?

– Везунчик ты, Антошка. – Кристина поднесла мне кружку с водой и заботливо, ладонью приподняла голову. – Пей, пей…

Я жадно, давясь и сопя, выхлебал полкружки.

– Уф-ф… Спасибо.

– Пожалуйста, – слабо улыбнулась военврачиня. – Напугал ты нас. Тёмка прибегает, глаза по пять копеек… И тут твои заносят… А ты бледный впросинь! Кровь на голове… У меня даже ноги потёрпли! Я всех выгнала, осмотрела…

– Жить буду, доктор? – выжал я через силу.

– Да куда ты денешься… – вздохнула Кристина и тихо, но очень серьезно проговорила: – Береги себя, Антоша. Ты нам всем очень нужен, мы без тебя пропадем совсем…

– Не преувеличивай… – пробормотал я, чувствуя, как теплеют щеки.

– А я не преувеличиваю. Вон, даже Павлик прискакал, когда узнал. Еле назад успел…

– Налет был?

– Ага! Пашка два «Юнкерса» сбил и «худого» – так они тут «Мессершмитт» прозывают…

– Они? – усмехнулся я.

– Они, – без вызова ответила девушка, лишь наметив складочку на переносице. – Не представляю даже, сколько времени должно пройти, пока не будет сказано: «Мы!» А пока, вот, маемся между прошлым и будущим, как неприкаянные. Думаешь, я просто так сказала, что ты нам нужен? Да мы все за тебя цепляемся!

– Тебе можно… Цепляйся покрепче…

– О, пошел на поправку. – В тени блеснули девичьи зубки. – Ладно, отдыхай. Тебе сейчас покой нужен – лучшее лекарство!

Она привстала, и я вяло двинул рукой, касаясь накрахмаленного халата:

– А поцеловать лежачего?

Кристина наклонилась, глядя на меня без улыбки – и прижалась губами.

– Вкусненько… – забормотал я, облизываясь, и девушка рассмеялась, осторожно, но ласково ущипнув меня за небритую щеку.

– Выздоравливай давай!

– Есть, товарищ командир…

Кристя вышла, раздвинув складки парусины, а я завел глаза под мягкий потолок – он чуть колыхался, поддаваясь ветру. Тупые удары бомбежки затихли, в крайний раз хлестко ударила 8,8-сантиметровая «ахт-ахт».

Я представил себе, как Пашка носится сейчас по артиллерийской позиции, подгоняя «богов войны», и губы сами изогнулись в улыбку. Все путем…

Суббота, 9 августа. Утро.

Ржевский район, с. Полунино

– Значит, так, товарищи командиры. – Салов быстро оглядел комбатов и ротных. – До Ржева – двенадцать километров. 6-я немецкая пехотная дивизия, с которой бодается наша 139-я, отошла к Тимофеево, на заранее подготовленные позиции. Противник оказывает упорное сопротивление артминогнем в полосе наступления, а его бомбардировочная авиация беспрерывно воздействует на наши боевые порядки. Та-ак… – Он неторопливо заглянул в бумаги. – В течение суточного боя в полку убито восемьдесят два человека, из среднего начсостава – двое. Дороги для гужтранспорта труднопроходимы, вследствие чего полк имеет острый недостаток в снабжении продфуражом. Питанием мы обеспечены полностью, за исключением хлеба. Винтпатронов – два боекомплекта, артвыстрелов – один боекомплект… Дивизия заняла Харино, Теленково, Долманово, Выдрино. Захвачены пятнадцать ДЗОТов и два танка… Ага… Боевой приказ штарма и штадива таков, товарищи: сегодня ночью, к пяти нуль-нуль, выйти на исходное положение для наступления, и с семи нуль-нуль, после артподготовки продолжительностью один час пятнадцать минут, овладеть Тимофеево, прочно закрепиться на занимаемом рубеже. Организовать боевую разведку в направлении северной окраины Ржева. Вопросы есть? Вопросов нет. Ну, и последнее… – Комполка посмотрел прямо мне в глаза. – Товарищ командарм подписал и отправил в Москву наградные документы. Вы, товарищ Лушин, представлены к ордену Красного Знамени. Сидите, сидите! – добродушно хохотнул он. – Вручать будем позже!

Начсостав в охотку посмеялся, а командир 3-го батальона, куда входила моя рота, пихнул меня в бок:

– С почином!

* * *

Покинув штаб, я попытался натянуть пилотку и поморщился – повязка мешала. Фактурно смотрюсь, но даже честь отдать – проблема.

Голова уже не болела, да и рана подживала. Мне б еще, конечно, поваляться с недельку для пущего эффекту, но – война. Оклемался? Будь здоров, не кашляй.

Чертыхнувшись, я ступил на сочную колею, увязая по щиколотку. Эх, дороги… Слякоть. «Студер» и тот вязнет. Одни коняшки кое-как подводы выволакивают. Хлеба до сих пор не завезли. Благо, нам достались немецкие запасы, а там консервированных хлебцев – ну, просто завались. Хоть шоколаду налопались. Не того, который panzerschokolade, а обычного, бельгийского – вермахт со всей Европы дань брал. А мы взяли добычу.

Трофейное оружие всегда к месту, и тут не жадность срабатывает, а опыт, сын ошибок трудных. Лишних пулеметов на войне не бывает, а «эмгачи» – не худшие изделия фрицевских оружейников. Шибко скорострельные, отчего стволы выгорают, но немцы – народ запасливый. Их пулеметчики всюду за собой таскали тубусы, похожие на те, что предназначены для носки чертежей, только в них не свернутые листы ватмана тягали, а запасные стволы. Изношенный и раскаленный выкручиваешь прямо на позиции, для чего заботливый фабрикант асбестовую рукавицу прилагал, новый вкручиваешь – и огонь по врагам рабочего класса…

«МП-40», прозванные «шмайссерами», тоже пользовались популярностью – в окопах с винтовкой не развернешься, а пистолет-пулемет в самый раз.

Одно огорчение – немцы отказывались пополнять нам боезапас. Ну, не хотят дать по-хорошему, отберем по-плохому…

Громыхая бортами, провыла полуторка. Чубатый шофер белозубо улыбнулся – и пустила «зайчик» новенькая медаль «За отвагу», прицепленная к гимнастерке. Мысли мои разом перескочили на «краснознаменную» тему.

Комбат с самого утра расписывал, как все рады прорыву, «а то еще неделю проваландались бы с этим Полунино!».

«А три недели не хочешь?» – Мои губы поползли вкривь.

Да мы бы до конца августа тыкались в полунинские хаты, топча грязь и гоняя красноармейцев на бойню! А что делать? Старую авиацию, считай, угробили, новой пока нехватка. Вот и кружат над нами «мессеры». А массированные огневые налеты? Дать бы перед атакой изо всех стволов, да так, чтобы всю немецкую оборону перекопать на два метра вглубь! А нечем!

Главное, орудия в наличии – и 122-миллиметровые, и на 152 миллиметра, и даже на 203, а боеприпасы – йок. Не подвезли, грязюка непролазная…

Вздохнув, я направился в расположение 8-й роты. А то и не был еще там. Как выпустила меня Кристя, поворчав для порядку, так сразу и в штаб.

Первым меня встретил Ходанович. Вытянулся во фрунт, рот до ушей распустил, да как рявкнет:

– Здравия желаю, товарищ командир!

– И тебе не хворать, царь зверей… – заворчал я, стесняясь потепления на душе. – Все живы?

– Все-е!

Заслышав старшинский акустический удар, личный состав полез из землянок и палаток. Тёма с Пашкой сияли в первых рядах.

– Ну что, товарищи бойцы? – улыбнулся я. – Удался нам прорыв, сам не ожидал. Взломали немцам оборону, забрались, как лисы в курятник…

– Ох, и квохтали… – закатил глаза Лапин. – Ох, и кудахтали!

По роте разошелся хохот, а из строя выступил Закомолдин, наш комсорг.

– Товарищ командир, – затянул он печально, – вы еще ни разу не вели разъяснительную работу с комсомольцами роты…

– Да? – Я осторожно почесал под повязкой. – Ну так давайте проведем. А то с утра – в наступление…

Присел на колоду, а комсомольцы устроились на бревнах, наготовленных саперами, как в партере. Помолчал я, подумал и начал:

– Слыхал краем уха, как кто-то из наших ворчал – зачем нам, дескать, этот Ржев дался? Гробят только народ, а толку – ноль. Ну, давайте разбираться… Мы здесь сражаемся с 9-й немецкой армией. Командует ею Вальтер Модель, прозванный «мастером отступления». 9-я армия – силища огромная, и вся она закопалась на Ржевском выступе. На карту гляньте – сразу увидите. Торчит этот выступ, как коготь, а Москва недалеко… Вроде бы все понятно, да? Как панфиловцы говорили той зимой: «Велика Россия, а отступать некуда. За нами – Москва!» Но не так все просто, товарищи… Москву немцу уже не взять. Тут надо Гитлеру спасибо сказать – за науку. Поделились немцы опытом, и закалилась Красная Армия в боях! Просто есть такие места на фронте, сдавать которые ну никак нельзя. Как наши голодали в Ленинграде зимой! Блокада! По горбушке в руки, а в хлебе том муки меньше, чем накрошенной коры… Лучше Ольги Берггольц не скажешь: «Сто двадцать пять блокадных грамм с огнем и кровью пополам!» Почему же мы не уступили немцам Ленинград? Бились за него, гибли… А потому, что красноармейцы, ополченцы и блокадники сковывали пятнадцать немецких дивизий! Отступи наши – и немцы тут же перебросили бы их к Москве. Тогда бы мы и столицу нашей Родины потеряли! Можно было такое допустить?

– Нет! – прошелестело в толпе.

Смотрю, и седой Лапин подсел к комсомольцам, и старшина… Вдохновившись, я развил тему:

– Товарищи! Исход войны решается не здесь, а на Сталинградском фронте. Гитлер рвется к Волге, и это последний наш рубеж. Если сдадим Сталинград, не видать нам бакинской нефти, а как воевать без горючего? Без танков? Без самолетов? Да и как это можно – сдать город Сталина? Вот немцы и копят войска у Волги, там сейчас завязывается грандиознейшая битва. Верю, знаю – наши возьмут верх! Но тамошняя победа куется и здесь, где Волга – мелкая речушка. Мы с вами, товарищи, удерживаем целую армию! Своими атаками и контр атаками. Вот в чем смысл боев за Ржев! Дадим слабину – и Гитлер тотчас же снимет пять или десять дивизий, да и отправит их к Сталинграду! А оно нам надо?

– Нет! – дружно решил комсомол…

…Признаться, я опасался, что о моей «политинформации» доложат Деревянко, а то и дивизионному комиссару. Ведь даже Жукова, нынче командующего Западным фронтом, не посвятили в тайну – ком-фронта был не в курсе того, зачем нужна Ржевско-Сычевская операция. А я совсекретные сведения бойцам разболтал… Ну и что? Видал я их в деле, немецких агентов среди них точно нету. А если особисты прижмут, сделаю очень удивленные глаза: «Откуда знаю? Да ниоткуда! Сидел, анализировал… Ну, и сделал выводы. Пусть бойцы знают, за что воюют!»

Но – тишина…

Часа четыре мы поспали, поели в полночь и – шагом марш.

* * *

Артподготовка началась ровно в семь утра, с разрозненного, жидковатого залпа. Всё, что имела дивизия орудийного, выстрелило – и пальнуло звонко, и бухнуло тяжко.

– Роем, роем, мужики! – бормотал я, вовсю работая саперной лопаткой.

Самые умелые уже выкопали себе открытые щели и помогали товарищам, натужно костеря городских за «рукожопие». А я все поглядывал на небо – не может быть, чтобы люфтваффе не заявился! Немцы с окраины Тимофеево наверняка уже дозвонились, и…

– Во-оздух!

На юго-востоке, над перелеском, зачернелись точечки, скоро выросшие в крестики. Шли двухмоторные «Юнкерсы-88», а вокруг них вились «Мессершмитты», как овчарки, оберегающие стадо.

– Глубже, Будаш, глубже! – заорал я, бросая на дно своей щели плащ-палатку. Не мазаться же…

– Да я и так… – кряхтел красноармеец, выгребая комки глины.

Смутное гудение авиамоторов накатило, угрожая. Отпуская матерки, я залег, проклиная «острую зенитную недостаточность».

Трофейные «ахт-ахт» мы бросили, подорвав, – уж больно велик был «разгар» стволов, вернее, свободных труб. Мощные снаряды как будто стесали их изнутри, а запасных – йок. Да и боеприпасы вышли.

Пару зенитных автоматов прихватили только, легких «Эрликонов» да наши «ДШК». Вот и вся полковая ПВО…

Я выглянул из щели. Невозмутимый Соколов как раз пристраивался к пулемету – колеса и щит валяются рядом, «ДШК» задирал ствол, раскорячившись на треноге. Воронин мостился рядом, окопавшись.

– Ложи-ись!

Рев бомбовозов обрушился сверху, и в шуме моторов затерялся посвист бомб. Но вот лесок принял первый взрыв, горячим выдохом разошлась воздушная волна, догоняя осколки. Земля сотряслась подо мною, словно исполинское живое существо вздрогнуло от боли. И снова колкий раскат, и снова, еще и еще. Удушливое облако сместилось, прикрывая солнце, а мне на спину просыпались комья скудной почвы.

Сквозь звон в ушах донеслось, как сквозь вату:

– Ваську зашибло! Твою ж ма-ать…

Я приподнял голову, поправляя каску – и наткнулся на мертвый взгляд пулеметчика.

– С-суки!

Ко мне вдруг пришло понимание, почему бойцы порой не держатся за жизнь – холодная ярость хлещет из тебя с такой силой, что даже инстинкты отступают.

Я выпрыгнул из щели, как вспугнутый кот, и перекатился к «ДШК», хлопая по спине перепуганного «Ворону». Бомбовозы улетели, вывалив смертоносный груз, но два «мессера» все еще виражили, заходя на цель…

– Лети, сука, лети… – цедил я, поглаживая рукоятки. – Долетаешься…

– П-подаю, подаю, товарищ командир, – засуетился второй номер, теребя ленту.

Немецкий истребитель скользил на бреющем – заморгали крестоцветные огни пулеметов. Дорожки из фонтанчиков вспоротой очередями земли быстрой дугой потянулись ко мне, перечеркивая копанки бойцов.

– Огонь! – скомандовал я себе.

«Душка» замолотила, усылая навстречу пилоту трассирующий пунктир. Бронебойно-зажигательные пульки-грузила словно нащупывали огненными штрихами слабое место на «худом». То ли я пилота кончил, то ли тяги перебил, а только самолет как шел с понижением, так и зарюхался брюхом в траву. Инерция подбросила его, швырнула, корёжа, и закувыркался «Мессершмитт», распадаясь на части и вспыхивая клубами огня.

– Долетался, сука такая?! – заорал я, тут же ловя в прицел второй «мессер», но тому уже досталось от зенитчиков. Истребитель потянул к своим, сея за собой серый шлейф – пробило бензобаки.

– А у нас тут зажигалочка… – выдавил я, нервно хихикая, и послал короткую очередь вслед улетающему стервятнику.

В первые секунды подумал огорченно, что промазал, но вот «худой» перевалил лесок, скрываясь из виду, и над верхушками деревьев всплыло оранжево-черное облачко.

– Есть! – завопил Воронин. – Тащ командир! Сбили! Ха-ха-ха!

А я еле встал с колен, опираясь на «ДШК», такая усталость вдруг навалилась.

– Ничего, товарищ политрук, – изогнулись губы шепотом. – Сейчас полкотелка каши навернешь, и в строй!

Из газеты «Красная Звезда»:

«ДЕЙСТВУЮЩАЯ АРМИЯ. 7 августа.

Ни на час не прекращаются упорные бои в районе южнее Клетской. Вражеские танки рыскают по степи мелкими группами, стремясь нащупать слабое место в боевых порядках наших частей. То тут, то там вспыхивают ожесточенные схватки, в которых немцы несут ощутимые потери, особенно от огня нашей артиллерии. Советские артиллеристы проявляют образцы стойкости и боевого умения, преграждая врагу дорогу к берегам Дона…»

Глава 6

Воскресенье, 10 августа. Утро.

Ржевский район, окрестности Тимофеево

Погромыхивало, как в грозу. С востока долетало глухое, невнятное буханье «арты», к небу тянулись косые шлейфы белесого дыма, расплывавшегося в вышине гнусным маревом, зато поблизости – тихо, как на кладбище. Даже солнце умерило свой пыл и не жарит спину. Ну, хоть так…

Я осторожно, чтобы не ворохнулись кусты, выполз на самый край плоского холма, схожего с крымской куэстой. Вниз опадал пологий травянистый склон, незаметно выстилавшийся обширной лужайкой, плоской, будто пашня. Стоило задуть ветерку с юга, и порыв мигом донес отвратительный запах мертвечины.

Низина смердела трупами, как в том моем тошном воспоминании из будущего. Ни от одной мины не тянуло «сквознячком», но впереди, на пригорке, оплывал цементными боками гадский ДОТ, недобро щуря амбразуры – пара пулеметов скосила человек десять наших. Вон их тела, будто неряшливо раскиданное тряпье…

Я сжал зубы. Командиров бы тех вперед пустить, как живой щит. Знали же, что на смерть людей посылают! А зачем? Смысл какой?

Сам страшусь подобных ситуаций, паршивейших ситуаций, но наверняка и мне придется отдавать приказ, точно зная, что бойцы не вернутся назад. Но если парни выполнят свою задачу, их смерть не будет напрасной.

А здесь?

Я поправил каску, высматривая в бинокль хоть какую-то укромность, но нет – гладкая луговина. Ни кустика, ни бугорочка. Даже колючей проволоки, и той не накручено. Хоть в футбол играй…

Сзади зашуршал бурьян, и, активно работая локтями, подполз Пашка.

– Тащ командир! Тьфу! – скривился он, отпыхиваясь. – Трава в рот лезет… Разрешите спросить!

– Спрашивай, – буркнул я, опуская бинокль.

– Чего смурной такой? – оскалился Ломов, мгновенно оправдываясь: – Никого поблизости! Полная приватность!

Я засопел, накачивая в себе свирепый дух, но лишь вздохнул обреченно.

– Вспоминаю ту поляну… – вытолкнул без охоты. – И с фланга не зайдешь, обязательно окажешься в секторе обстрела… А нам этот хренов ДОТ надо занять! Строго-обязательно! Приказ «Ни шагу назад!» уже вышел, не отступишь… – Я мотнул головой, отгоняя глупого шмеля. – Знаешь, когда сюда угодил, разные мысли в голове шуровали. Уж я-то, экстраскунс! Да одним махом семерых побивахом! Ага… Вон они, фрицы, засели, и без пушки их не сковырнешь. Или без шапки-невидимки…

– А ты что, забыл? – отчетливо удивился Павел. – Помнишь, как в позапрошлом году в карты продул? И мы тебя голышом к девчонкам отправили?

– А-а… – буркнул я, припоминая постыдный факт из моей биографии. – И чё? Девчонки притворились тогда, а я…

– Дэбил, – печально диагностировал Ломов. – Ну, с чего бы им притворяться? Сам подумай! Тем более что ты шагал, не прикрывая свою мощную эрекцию – гордо эдак маршировал мимо! Было на что посмотреть со вкусом! А там и Лидка сидела, и Светка, и эта… блондиночка… Алла! Да только они тебя не видели, ты им глаза отвел!

– Думаешь? – промямлил я, по новой переживая давнишний позор.

– Знаю!

Нахмурив брови, чтобы Пашка не заметил моей растерянности, я уполз, бросив на ходу:

– Проверю…

Дубовую рощу немцы по запарке не свели, не успели, и она хорошо прикрыла роту – бойцы лежали вповалку, добирая сон. Ненадолго установилось затишье, лишь на флангах постреливали – короткими очередями долбил «дегтярь», сухо трещали винтовки. Немцы вяло огрызались, словно устав держать оборону.

Из кустов выглядывал трофейный «Т-III», Пашкина «игрушка». Ломов с парнями Якуша натянул танку гусеницу, а покореженной пушке сделал «обрезание» автогеном – в Полунино стояла немецкая рембаза, вот он и порезвился. А толку? Кому нужен панцер со смешным огрызком орудия? Или…

Я задумался. А что, если под прикрытием «тройки» подобраться поближе к ДОТу? Парочку гранат в амбразуру – и всего делов…

Пообещав себе обдумать эту идею, храбро двинулся к штабу полка. Сначала проверим свои собственные таланты…

«Али мы не Вольфы Мессинги?..»

Штабисты расположились в разбомбленной МТС – весь двор завален остовами тракторов, боронами да косилками, а чудом уцелевшую контору укутали маскировочной сетью. В ее зыбкой тени пряталась понурая лошадка, запряженная в телегу. Вяло потряхивая спутанной гривой, она подбирала губами клочья соломы.

У входа в штаб важно прохаживался часовой – то ли эвенк, то ли якут. Маленький, щуплый, глаза-щелки, но стрелок божьей милостью.

Я напрягся, как тогда, перед девушками. Почему-то тот случай почти стерся из памяти, а ведь, помню, морозило меня тогда от стыда… Гад Пашка был в своем праве, проиграл – заголяйся! И дефилируй, порадуй девчонок бесплатным стриптизом… А я не то чтобы стесняться раздумал, просто унизительно было. Потому и прикрывать срам не стал – шагаю, весь скованный, сверкаю голой задницей… И передницей…

То ли эвенк, то ли якут зорко поглядывал кругом. Его раскосые глаза пару раз скользнули по мне – и ноль внимания!

«Работает, что ли?»

Часовой ловко свернул самокрутку, чиркнул спичкой, пока никто не видит, и пару раз жадно втянул в себя дым. Заслышав шаги, эвенк или якут живо отложил цигарку на горелые перила крыльца. Из развороченного дверного проема вышел младший лейтенант Бритиков, комвзвода ПТО.

Слава тоже в упор меня не видел – я едва успел отшагнуть, а то бы мы с ним столкнулись. Работает!

Эвенк или якут быстренько докурил свое зелье и, довольный жизнью, прошелся взад-вперед, поправляя «ППШ», висевший у него на шее.

«Убедился, добрый молодец? – подумал я, ежась. – Есть у тебя шапка-невидимка! Вот уж радости…»

Перед самим собою можно не хорохориться. Открытие меня впечатлило, но точно не обрадовало.

– Пойдешь, трус, – выцедил я тихонько, – куда ты денешься!

Не позволяя себе задумываться, энергично зашагал к своим. Пашка, спотыкаясь и треща валежником, выбрался из кустов, метнул руку к пилотке.

– Тащ командир, а я за тобой шел… – хитренько улыбнулся он. – Ганальчи тебя не видел, и младлей… Они и меня не заметили – ты прикрыл! Так что… я готов.

– К подвигу? – криво усмехнулся я.

– Готов выполнить приказ, товарищ командир! – отчеканил Ломов.

И тут вся муть этих дней, бессонница и голодуха, несчетные километры пешкодралом под бомбежками, хлынула через край. Мое долго копившееся раздражение до того припекло изнутри, что я чудом не сорвался. Лишь просипел передавленным горлом:

– Собирайся, г-герой!

* * *

И снова я на краю. Немцы спилили почти все деревья, уцепившиеся за гребень, но парочка сосен держалась, запустив в хлипкую почву спутанные корневища.

На шею я себе повесил «Шмайссер», как дань пугливости, а теплую бугорчатую «лимонку» держал в левой руке.

– Пошли, – разлиплись непослушные губы.

– Пошли, – эхом откликнулся Пашка.

– Товарищ командир, – беспокойно загудел Ходанович, – мы сразу, как только…

– Давай, старшина, – заторможенно кивнул я, – только не спеши.

Выдохнул, вдохнул – и сделал шаг за край.

Спускаться по склону было совсем не трудно. Сапоги уминали мягкую землю, пригибали шелестящую траву, распугивая кузнечиков, а мои глаза щурились, почти не моргая, заглядывали в прорези амбразур. Внутри всё смерзлось в ком льда.

Можно было сколь угодно уверять себя в мощи собственной психики, но вон они, дула пулеметов. А мы с Пахой – на линии огня. Как в тире – немцам стоит лишь шевельнуть стволом, прицелиться поточней и выдать очередь. Но молчат же…

Я переступал подрагивавшими ногами, стараясь не отвлекать себя посторонними мыслями. Дойти… Только бы дойти… И уже ни свернуть, ни вернуться нельзя.

Пашка сопел позади, шурша муравой. Его тень шаталась рядом с моей, прыгая поплавком. На мгновение я отвлекся на убитого, по чьему опухшему лицу переползали жужжащие мухи, и страх колкой льдинкой тронул сердце.

«Нет-нет, все в порядке, – суетливо успокаивал я себя, – немцы нас не видят! Вот, заболтали вроде…»

Чужая речь, невнятная и грубая, донеслась до нас с Пахой, струясь из бойниц. Вороненые дула «эмгачей» поникли, холодно взблескивая, словно черные змеи, выглядывающие из нор.

«Да мы уже рядом совсем…» – метнулось в голове вымученное удивление.

Сглотнув всухую, я неловкими пальцами выдернул чеку, перехватил рифленое тельце гранаты – и отпустил рычажок. На счет «два» зашвырнул подарок в амбразуру, мигом отшагивая. Ломов подскочил к соседней бойнице, закинул обе «лимонки» – и распластался на теплом, щербатом бетоне. Грохнуло вперебой, гася крики, из амбразур выдуло огнистый дым. Торопливо семеня, я обежал ДОТ и спрыгнул в оплывшую траншею. Напряжение, что сковывало меня, развернулось в болезненное нетерпение – я почти стонал, спеша покончить с грязным делом. Ссыпавшись по ступенькам в сырую потерну, выбежал к полуоткрытой герметичной дверце и резко потянул ее за край – толстый металл согрел мои холодные пальцы.

– Осторожно! – крикнул Павел за спиной.

– Я осторожно…

В тесном тамбуре плавал синеватый дым, дверь в боевой каземат – нараспашку – и тишина. Настороженно всматриваясь, водя стволом «МП-40», я вошел, наступая на гильзы, разбросанные по бетонному полу.

– Да-а… – затянул Ломов.

Три гранаты выпотрошили немцев. Четверо их было или пятеро, не понять – мертвые тела перемешались в мерзкую кучу, сочившуюся кровью. Стены и потолок исчирканы осколками и заляпаны ошметками плоти.

– Зови наших, – устало вытолкнул я. – Пусть спускаются.

– Есть!

Паха убежал, а мне приспичило выпить – руки тряслись, в ногах слабость… Нашарив в металлическом шкафу с погнутыми от взрывов дверцами заветную алюминиевую фляжку, я отвинтил крышку. Ого! Тянет ха-арошим коньячком! То, что надо… Не брезгуя, приложился губами к горлышку и сделал глоток. Еще и еще, задыхаясь и кашляя.

Зато как согрел нутро солнечный настой! Хмель ударил в голову, разряжая напряг. Пьяно улыбаясь, я подошел к амбразуре. По зеленому склону сбегали бойцы моей роты.

– Всё путем! – изрек я и покосился на фляжку. Может, еще глоточек?..

* * *

Деревья, наросшие за линией ДОТов, даже перелеском не назвать – так, лесополоса. Шагов десять пройдешь, и всё, кончилась. А дальше – поля и поля. Минные. Их перегораживали столбы и «ежи» с накрученной колючей проволокой, и опять ДОТы, ДЗОТы, блиндажи, траншеи, батареи орудий, пулеметные гнезда…

– Салов обещал танковый взвод подкинуть, – раздумчиво молвил Ломов.

– Ага! – хмыкнул Артем. – Чтоб их потом подкинуло на противотанковых! Тут этого добра, как кладов позакопано!

Мы сидели на задворках ДОТа и вели дозволенные речи. Весь полк, как тогда, у Полунино, стек с пригорка к захваченной нами позиции – и растекся батальонами, выходя в тыл прочим укреплениям.

Ну, это только так говорится – полк… батальоны… В полку народу – меньше вдвое, чем положено. И в третьем нашем батальоне, и в восьмой моей роте… Люди полуголодные и полуодетые, но мрачный огонь в их глазах теплится не зря. Чую – эти не сдадут. И не сдадутся.

Помню, как мы спорили в экспедиции – там, в будущем. Как полоскали «красных маршалов», неумех и недоучек. Но вот четверо нас – здесь и сейчас. И что? Даже Тёма, изрядный критик сталинской стратегии, примолк.

Хорошо громить да упрекать, когда мир и покой, и тебе всё известно – любую карту германского Генштаба легко скачать из Интернета. А нынче где их раздобыть? Во-от в каких условиях проклевывается талант полководца! Ему, как гроссмейстеру, надо продумывать ходы противника наперед и сочетать с ними свои собственные инициативы, удерживая в памяти все возможные варианты. И не забывать, что легко на доске фигуру переставить, а вот перебросить танки или пехоту куда как сложней.

Да мне самому некогда стратегию с тактикой осваивать. Вон, неделю составлял списки личного состава – у кого какая специальность, и воинская, и гражданская. Перетасовал маленько бойцов – того в разведчики, этого в саперы… Если сибиряк Швецов с малолетства охотой промышляет, чего ему в пехоте делать? Выдал ему трофейный «маузер» с оптикой – и получился отменный снайпер. А ведь это азы! Ничего, освою.

Я усмехнулся текущим мыслям. Что уж там за офицерство мое говорить, коли экстрасенсорику никак настроить не удается! Ведь не напомни Паха насчет проигрыша с раздеванием, как бы я проклятый ДОТ штурмовал? Навалил бы убитых, чтобы потом, прикрываясь их телами, подкрасться поближе? Мрак!

Хотя зреет, зреет у меня задумочка… Было однажды дело в Москве – притерли нас с товарищем гопники, шестеро на двоих. Так я тогда сумел в настоящий боевой транс войти! И не одного себя ввел, а и приятеля. Раскидали вдвоем, любо-дорого. До сих пор в памяти держится тогдашнее состояние – противники наши будто еле шевелятся, а мы их туши неуклюжие околачиваем, как хотим! Вышли из драки – ни единой царапины!

А если в транс всю роту вогнать? Конечно, до Нео мне далеко, от пули не увернусь. Хотя… А я разве пробовал? Надо, надо пробовать! А иначе для чего ты здесь? Может, как раз в этом и есть твое предназначение? Не просто заменить собою убиенного «двойника», а приблизить Победу хоть на денёк?..

Я повернул голову, глядя в прогалы между деревьями. Во-он там, сразу за «лесополосой» – вторая линия немецкой обороны. И ее с налету не взять. Даже экстрасенсу. Так надо «спробовать», как Лапин выражается…

– …Мина на мине, – нудил Трошкин, – а ты – танки, танки…

– Тёма, – ласково сказал Павел, – ты о моей «троечке» подзабыл? Вот, сразу видно творческую интеллигенцию!

– Да твой минный трал больше на дорожный каток похож, – надулся Трошкин.

– Что б ты понимал! – фыркнул Ломов.

– Ах, вот ты чего задумал… – потянул я. – Хочешь «тройкой» протралить?

– Ну да! – вдохновился Павел и тут же заспешил: – Ты не думай чего, это никакой не анахронизм! Тут над минными тралами уже лет пятнадцать кумекают, да только ни один пока на вооружение не приняли.

– Надо спробовать, – улыбнулся я.

* * *

– Левее! По чуть-чуть! – раскомандовался Артем, пятясь перед танком.

Невидимый Павел, сидевший за рычагами, подал влево. «Тройка» взрыкнула – и вошла в зацеп.

– Сто-оп! Крепим!

Увесистая рама минного трала встала, как надо. Ходанович с Якушем бойко гремели ключами, затягивая гайки, а я с Годуновым крепил трос лебедки.

Вес у трала переваливал за три тонны, да как бы не все четыре. Ломов не усложнял себе жизнь – собрал три секции из ведущих колес подбитых «Т-II» I и «Т-II», наварив на каждое траловые шпоры. Они-то и станут давить на ВОПы, как только трал наедет. Конечно, стоит мине рвануть – и две-три шпоры долой. Ну, лишь бы не противотанковая, а то с ней и раму поведет…

– Готово! – крикнул я. – Паха! Врубай лебедку!

Трос начал выбираться потихоньку, натянулся…

– Давай, давай…

Минный трал, скрежетнув, оторвался от земли, роняя комья, и завис, грузно покачиваясь.

– Харэ!

– Ну-ка… – Глуховатый голос Салова заставил меня выпрямиться и отдать честь.

– Товарищ командир…

– Отставить, политрук, – добродушно проворчал комполка. Оглядев Пашкину конструкцию, он покачал головой: – Да-а… А выдюжит?

– Должна, товарищ командир! – отозвался Ломов, выглядывая из люка.

– Ла-адно… – Салов покачался с пяток на носки и обратно, глянул на часы и суховато добавил: – Полк перейдет в наступление ровно в пятнадцать нуль-нуль. Выезжаете первыми на этом… хм… агрегате, проделаете свободный проезд в минном поле. Если всё выйдет нормально, за вами двинет танковый взвод – и автоматчики. Понятно?

– Понятно, товарищ командир! Будет проезд, не сомневайтесь!

Подполковник с сомнением покивал и ушел по своим подполковничьим делам, а я задрал голову:

– Паха, малым ходом – к нашему ДОТу! И чтоб через час это чудо технической мысли было готово от и до!

– Есть!

Ломов скрылся в утробе танка. Вскоре мотор взревел, трал качнулся, и «чудо» тронулось. Плавно скатилось по откосу, качая задком, и уткнулось в молодую поросль рядом с «нашим» ДОТом.

– Глуши!

Трошкин подошел ко мне, оглянулся и сказал тихонько:

– Тащ командир…

– Да ладно, – буркнулось мне.

– Я… это… – взбодрился Артем и ляпнул: – А не пора ли нам к товарищу Сталину?

– Лучше сразу в Кащенко, – присоветовал я.

– Нет, я понимаю, – миролюбиво заговорил Тёма, – одно дело – читать про попаданцев, и совсем другое – быть ими. Но…

– Золотые слова! – перебил я его. – Тём, у тебя нет ни единого доказательства иновременного происхождения. Сам же читал! Без ноутбука тут ловить нечего! Да еще чтоб куча файлов с картами о немецком наступлении – ну, так, случайно закачанных.

– Но нам же и так многое известно! – запротестовал Трошкин.

– Да неужто? Тём, – в моем голосе звучало бесконечное терпение, – глянь на юг. Там скопились силы 9-й армии вермахта. Будь добр, перечисли хотя бы ее дивизии – где стоят, кто командующий.

– Ну-у…

– Вот и я о том же! Мы ничего толком не знаем даже о Ржевской битве. У меня в голове застряло немного дат, персон, событий, но цельной картины – увы!

– Да я понимаю! – насупился Артем. – Просто… Ну жалко же! Столько послезнания, и все зря!

Я пристально посмотрел на него.

– Не всё, Тёма.

– В смысле?

– Помнишь, я рассказывал, как заходил к сестре моего… хм… двойника?

– Ну.

– Бабуська всё-всё о нашем полку записала, вплоть до боев за Берлин. Ну, в такие-то подробности я не вчитывался, но кое-что помню. Знаешь, когда в реальной истории наши взяли Полунино? Аж двадцать пятого августа! Понял? Сегодня десятое, а мы уже у Тимофеево!

– Ух ты… – растерянно улыбнулся Трошкин. – Это что же… Мы смогли изменить реальность?

– Ну, не так высокопарно. – Мои губы перетянуло в усмешку. – Просто воевали по другим правилам, прорывались там, где нельзя. Так что… Нам вполне можно править Марка Аврелия! Помнишь его поговорку?

– Делай, что должен…

– Будет не так, как было суждено! – подхватил я.

* * *

После обеда налетели «лапотники», они же «Юнкерсы-87». Раньше я не встречал в небе этих бомберов с изломанными крыльями и вечно выпущенным шасси. Они зловеще кружили над позициями, а затем по очереди сваливались в пике. Вот тогда и начиналось самое мерзопакостное – несясь к земле, «лаптежники» завывали сиренами, выматывая нервы. А уж когда бомбы срывались на наши головы и «Юнкерсы» выворачивали обратно к облакам, разевая «акульи пасти» радиаторов, даже какое-то облегчение наступало. Да, от взрывов тряслась земля и кому-то прилетали осколки, но хоть эти механические птеродактили убирались прочь.

Лишь одного «лапотника» удалось приложить к земле – трассеры с парочки «ДШК» сошлись на нем, размозжив двигун. Чудище кривокрылое так и не вышло из пике. А ровно в три Пашка завел «тройку».

Танк зарычал и стронулся с места, проламывая себе путь через заросли – тонкие березки да елочки.

– Рота! – заорал я. – За следы гусениц не ступать! Вперед!

«Тройка», едва покинув «лесополосу», опустила на землю минный трал и покатила его перед собой, как каток, с металлическим грохотом уминая землю да вспарывая ее шпорами.

Минуты не прошло, как грохнула шрапнельная «S-mine-35», за нею еще одна, но трал катился по-прежнему. Колыхнется на подрыве секция позванивавших и лязгавших дисков, отлетит шпора-другая, и все на этом.

В первом ряду за танком шагали саперы, разглядывая истерзанный дерн, но ни один «сюрприз» не выглянул из перелопаченной земли. А таких мелочей, как ряды колючей проволоки, «Т-II» I и вовсе не замечал – столбы скрипели, клонясь и натягивая «колючку», та лопалась гнилыми струнами. Проход свободен!

Со стороны немецких окопов затрещали пулеметы.

– Ложи-ись!

Ломов, не тормозя, развернул башню влево. Грянул выстрел, устроив маленький фейерверк из пушки-обреза. Попасть именно туда, куда целишься, было затруднительно, но фугас таки усмирил немецких пулеметчиков – «эмга» смолкла.

А в следующую секунду рванула еще пара снарядов – по левому краю. Я резко обернулся, замечая, как по следам немецкого трофея осторожно ползут «тридцатьчетверки».

– Ура-а! – заголосил Трошкин. – Наши!

Паля по блиндажам и ДЗОТам, танки миновали поле, усеянное минами, и, газуя, развернулись веером. Спираль Бруно, траншеи, стрелковые ячейки – гусеницам было все равно.

Откуда-то бабахнула немецкая пушка, «разувая» советский танк. «Т-34» тут же остановился, наводя орудие, и дал сдачи.

Я сорвал с плеча автомат.

– В атаку! – заорал. – За Родину! За Сталина!

Надрывал голос – и ничуть не кривил душой.

А рота взревела в абсолютном консенсусе:

– Ур-ра-а!

Из газеты «Красная Звезда»:

«ДЕЙСТВУЮЩАЯ АРМИЯ, 10 августа. Немецко-фашистские войска, прорвавшиеся в районы Краснодара и Майкопа, были встречены контратаками наших войск. Однако, добившись на ряде участков численного превосходства, немцы предпринимают атаку за атакой, чтобы прорваться дальше на юг. Всюду в районах Краснодара, Майкопа и Армавира идут ожесточенные бои…»

Глава 7

Вторник, 18 августа. День.

Ржев, улица Первомайская

Тимофеево… Совхоз в Зеленкино… Железная дорога…

Все отошло во вчера. За полмесяца «сталинские соколы» один-единственный раз налетели на немцев, раздолбав обе линии обороны по окраине Ржева, но и на том спасибо. Фрицы настолько свыклись со своим клятым господством в воздухе, что промешкали. Спохватились, напустили целую стаю «мессеров», а поздно – «Пе-2» уже отбомбились и с достоинством повернули к родным аэродромам.

Немецкие зенитчики тоже проморгали авианалет. Одно лишь орудие злобно плевалось огнем вдогон «пешкам» – то, что охраняло железнодорожный мост через Волгу. Зенитку накрыл бронепоезд «Мичуринец» – садил снарядами, пока саперы Косенчука разминировали пути. Под огнем, ползком, вжимаясь в гравий, вонявший креозотом…

Насыпь, схваченная травами, прикрыла мою роту. И снова ад…

Сверху выли кривокрылые пикировщики «Ю-87», роняя черные промельки авиабомб, а «худые» истребители нарезали виражи, распуская веера дымных трассеров. Твердь под нами вздрагивала, словно корчась от взрывов, и в этом земном колыхании гасли злые толчки фугасов и мин.

Немецкая артиллерия била по площадям, суетливо, вразнобой перелопачивая поля и пустоши, а между крупнокалиберными болванками омерзительно зудели пули, сверля воздух и дым.

Пашкина «троечка» тоже доползла до самой насыпи, сгинув от шальной бомбы – «лапотники» совсем озверели. Танковый двигун разворотило, пыхнул огонь – очумелый Ломов выполз из люка чуть живой…

И все же что-то неуловимо менялось, выстраиваясь в новых, подчас неожиданных конфигурациях. Историю я знал верхушечно, да и то применяясь к местам наших раскопок, а лучше всего запомнились споры по вечерам, когда мы собирались после ужина обсудить дела на завтра – и почтенные рассуждения вечно перерастали в жаркие дискуссии.

Помнилось, как командармы распыляли силы, прорываясь сразу в десятке мест, и им даже в голову не приходило нанести один, но мощный удар; как редко мелькали в небе краснозвездные истребители, а наши артиллеристы сидели на голодном пайке, устраивая врагу реденький «огненный душик» вместо чудовищного «огненного вала».

Но вот ведь, наша 30-я армия не тычет по фронту пальцами врастопырку, а кулаком лупит…

Бывало, что в кратких промежутках между боями я силился понять, что происходит, но той информации, которая была мне доступна, не хватало даже для грубого анализа. И мы с Тёмкой и Пашкой измышляли гипотезы. Вот, скажем, штурм Полунино.

Да, тут имело место «микроскопическое воздействие» – за моей мобильной группой подтянулись 8-я рота, 3-й батальон, 718-й полк, 139-я дивизия, 30-я армия… В прорыв ушла такая силища, что немцы спешно перебросили резервы, затыкая брешь – ослабили группу армий «Север», отбирая дивизии у фон Лееба, лишь бы удержаться Моделю. Чем не версия?

А раз Калининскому фронту сопутствовал успех, то его не накрывала волна хаоса и неразберихи, как случалось с авралами Генштаба. Из Москвы не орали, накаляя провода, требуя стоять насмерть, а в итоге устоялся порядок – и эшелоны с боеприпасами и новенькими танками, только что с завода, ходили по расписанию, исправно насыщая Красную Армию.

Да что там фураж или винтпатроны! Я позавчера впервые в этом времени отведал настоящих котлет! И это подействовало на роту лучше всякого «Совфинформбюро».

Когда бойцов, защитников родины, кормят жидкой кашей, такое меню не воспринимается как забота. Но вот потянуло от полевых кухонь сытным мясным духом, и любому стало понятно: народ отрывает от себя последнее, готовый жить и трудиться впроголодь, лишь бы красноармейцы разбили ворога…

…У меня глаз зачесался, но руку поднять сил не было. Так бы и сидел, привалясь к ободранной осколками стене. Окно напротив высадило прямым попаданием вместе с рамой и десятком битых кирпичей. Тут-то мы и укрылись – мою роту, как мандарин на дольки, поделили на штурмовые группы, «прикрепив» к бронетехнике. Той группе, которой командовал я, достался «Т-26», далеко не худший танчик. Хотя, конечно, «тридцатьчетверка» и покрепче, и позубастей.

«Штурмовики» особо не разбредались, держались вместе и наступали кучно. А на окраине застряли, поделив с немцами улицу – мы заняли северную половину Первомайской, фрицы удерживали южную.

– Лом, подсоби! – закряхтел Воронин, тягая «ДШК».

Пашка гибко поднялся, и они вдвоем выставили пулемет на треногу – самое то из окошка метить. Тут, наконец, позывы к драйву и во мне дошли до точки. Воздвигшись, скрипя сапогами по кирпичной крошке, я приблизился к оконному проему.

Улицу обступали дома в два-три этажа, почти все без крыш, порой с рухнувшими стенами. С покосившихся столбов уныло свисали провода, а прямо у магазина «Молоко», где мы укрылись, лежала опрокинутая телега. Убитая лошадь лоснилась атласно, щеря желтые зубы и тараща в небо стеклянистый глаз. Мертвый зрачок невинно отливал голубым, насылая ассоциацию с «Герникой».

Испанский мотив подкреплялся нудной озвучкой боя – молотили пулеметы, бухали взрывы, треск винтовочных выстрелов то частил, то редел, отдаляясь.

Неожиданно пустынная улица ожила – из полуразваленного дома напротив заспешили согбенные серые фигурки.

– Немцы!

– Подбодри-ка немчуру, – криво усмехнулся я.

Воронин развернул «душку» и выдал ревущую очередь. Ослепительный огонь из дула захлестал, меча увесистые пульки, ломая, отбрасывая противника, терзая вражескую плоть.

– Подмел! – осклабился «Ворона».

Из проулка на полкорпуса выкатился «Т-26», шмаляя из пушки по черному пролому в стене. С грохотом осели перекрытия, хороня грубую тевтонскую брань и выбрасывая в зияния окон клубящиеся пыльные облака…

А я вдруг учуял в себе громадный прилив сил. Всю мою застарелую усталость смыло бурлящим всплеском неясной природы, а губы дернулись, складываясь в бесшабашную ухмылку. Не зря же второй день берегся, копил в себе запасец «животного магнетизма»!

Главным было унять сомнения в том, что смогу, что поведу за собой, и вот она – вера, аж захлестывает.

– Воронин, прикроешь! – скомандовал я отрывисто. – Бойцы, за мной!

Вся группа вскочила, хватаясь за «ППШ». Ни один из красноармейцев не ощутил, как мой голос проникал в самую середку их извилин, раскупоривая дремлющие резервы, взводя нервы, обостряя чувства. Вряд ли хоть кто-нибудь из парней слыхал о берсерках, но вот прямо сейчас в каждом из них оживал непобедимый воин, безжалостный к врагам и смеющийся над смертью.

Никогда в обычной жизни я не посмел бы будить в людях их первобытное начало, но война всё спишет, а на сдачу оставит жизни.

– В атаку!

Мы не выбежали из разбитого подъезда, а вынеслись, кроя врага радостным матом и воя от счастливого неистовства. Уж какие гормоны прыскались сейчас в мою кровь, не знаю, но сладость боя пьянила, будоража и окатывая страстным желанием бить врага.

Я опростился, обращаясь в зверочеловека, мозговитую бестию, которой изощренное чутье и молниеносный рефлекс заменили мысль. Улицу перегораживали завалы и надолбы – я перемахивал их с легкостью вспорхнувшей птицы. Уворачивался от пули до того, как треснет выстрел из «маузера». Вбирал в себя запахи, звуки, тени и скользил меж ними, скача, отпрыгивая, перекатываясь, уходя от смерти!

Мельком увидал рядом хохочущего Тёмку – Трошкин стрелял, пуская экономные очереди, и всякий раз попадал в живые мишени. Вражьё складывалось пополам, зарываясь в пыль, выпадало из окон, катилось по булыжной мостовой…

Двое немцев забились в глухую тень, лишь лица плясали бледными кругляшами. Левый вскидывал винтовку, правый свою наводил. Я мягко отшагнул, покидая линию огня, и короткой очередью в три патрона снял наводившего, как самого опасного – вражину отбросило, прикладывая к стене, будто распиная. Его «камарад» изготовился выстрелить, вот только там, куда он целился, меня уже не было. Зато приклад «ППШ» ударил метко, ломая рыжеватому Гансу или Эриху шейные позвонки – мгновенным фото отпечаталась в память россыпь конопушек на бледной щеке.

– Привет Одину, опарыш арийский!

Разворачиваясь и приседая, я увел голову от тычка стволом – неприятель нумер три настолько потерял себя, что, визжа и брызгая слюной, колол воздух дулом «маузера». А во мне ни страху, ни насмешки – пока уши ловят громы и шорохи битвы, зоркий глаз держит в фокусе немца. Холодный мозг мгновенно прокручивает задачу двух тел: я отбираю винтовку, одновременно подсекая визгуна, ловко перехватываю оружие и жму на спуск – немецкая пуля рвет хозяину кишки да крошит позвонок.

– Третьим будешь!

Край глаза ухватил штурмовую группу Ходановича – и восторг вылетел из меня торжествующим кличем: огромный старшина ярился истинным демоном, паля с обеих рук, а Лапин вертелся мелким бесом – шарахаясь на грани восприятия, качая маятник, он прореживал строй немцев за баррикадой. Орудуя своим страшным ножом, острым, как бритва «Золинген», Герасим кроил фрицев, мгновенным движением распарывая горла.

А вон старшина Панин – ему хватило доли секунды, чтобы проломить череп одному гитлеровцу, обратным движением – другому, перехватить штык-нож и всадить, кому надо…

Вся рота вошла в боевой транс! Посыл от меня разошелся волной, от воина к воину, и теперь уже никому не остановить наш дикий порыв! А я даже не тратил нервные токи на однополчан. Наоборот, они сами как будто подпитывали меня, щедро делясь бойцовским духом, и удесятеряли нашу общую мощь.

Зачистив Первомайскую, мы прорвались на улицу Революции. Следом, паля изо всех стволов, вынеслись «Т-26» и «БТ» – похоже, что и танкистов зацепило! Броня на «бэтушках» хилая, но машины носились и вертелись, исполняя зловещий балет, и снаряды из немецких пушчонок не поспевали за танками. Упал перебитый столб, взрывом вышибло тяжелые двери… Мимо, мимо, мимо!

Угловой дом из камня, выстроенный в три этажа, немцы превратили в опорный пункт – пулеметы трещали злобным хором, заливая перекресток губительным металлом, хлещущим рикошетами от каменных спинок булыжника. «Наши» танки сплотились щитами, прикрывая бойцов, и расстреляли из пушек пулеметчиков. Зачастила «Эмга» из подвала напротив – Будаш метнулся, с разгона швыряя бутылки с КС. Попасть в окошко на бегу, будучи в обычном состоянии, красноармеец ни за что не смог бы, а нынче «коктейль Молотова» полыхнул чадно и жарко, глуша надсадные вопли.

– Ходанович! Антонов! Панин! В переулки! Танки – вперед!

Бойцы, перебегая улицу Урицкого замысловатыми зигзагами, втянулись в узкие проходы-ущелья. Качаясь на подвесках, первыми сквозанули танки, экономно работая пулеметами. Башни вертелись, как головы огнедышащих змиев, ошпаривая проемы и провалы осколочно-фугасными «приветами».

Рота остановилась на улице Карла Маркса. Без сил, едва живые, но счастливые, мы засели в особняке, выстроенном до революции местным фабрикантом-старообрядцем. Выбили оттуда немцев – и засели, трясущимися руками роясь в трофейных сухарных сумках.

– Ходанович! Панин! Выставить дозорных!

– Есть! Есть!

– Пулеметчиков за «эмгачи»!

– Понял, товарищ командир!

Я потихоньку унимал бешеный стук сердца, прохаживаясь вдоль полуобвалившейся стены. В горле першило от частого дыхания, а по телу разливалась истома. За дедовским кряхтеньем я скрывал тихое довольство. Удалось! Всё у меня получилось! Уф-ф!

…Пока самые здоровенные, вроде Годунова и Якуша, готовили фронтовой кулеш из пшена, сдобренный картошкой, салом и тушенкой, все прочие набивали голодные рты кнакебротами, «гороховой колбасой» и прочими изысками от вермахта.

Артем подполз ко мне, не стесняясь четверенек.

– А чё было-то? – выдохнул он. – Это ты, да?

– Немножечко, – скромно вытолкнул я ответ.

Среда, 19 августа. Утро.

Ржев, Пушкинская набережная

Насколько мне хорошо было вчера, настолько же худо стало с утра. Наевшись кулеша, я заснул, как в ночь канул, а на рассвете меня разбудила дрожь земли, передавшаяся от твердого цементного пола.

Мысли тянулись черной смолой, забивая голову унынием и тоской. Да, да, да, наш лихой наскок порадовал и комполка, и комфронта – 139-я, 118-я и 220-я дивизии заняли всю северную половину города до самой Волги. Да так быстро, что немцы просто не успевали закрепиться на новых рубежах, подтянув танки. Хорошо же? Ну да вроде… А толку?

На память упорно приходили «долины» и «рощи смерти», заваленные телами красноармейцев. Уж не знаю, насколько я порадел за наш полк, но мы не оставляли за собою ужасный трупный след. А вот на флангах…

Угодили мы однажды с Якушем под минометный обстрел. Ползли, жались к земле, и тут ветер дунул тошнотворным зловонием. Не знаю уж, сколько там лежало убитых – головы не поднимешь. А мины падали, волнами шевеля мертвецов, и те исторгали пугающий смрад, сбрасывали на нас жирных червей… Сколькими жизнями удобрена скудная ржевская землица? Не счесть…

Ладно, займем мы Ржев! А удержим ли? Тут немчуры копошится, как тех червей – у Моделя войск не меньше, чем у Паулюса, а танков – поболе. И ты еще попробуй, оборонись под Сталинградом, в голой степи! А здесь-то раздолье – леса вокруг, болота… Нарыл траншей, закопался под шесть накатов, и огрызайся хоть год. В наступление Модель не перейдет, но и оборону его взломать…

Только если большой кровью. Очень большой. Немереной.

А еще эти гадские дожди! Дороги развезло так, что даже танки вязли! И вот ты мокнешь в сыром, оплывающем окопе… Дырявые сапоги то в лужу хлюпнут, то на убитого товарища наступят, а мертвое тело неприятно мягкое, не обопрешься на него…

Я страдальчески сморщился. Клятая чернота… Ментальное похмелье?

– Подъем, – буркнул я себе.

Сегодня никаких трансов, а то организмы не выдержат, полягут от нервного истощения. Главное, что парни ощутили пьянящий вкус победы, хоть на минуту поверили в себя… Нет, не то говорю. Главное – потерь нет! Мы бились, как заговоренные. Двоих лишь задело – Антакову распороло плечо, Будашу – голень. Так Маша Филимонова, медсестричка наша, прямо в бою швы наложила. А раненым и не больно! Мышцы словно окостенели, только мелкая дрожь по телу. Машенька причитает, орудует кривой иглой, а пациенты уговаривают ее не плакать… И ведь зажило к утру!

Мысли утишили переживания, разводя черноту позитивом.

«Всё путем!»

Взобравшись по кирпичному крошеву к окну, урезанному до амбразурной щели, я углядел неширокий разлив Волги цвета бутылочного стекла и беленый Госбанк с башенкой на углу.

Воздух сотрясала дивизионная артиллерия, а по набережной катились «тридцатьчетверки», разворачивая башни к южному берегу – они прикрывали саперов, сколачивавших понтоны из бревен. Парочка «Т-34» неподалеку наваливалась передками на стены деревянных домов, взревывая дизелями, а «бэтушки» волокли по улице стройматериал, захлестнув петлями тросов.

Я успокоился совершенно, а когда в оконной щели проплыла тройка «пешек» с эскортом из юрких «Яков», мои губы изогнулись в победительную улыбку.

Понедельник, 24 августа. День.

Берлин, Пюклерштрассе

Рихард фон Экк уверенно вел открытый «Хорьх», пластавшийся над брусчаткой – ему нравилось владеть мощной машиной, сиявшей красным лаком, такой послушной и статусной. Хотя нельзя сказать, что его достославные предки разъезжали на каретах по балам – эти грубые вояки предпочитали боевые колесницы, а если и развлекались, то на охоте. Их жизнью, их страстью была война.

Грабили сарацин, прикрываясь хоругвями крестовых походов. Приучали к порядку и дисциплине остзейских туземцев. Служили не императорам и всяким курфюрстам, а Водану, «дарующему победу».

Рихард усмехнулся краешком губ. А кому служит он? Усатенькому ефрейтору с косой челкой?

Притормозив, барон вывернул руль, заезжая в ворота виллы Вурмбах. Ее стены скрывали от непосвященных смрадные тайны «Немецкого общества по изучению древних сил и мистики». Сокращенно – «Аненербе». Рейхсфюрер Гиммлер настолько заинтересовался всею этой оккультной ерундой, что включил общество в состав СС, а сам стал его президентом, прогнав основателя.

Несильно хлопнув дверцей, фон Экк зиганул эсэсовцу-привратнику, мявшемуся на ступенях лестницы, и перешагнул порог виллы. Приятная прохлада сразу окутала его, а легкий сумрак дал отдых глазам.

В гулком коридоре стыла тишина – уверенные шаги Рихарда гасились толстой ковровой дорожкой, а «исследователи», взыскующие древних сил, попрятались по кабинетам. Их задача – осваивать выделенные рейхсмарки и нести чушь из «области локализации духа, деяний, наследия индогерманской расы».

Упоминание арийцев в «научной» среде считалось моветоном…

Юркий молодчик, избалованный на адъютантских хлебах, возник, как демон-паж, гоняя по тонким губам нагловатую улыбочку.

– Позвольте узна-ать, господин унтерштурмфюрер[3], – пропел он, – кто вы и к кому?

– Рихард фон Экк, зондеркоманда «Ха»[4], – отчеканил барон. – Прибыл по вызову оберштурмбаннфюрера Левина.

– Я провожу… – прошелестел молодчик и зашагал впереди, виляя тощим задом.

Замерев у высоких дубовых дверей, он отвесил небрежный поклон и как будто испарился.

«Х-холоп…»

Сжав губами презрительную усмешку, фон Экк толкнул тяжелую створку и вошел в обширный, неожиданно светлый кабинет, заставленный шкафами. Их полки гнулись под весом пухлых инкунабул в кованых застежках и даже античных тубусов, прячущих в себе хрупкие папирусные свитки.

За фундаментальным столом трудился Рудольф Левин – сухопарый мужчина в самом расцвете сил. Он сутулился, из-за чего штатский пиджак на нем топорщился – чудилось, что хозяина кабинета тянут за шиворот кверху. Некогда черные волосы оберштурмбаннфюрера изрядно поседели, отчего по-прежнему густая шевелюра казалась серой.

Оторвавшись от писанины, Левин недоуменно воззрился на вошедшего, но тут же улыбка узнавания раздвинула его губы.

– А-а, Рихард! Здравствуй, мой мальчик! Очень, очень рад видеть нормального человека в нашем пандемониуме!

– Господин оберштурмбаннфюрер… – слабо выдавил барон, но старший офицер зондеркоманды «Ха» лишь отмахнулся.

– К дьяволу эти словесные обертки, Рихард! Ты же знаешь, как я отношусь ко всем этим «вождям»! Но, раз иначе в науку не войти, нацепим руны «зиг». Проходи, садись! А я пройдусь – засиделся…

Унтерштурмфюрер присел на краешек венского стула, а его начальник и командир, сложив руки за спиною, заходил по кругу, уминая старинный текинский ковер.

– Я помню, помню, как ты явился ко мне в самый первый раз! – хихикнул Левин. – В тридцать девятом это было… Ну да, в тридцать девятом! Как раз твой бывший командир погиб… М-да… – Он остановил свое кружение, задумчиво качаясь с пяток на носки. – Кстати, при загадочных обстоятельствах. Знаете, Рихард, я хоть и закоренелый атеист, но склонен полагать… Короче говоря, Отто Рана убили. Уверен! И даже догадываюсь, по чьему приказу. – Худой палец, испачканный в чернилах, уткнулся в потолок. – Ведь вовсе не случайно штурмбаннфюрер Ран погиб, едва вернувшись из экспедиции по поиску Святого Грааля! А вы какого мнения, Рихард?

Фон Экк внутренне съежился под серьезным и пронзительным взглядом синих глаз.

– Одно могу сказать точно, – вытолкнул он, – никакого Грааля, святого или нечестивого, мы тогда не нашли.

Левин закивал, снова пускаясь в хоровод.

– Все может быть, все может быть… – бубнил он на ходу. – А ведь это не единственная ваша экспедиция, Рихард, верно?

Барон почувствовал усталое раздражение. К чему этот допрос? В его досье все четко расписано по годам и месяцам!

– Верно, – сухо сказал он. – В тридцать шестом я участвовал в экспедиции Вирта в Скандинавию, а год спустя, с отрядом фон Грёнхелене, побывал в Карелии.

Оберштурмбаннфюрер широко улыбнулся.

– Ах, мой мальчик! Вашу неприязнь я чувствую буквально физически, но, поверьте, болтаю вовсе не зря. Именно вам, Рихард, я хочу поручить некое важное и ответственное задание… Хм… Однако еще немного болтовни. Скажите честно, вы чувствовали возмущение, добровольно-принудительно войдя в мою зондеркоманду? М-м?

Барон ощутил подступающую тоску. Опять изворачиваться? Или сказать правду? А что он, собственно, теряет, сознавшись?

– Это было даже не возмущение… – медленно проговорил Рихард. – Отто убедил меня, что именно в вашей зондеркоманде я найду то, что ищу. Но заниматься ведьмами…

– Не ведьмами, а процессами над этими несчастными женщинами, – мягко поправил его Левин. – Это пусть в отделении исследований оккультных наук выписывают заклинания из манускриптов, а мы занимались вполне материальными вещами. Вспомните, Рихард, свое первое открытие!

– Ну да, – неохотно признал барон. – Та колдунья из Ингельхайма выболтала инквизиторам рецепт своего снадобья…

– Во-от! – затянул оберштурмбаннфюрер победительно.

– Вообще говоря, – решился Рихард, – я всегда искал именно это – рецепты зелий. Меня интересовал их состав, способы приготовления… А за колдовской завесой прятались вполне земные и понятные обычаи! Например, одолень-траву полагалось собирать в полночь. Но не потому вовсе, что в этот час нечисть обретает властное превосходство. Просто к этому времени в растении больше всего скапливается живительного сока! Ну, уж если и вовсе откровенно… Даже не древние «сильнодействующие средства» были мне любопытны, а те способности, которые с их помощью пробуждались в людях. И тут тоже нужна особая тщательность, чтобы отличать не существующее магическое от сущего действительного. Оборотни, упыри, вурдалаки – чушь! Глупые страшилки для суеверных! А вот берсерки или оцелотли… Это самая настоящая забытая реальность! Правда, викинги или ацтеки, дабы обрести неуязвимость, силу медведей или ягуаров, использовали не только особые настои, но и умели входить в состояние боевого транса. Именно поэтому далеко не всякий викинг мог стать берсерком, таких насчитывались единицы – Льот Бледный, Эдмунд Злой, Бьёрн Вечерний Волк… Они сражались без доспехов и продолжали бой, даже раненные копьем. Ярлы и конунги берегли этих несравненных, но и своенравных воинов для особых случаев, а скальды воспевали их подвиги.

– О! – выдохнул Левин, тыча пальцем в сводчатый потолок. – Вот! Вот оно, твое сокровенное, мой мальчик! Стало быть, не зря я тут нудил! Прекрасно понимаю, от чего ты таишься. Стоит только намекнуть этому живодеру в погонах рейхсфюрера о берсерках для СС, как тебе тут же выделят любую сумму! Станешь лично докладывать об успехах в пестовании доблестного воинства зверолюдей! Но провал будет стоить тебе жизни, – задумавшись, он приблизился к столу и перебрал бумаги. – Жил-был один ученый… наивный и доверчивый. Не буду называть его имени, ибо оно ничего уже не значит – тот, кто носил его, сожжен в крематории Заксенхаузена. За что? А за то, что доказал с фактами на руках: русские, которых мы пренебрежительно считаем азиатами и восточными варварами, на самом деле суть истинные арийцы! Не стану развивать эту, насколько увлекательную, настолько же и опасную тему, а сразу перейду к делу. К причине твоего вызова сюда, в это инфернальное святилище. Вальтер Модель, командующий 9-й армией, мой старинный приятель, будучи на днях в Берлине, рассказал мне удивительную историю. Его солдаты и офицеры держали оборону у города с рыкающим названием Ржев. Ныне русские заняли его, но как! За несколько дней до штурма части 9-й армии стояли севернее, у села Полунино. Русские несли громадные потери, ведь каждый сантиметр линии обороны пристрелян из пулеметов и орудий, а перед нею раскинулись обширные минные поля. Ни пройти, ни проехать! Но русские прошли. Темной ночью рота противника одолела минное поле – ползком, не задев даже краешек чего-либо взрывоопасного! – и захватила плацдарм. А дальше прорыв, взятие укреплений Полунино… Но самое интересное случилось в боях за Ржев. Та же самая рота с ходу одолела нашу оборону! Оставшиеся в живых рассказывали о шестируких воинах-демонах, которых не брали пули или осколки, зато наших солдат они изничтожали пачками. Без единого промаха! Кончались патроны – русские берсерки убивали ножами и голыми руками, растерзав не менее батальона. Рассказывали, как они буквально перелетали через баррикады, а двигались так быстро, что глаза не поспевали ухватить размытый силуэт!

– Ну-у… – неуверенно затянул Рихард. – Вы же знаете цену окопным байкам…

– Да! – воскликнул оберштурмбаннфюрер. – Точно теми же словами я и ответил Вальтеру! Но, оказывается, были и другие свидетели… Свидетель. Пленный русский боец. Он, правда, типичный азиат из степняков, зато лишен страсти к художественным вымыслам. Простой, простодушный кочевник подтвердил то, что мы видели со своей стороны. «Было?» – спрашивают его. – «Было!» – говорит. – «В 8-й роте 718-го стрелкового полка». В общем, данной мне властью я командирую вас, Рихард, на Восточный фронт, в расположение частей 9-й армии!

– Моя задача? – выпрямился барон.

– Убедиться, что россказни да побасенки – чистая правда, – раздельно проговорил Левин. – А дальше – по обстоятельствам. Было бы просто замечательно доставить русского берсерка живьем, но…

– Попытку я сделаю, – заявил Рихард, вставая.

– Вот и хорошо, – заворковал оберштурмбаннфюрер, – вот и славно. И еще… – Он помолчал, склонив голову к плечу, будто прислушиваясь к чему-то. – Я могу ругать фюрера за все его непотребства, но, в любом случае, Германия – моя страна. И победы я желаю Фатерлянду. Хайль Гитлер!

– Хайль! – Барон четко развернулся и покинул кабинет. Его ждала долгая и опасная дорога. Возможно, к славе. Быть может, к гибели.

«А все остальное – судьба…»

Из газеты «Красная Звезда»:

«ДЕЙСТВУЮЩАЯ АРМИЯ. 17 августа. В южных районах фронта, на всех основных участках почти непрерывно идут бои. Обе стороны, и в особенности немцы, несут большие потери. Тем не менее в отдельных районах противнику удается развивать успех наступления. Вчера немцы предприняли ряд атак у Минеральных Вод, у Клетской и в других местах. Некоторые из этих атак наши части не сумели отбить. Это обязывает наши войска усилить сопротивление врагу…»

Глава 8

Четверг, 27 августа. Позднее утро.

Москва, Кремль

Мягкие сапоги ступали тихо, не отвлекая от дум, да и в «предбаннике» тишина – уж Власик своих школил. Людей начохра и заметишь-то не сразу – реют бесплотными тенями…

Сталин скупо улыбнулся. Дошагал до окна и поднял шторы – он любил светлоту в кабинете. На солнце и темные дубовые панели теряют мрачноватый оттенок, выявляя доподлинный цвет, и графин играет гранями, преломляя небесное сияние… Чудится порою, что даже из шифротелеграмм выпариваются недомолвки – ясность засветляет все тени.

Задумчиво поглядев на зеленую крышу Арсенала, Иосиф Виссарионович неспешно вернулся к столу. Ломая хрупкие папиросы «Герцеговина Флор», он набил трубку душистым табаком и закурил, чиркнув спичкой. Знакомый ритуал унял глухое беспокойство, не отпускавшее с утра, а вкус дыма поднял градус настроения. Хорошо! Но недолго…

Щелкнула, открываясь, створка двери, и за порог шагнул Жуков.

– Товарищ Сталин… – начал он со сдержанным почтением и, как ему самому казалось, уверенно. – Разрешите?

– Входите, товарищ Жюков, – неторопливо заговорил вождь, плавно помахивая рукой, что удерживала трубку. – Слушаю вас.

Генерал армии промаршировал к огромной карте, будто ученик к доске, и уложил ладонь на красные и синие стрелки, схлестнувшиеся в верховьях Волги.

– Ржев взят, товарищ Сталин, – торжественно объявил он. – 9-я немецкая армия держит оборону на хорошо подготовленных рубежах с глубиной эшелонирования в восемьдесят километров, но мы основательно «подрезали» Ржевско-Вяземский выступ и развиваем наступательную операцию «Марс». В районах Сычевка, Оленино, Белый одновременно прорываемся на нескольких участках фронта: между реками Осуга и Гжать – силами 20-й армии, в районе Молодого Туда – силами 39-й армии, в долине реки Лучеса – силами 22-й армии, южнее города Белый – силами 41-й армии. Завтра, в семь нуль-нуль, к операции подключатся 5-я и 33-я армии в направлении на Вязьму. Как только займем ее и выйдем на прошлогодний оборонительный рубеж западнее линии Ржев – Вязьма, операцию «Марс» мы закончим, а войска переведем на зимние квартиры.

– Хорошо, товарищ Жюков, – спокойно кивнул Сталин. – Мы наслышаны об успехах наших войск… Думаем, будет нэплохо, если бойцы ощутят на себе заботу и признание хотя бы в той малости, что представляют из себя ордена и медали. Скажите, товарищ Жюков, а какой из полков особо отличился при взятии Ржева?

– Пожалуй, 718-й стрелковый 139-й дивизии, товарищ Сталин.

– Очень хорошо… Тогда вы лично вручите награды красноармейцам и командирам полка.

– Есть, товарищ Сталин!

Соображая, Главнокомандующий сосредоточенно вытряхивал трубку в пепельницу.

– Скажите, товарищ Жюков… А как идет подготовка Великолукской операции?

– Мы готовим наступление 3-й ударной армии Калининского фронта на Великие Луки и Невель, товарищ Сталин, – бодро отрапортовал Жуков. – Уверен, что при поддержке 3-й воздушной армии мы не только перережем железную дорогу Ленинград – Витебск, но и скуем немецкие войска, отвлекая значительные силы противника от Сталинграда.

Вождь неодобрительно покачал головой.

– А вам нэ кажется, товарищ Жюков, что мы пока слишком уязвимы, чтобы распылять силы Калининского фронта? Разве операция «Марс» нэ сковывает немецкие войска подо Ржевом? Вот что… – Он нахмурился, исподлобья взглядывая на карту. – 3-ю ударную армию задействуйте в операции «Марс», как и 3-ю воздушную. Сосредоточьте больше сил, чтобы окружить и разгромить гжатско-вяземско-холм-жирковскую группировку противника! Если навалимся по-хорошему, немцы потеряют нэ только 9-ю армию Моделя, но и 6-ю армию Паулюса!

– Да, товарищ Сталин! – вытянулся генерал армии. – Разрешите идти?

– Ступайте.

Проводив Жукова взглядом, Иосиф Виссарионович пристально глянул на коробку папирос, но лишь кисло поморщился. Не стоит перебарщивать с курением… А то врачи глядят до того жалобно, да с таким укором…

Усмехнувшись, Сталин приблизился к окну и сощурил рысьи глаза. День обещал быть солнечным.

Вторник, 1 сентября. Вечер.

Сычевка, Колхозенштрассе

Рихард фон Экк, приставив ладонь ко лбу, следил за крошечным «Шторьхом», заходившим на посадку – Вальтер Модель очень ценил мобильность и не объезжал войска, а облетал их. Повозится с картами в штабе – и на позиции.

Зимой командующего чуть не сбили русские зенитчики. Хоть юркий самолетик и прижимался к земле, чиркая колесами по макушкам елей, но медикам пришлось-таки доставать зловредный осколок.

– Любит же рисковать генерал-полковник, – проворчал обергруппенфюрер Отто Кумм, но вполне одобрительно.

Малорослый и жилистый, с вечным моноклем в глазу, Отто был ровесником Рихарда, но молодость не помешала ему дослужиться до командира полка «Дер Фюрер». Да оно и понятно. Пока барон грыз науки у замшелых университетских профессоров, Кумм являл пламенный энтузиазм в рядах НСДАП.

«Каждому свое», – усмехнулся фон Экк.

– Возвращаясь к нашему утреннему разговору, Отто… – начал он осторожно. – Вы лично видели этих русских «вервольфов»?

Обергруппенфюрер недобро оскалился.

– Дивизия «Дас Райх» специально выделила мой полк как подарок Моделю. – Он шевельнул бровью, и выпавший монокль закачался на серебряной цепочке. – Фюрер как раз назначил его командующим 9-й армией, и все сразу воспряли. Странно, но факт – солдаты благоволили Вальтеру, хотя тот совершенно не берег их. А напор русских был страшен, Рихард! К весне от моего полка осталось меньше взвода! Не верьте в дикость и забитость русских солдат, никакие комиссары не гонят их штыками! Они сами рвутся в бой. Было время, когда я, наслушавшись высокопоставленных брехунов, наивно полагал, будто, лишившись командира, muzhiki разбегутся, бросая винтовки. Всё не так, Рихард! Убивают русского капитана, командующего ротой – его место занимает лейтенант. Убит взводный – командование ротой принимает на себя сержант! Но то, что было подо Ржевом, меня по-настоящему потрясло. В мой полк как раз влилось пополнение, переброшенное из дивизии «Гросс Дойчланд». У меня к тому времени оставалась одна-единственная «ахт-ахт», да батарея противотанковых орудий, а тут я вывел на позиции 210-миллиметровые минометы. Ох, думаю, и истопим же мы баню русским! Пусть попарятся в кипящей крови! И увидел призраки при свете дня… Их было человек сто, от силы. Они мчались с немыслимой скоростью, прижимая к груди свои машин-пистоли, с легкостью перепрыгивая воронки – и в совершеннейшей тишине! Вот что пугало сильнее всего. Оскаленные рты этих русских оборотней лишь вбирали воздух, а глаза неотрывно следили за нами. Но еще страшней выглядели бойцы на флангах – у этих автоматы висели на ремнях за спиной, а в руках они сжимали ножи. Finki. Мой ротенфюрер Штраус успел подхватить пулемет – и тут же пуля вонзилась ему между глаз! Помилуйте, барон, да мог ли смертный стрелять так метко на бегу?! Русские ворвались на позиции, стреляя редко, экономно – и не промахиваясь. А те, что вооружились ножами, буквально взорвались движениями! Мои солдаты бежали на них, стреляя, но «вервольфы»… О, я даже не могу внятно описать эту мгновенную схватку! Русские то кружились в дьявольском фуэте, сверкая отточенной сталью, то подпрыгивали, взмывая на высоту человеческого роста – и полосовали, рвали, кромсали доблестных СС-манов! Оберст Штумме затолкал меня в какую-то щель, спасая, – я помню, как его тело вздрагивало, принимая в себя пули. А наши новенькие минометы бодро заухали, обрушивая «чемоданы» на позиции 14-го разведбатальона майора Муммерта. Части 189-го дивизиона штурмовых орудий обратились свалкой дымящегося металлолома… – Кумм свирепо засопел, батистовым платочком протирая стеклышко монокля. – Добрых полчаса я просидел под трупом оберста, пока решился выползти, как мышь из норки.

Что я увидел? Всё завалено трупами! И лишь один из мертвецов был в русской форме. По бумагам – ефрейтор 8-й роты 718-го стрелкового полка.

Обергруппенфюрер вставил монокль и задрал голову, плотно сжимая губы, словно стыдясь давешнего малодушия.

– Мне нужно перейти линию фронта, Отто, – твердо, хоть и отрывисто сказал Рихард. – Я не собираюсь копить свидетельства очевидцев. В истории с русскими берсерками, или «вервольфами», как вы их называете, необходимо разобраться на месте. И тут лишь один путь – я должен стать рядовым 8-й роты 718-го стрелкового полка!

– У русских нет рядовых, – ворчливо заметил Кумм, отворачиваясь, – солдат они зовут красноармейцами. Ладно, старина, что-нибудь придумаем…

Среда, 2 сентября. День.

Ржевский район, ст. Осуга

«Ястребки» того самого Громова, который летал через полюс в Америку, а ныне командовал 3-й воздушной армией, расчистили небо от «худых», и к прибытию важного гостя полк выстроился побатальонно, как на параде. Обширный луг за станцией, заросший побуревшей травой, изображал плац – на улицы самого поселка мы не совались. Немцы третий день подряд обстреливали Осугу из 15-сантиметровых гаубиц, развалив всё, кроме вокзальчика и депо.

– Любять высокие чины на передовую кататься, – ворчал Лапин, переминаясь.

– А делать им нечего, – охотно поддержал товарища Антаков, – вот и ездют…

– Разговорчики в строю, – напомнил я безмятежным голосом.

– Едуть вроде, товарищ политрук, – сообщил глазастый Герасим.

Тут же, подтверждая наблюдательность бойца, гаркнул Салов:

– Равня-яйсь!

Шелестя мятой травой и шурша наглаженной формой, полк подтянулся, радуя командование выправкой.

– Смир-рна!

Тут же, словно дождавшись команды, из-за березовой рощицы выплыл «Паккард», блестя черным лаком, а следом показалась «эмка» с автоматчиками. Лимузин замер и, придерживая фуражку, вышел Жуков – ропот разошелся по всему строю.

Не удержавшись, я глянул на Лапина, впервые в жизни увидав, как тот краснеет.

Пожав руки комполка и комиссару, представитель Ставки грянул:

– Здравствуйте, бойцы!

Бойцы набрали воздуху побольше и дружно зарявкали:

– Здравствуйте, товарищ генерал армии!

Георгий Константинович ухмыльнулся, провел глазами по строю и заговорил воистину командирским голосом:

– Товарищи бойцы! Не вы одни призваны на фронт – весь наш народ мобилизован на битву с врагом, и стар, и мал. Старики, женщины, дети выходят на смены, пока вы ходите в атаки. В этом наша сила, в товариществе! И никому нас не победить! Да, мы отступали, сдерживая натиск немецкой орды, а теперь наступаем! Шаг за шагом, пядь за пядью освобождая родную землю от фашистской нечисти! Но сегодня я прибыл сюда не для того вовсе, чтобы повторить эти азбучные истины. По личному поручению товарища Сталина я исполню приятную обязанность – вручу ордена и медали тем из вас, кто больше других заслужил награды…

У меня мурашки сыпанули по спине – а вдруг и я в списке?

Жуков неторопливо кивнул порученцу, и тот зычно выкликнул:

– Красноармеец Антаков!

Василий, бурея и деревенея, промаршировал и отдал честь. Георгий Константинович протянул ему красную коробочку и пожал руку. Развернувшись кругом, Антаков вернулся в строй, сгоняя с лица глуповато-растерянную улыбку, но она возвращалась вновь и вновь.

– Старший сержант Антонов!

И пошло, и пошло… Артамонов… Белоконов, Бритиков, Будаш… Власов, Воробьев… Годунов, Голенкин… Денисов… Закомолдин… Касабиев, Кигель, Косенчук… Лапин, Липовицер…

– Политрук Лушин!

Меня будто ха-арошим разрядом тряхнуло, пробило от ушей до пяток. Не чувствуя ног, утратив слух, как в вакууме, я вышел из строя, на автопилоте печатая шаг. Замечался снисходительный изгиб в уголке рта Жукова, улавливался застарелый запах гари…

А вот и звук прорезался! Словно выныривая из сурдокамеры, я бросил ладонь к фуражке, четко представившись:

– Товарищ генерал армии, политрук Лушин для награждения государственной наградой прибыл!

– Молодцом, товарищ Лушин! – выбился Георгий Константинович из устава и торжественно вручил мне коробочку вместе с орденской книжкой.

– Служу Советскому Союзу!

Четкий разворот кругом… Шагом – марш…

– Красноармеец Никитин!

Обратно я не шел, а плыл, напоминая Антакова. Наверное, просто сошлось – и то, что дырочку можно вертеть под «боевика», и свидание с исторической личностью. Ведь изо всех людей, что мне до сих пор встречались, я знал одного Лелюшенко. Да как знал – мелькнула однажды фотка в Интернете. А тут – сам Жуков!

Недаром именно сейчас остро ощущался налет иного времени, поражая до головокружения. Вокруг на тысячи километров – дым, гарь, лязг чужих танков да мертвая плоть, обвисающая в палаческих петлях. А ты в самой середке сатанинского действа, и у тебя лишь два переплетшихся желания – «раздавить гадину» и выжить.

Я попытался вспомнить будущее, поднатужился, но лишь смутные картинки промахнули перед глазами. О чем жалеть? Что я оставил в «прекрасном далёко» такого, без чего невыносимо тяжко? Вот, перебираешь «воспоминания о будущем», а ухватиться-то не за что. Не вызывает брошенное время свербящей боли, не разверзается в душе саднящая пустота, да и само чувство утраты… Слово есть, а за ним ничего. Зато…

«Если выживешь, а ты живучий, то узнаешь, почему плакали старички-ветераны на 9 Мая! – прыгали в голове суматошные мысли. – И на рейхстаге распишешься! А сестричка-то как рада будет… М-да… И будешь орать со всеми вместе, когда Гагарин полетит!»

– Вольно-о! Разойтись!

Там же, позже

Прикрутив новенький орден на гимнастерку, я скромно прошелся мимо землянок, козыряя встречным-поперечным. Орденоносец, не хухры-мухры! Тут пока что награды ценились, их еще не раздавали пачками, как в «оттепель», вешая на жирные груди просто так или ко дню рождения…

– Товарищ Лушин?

Я недоуменно воззрился на старшего политрука с сухим и худым лицом, казавшимся изможденным. Очухавшись от витаний в высших сферах, память дала подсказку: Аверин, новый особист.

– Да? – небрежно вытолкнули мои губы в детской попытке погасить возникшую боязнь.

– У меня к вам пара вопросов, – вежливо сказал особист, перенося вес тощего тела на палочку, – но не хотелось бы в официальной обстановке. Не люблю портить праздник людям, да и вообще… Может, пройдемся?

– А вам не трудно? – кивнул я на трость.

– Трудновато, – закряхтел Аверин, – но врачи рекомендуют ногу разрабатывать.

И поковылял к березнячку. Я неторопливо зашагал следом. Белокорые деревца наивно-простодушно шелестели, качая ветвями, вдали погромыхивало. Военная идиллия.

– Знаете, знакомился с бумагами в штабе, – доверительно начал старший политрук, – и обнаружил, что ваша рота была весьма… хм… разгильдяистой. А вы сумели добиться от бойцов порядка и дисциплины. Более того, они горой за своего командира! Но… Нет, ни о какой враждебной или там подрывной деятельности и речи не идет, однако… – Он заглянул мне в глаза, да не просто так, а со значением. – Ну вот, сам товарищ Сталин выделил наш полк, послав зама с целым ящиком наград. И вроде бы есть за что, ведь именно наш 718-й всегда на острие атаки! Мы первыми заняли Полунино, первыми прорвались к Тимофеево, первыми вышли к Волге, овладев Ржевом. Молодцы, что и говорить! А если подумать? – вкрадчиво прогнулся Аверин. – Если вспомнить? Ведь это ваша 8-я рота была в авангарде, вам вся честь и слава!

– Ерунду не говорите, товарищ старший политрук, – холодно ответил я. – Да, мы проползали, проникали в первых рядах, но силами одной роты… без артиллерии, без танков… даже Полунино не взять, не говоря уже о Ржеве.

– Да я согласен! – сказал особист с чувством, прикладывая пятерню к впалой груди. – Просто… Кое-какие мелочи вызывают у меня… не тревогу даже и не сомнения, а… Недоумение. Да, именно так – недоумение. Непонимание происходящего! Сам я не видел, правда, но мне в красках расписали, как вы, на пару с красноармейцем из вашей роты, не проползли и не проникли к немецкому ДОТу, а так – прогулялись во весь рост и забросали фрицев гранатами! Танки уже потом подошли…

Аверин медленно опустился на пенек, вытягивая раненую ногу, и с облегчением прислонился к соседнему стволу, как к спинке стула.

– Поймите меня правильно, товарищ Лушин, – заговорил он, умащиваясь поудобней. – Всё, что нельзя объяснить, вызывает недоверие и настороженность…

– Послушайте, – я ощутил, как во мне пузырится пена раздражения, – да какая вам разница, гуляли мы или ползли? ДОТ мы уничтожили? Уничтожили! Тимофеево штурмом взяли? Взяли! Чего вам еще?

– Товарищ Лушин, – проникновенно затянул Аверин, – мы умеем не только хранить тайны, но и раскрывать их. Когда я сталкиваюсь с загадкой, то просто обязан разгадать ее, понять, удостовериться, что она не несет угрозы!

В этот момент я по-настоящему испугался, разглядев за аскетической личиной старшего политрука лик средневекового инквизитора. Те же медоточивые речи – и фанатичный, угрюмый огонь в глазах.

– Видите, – продолжал журчать особист, – я не таю от вас никаких секретов и даже не веду допрос. Но прошу учесть, – лязгнул голос, – если вы сами всё толком не объясните, мне придется допросить бойцов вашей роты. А уж когда тайна откроется, не просите о снисхождении – вы утратите и мое доверие, и хорошее расположение к вам.

Насмешливо-снисходительный огонек в глазах напротив – вот что меня взбесило. Вероятно, бледность залила мое лицо, поскольку во взгляде Аверина мелькнуло удовлетворение.

– Нет, не узнать вам моей тайны! – дернул я губами в подобии глумливой ухмылки. – Буду молчать, как Мальчиш-Кибальчиш!

Испуг, страх, отчаяние – всё переплавилось внутри в жгучую ярость. Она едва удерживалась во мне, грозя выплеснуться, и тут особист угрожающе приподнялся, шаря костлявой ладонью по новенькой кобуре.

– На место! – хлестко скомандовал я, выбрасывая руку. – Спать! Забыть!

У меня не было ни малейшей уверенности в том, что гипноз – это мое. Напротив, я был убежден, что проба сил обернется полным фиаско. Даже пораженческие мысли промелькивали – куды бечь? Но Аверин поник на своем пенечке, свешивая голову и роняя трость.

«Не может быть… – мелькнуло в голове. – Но получилось же!»

Осаживая разгулявшиеся нервы, я покинул рощицу, часто оглядываясь.

«Еще никогда Штирлиц не был так близок к провалу…»

Вечер того же дня

Мы собрались в отбитом у немцев блиндаже – я и Пашка с Кристей. Девушка в белом халате задумчиво смотрела на трепещущий огонек коптилки, сработанный умельцами из снарядной гильзы, а мне интересней было следить за отражениями в ее глазах. Кристина то взмахивала ресницами, словно изумляясь чему-то, незримому для меня, то опускала их, погружаясь в омут памяти.

Я ласково улыбнулся, тут же пугаясь, и сжал губы, чтобы не выдать себя вновь. Память о будущем, как бы нелепо ни звучало подобное словосочетание, расплывалась и пригасала, выдавливаемая новыми впечатлениями, все чаще казалась сновидной и нереальной. Но иные моменты бытия горели в мозгу ярко, всеми красками.

У нас в экспедиции хватало хорошеньких девушек. Света, Аллочка… Да и Лиза. С ними было приятно поболтать о том о сем, заодно высматривая, как дразняще изгибается стройное бедро, как тоненькая ткань футболки облегает грудь, притягивая взгляд к набухающим соскам. Но все же девчонки оставались для меня подругами – я не переступал грань дозволенного, хотя и мог бы. Не зря же снимались бюстгальтеры…

Впрочем, я всегда был осторожен в отношениях. Меня даже поругивали за излишнюю серьезность, но великолепная простота – не мое. Мало заниматься любовью, надо еще и отвечать за нее.

Но вот когда у нас появилась Кристина…

В дебрях извилин вспыхнула притягательная картинка: надменное и красивое высшее существо глядит на тебя, смертного, с прищуром зеленых глаз, а ты в эти растянутые мгновения осознаешь, что все твои защитные укрепления, возведенные в душе, рушатся, распадаются в неслышном грохоте, и ты остаешься один на один с шикарной девицей, беззащитный и безгласный.

Я влюбился тогда, в самый первый день, когда увидел Кристю. Не верил, что так бывает, но… Сподобился. Природа не спрашивает, чтишь ли ты ее законы. Она их устанавливает, а твой удел – следовать неписаному.

Двое или трое суток я блуждал в сладостных амурных лабиринтах, пока не уловил взаимности между Кристиной и Павлом. Расстроился вчерную, однако и странное облегчение испытал. Ну и ладно, думаю, зато никакой ответственности, никаких забот и тревог…

Как Хиль пел: «Уйду с дороги, таков закон – третий должен уйти…»

Ерунда это все. Любишь – люби, а не трусь, изображая верного товарища! А то выходит некое полупредательство – отдаешь возлюбленную другому…

Ох, сколько я уже передумал всего за эти месяцы, но все так и тянется – стою скромно в сторонке, лишь бы не мешать чужому счастью, и корчусь в душе!

А ведь Кристинка наверняка что-то чувствует. Недаром она так ласкова со мной… Я украдкой посмотрел на девушку – красотулька, зажав между ладоней щербатую чашку, задумчиво вертела ее. И уж какие мысли крутились за зеленью глаз – бог весть…

А вот Ломов не глядел на свою невесту – нахмурив лоб и выпятив нижнюю губу, он сосредоточенно размышлял, иногда досадливо морщась.

«Думай, думай…» – как говорил мультяшный Удав Мартышке…

Я единственный из компании не допил свой трофейный коньяк. Покрутив кружку в пальцах, нюхнул изделие французских виноделов, плескавшееся на дне, и сделал большой глоток. Хорошо пошло…

Топот и скрип двери озвучили приход четвертого попаданца. Возбужденный Трошкин проскользнул к нам, громко сопя и отпыхиваясь.

– Не закрывай, – сказал я скучным голосом, – а то душно.

– И не подслушают! – кивнул Тёма, приоткрывая дверь.

– Ну? – нетерпеливо насупился Пашка.

– Усё у порядке, шеф! – осклабился «лазутчик». – Аверин бродил-бродил, хмурился и лоб тер, а потом заперся у себя и накатил полный стакан водяры! Сидит такой, как сыч, нахохлился – и смотрит… как это… тупо уставясь перед собой! Сидел, сидел – еще полстакана хлопнул. И опять в ту же точку уставился!

– Тупо, – подсказал Ломов.

– Ага!

– Ладно… – кисло вздохнул я. – Может, и не вспомнит ничего…

Кристина погладила меня по плечу.

– Не переживай, – сказала она ласково. – Все наладится, вот увидишь.

– Да я не переживаю особо. Просто… Тут и без того – по колено в крови, так еще и этот грязи подбрасывает! Паскуда…

– Ну не все ж такие, – проворковала, утешая, Бернвальд.

– На сие и уповаю, – улыбнулся я. – Хуже нет воевать, когда дурак за спиной.

– Зато представляешь?.. – мечтательно заговорила Кристина. – Война теперь в сорок третьем закончится!

– Ну, ты как скажешь… – пробурчал Павел.

– Ну в сорок четвертом! – отступила девушка. – Все равно ведь раньше! Вон, когда наши Ржев брали? Кто учил?

– По-моему, в конце сентября, – неуверенно высказался Трошкин. – Только сразу же и потеряли – немцы танки вроде подогнали, и все… Потом только в сорок третьем заняли. Весной, кажется…

– Я тоже такое помню, – кивнул Ломов.

– Ну, вот! А тут только сентябрь начался, а мы уже на Сычевку выходим! Там, между прочим, Модель засел. Вот уж где укрепрайон!

– Да уж… – завздыхал Трошкин. – Что укреп, то укреп…

А у меня в этот момент аж дыхание сперло. Настолько тягостное ощущение завладело мною, закогтилось за душу, пронзительное и отчаянное до такой степени, что сознание меркло от душащей скорби.

– Уходим! – гаркнул я, подскакивая и опрокидывая стол. – Живо!

Облапив растерянную Кристю, я буквально вынес ее наружу, дав Тёмке пинка для ускорения.

– Ты чё?!

– Бегом!

– Тоша! – выдохнула девушка, трепыхаясь, но я не слушал ее. Вытянув руку, ухватил за шиворот замешкавшегося Ломова и швырнул его вперед, откуда только силы взялись. И лишь теперь услыхал, как подкрадывалась смерть. Нет, это была не бомба – подлетал снаряд. Дописывая траекторию, он не свистел, а издавал странное курлыканье. Мне даже показалось, что, падая в траву, я заметил промельк, полоснувший по глазам.

Стальной заостренный цилиндр, набитый мелинитом, вышиб дверь блиндажа и рванул, подбрасывая все три наката. Огонь и пламя с оглушающим грохотом вырвались, раскидывая бревна, и я перекатился на спину, чтобы видеть, куда рухнет вся эта древесина.

Мимо, мимо… От взрывов, далеких и близких, тряслась земля и раскалывался воздух. Вспыхнули, загорелись бочки с солярой, гудя, как барабаны.

– Немцы совсем сдурели! – глухо заорал оглохший Артем, не отрывая головы от надежной земли. – Ночью шпарят, как ненормальные!

Неверный, шарахающийся свет загулял по расположению полка. Вот вздыбилась земля на давешнем «плацу», вскручиваясь пламенным вихрем, а вот…

Припадая, выбежал Аверин в исподнем – и его накрыло вместе с землянкой, разрывая, кромсая, мешая щепки и комья земли с ошметками усохшей плоти.

Обалдевшая Кристина, изящно поднимаясь на четвереньки, повернула ко мне голову и шевельнула губами. Я разобрал неслышное: «Спасибо!» Оставалось только мужественно улыбнуться в ответ…

Из газеты «Красная Звезда»:

«ДЕЙСТВУЮЩАЯ АРМИЯ, 1 сентября. Несколько дней назад немецкое наступление в районе юго-западнее Сталинграда было остановлено. Враг, захлебнувшийся в собственной крови, не добился существенных успехов и вынужден был перейти к обороне. За пять дней ожесточенных боев немцы потеряли свыше ста танков, 34 самолета, тысячи солдат и офицеров.

Здесь была разгромлена 14-я немецкая танковая дивизия…»

Глава 9

Воскресенье, 13 сентября. День.

Смоленская область, Сычевский район

…Наезженные, начищенные колесами рельсы блестели параллельными зеркальцами, отливавшими сталистой синью. А я печатал шаг между, топча сапогами замурзанные шпалы.

Железная дорога от Ржева до Сычевки уводила прямо на юг, стягиваясь в точку перспективы – дымной, опасной, таящей угрозу. Да и по обе стороны от путей распахивался безрадостный диптих – рваные раны окопов, черноты гарей, рыхлая, извергнутая взрывами земля в плетях колючей проволоки.

Под насыпью, в заросшей кустарником промоине лежал опрокинутый набок немецкий бронепоезд – панцерцуг. Его черные, обгорелые бока, развороченные прямыми попаданиями, уже полосовали ржавые потеки. В сторонке, распустив перебитые гусеницы, уткнулись передками, словно бодаясь, два подбитых танка – наш и немецкий. Прокопченный «Т-34» угрюмо чернел, дерзко задирая орудие, а «Т-IV» будто шею свернул – перекошенная башня бессильно уткнулась пушкой в раскроенный дерн. Подальности из тлевшего ельника косо торчал хвост «мессера» с раскоряченной свастикой на мятом киле. А глупый ветерок радостно сплетал приятный запашок горячей смолы и тошнотворный дух мертвечины.

– О поле, поле, кто тебя усеял… – мрачно продекламировал Пашка и насупился.

– Ну, ты зря-то не говори! – строго отозвался Лапин, мерявший по насыпи скрипучие шаги. – Сейчас-то легчее стало…

– Легчее?! – вылупился Тёма.

– Знамо, легчее! – Герасим на ходу ловко скрутил «козью ножку» и закурил. – Раньше-то как? Бьешься, как баран, весь день, долбишь ихнюю оборону, а вечерком оглянешься – тю! Ежели, как в городе мерють, так одну автобусну остановку только и одолели. Зато душ положили – навалом… Земли под шинелями не видно! А сейчас – вона, верст двадцать отмахали с утра!

Вынув скомканный платок, я утер лоб. На картах всё так близко… А берешься вымерять широту пешим ходом, живо познаёшь долготу километров…

«Однако, прав Лапин, – подумалось мне. – Шибко все переменилось…»

Словно прочитав мои мысли, сбоку пришатнулся Трошкин.

– А ведь это ты изменил реал, товарищ командир! – горячо зашептал он.

– Да я-то тут при чем? – лицемерно увернулся я.

– А кто? – вылупился Артем. – Помнишь, мы еще на раскопе ругали генералов? Как это можно, дескать – прорываться аж тринадцатью группировками? Это ж додуматься надо было – так силы распылять! А сейчас их три всего!

– Адекватно, Антон! – хихикнул Ломов.

– Да ну вас… – буркнул я, приникая к окулярам бинокля. Холмы-дымы… Рощи-мощи… Сычевка…

Городишко так себе, не на всякой карте отыщешь, но к нему сходятся в узел шоссе на Ржев, Вязьму, Белый, Зубцов, Гжатск. Там-то и окопался 39-й танковый корпус генерала фон Арнима. Сычевка от окраины до окраины забита складами, госпиталями и реммастерскими, а за городской чертой – сплошь ДЗОТы да густая сеть траншей, усыпанная блиндажами, как булка кунжутом, и все подступы – под артогнем… Кстати, об «арте»…

Я поглядел на часы – не «Командирские», конечно, те еще заслужить надо, – запястье обтягивал ремешок обычного трофейного «Зенита» с черным циферблатом. Пора бы уж…

Словно уловив мое нетерпение, загремели пушечные да гаубичные громы. Артподготовка на полтора часа.

– За мной!

8-я рота грузной трусцой рванула на позиции, подготовленные «ударниками» 3-й армии. Земля после летних дождей подсохла, и стены траншей не оплывали, как раньше, не чавкали под ногами глинистым месивом. Ну, хоть что-то радует…

Я присел на пустой патронный ящик, укладывая на колени «ППШ». Пушки били раскатисто и гулко, но звучали на заднем плане сознания. А вот мысли, как вспугнутые пчелы, гудели в голове. Не давали хоть часочек посидеть спокойно.

«Выпить ба…»

Нахохлившись, я достал вороненый «тэтэшник» с блестящими потертостями. Нервно разобрал и стал чистить, успокаиваясь за нехитрым бойцовским занятием. А как еще унять скулеж потревоженного сознания? Вероятно, друзья хотели подбодрить меня, возводя в Вершители Судеб и Потрясатели Вселенной. Вот только думки шарахнулись рикошетом.

Ох, и намучился же я, гадая, почему да зачем так похож на Лушина-бис… И попал! Решимость свою тогдашнюю помню прекрасно, она и сейчас не слабее… Но главное – горькое облегчение…

«Ага… Хороню настоящего политрука и убеждаю потрясенную натуру – вот оно, мое предназначение! Пройти до конца тем путем, что прервался для «двойника»! А каким путем?»

Я сжал зубы и ожесточенно протер пистолет, чуя подступающую тоску. Ах ты, черт… Все было так ясно и понятно! Так нет же…

А с какой стати я вдруг решил, что ответ на вопрос «зачем» прост? Уберечь личный состав 8-й роты! И всё? А если оглянуться, задуматься? Наши заняли бы Ржев лишь в марте будущего года, а он давно в тылу! Придется товарищу Жукову переписывать мемуары – та самая операция «Марс», которую он стыдливо обходил молчанием, раскручивается очень даже бойко. Всё, как в Ставке планировали. Скоро Верховный главнокомандующий и «Юпитер» затеет – на Вязьму нацелится…

«Чуешь? Чуешь, экстраскунс? Ты только на секундочку представь, что предназначение твое куда объемней и громадней, чем победы в боях местного значения. А если задача – переиграть всю войну? Не допустить гибели миллионов лучших?»

Правда же… Трусы и предатели отсиживались в тылу, прикрывшись бронью, а настоящие советские люди добровольцами уходили на фронт – родину защищать. Многие после войны уныло вздыхали – вот, мол, поредело мужское население. Так не в том беда! Некому стало защитить Страну Советов от Хрущева и Горбачева! На кого мог опереться Сталин в пятидесятых? Ни на кого. Кто бы в «святых девяностых» загнал демократов обратно под плинтус? Никто. Старая гвардия сгорела в огне, а молодь, народившаяся в тылу, пополнила «пятую колонну», тоскуя об импортных шмотках. Да знаю я, что остались и настоящие люди, но мало и врозь.

А когда либеральствующие пустышки ехидничали – чего ж это, мол, ни один «совок» не вступился за свой горячо любимый СССР? – какой им дать ответ? Что не родились дети от погибших отцов, вот и не вышли они строить и мстить?

Двадцать семь миллионов убитых и павших – это чернушная пропаганда. Двадцать миллионов – словоблудие Никиты Сергеевича, любившего круглые цифры. Наших погибло шестнадцать с половиной миллионов душ. И если я отниму от этого страшного числа хотя бы… Хотя бы… Да хоть сколько!

Я хладнокровно собрал «ТТ» и сунул его в кобуру. Мне и об этом думалось, просто умею увиливать от пугающих выводов…

«На Сталинградском фронте без перемен? – мелькнуло в голове. – Ну, значит, радиус моего воздействия за пределы Ржевско-Вяземского плацдарма пока не распространяется…»

…Громыхающая пальба дважды перелопатила немецкие линии обороны – от переднего края до самого тыла. Третья волна снарядов вспахала заранее выбранные места сосредоточения огня, а напоследок заградительные залпы трижды пропололи позиции, вздыбливая изрытую землю. Канонада стихла на какие-то секунды, разом сменяясь режущим воем «катюш». Хорошо пошло!

– Ур-ра-а! – прокатилось с востока на запад и обратно, загуляло эхом. После артиллерийского грохота даже крик человеческий мнился тихим и слабым.

Лязгая гусеницами, покатились «тридцатьчетверки», за танками поднялась пехота – ночью саперы из 3-й ударной проторили «коридоры» в минных полях.

– За мной! – холодея, я подтянулся и перемахнул бруствер. – В атаку!

Моя рота бежала не в первой цепи, и тут же юркая мыслишка – броня и чужие тела прикроют! – вильнула мерзким хвостиком.

Все мои паранормальные таланты – к черту! В той круговерти свинца, крови, грязи и чада, что клубится с фронта и с флангов, не наведешь морок!

А уцелевшие огневые точки немцев слали навстречу губительный металл – пули хлестали, сходясь и расходясь, убивая и калеча. Хрипло затявкали минометы – комья глины, пучки травы вихрились, просекаемые калеными осколками.

– Лягай! – Я бросился на землю, прячась за бугром, и вся 8-я рота растянулась в траве, постреливая. Воронин лупил из «душки». Якуш, кряхтя, менял диск на «дегтяре».

– Летять! – завопил Лапин, и мне мигом полегчало. – Летять, в бога, в душу мать!

У нас над головами зареяла «пешка», метя в ферзи – изящно валясь в пике, заскользила к немецким ДЗОТам и сбросила бомбы. «Пе-2» еще выворачивал, синея брюхом, когда грянули взрывы, обрывая злобный треск «эмгачей». Зато подняли вой «Эрликоны», шаря трассерами по высоте.

Второй наш пикировщик проскользнул между малиновыми разрывчатыми струями огня, погасил ПВО бомбой-полутонкой, но и сам схлопотал. Вздрагивая, самолет с трудом выходил из пике на одном моторе. Не удержался – перечеркнул крылом немецкие окопы – и закувыркался, разваливаясь и круша блиндажи.

– Отлеталси… – крякнул Лапин, рефлекторно обмахиваясь троеперстием.

Неся воздаяние, с неба застрочили «Ил-2», полосуя очередями ходы сообщения, а «пешки» перестроились в две вереницы – срывались в пике и засевали перекопанное поле грузными фугасами. Авиабомбы прорастали кустистыми взрывами – выхлесты огня, дыма и пыли сотрясали землю, но не пугали, радовали. Выше всех вили карусель «Ла-5».

– Вперед! Вперед! – Комроты, бежавший по соседству, нарвался на сталь разящую и покатился по дымящейся земле.

А я дождался «тридцатьчетверок» и трусцой почесал за броней. Вдыхать солярную гарь – не самое приятное занятие, зато хоть какой-то заслон. Смотрю – мои топочут следом.

– Не отставать!

Со стороны Сычевки налетели кривокрылые «лапотники». Головной, врубив сирену, срывается на танк. За ним пикирует второй, третий, четвертый… От прямого попадания «Т-34» вспыхивает черно-багровым костром, но тут, надсадно ревя моторами, налетают «лавочки». «Пешек», что ли, бросили? А нет, это другие, «штурмовка» у них…

– Ахтунг… ахтунг, – засипел я на бегу. – Ла-фюнф… ин дер люфт…

Новенькие, блестящие свеженькой краской истребители протянули дымные шнуры очередей, шпигуя немецкие бомберы. Вот «Юнкерс», нырнувший на цель, вспыхивает и достигает «дна» – лопается огненным шаром рядом с уцелевшим танком, разметывая над полем исковерканный дюраль. Я резко пригнулся – гнутый пропеллер усвистал бумерангом.

– Вперед, мать вашу!

«Тридцатьчетверки», быстро рассредоточившись, прут дальше, а люди догоняют их, хоронясь за горбатыми силуэтами, как за щитами. Похоже, мы уже не принадлежим себе – непонятная дикая стихия боя захватывает роту, увлекая в гибельное кружение. Гнетущие гул и свист заглушают отчаянные крики раненых; санитары мечутся в шквальном огне, стаскивая окровавленных и покалеченных в ближайшие воронки.

– Будаш! Жив?! Держись! Вперед!

Володька бледен, сжимает губы в нитку. У Тёмы лицо дрожит от страха. Боровкова рвет. Ярута плачет, и слезы, мешаясь с потом и грязью, текут по щекам, ослепляя глаза. Лапин пытается перекреститься на бегу, с мольбой взирая на небо…

Хоровые мат и хула висят над ротой черным облаком. Мать, мать, мать…

Танки вырвались к первой линии немецких окопов и разгулялись, утюжа и ровняя нарытые ходы. Пехота, обсевшая броню, ссыпалась со спин закованных в панцири механических чудищ, с ходу зачиная остервенелую рукопашно-штыковую зачистку.

Набрав инерции, я перепрыгнул траншею. Затормозил, едва не угодив под танк, и развернулся, веером меча длинную очередь из «ППШ». А фрицы и сами осатанели, огнем отвечают на огонь, прикладом на приклад, и лишь пуля ставит увесистую точку.

– Лёва! Хватай своих и дуй к блиндажу!

– Есть!

– Якуш! Годунов! Ломов! За мной!

Блиндаж впереди похож на низенький холмик – утоптанная земля поверх бревен заросла одуванчиками и неистребимым осотом. Немцев, как и нас, траншея теснила. Озверелые морды под касками смотрелись, будто в старом кино «про войну», только вот всё было «по-настоящему».

Помогло надежное средство против пруссаков – ДДТ… То есть «ППШ». Пара коротких очередей расчистила нам проход, и я с Годуновым ломанулся по трупам, противно-мягким и податливым. Якуш все равно опередил, взлетев на зеленую крышу и скинув «лимонку» в трубу. Рвануло гулко, а тут и мы. Трое очумелых, оглохших фрицев металось по блиндажу, словно водя бестолковый хоровод вокруг раскуроченной «буржуйки». Мы дали слово товарищу «ППШ».

Не знаю уж, что меня вдохновило, но я загорелся идеей поиграть в берсерков всей ротой. Мы как раз покинули узости окопов, выбегая на брошенную артиллерийскую позицию, огороженную мешками с песком. Гильзы валялись звенящими кучами, пустые снарядные ящики аккуратно сложены под дырявым навесом, а пушек – ни одной. Видать, перебросили на юго-восточную окраину Сычевки – наши рвались к предмостным укреплениям у Вазузы, а немцам это активно не нравилось.

Я оглянулся. Левее наступала 5-я рота, правее – 6-я, тоже из нашего батальона. И там, и там ворочались «тридцатьчетверки», а моим и прикрыться нечем.

Впереди низинка – и ДЗОТы на верхушках невысоких холмов. Секторы обстрела пересекаются – живым не пройти. Ну, танки должны помочь выкурить пулеметчиков. А дальше…

Прикрыв глаза, я сосредоточился, «подтягивая» ротный эгрегор. В обычной толпе, где-нибудь на улице, у меня ничего бы не вышло. Слишком уж велик личностный разлад. Но красноармейцы – это вам не сброд какой, а отряд, сплоченный двумя желаниями – выжить и победить. Боевой транс поможет исполнить оба.

В голове будто потеплело, я понемногу ощутил каждого из ста двадцати шести бойцов. А теперь – «накачка»…

Сомкнутые веки мешали видеть возбужденные лица, но уши донесли громкие, отрывистые голоса и то, как ускорились движения, обретая неуловимость.

Открыв глаза, я сипло каркнул:

– За мной!

Впереди катились два танка, поворотив башни в сторону немецких ДЗОТов, и рвали воздух прицельной пальбой. Фугасы огнем и железом корчевали пулеметные гнезда.

Рассыпаясь в цепи, 8-я рота понеслась, держась фланга. Заколотился далекий «ДШК», и стих. А меня, а нас подхватил буйный восторг зверя, томившегося в клетке – и выпущенного на волю! Парни что-то кричали, выталкивая из себя ликование, а стоило нам обогнуть холмики с расстрелянными ДЗОТами, как навстречу выбежал немецкий взвод. Живая сила противника не успела даже вскинуть винтовки – мои уделали врага как бы мимоходом, небрежно предав смерти.

Великолепное ощущение безжалостной силы! Пробудившиеся инстинкты или генная память руководили гибким, восхитительно проворным телом, а холодный разум в это время, глядя в бойницы глаз, молниеносно просчитывал ходы.

Нет, мы вовсе не впали в веселое безумие, не хохотали, стреляя куда попало. Бойцы упивались свободой и властью над жалким врагом, но жестко обуздывали глупые порывы. Патроны расходовались скупо, и редкая пуля пролетала мимо. Нож, приклад, кулак, носок сапога – все обретало способность убивать на месте.

– На врага!

Впереди обозначились свежие брустверы, и мы перелетели их в прыжке. Краем уха я уловил беспорядочную стрельбу из «маузеров», и она отозвалась болью – кого-то из моих ребят настигла шальная пуля. Но тем злее, тем яростней была наша атака. Скаливший зубы Ходанович приземлился прямо на немца, ломая тому шею, и стволом отобранной винтовки пробил горло следующему в очереди. Неожиданно из бокового прохода вылез громадный унтер, под стать старшине, но ни рост, ни вес не помогли ему – здоровенный кулак Лёвы сокрушил немца прямым в голову. Поспешавший следом Антаков ловко перехватил отброшенный Ходановичем «маузер» и добил унтера выстрелом в изломанное лицо…

…Я остановил бешеный бег среди каких-то дощатых сараев, беленных известкой. Выход из транса походил на жестокое похмелье – сразу навалилась «отложенная» усталость, нахлынули тревоги, закопошились переживания.

– Вы видали, как мы дали? – хвастливо выразился Артем, отпыхиваясь.

– Видали, – буркнул я. – И сильно оторвались от своих!

Мои глаза обшарили сарайчики. За убогими крышами из толя проглядывали щербатые стены длинного приземистого сооружения на возвышенности – то ли бывшей конюшни, то ли коровника, то ли еще чего. Белая штукатурка содрана пластами, и освежеванный кирпич сочится кроваво-красным цветом. А с уцелевшей печной трубой меряются ростом стволы «ахт-ахт».

– Туда!

Боя с зенитчиками не вышло – парочка залетных мин угробила «силы ПВО», растерзав тела и заляпав стены. Высмотрев во дворе немецкую полевую кухню, прозванную «гуляш-пушкой», я кивнул – пазл сложился. Фрицы собрались пообедать, а наши минометчики испортили им аппетит.

– Лёва! Чего там?

– Су-уп! – загудел Ходанович. – Гороховый! Еще и колбаски настругали! Горячий еще…

– Давай, всем понемножку. Ломов!

– Я!

– Пушки как?

– Целые, тащ командир! – бодро отозвался Павел. – Четыре штуки – батарея! И снарядов полно!

Я выглянул в пролом – стена капитальная, чуть ли не в метр толщиной. А с юга… М-да. Похоже, мы малость перестарались – прорвали последнюю линию обороны и вышли немцам в тыл.

«Если наши не поспеют, хрен отобьемся…»

Бинокль приблизил крохотные серые коробочки, ползущие на север.

– Там танки, Паха. Обходят Сычевку, чтобы ударить по нашим с фланга. Бери людей, сколько надо, и готовь артиллерию к бою – будем лупить по «панцерам», пока боеприпасы не выйдут!

– Есть!

– Якуш! Панин! Вон «Эрликоны»… Занимайте позиции! Наших пропускать, немцев – в землю вколачивать.

– Есть! Есть!

Пашка, наскоро похлебав трофейного супчику, раскомандовался. Человек двадцать покрепче подносили длинные снаряды весом почти в пуд, а Славу Бритикова и Элюшу Литвецера он назначил заряжающими.

Орудия плавно опустили стволы в разбитые проемы стен – будто между крепостных зубцов.

– Заряжа-ай! Прямой наводкой… Огонь!

Я открыл рот, встряхиваясь от звонкого грохота, и схватился за бинокль. Танки, «четверки» и «тройки», ходко катились по полю, распуская за собой редкие пылевые шлейфы. Они мотали пушками, качаясь на буграх и ямах, и как будто грозили невидимому противнику. Ничего, сейчас увидите…

Бронебойный снаряд, отсвистав километр, вошел «Т-III» в бок, пропарывая броню. Танк резко остановился, как осаженный, а в следующее мгновенье граненую башню подняло на столбе блещущего пламени.

– Товарищ младший лейтенант… Огонь!

«Ахт-ахт» Бритикова выпалило, сотрясаясь. Снаряд вписался прямо танку в лоб – и взрывом вышибло люки.

– Огонь!

– Ах ты! – зашипел я. – Мимо!

Когда загорелся четвертый танк, немцы распознали-таки, откуда исходит угроза. Башни «панцеров» развернулись, выцеливая бывшую позицию ПВО, и засверкали вспышки выстрелов.

Фугасы рванули с недолетом, зато Пашкина батарея выбила еще пару «троек». Ломов, как заведенный, бегал между двумя орудиями, наводя и стреляя. Вот прилетело «четверке», сбивая гусеницу вместе с ведущим колесом. Бронемашина по инерции грузно крутанулась, подставляя меченный крестом бок – и Литвецер отпраздновал первое попадание.

– Ур-ра-а!

Досталось и нам. Осколочно-фугасный грохнул в стену, раскалывая кирпичи и пыля известкой. И тут же задолбили «Эрликоны», привечая незваных гостей. Я бросился к северной стене. За брешью на месте двери виднелся полугусеничный «Ганомаг».

– Белоконов! Снять пулеметчика!

– Есть!

Шурша, Емельян вполз по вывалу битого кирпича и пристроился со своим «маузером». Взяв пулеметчика в перекрестье оптического прицела, красноармеец мягко повел стволом. Сухо треснул выстрел, и немец на «Ганомаге» завалился на бок.

– Огонь!

Два орудия выстрелили дуплетом. Тут же загоготали «Эрликоны», стегая вездеход 20-миллиметровыми снарядиками. «Ганомагу» не понравилась такая щекотка, и он замер, пуская копотный дым. Приехали. Примерно пять немцев выскочили из кузова, но перекрестный огонь «ППШ» не оставил им шансов.

– Ходанович! Панин! Держать север!

– Есть!

И в этот самый момент грохнуло у меня за спиной, толкаясь воздушной волной. «Т-IV» выстрелил бронебойным. Снаряд раскурочил щиток «ахт-ахт», ранив подносчика – и насмерть поражая Пашку. Ломова отбросило к моим ногам – он как будто перелетел, вяло взмахивая руками, и выстелился, обращая к небу удивленное лицо.

Хрипя от ужаса, я упал рядом на колени, но душа уже истаяла в стынущем взгляде.

– Паха! – Слов у меня не осталось, потрясенное нутро издавало лишь утробное мычание. – Паха… Ты чего? А что я Кристе скажу?

«Не скулить… – подумал я, раздваиваясь. – Да пошел ты! Не скулить, я сказал! Пахи больше нет, а на тебе – рота!»

Тяжело поднявшись, стараясь не смотреть на Тёмку, трясущегося, будто в ознобе, выглянул на поле. Танки весело горели, а те, что уцелели, откатывались задним ходом, изредка постреливая. Затем, как бывает в военных фильмах, налетели штурмовики «Ил-2», низко стелясь над полем битвы. Контейнеров ПТАБ еще не выпускали, зато ампулы «АЖ-2» сыпались в изобилии, буквально облепляя жарким пламенем вражеские танки. Да и авиапушки работали исправно – костры из танков вспыхивали по всей равнинке.

Я молча развернулся, перехватывая автомат, и едва не столкнулся с Ходановичем. Старшина растерянно улыбался. Он прятал свою улыбку, косясь на мертвого Пашку, но пухлые губы снова и снова сминали небритые щеки.

– Товарищ командир… – запыхтел Лев, будто стесняясь своей радости. – Там наши…

Я рассеянно кивнул, слыша глуховатое «Ура!», и опустил «ППШ». В душе разверзалась черная холодная пустота. Она засасывала в себя и радость, и надежду, как мерзкая пасть дементора.

* * *

Павла мы похоронили в отдельной могиле, на высоком холме, а сверху надвинули плоский валун, схожий с огромным камешком-«жабкой» – мальчишки любят метать такие по-над водою.

Лапин умело высек на валуне пятиконечную звезду, и вся рота подняла к небу автоматы, проводив товарища салютом. Понурые, они разошлись – Пашку, как выяснилось, все любили. За спокойный нрав, за всегдашнюю готовность помочь, поделиться, поддержать.

Мы остались одни. Втроем.

Кристина не плакала больше, лишь вздыхала судорожно и жалась ко мне, бессознательно ища защиты. Я молча поглаживал девушку по плечу, не утешая даже, а просто напоминая: ты не одна, мы тебя не бросим.

Зубы до того сцепил, что еле разжал, выталкивая:

– Тёма, плесни маленько.

Трошкин суетливо разлил водку по кружкам и раздал.

– Не чокаясь, – сказал он серьезно.

– За Павлика, – тускло молвил я.

Кристина всхлипнула и сделала судорожный глоток. Задохнулась, закашлялась. Ну, хоть порозовела… Выдохнув, я принял сто грамм. Огненная вода обожгла глотку.

…Мы с Пашкой не всегда ладили. Бывало, что и ругались. Но нас все равно тянуло друг к другу. Вот именно… Паха и был моим другом. Он даже, дурак такой, готов был уступить мне Кристю – там, в далеком-предалеком будущем. Так что не я один… Оба дураки…

Пока Ломов был рядом, он мне даже мешал порой, раздражал своими повадками, трудно выносимой натурой правдолюбца, не ищущего окольных путей. А вчера Паха не вернулся из боя.

Погиб смертью храбрых.

И мне очень плохо без него.

Понедельник, 14 сентября. День.

Смоленская область, Сычевский район

Лес поглотил Рихарда всего целиком, даруя иллюзию защищенности – желтеющая листва и вечнозеленая хвоя укрывали его, делая невидимым. Стоило замереть, и ты словно выпадал из этого мира, даже птахи переставали тебя замечать. Не двигается – значит, не опасен. И давай чирикать да насвистывать…

Барон прислушался. Он удалился шагов на триста, не более, но покинутые позиции будто растворились в чаще – не видать ничего, не слыхать.

Фон Экк опасливо обошел воронку, вырытую залетным снарядом. Склоны ее помаленьку оплывали, вот уже и травка кое-где проклюнулась. Минуют годы, впадина зарастет какой-нибудь малиной или ежевикой, и уже ничто не будет напоминать о том, что породило ее человечье зло.

Рихард потоптался на месте – нет, показалось. Русские сапоги нигде не жали, а к портянкам он привык еще в экспедициях. С ними куда удобнее, чем в носках ходить, а уж в холода… Нет, конечно, подковки и гвозди придают немецким сапогам изрядную крепость, но и вытягивают тепло зимой. А уж широкие голенища раструбом… Обувать их куда легче, спору нет, так ведь и дождевая вода стекает без затруднений!

Подумав, барон стянул с плеч стеганый ватник. Ночью такой согреет, но днем не зябко пока. На календаре ранняя осень, а на дворе – позднее лето…

Рихард зашагал, обходя кусты и переступая поваленные деревья. В Германии не осталось таких дебрей, да там и вовсе лесов нет, сплошные парки. Только что деревья не стройными рядами растут…

…До обеда он отшагал километров пять, избегая открытых пространств и зорко поглядывая под ноги. Не хватало только на мину угодить.

Далеко на западе глухо бухали орудия, озвучивая артналет. Затем их отдаленный гром перекрылся звенящим рокочущим гулом. Рихард шарахнулся с прогала, прижимаясь к стволу могучего ясеня. Вверху, мелькая между верхушек, раскидывал крылья «Пе-8», русский четырехмоторный бомбардировщик. Судя по всему, самолет вывалил свой смертоносный груз и возвращался на аэродром.

Почему-то вспомнился Эрих – коренастый, по-крестьянски основательный мужичок. В экспедиции он занимался кострами, готовкой, охотой. Правильно поставить палатку – зовут Эриха. Заготовить дров перед подъемом в безлесные горы – Эрих тут как тут. К археологии, этнографии и прочей учености этот работяга питал насмешливое равнодушие, но стоило уязвленному Рихарду однажды разговорить его, и Эрих высказался.

«Это вы так говорите, будто чистой наукой заняты, – спокойно изложил он свое суждение, – а кто вам деньги дает? Наци. И где тут чистота? Кто платит, тот и заказывает музыку. Вы же не новое знание ищете, а лишние подпорки для расовой теории! Насилуете истину, извращая факты, выворачивая их наизнанку! И что в итоге? Чем вы лучше тех лобастых очкариков, которые изобретают отравляющий газ или непрошибаемую броню для танков? Вы все тоже работаете на войну!»

Рихард тогда заспорил, но Эрих лишь улыбался насмешливо, щуря глаза от вонючего сигаретного дыма. Что ему схоластика против правды?

Насупившись, барон зашагал по заросшей тропинке и неожиданно вышел к деревне. Бывшей деревне. Одни лишь печные трубы торчали скорбными памятниками, очерченные квадратами сожженных стен – серый пепел да черные уголья.

И тишина…

Испугав фон Экка, шарахнулся из кустов кудлатый пес, так и не покинувший разоренное жилище. Отбежал, поскуливая, и затаился на опушке.

Хрустя угольками, Рихард боязливо миновал деревушку. На околице ржавел подбитый танк, кажется, «Т-III». Коротко вздохнув, барон поспешил к лесу и ощутил слабое успокоение – флора прикроет, спасет…

– Стоять! Эй! Как там… Хальт!

Голос, раздавшийся из березнячка, буквально потряс фон Экка, вынудив закаменеть. Сердце тарахтело так, что чудилось, вот-вот проломит грудину и выпрыгнет наружу.

Оплывая ужасом, Рихард проблеял, почти хныча:

– Я свой… Вы чего?

– Руки вверх, шпионская морда! – последовал суровый ответ.

Барон послушно исполнил приказ, роняя фуфайку. Из зарослей вынырнул молоденький солдат с «ППШ» в руках. Следом вышел боец постарше, с усталым, небритым лицом.

– Кто такой? – строго спросил он.

– Лёха я… – промямлил фон Экк растерянно. – Алексей то есть. Фамилия – Кастырин. Немцы нас в Германию угоняли на работы, а я бежал по дороге… – Он зачастил, выкладывая легенду: – Мы с отцом жили вдвоем в колхозе «Путь Ильича». У нас ни коровы, ничего, только пара курей, так они и их забрали! Папка на этого, фашиста рыжего, бросился, его и застрелили. Я потом у деда жил, пока не попался…

Рихард поник, почти не играя.

– А здесь как оказался? – Колючий взгляд старшего красноармейца холодил недоверием.

– Так я к нашим иду, на фронт! – вскинулся фон Экк. – В Красную Армию!

– Документы есть?

– Только комсомольский билет. Вот!

Русский автоматчик придирчиво рассмотрел плохонькую фотографию, но Рихард не зря выбрал именно эти «корочки» – некий Алексей оказался схож с ним лицом.

– Ладно, пошли, – буркнул боец РККА. – Пущай особисты разбираются. Ваня! Отведешь его куда надо.

– Есть! – Молодой, словно копируя старшего товарища, сдвинул брови и повел автоматом, указывая направление.

«Жив! – констатировал Рихард, возвращая мыслям былое хладнокровие. – И я у русских. Ну, удачи мне…»

Из газеты «Красная Звезда»:

«ДЕЙСТВУЮЩАЯ АРМИЯ, 12 сентября. Степной простор в районе западнее Сталинграда, изобилующий оврагами и буграми, стал театром исключительно напряженных военных действий. Борьба идет буквально за каждый бугор, за каждый метр земли. Немцы имеют здесь сильные узлы сопротивления, состоящие из большого количества дзотов, спешно созданных ими после вклинения в нашу оборону. Скученные на небольших участках немецкие войска при наступлении терпят огромный урон, но не прекращают яростных атак. Положение продолжает оставаться напряженным…»

Глава 10

Вторник, 15 сентября. Утро.

Смоленская область, Сычевка

– Выживи, Антоша, пожалуйста, – тонким голосом выговорила Кристина. – Хоть ты меня не брось…

Закутанная в белый халат, девушка стояла у окна, кончиками пальцев опираясь на облупленный подоконник. Стройную шейку она держала очень прямо, чтобы не поникнуть, не зареветь, из крайних сил противясь желанной слабинке.

Меня резануло жалостью. Я ласково сжал девичьи плечи, привлек Кристю к себе и поцеловал ее волосы, пахнувшие военно-полевым шампунем – крапивой.

– Выживу обязательно. – Мой голос прозвучал успокаивающе твердо. – И никогда тебя не брошу.

Бернвальд отозвалась слабой улыбкой.

– Спасибо тебе. – Узкая ладошка накрыла мою мозолистую пятерню, словно вынося благодарность. – Ладно, пойду я… Подменю нашего хирурга. Старенький он уже, устает быстро… Пока!

Девушка чмокнула меня в щечку и зашагала по коридору, удаляясь. Я проводил ее глазами. Многих женщин война опростила, наделяя грубыми мужицкими повадками, многих, да не всех. Кристинка наша не сдавалась. Вон как попой вертит… Будто и не больница вовсе, а подиум.

«Молодец, девчонка, держится…»

Скользя взглядом по табличкам на немецком и принюхиваясь к запаху карболки, я покинул эвакогоспиталь. Фрицы отступали в стиле драпа, бросая имущество, технику и даже раненых. Кристя расписала в красках, как они с санитарками ловили одноногого майора, да не абы кого – Вильгельма принца фон Шёнбург-Вальденбурга, кавалера Рыцарского Креста Железного Креста с Дубовыми листьями и Мечами. «Фон-барон» спасался от кровожадных большевиков, и медсестрички насилу втолковали принцу, что русские не расстреливают инвалидов…

Выйдя на улицу, я сощурился – солнце било в глаза и грело лицо, словно благодаря за победу. Мои губы дрогнули в улыбке, стоило припомнить давешний поцелуй – хорошо, хоть догадался побриться…

Я задумчиво потер щеку, искоса поглядывая на пленных, разбиравших завалы – вкалывайте, вкалывайте…

С Кристиной нелегко. У нас с ней дружба, пускай порой и нежная. Мне этого мало, но девичье счастье важнее. Вот такой я благородный «дебил»…

Терпел, довольствуясь приятельским форматом. А теперь-то как быть? Треугольника больше нет, мы с Кристиной остались вдвоем, и ныне самое страшное для меня – выказать свое трусоватое вожделение. Даже думать об этом тошно.

«Терпи дальше, – кисло улыбнулся я. – Будет, что суждено».

Мельком оглядев себя – при полном ли параде, пошагал в штаб полка.

Ефрем Гаврилович занял полдома на углу Большой Пролетарской и Пионерской. Возле подъезда теснились в рядок полуторка, «Студебеккер», трофейный «Хорьх» – «эмки» не хватало для киношного комплекта. Обойдя зализанный лимузин, я отворил тяжелую дубовую дверь, подранную осколками. Раскосый Ганальчи сплющился в радостной улыбке, пропуская меня к штабным.

В обширной комнате с пыльной лепниной на потолке царила обычная суета – клацали «Ундервуды», в углу пищали зеленые ящики рации, и девчонки-радистки с наушниками, мявшими немодные прически, озабоченно щелкали тумблерами. Начштаба Дробицкий важно хмурил брови и сосредоточенно кивал, прижимая к уху телефонную трубку.

– Товарищ подполковник… – начал я неуверенно.

Начштаба зажал ладонью микрофон и коротко обронил, бодая головой в сторону застекленных дверей:

– На месте! Ждет!

Козырнув, я переступил порог временного обиталища комполка. Салов, сцепив руки за спиной, прохаживался вдоль выбитых окон, наскоро заделанных газетами. Выгоревшая на солнце бумага цедила желтый полусвет.

– Товарищ подполковник! По вашему приказанию…

Ефрем Гаврилович живо обернулся и замахал руками, тормозя мою армейскую учтивость.

– Проходи, проходи, Антон Иваныч! – Крепко потискав мою руку, комполка отшагнул, словно желая убедиться, идет ли мне форма. – Тут такое дело… – затянул он. – Командира 3-го батальона убило под Юшино… Так-то вот. Я с комдивом советовался, он дал добро… В общем… – Подполковник резко перестал кружить да окольничать. – Мне нужен комбат, и ты – лучшая кандидатура!

Я не слишком удивился повышению. Скорее, огорчился. Не хотелось бросать свою роту – свыкся, сжился. Хотя… Куда они от меня денутся? Была у меня одна 8-я, а теперь еще 5-я с 6-й прибавятся.

«Не расстанусь с комсомолом, – задудел в голове бесхитростный мотив, – буду вечно молодым!»

Наверное, в любой иной день распереживался бы обязательно, изворачивался бы по-всякому. «А, может, не надо, а? Ну-у, не сразу же в командиры… По первости, может, в начштаба батальона? А? Обнюхаться чтоб…»

Но после Пашкиных похорон, после Кристинкиных слез меня размазала депрессия. Сумрак на душе. Я винил себя в смерти друга и чем больше находил оправданий, тем тяжелее выносил приговор. Еще и на Кристьку сердился – она тоже вбила в свою прелестную головку, что повинна. А как же! Спорит со мной, доказывает: «Я же первой перешагнула ту цветомузыку, помнишь? И за руку Павлика держала! Вот он – и за мной. На войну…»

Наверное, поэтому я не сопротивлялся особо напору Салова, лишь задумчиво потер мочку уха.

– Ну, надо так надо, – сказал бесцветным голосом. – Только… Батальоном командовать… Майору вроде положено…

– Товарищ политрук! – ласково пропел комполка. – Так где ж их набрать, майоров этих? А ты знаешь, что в соседнем полку ротой сержант командует? Да-да! А куда деваться? Но вояка справный, голова на плечах есть. Как и у тебя, кстати! Ты ж, Антон Палыч, у нас завсегда в авангарде! И людей бережешь! А дисциплина в роте такая, что даже немцев с их орднунгом завидки возьмут! Так что… А насчет звания мы еще подумаем. Я провентилировал этот вопрос в штадиве, отнеслись с пониманием. И… Кстати! – Он доверительно понизил голос: – Слухи такие дошли, что с октября всех политруков… того… в замполиты. И в чинах их понизят. Кумекаешь?

– Кумекаю, товарищ командир.

– Ну, тогда… Марш вперед – труба зовет, товарищ комбат!

* * *

Меня, помню, передергивало от «хруста французской булки», но сегодняшнему вечеру вполне подходило определение «упоительный». Сразу в двух смыслах.

И наши, и немцы, похоже, взяли тайм-аут. Даже отдаленной канонады не слыхать. Не трещат пулеметы, не частят винтовки. Тишина. Пугливая, непривычная.

Часов в пять над Сычевкой пролетели «пешки» и «арочки»[5], отбомбились по спешно возводимым укреплениям где-то в районе Дугина, и чистое небо уготовилось к закату. Синева набухла пронзительностью, перепутались длинные тени. Солнце, будто остывая, калилось малиновым свечением.

А я проставлялся. Идея отметить мое повышение пришла в голову Тёмке, и вся рота с энтузиазмом поддержала инициативу снизу. Расположились мы вольготно – заняли весь первый этаж дома на Карла Маркса. Сычевлян почти не осталось в городе – одни сами эвакуировались, других немцы повывели. Так что нам никто не мешал радость спрыснуть, а заодно и горе залить.

С «накрытия поляны» я начал «вливаться в коллектив» 3-го батальона. Почти все бойцы мне и раньше попадались, козыряли при встрече, а теперь вот свел близкое знакомство. И первым оказался Армен Симоньян, командир хозвзвода, человек весьма пройдошливый, но и дьявольски обаятельный. Он никогда не хмурился, а его подвижное лицо легко и просто расплывалось в улыбке. Причем блестело, как минимум, шестьдесят четыре зуба.

Армен, сияя, бурно поздравил меня с хлопотной должностью и тут же предложил свои услуги. Малость ошалев от кавказского натиска, я робко загадал желание. Часа не прошло, а упитанный возница Рахим уже сгружал заказ – два ящика шнапса, сухая колбаска, коньячок для «господ офицеров», ну и так, по мелочи.

– Сматры, тарщ командыр! – упражнялся в русском красноармеец. – Игдэ нада, всэ взял!

– Спасибо.

– Пжалуйса, тарщ командыр!

– Панин! Ходанович!

Объяснять старшинам нужды нет – хватай да неси. Плеснули всем понемножку, скромно копируя былые пиры в княжеской гриднице. Выпил народ, закусил, да и рассеялся. За импровизированным столом остались товарищи, ставшие мне друзьями.

– Там, в штабе батальона, лейтенант Шубин всем рулит, – наставлял меня Лев. – Сибиряк такой, неповоротливый, но соображает мигом. А зам его, тоже летёха… Голубев, ага, тот еще живчик. Ну, и бабник, известное дело!

– Разберемся, – хмыкнул я, подливая коньячку Кристине и себе.

Девушка старательно натягивала улыбку, но мы с Артемом договорились не тормошить ее зря. Время лечит. Главное, чтобы не замкнулась, прокручивая горе в себе, вот и зазвали на вечерок.

– А кого ротным оставишь? – сощурилась красавица, пригубив горячительное. Уши обоих старшин чутко навострились.

– Порошина, – спокойно выложил я.

– Женьку? – оживилась Кристя. – Всегда такой серьезный… А краснеет как!

– Как будто из парной! – хохотнул Ходанович и подхватился: – Товарищ командир, мы тут… ненадолго. Ага.

Я кивнул, отворачиваясь, чтобы скрыть насмешливую улыбку. Можно спорить на что угодно – понесли новость в народ. Проводив «разносчиков» глазами, Тёма откинулся к стене. Развезло товарища Трошкина.

Кристина обвела нас блестящими глазами.

– Одни мы остались, – тихонько сказала она. – Знаете, какой стих сочинил Павлик? Как раз накануне… Помните, у Агаты Кристи? «Десять негритят»?

– Хороший фильм, – кивнул Тёма. – Там еще считалка была…

– Вот-вот! – подхватила девушка. – И Павлик под нее декламировал: «Четыре попаданца ушли на фронт сражаться. Один из них убит был, и их осталось трое…» Я его обозвала дураком тогда…

Опустив глаза, я поболтал кружкой с остатками коньяка. Нагревшись в ладони, «Мартель» ласкал ноздри ароматцем дуба и ванили. Трошкин лениво ссутулился, глядя в окно, за которым багровело небо, и тихонечко напел:

– Дымилась роща под горою, и вместе с ней горел закат…

– А тебе известно, что все те «восемнадцать ребят» служат с тобою рядом? – Полюбовавшись глубиной изумления на Тёмкином лице, я допил коньяк.

– К-как? – пролепетал Артем. – Правда, что ли? Я думал, сочинили просто…

– Да куда там! Лапин, Кигель, Закомолдин, Ярута, Панин, Касабиев… Все они будут там – «у незнакомого поселка, на безымянной высоте». Хотя, может, и не будут – история вильнула чуток…

– Нащупывает иную колею… – пробормотала Кристина.

– Угу…

– Слу-ушайте… – воспламенился Трошкин. – Помнишь, ты с Кристинкой спорил, что нам в сорок третьем фрицев не одолеть? А вдруг?!

– Бесполезно, – мотнул я головой. – Германия очень и очень сильна, на Третий рейх вся Европа, считай, пашет. То, что армии бьются – вторично. Первична экономика. Немцы капитулируют, как только выдохнутся, а вся их хваленая индустрия развалится. Наши под Сталинградом разгромят всего лишь 6-ю армию Паулюса. Мы тут громим 9-ю армию Моделя. Хотя… развалу можно придать ускорения. Вон, ту же сталь взять. Руду немцам возят угодливые шведы, нейтралы хреновы. Начнет Балтийский флот топить транспорты – останется рейх без железяк. Никель фрицы тягают из Печенги. Ударит там Северный флот – фиг им, а не никель. Бензин для люфтваффе гонят из румынской нефти. Накроет Черноморский флот промыслы в Плоешти – и не взлетят «мессеры». Вот только все флоты наши на приколе будто. Сложно всё…

– Да уж… – вздохнул Трошкин. – Я раньше, помню, негодовал: ну чего они так тянули со Ржевом? А как попал, как похлюпал по слякоти… Сразу дошло!

– Ладно, мальчики, – встала Кристина, – пойду я.

– Я провожу.

Мои слова звучали не просительно, не деловито, а как-то… По-дружески, что ли? И девушка согласилась:

– Проводи… – Опустив голову по привычке, словно задумавшись, Кристина вышла на улицу. Я шагнул следом, расстегивая кобуру. Так, на всякий случай.

Мы шли молча и неторопливо, как на прогулке, прямо по улице – тротуарам я не доверял. Вполне могло что-нибудь на голову свалиться, иные дома на одном честном слове держались.

Завечерело. Ни одной тени – все стянулось в синеватый сумрак. Темнеющее небо нависало, готовясь протаять первыми звездами.

– Помню, как в детстве мечтала, чтобы все-все-все вдруг исчезли из города, – негромко заговорила Кристя, – и я бы осталась одна. Хочу – в магазине платья меряю. Хочу – мороженое лопаю. Или в конфеты руки запускаю по локоть… Дурная была, не понимала, до чего же это страшно – тишина и пустота в целом городе. Выморочном городе…

Передернув плечами, она придвинулась ко мне и взяла под руку. Я благодарно прижал локоток.

– Ты не жалеешь, что… здесь теперь? – осторожно спросила девушка.

– Нет, – качнул я головой. – Будущее… Жалкое оно какое-то, выхолощенное. Идею отняли, а что взамен? Сто сортов колбасы? Нет, даже в этом обманули! Сплошной эрзац. И люди такие же стали – манекены ходячие, муляжи. Девушки и те – модели…

– А я? – улыбнулась Кристина, заглядывая мне в лицо.

– Ты – настоящая, – признал я. – Хотя… тоже не сразу разглядел. А потом…

– А потом? – тихонько повторила девушка.

– Суп с котом, – вздохнул я, не выдавая тайны, как Мальчиш-Кибальчиш.

– Ладно-ла-адно… – затянула Кристя. – Все равно ж вызнаю!

– Верю, – улыбнулся я, останавливаясь у дверей эвакогоспиталя.

– Пока, – шепнула девушка, привставая на цыпочки.

Поцеловала. Не в щечку. В уголок губ.

* * *

Я вежливо постучал в расхлябанную дверь и вошел.

– Разрешите?

Через пыльные окна, заклеенные косыми крестами бумажных полосок, упрямо прорывалось солнце, высвечивая маленькую комнатку. Ее загромождали рассохшиеся шкафы и облупленные сейфы, а за шатким столиком, устланным газетами, восседал военком 3-го батальона – старший политрук Данил Зюзя.

Невеликого росточку, но весьма упитанный, военком нежно улыбался, нарезая шмат сала тоненькими ломтиками.

– Ныяк товарищ комба-ат… – пропел он, хищно шевеля пшеничными усами. – Заходьтэ, заходьтэ! Мэнэ вжэ доложили про вас, дуже рад знайомству! Ты вы сидайтэ, побалакаемо… Ось спробуйтэ, шо мэни досталося! М-м-м… Сказка!

Заняв шаткий венский стул, я отломил кусочек ржаного и положил сверху пару бело-розовых лепестков сала. Вкус… Специфический!

– Свэженькэ, гарнэнькэ… – журчал мой визави, причащаясь.

Неожиданно в его глазах, разгоняя жирные волны блаженства, проглянула деловитая серьезность.

– Вы, товарищ комбат, нэ слухайтэ, шо про мэнэ кажуть… – Зюзя кинул в рот «малэньку» дозу сакрального хохляндского яства и задумчиво умолол ее. – Можэ, я и куркуль, та оцэ ж нэ задля батальону! Хиба ж я крыса яка, щоб вид своих ховаты? А якщо трэба щось добуты у штабу дивизии… Та хоч у штабу армии! Вы зараз приходьтэ до мэнэ.

– Ладно, ждите, – улыбнулся я. – Данил Григорьевич, я как-то слышал ваш разговор с политбойцами… Обожаю суржик, а народ хоть в теме?

Военком захихикал, смежая веки в лукавые щелки.

– Уж будьте уверены, товарищ комбат, – выдал он на чистом русском, хоть и по-южному мягком языке, – всё понимают без перевода!

Я крепко пожал протянутую руку.

– Сработаемся, товарищ старший политрук!

Суббота, 19 сентября. День.

Смоленская область, Дугино

Полк остановился на высоком берегу, в излучине Вазузы. Мой батальон занял запущенный парк усадьбы графов Паниных. Дворец спалили крестьяне в Гражданскую, одна церквушка уцелела – на колоколенке дежурил наш эвенк. А я, со всем своим штабом, устроился на поросших травой руинах «дворянского гнезда».

Огромный Борис Шубин, начштаба, он же старший адъютант батальона, как его должность звалась с налетом дореволюционной стилистики, расселся по-турецки, вдумчиво выпятив губу. Юркий Никита Голубев притулился рядом и развернул карту – вместе с Саней Черновым, вторым замом Шубина, они водили пальцами по квадратам, изучая местность. А я примостился на огрызке стены, посередке своей свиты. Четвертого «придворного», красноармейца Вострецова, мы услали к Симоньяну – чем скорее пообедаем, тем скорее выступим. Немцы нас давно дожидаются. Дождутся…

– Товарищ командир, может, оврагом двинем? – пробасил Шубин. Склонившись ко мне, он чиркнул ногтем по карте: – Вот здесь. Конечно, могут минами накрыть, зато противопехотных там точно нет – Косенчук проверил. А тут вот… вот… как раз брод, мелко совсем, и дно галечное. Наша артиллерия точно не застрянет.

Я кивнул, соглашаясь. Летом стрелковые батальоны лишились взводов ПТО, но младлей Бритиков, оставшись без «сорокапяток», быстро утешился. Вчера его «канониры» отбили у немцев противотанковую 50-миллиметровую пушку вместе с «тягачом» – грузовиком «Опель-Блиц». На литых шинах, вместе с одноколесным передком, орудие без особого напряга перекатывали всемером, хотя весу в нем с тонну. Зато уж как пальнет… И полкузова заставлено ящиками с выстрелами – осколочными, бронебойно-трассирующими и подкалиберными с сердечниками из вольфрама. Семьдесят пять миллиметров брони – навылет с полукилометра! Дураком надо быть, чтобы пройти мимо такой вундервафли…

– Выдвигаемся, – постановил я. – Вклинимся с фланга, застолбим плацдарм… А там видно будет!

* * *

Пулеметчики тарахтели с обрывчика, прикрывая переправу. Все три роты выбрались на левый берег Вазузы, не замочив ног, а низко урчащий «Опель» лишь обмыл колеса, скрипя галькой. Наша трофейная пушка грузно подпрыгивала на прицепе.

Три или четыре мины шарахнули по нам, вздымая пенные гейзеры, но лишь забрызгали водой – немцы стреляли наобум, не различая целей. Поспешая, мы втянулись в широкий овраг, распахивавший устье у берега. Крутые склоны балки заросли травой и кустарником, кое-где принялись деревца, а по сырому дну сочился жалкий ручеек.

Я с тревогой посматривал на кручу – по краю скользили стрелки из 5-й роты. Если залетит снаряд, бабахнет знатно…

– Бегом, бегом! – глухо прикрикнул, не выдерживая.

Наше спасение заключалось в спешке и неразберихе, постигших немецкие войска. Вальтер Модель отводил дивизии, выстраивая линии обороны впопыхах. Наскоряк, как выразился Шубин.

И если у того же Полунино нас встречала, образно выражаясь, крепостная стена, то здесь, за Дугино, мы штурмовали дырявый частокол. Впрочем, за «проломами» нас ждал кинжальный артогонь, пускай и с позиций, устроенных не по всем правилам орднунга. Там, в торопливо откопанных полукапонирах, притаились танки, а по свежевырытым траншеям сновали «доблестные солдаты вермахта», хоть и не склонные к массовому героизму, но точно знающие, с какой стороны у винтовки дуло.

«Опель-Блиц», ворча двигуном, свернул в боковой отвершек и выехал наверх, к дубовой роще. Мало-помалу весь батальон сосредоточился на крошечных лужайках или в глубине дубняка. Да нас и было-то… По штату – семьсот семьдесят восемь душ, по факту – едва четыреста сорок…

…Разведчики Якуша и незнакомого мне сержанта Кравцова из 6-й роты донесли, что к юго-западу от оврага намотана колючая проволока – в один ряд кольев. Кое-где подвешены взрывчатые сюрпризы. Удобные проходы и тропы немецкие саперы завалили срубленными деревьями, протянув шнуры к взрывателям мин: вздумаешь убрать ствол с дороги – вспорхнешь, как птичка, только по частям.

– Ротные, ко мне!

Дожидаясь товарищей командиров, я присел на поваленное дерево. Минеры тут ни при чем – затрухлявевший клен рухнул сам.

– Значит, так, как говорит комполка… – Я аккуратно сложил карту. – Смотрите. 1-й и 2-й батальоны удерживают мост ниже по течению. Полк уже закрепился на плацдарме по левому берегу Вазузы. 364-й и 609-й полки переправляются следом, поддержанные артиллерией. Поэтому… – Замерев, прислушался: из-за леса, из-за холмов раскатисто громыхало. В небе, за путаницей ветвей, сверкнули крестики «лавочек», вылетевших на штурмовку. – Поэтому все немецкие пушки, все минометы сосредоточат огонь на переправе. И наша задача – ударить противнику во фланг! Заставим фрицев суетиться! И чем хаотичней станут их боевые порядки, тем лучше. Впрочем, долго суматоха не продлится – и вражеские минометы ударят по нам…

– …Ослабив огонь по переправе, – кивнул Мохов, командующий 5-й ротой.

– Именно! – ткнул я пальцем в карту. – Закрепляться нигде не будем, чтобы немцы не пристрелялись. Маневр плюс маневр! Наступаем клином – впереди пойдет 8-я рота, за нею 5-я и 6-я. – Поднеся «Зенит» к глазам, добавил: – Ровно в час.

…Десятью минутами позже батальон двинулся в атаку. Саперы Косенчука постарались, расчистили нам путь, и продвигались мы на хорошей скорости. Окруженный взводом автоматчиков, я шагал за «своей» ротой.

Удивительное ощущение подъема не покидало меня. Даже не зажмуриваясь, я прекрасно ощущал бойцов – их сплоченный эгрегор воспринимался мною, как стая ярких светлячков. Стоило мне подумать о них – и мерцающее в такт пульсу сияние наливалось, смыкаясь в единое целое. На ходу я объяснял себе этот эффект наработкой – бойцы настолько привыкали входить в транс, что между ними как бы протягивались незримые нити сверхчувственного восприятия, сплетая сложный узор.

Попытавшись объять разумом еще две роты, шагавшие за моими плечами, я потерпел неудачу – лишь редкие трепетные огоньки загорались в темноте. Однако их число росло, обещая когда-нибудь полыхнуть заревом…

– Товарищ командир, там ДЗОТ!

– Понял. Бритиков! Пушку!

– Есть!

Десяток бойцов выкатили «пятидесятку». Впереди, за порослью березок в два пальца толщиной желтел наклонный сруб, пятнистый от остатков коры. В длинной прорези амбразуры копилась темнота, но вражье присутствие ощущалось на уровне инстинкта – будь я собакой, у меня бы шерсть вздыбилась на загривке.

– Осколочным! Заряжай!

– Готово!

– Огонь!

Орудие рявкнуло, усылая снаряд, и тот ввинтился между бревен, раздирая те в щепу.

– Огонь!

Второй «подарок» усвистал прямо в бойницу, разваливая угол ДЗОТа.

– Вперед! В атаку!

Впервые в жизни я следил за своими «берсерками» со стороны. Бойцы 5-й и 6-й рот обходили меня, устремляясь за 8-й, но куда там… Рассыпаясь в цепи, «мои» красноармейцы неслись громадными прыжками, шарахаясь зигзагом, перескакивая ямы и рогатки.

Пулеметчики строчили из «максимов», прикрывая фланги, а 8-я рота уже занимала немецкие траншеи. Затрещала «Эмга» и заглохла. Откуда ни возьмись, выкатился легкий танк «Прага», пупырчатый от заклепок, и повел своей пушчонкой. Да куда там…

Рота ПТР ударила залпом из пяти или шести ружей. Бронебойно-зажигательные пули толщиной в большой палец гвоздили «чеха», дырявя катаную сталь, пока не задымил мотор. Тут же рванула боеукладка, и бешеный вихрь из огня и раскаленной стали ударил в выбитый люк.

– Вперед! Вперед!

Мы успели. Немцы весьма шустро ударили из минометов – несерьезные на вид пылевые фонтанчики рвались в небо по всей лужайке за ДЗОТом, но 3-го батальона там уже не было. Все три роты втягивались в рукопашку, зачищая окопы.

– Ур-ра-а! – глухо донеслось с берега, и трезво мыслящие немцы, поняв, что взяты в клещи, побросали оружие, голося: «Найн! Найн, Иван! Нихт шиссен!»

– Аллес капут, – вывел я…

…Подполковник Салов сам нашел меня. Встрепанный, без фуражки, он молча пожал мою руку.

– Можешь же, когда захочешь! – ухмыльнулся комполка. – Только особо не расслабляйся. Немцы, похоже, не успели резервы подтянуть. Чует моя душа – завтра перейдут в контрнаступление. Так что… Будь готов!

– Всегда готов!

Тот же день, позже.

Новодугинский район

Пригибая голову, Рихард вошел в полутемную землянку. В тишине потрескивали дрова за щелястой дверцей печурки, которую русские звали «буржуйкой». Холодно не было, но огонь как бы впитывал в себя промозглую сырость, изгоняя ее вместе с дымом.

За добротным столом, сколоченным из досок, восседал огромный человечище – полковой комиссар Деревянко. Тихонько посапывая и морща лоб, он старательно вписывал что-то в потрепанный талмуд. Даже язык закусил от усердия…

Фон Экк невольно улыбнулся – и в этот самый момент комиссар поднял глаза. Взгляд их был внимателен, даже так – прицелен.

– Чего так радуетесь, товарищ… э-э… – Деревянко покосился на писульку. – Кастырин?

– Что все у меня получается, радуюсь, – честно высказался унтерштурмфюрер. – Как хотел, так все и выходит.

– И чего ж вы хотели? – прищурился полковой комиссар.

– Воевать! – Рихард резко отмахнул рукой. – Бить фрицев! У меня ведь как вышло-то… Отец – инвалид, без ноги, вот меня и не забрали в армию. Потом батя кое-как научился шкандыбать на протезе – сначала с одним костылем, потом и вовсе без этих «подпорок», как он говорил. А тут и немцы пришли… Когда отца расстреляли, меня уже ничего не держало дома. Да и какой там дом… Нашу избу занял какой-то прыщавый фриц!

– Ненавидишь немцев? – Деревянко с интересом навалился на скрипнувший стол.

Барон подумал.

– Нет… – осторожно вымолвил он. – Не знаю, как другие, а у меня… Вот, был случай – лиса повадилась курей тягать. Я ее выследил и убил. Злость на нее была, на воровку рыжую, но за что ж ее ненавидеть? Зверюга хотела жрать, вот и все. Так и с немцами. Они пришли нас грабить и убивать. Значит, надо их самих уничтожить! Не орать, не обзываться, а стрелять! Я что-то не то говорю, да? – сыграл Рихард беспокойство.

– Да нет… – затянул комиссар. – Всё ты верно говоришь. А то, бывает, пришлют кого ни попадя, а ему лишь бы подвиг совершить! Не понимают люди, что война – это работа. Очень тяжелая, очень опасная, грязная – и очень нужная! Ну, ладно… Я тут, как видишь, и за политрука, и за особиста – прежнего намедни снарядом накрыло. Ладно. Ты только обиду не держи за то, что подозреваем – мы всем, кто с той стороны приходит, проверку учиняем. А что делать? – развел он руками. – Сколько раз бывало, что между отступающими шпионы затешутся!

– Да нет, – заспешил фон Экк, – я понимаю.

– Это хорошо, что понимаешь… – Деревянко задумался. – Куда ж мне тебя девать?

– Това-арищ комиссар, – рискнул барон, – а можно мне в 8-ю роту?

Глаза матерого визави блеснули, и Рихард заторопился:

– Да я тут всего наслышался – и какая рота боевая, и, вообще, всегда впереди!

– Это да, – хмыкнул полковой комиссар. – Ну, ладно… В 8-ю, так в 8-ю Только ты учти – дисциплина там железная! Комбат роту выделяет, но и гоняет с утра до вечера. И за тобой, пока своим не станешь, будет пригляд основательный. Так что учти.

– Учту! – выпалил фон Экк. – Согласный я!

– Ну, раз согласный, – заворчал Деревянко добродушно, – тогда марш к ротному и доложись. Командует 8-й ротой лейтенант Порошин. Ступай.

– Есть!

Четко повернувшись кругом, унтерштурмфюрер покинул землянку. Уже вечерело, и свет заходящего солнца не резал глаза после полутьмы. Спросив дорогу, Рихард направился в расположение 8-й роты.

Душа его ликовала. В принципе, так и предполагалось, что выйдет он примерно на тот участок фронта, который удерживает 718-й стрелковый полк. Однако помыслы штадива или штарма изменчивы, как погода. 718-й могли перебросить куда угодно – прорывать оборону противника или крепить свою.

Но ничего, все получилось удачно, как он честно признался Деревянко. Даже с гибелью особиста подфартило чуток. Хотя… Полковой комиссар выглядит ленивым медведем-увальнем, но мало кто знает, насколько топтыгин быстр и опасен.

«Да что я так переживаю? – успокаивал себя барон фон Экк. – У меня и в самом деле никаких связей с абвером! Никаким шпионажем я заниматься не собираюсь и красть карты в штабе полка не буду. Как я могу “засветиться”? В чем меня можно заподозрить? Буду, как все! Скомандуют: “В атаку!”, открою огонь по “камарадам”! Есть вещи поважнее присяги…»

Командир 8-й роты оказался человеком молодым и невозмутимым. Выслушав взволнованный доклад новобранца, Порошин кивнул и подозвал старшину Ходановича:

– Лёва, пополнение в твой взвод. Займись.

– Понял, товарищ командир, – усмехнулся старшина. – За мной, салабон.

Рихард послушно двинулся следом, поглядывая на широчайшую спину Ходановича и думая о том, что ему никогда, по сути, не приходилось служить. Хотя дядя Юлиус утверждал, что есть в нем армейская жилка. Ну, вот и проверим…

Из газеты «Красная Звезда»:

«ДЕЙСТВУЮЩАЯ АРМИЯ, 18 сентября. (По телеграфу от наш. корр.) Обстановка в районе Сталинграда принимает все более острый и напряженный характер. Идут бои за город. Не считаясь с огромными потерями в технике и живой силе, враг упорствует в своем стремлении пробиться сквозь боевые порядки наших частей и захватить Сталинград. Он бросает в бой все свои войска, спешно подтягивает резервы и организует серию непрерывных атак на наши позиции.

Особенно ожесточенные бои происходят на северо-западной окраине города. Здесь сражение приняло характер кровопролитных уличных схваток. Борьба идет за каждый дом…»

Глава 11

Воскресенье, 20 сентября. День.

Новодугинский район

В кои веки выспались… На дворе «бабье лето» в самом разгаре, даже ночью тепло. А в сон давно клонит… Как завалился батальон, так и до рассвета. Лишь дозорные маялись – служба, однако.

А с утра навернули нечто русско-немецкое, благо, трофеев хватало – целые чаны горохового супа наварили, куда щедро сыпанули копченых колбасок. И зачерпнули с гущей, полные миски… Да не с сухарями, а с консервированными хлебцами. Ну, и под водочку, под шнапс, само собой. За вчерашнюю викторию как не выпить с утречка? А заодно и будущий успех спрыснуть.

Вообще, я почти физически ощущал подъем морального духа – парни распробовали вкус победы. Причем уже не в отдельно взятой 8-й роте. Вчера вся дивизия, вся армия, весь фронт хорошенько отметились…

Я прищурился, замечая, как вьет круги комсорг Закомолдин. Человек нудный, но верный, он был свято убежден в силе «идейного» слова.

– Това-арищ командир… – заныл комсорг.

– Чего тебе, старче? – томным голоском золотой рыбки ответил я.

Закомолдин не понял, да и не обратил внимания.

– А вот, товарищи комсомольцы разобраться хотят, – взбодрился он. – Чего это наша советская дивизия с таким трудом противостоит немецкой дивизии? Нет, я понимаю, что у вас есть сомнения насчет мощи политической грамотности, но…

– Стоп, – поднял я руку. – Зови товарищей комсомольцев.

– Есть!

Вскоре целая поляна превратилась в зрительный зал – бойцы рассаживались на поваленных деревьях, на пустых снарядных ящиках, даже на распущенной гусенице подбитого танка.

– Прежде всего об идеологии, – начал я суховато. – А то мне скоро пришьют статью за антисоветчину…

– Това-арищ командир…

– Цыц! – улыбнулся я. – Идеология, товарищи, важна. Каждый боец должен знать, против кого он воюет, за что сражается. Наверное, те, кого призвали в сорок первом, помнят тогдашние надежды на пролетарскую солидарность. Оказалось, что немцам без разницы и Маркс, и Ленин. В рядах вермахта полно рабочих и крестьян – и это они в нас стреляют! Они жгут наши деревни, расстреливают колхозников, пионеров, октябрят… Всех! Почему? Да потому, что немецкий пролетарий – это, как правило, маленький буржуйчик, мечтающий стать большим буржуем. Мечтающий переехать из своей тесной квартирки в богатый дом, пересесть из малолитражки за руль роскошного «Майбаха», завести свое дело, чтобы на него пахали те, кому меньше повезло в жизни. А знаете, кто состоит в зондеркомандах СС? Крестьяне! Они расстреливают славян, большевиков, евреев – и восторженно ревут: «Хайль Гитлер!» Почему? Потому что фюрер пообещал им угодья на плодородных землях Украины и сколько угодно русских рабов. Понимаете? Они мечтают стать помещиками, не стыдясь, а гордясь этим! Поэтому не сомневайтесь, выцеливая немца – вы стреляете во врага. А враг должен быть уничтожен. Иначе уничтожат нас. Физически! Знаете, что такое «лагерь смерти»? Вон, кое-кто из вас сидел «на зоне». А теперь представьте себе немецкие лагеря… Тамошние узники не валят лес. Их заставляют, например, таскать тяжеленные камни по узеньким тропкам на вершину скалистого обрыва. Зачем? А просто так! Иногда эсэсовцы развлекаются тем, что толкают того, кто вскарабкался наверх. Тот падает, сталкивая остальных в пропасть, а охранники гогочут. Смешно же! Пленных красноармейцев заставляют языками вылизывать плац, кормят помоями, ставят над ними опыты – удалят человеку почки, скажем, и наблюдают, как тот загибается. Это ад, товарищи. Не тот, которым попы пугают темных старушек, а самый настоящий. Немецкие концлагеря придуманы для того, чтобы уничтожать миллионы «унтерменшей», то есть недочеловеков, которыми Гитлер считает нас с вами, прочих славян, цыган, евреев. В больших лагерях, вроде Освенцима или Дахау, выстроены газовые камеры – туда загоняют людей и пускают газ. А потом трупы сжигают в крематориях. Сотни тысяч трупов, товарищи, миллионы! Именно поэтому моя рука никогда не дрогнет – я убиваю нелюдей.

– Самая настоящая нечистая сила, – выговорил молоденький тонкошеий боец.

– Так и есть, – кивнул я. – Когда наша дивизия окажется в Германии, нам поневоле придется освобождать узников концлагерей. На всю жизнь насмотритесь тамошних ужасов! Ни в одной, даже самой страшной сказке не придумано столько чудовищных мерзостей, как в действительности Освенцима, Дахау, Заксенхаузена, Бухенвальда. А мы – другие! Мы назло всем буржуям строим чистый и светлый мир, где все равны, где нет господ, но есть товарищи. Нам не дают спокойно жить, работать, учиться, но еще не было врага, который победил бы русских! Разобьем и этого. А теперь о дивизиях…

– Да, товарищ командир! – встрепенулся Закомолдин. – А то как-то странно получается…

– Ничего странного, комсорг, – строго парировал я. – Вон, нашему батальону придали аж две роты «Т-34». По десять танков в роте. От силы, человек сорок танкистов. А у немцев танковая рота – это четырнадцать средних танков и пять легких. И не сорок, а сто сорок человек! Чувствуете разницу? В полтора раза больше нашей! То же самое и с дивизиями – названия одинаковые, а суть разная. Немецкая дивизия гораздо сильнее советской, и равна нашему армейскому корпусу, то есть трем дивизиям РККА! Но и это не всё. Любой военный человек знает, что для успеха наступления необходимо, как минимум, тройное превосходство в силах. Так что выходит, чтобы пробить оборону одной немецкой дивизии, нужны усилия трех советских корпусов, то есть девяти дивизий! Вот такая арифметика. А теперь посмотрите, как мы воюем – один к одному! Наша дивизия противостоит 14-й моторизованной дивизии вермахта под командованием генерала Вальтера Краузе, и вспомните, как мы их вчера били! А сегодня добьем.

Как будто подтверждая мои слова, над лесом взлетели три красные ракеты. Выступаем!

* * *

Той серьезной, прочной обороны, которую мы прорывали раньше, немцы просто не успевали создать. В принципе. За ночь они нарыли немного траншей и ячеек, накопали полукапониров для танков, кое-как пристроили артиллерию, но это все было несерьезно.

Мне бы тогда додуматься, что эти временные окопы неспроста, что немцы ожидают подкреплений, но ванговать не научен.

Мы наступали верхом на броне, то и дело покидая грохочущий, дрожащий металл, чтобы защитить неповоротливые «тридцатьчетверки» от мелких пакостников в форме цвета «фельдграу».

Разведка доложила, что немецкие саперы просто не успели заминировать подходы к своим времянкам, и мы проломили линию обороны фрицев с ходу. Лишь только завиднелись свежие кучи земли и светлые столбики заграждений с натянутой колючкой, «Т-34» разъехались в цепь, рявкая огнем. Залпы танковых орудий колыхались слитным громом, а снаряды заново перекапывали немецкие траншеи. Трещали бессильные «эмги» и «маузеры», потом засвистели мины, скрежеща осколками по уральской стали. Танкисты стали бить прицельно, выпалывая немецких минометчиков, а чуть позже с севера накатил гул авиамоторов – знакомые «пешки» устроили самую настоящую ковровую бомбардировку. Фугаски падали кучно – воздух раскалывался, земля вздрагивала под ногами, а немецкие окопы дыбились тоннами перелопаченной земли, вихрившейся в облаках вонючего дыма.

Казалось, все живое было истреблено, а все косное искорежено, но вот на опушке леса возникло подозрительное шевеление – немцы выкатывали парочку «семьдесятпяток», готовясь палить по нашим танкам в упор. Куда там…

Крайняя «тридцатьчетверка» даже стрелять не стала – разогналась, валко качаясь на буграх, и наехала на артиллерийскую позицию, загребая под гусеницы оба орудия, наматывая на траки тушки фрицев.

– Ур-ра-а! – разнеслось вдоль перелесков, и полк двинулся в атаку.

Красноармейцы не шли винтовки наперевес, а бежали трусцой, огненными веерами опорожняя диски «ППШ». Пулеметчики, едва наткнувшись на подходящее местечко, мигом устраивались – и жали на гашетки. С обеих сторон долбили «дегтяри», гулко ревели «душки», молотили старые, добрые «максимы».

– Порошин! – заорал я. – Не отрывайся от коллектива!

Бойцы 8-й роты оскалились и дружнее заработали орудиями убийства в авангарде – батальон клином втесывался в немецкие окопы, а танки больше походили на исполинские колуны, разваливавшие вражескую линию обороны, как чурку.

Обе танковые роты прошли немецкий плацдарм насквозь, не потеряв ни одной машины, и развернулись в неуклюжем кордебалете, круша фланги. Неожиданно из-за леса вынырнули «мессеры», пронеслись черными воронами, но огня не открывали – «Пе-2» давно уж отвернули обратно, а на земле все смешалось.

Русский бил немца, тот отбивался, бросаясь загнанной крысой – бой распался на сотни схваток. Пустить с неба пулеметную очередь? Она перечеркнет и чужих, и своих.

«Тридцатьчетверки», словно бульдозеры без отвалов, шли зигзагами, поворачивая то в одну, то в другую сторону, и заравнивали, укатывали окопы. Слабенькие «колотушки» не брали броню, но наши и таких гранатометчиков кончали на месте, никого не подпуская к танкам.

«Танкисты и пехотинцы – братья навек!» – мелькнуло у меня в голове.

– Годунов! Ванька-а! Поперед «Т-34» не лезть!

– Е-есть!

Оглядываясь, я даже в горячке боя примечал добычу, лежавшую на виду. Немцы несколько суток везли сюда на машинах и телегах кучи боеприпасов, волокли пушки, пригоняли блиндированные вездеходы и грузовики. Если бы не танки, мы бы здесь могли пару суток проторчать, нападая и откатываясь, огрызаясь, теряя своих. А нынче 14-я мотодивизия герра Краузе угодила в череду микрокотлов, и мы ее усердно перемалывали, изничтожая как вид.

Вон «Т-34» устроил дуэль с «Т-IV» – их разделяли какие-то тридцать метров. Орудия выстрелили одновременно, будто по команде секунданта. Немецкий снаряд чиркнул по башне-«пирожку», просыпая сноп синих искр, а наш угодил «четверке» по ведущему колесу, выламывая то вместе с парой ленивцев, и сбрасывая гусеницу.

Второй выстрел немцев, сделанный наспех, лишь услал в лес выпущенный бронебойный – «тридцатьчетверка» отвернула, разворачивая башню. Короткая – и снаряд, сделанный на «Уралмаше», вколотился под башню, сработанную на «Рейнметалле», сворачивая ее и перекашивая.

Немецкая боеукладка не сдетонировала, но панцергренадерам[6] все равно не повезло в жизни – поспешно выбравшись из люка, они попали под автоматный огонь. Мои ребятишки не жалели патронов для незваных гостей. Кушайте на здоровье!

А вон Ходанович со своими нагрянул к немецким минометчикам. Не удивлюсь, если старшина приучает толерантных европейцев к нетрадиционному сексу, используя для интима мину калибром 81 мм. Пущай привыкают…

– Быков! Две «душки» на правый фланг!

– Есть!

– Отсекай!

Кажется, нашим прилетело… А, нет, задело слегка – гусеницу размотало. Лежит, блестит надраенными железяками… А командир танка живо развернул башню и засадил осколочно-фугасным по обидчикам-пушкарям. Лафет в одну сторону, ствол в другую, щит поверху кувыркается…

Кто-то кричал: «Гитлер капут!»? Или мне показалось? Да нет, вон из леса рысит десяток Гансов, Фрицев и прочих Хорстов. Грабки в гору, всё, как положено, но пулеметчик не унимается – скашивает сдавшихся. Те так и попадали с задранными руками…

… А мы еще добрых полчаса бегали вдоль и поперек, выискивая неприятеля. Находили – лишали жизни и рыскали дальше, пока не убедились, что перебили, перестреляли, передавили вражье целиком и полностью. У соседей все еще ухали взрывы, гоготали пулеметы, русский мат мешался с невыразительным немецким, но очаги тишины уже расползались по воронкам, по засыпанным окопам, по мертвым телам.

Отбой.

Понедельник, 21 сентября. Утро.

Новодугинский район, Тарбеевский лес

«Выходные» принесли грандиозную победу – и сокрушительный провал. Впрочем, «пораженческие настроения» я испытал позднее – на редкость теплое утро понедельника не предвещало похмелья после воскресной «гульбы». А гульнули мы знатно – расклинили немецкие части танками и давай молотить! С толком, с чувством, с расстановкой.

В какой-то момент я даже ощутил непривычную мне жадность – видать, разбудил в себе спящие хомячьи гены. А куда деваться, если трофеев – горы? Три грузовика «Бюссинг», два «Ганомага», автоцистерна с бензином, правда, синтетическим. Куча тары для укладки 50-миллиметровых снарядов – по четыре штуки в ящике. Пеналы-укупорки для 75-миллиметровых выстрелов… Да, мы и таким орудием разжились! Ну, технику, надо полагать, отберут – скажут, что полку нужнее. Но артиллерия точно наша.

А другой хомяк, по имени Армен, столько «МП-40» добыл, что затеял бартер – сменял «шмайссеры» на родимые «СВТ». Мы как-то с ним толковали на темы стратегии и тактики, и он проникся моей идеей – приплюсовать к парочке штатных снайперов в каждой роте хотя бы по одному «нештатнику» на взвод, даже на отделение.

Такие стрелки, как Ганальчи или Швецов, как Будаш или Белоконов – настоящие ганфайтеры, они просто не умеют промахиваться. А Зюзе я поручил «изыскать внутренние резервы». И нашел же!

Вано Махарадзе, оказывается, завзятый охотник, белке в глаз целился, чтобы шкурку не попортить – и дочке шубку справить. А Рома Закомолдин, комсорг 8-й роты, призы брал по стрельбе.

И такие, меткие да быстрые, в каждом взводе сыскались – я им лично вручил по «светке» с оптическим «ПУ». Командование полка отнеслось к моим инициативам со снисхождением взрослых дядей: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы устав не нарушало.

Лейтенант Быков, командир пулеметной роты, и вовсе выступил с почином. Два штатных «максима» «разобрало» прямым попаданием, так он нашел им замену – выцыганил «ДШК». В общем, поголовье хомяков в батальоне росло, и я легко находил с однополчанами трогательный консенсус…

…Дунул зябкий ветерок, донося влажное дыхание осени, и мои глаза тревожно зашарили по каемке леса: неужто дождь собирается? Однако горизонты невинно сияли чистотой.

– Товарищ командир! – грузной трусцой подбежал Шубин, бросая ладонь к пилотке. – Приказано выступать!

– Выступим, – усмехнулся я, подумав, как сей глагол четко ложится в понятие «театр военных действий»…

* * *

На марше батальон «оторвался от коллектива», маршируя в авангарде по широкой лесной дороге. Головную походную заставу я услал еще дальше вперед – дозорные наблюдали следы поспешного отступления фрицев, а нам и невдомек, что дивизию попросту заманивают. Как Василий Алибабаевич оправдывался: «Все побежали, и я побежал!»

Вот так и мы. Драпают немцы? Догнать и перегнать! На лихом коне! Ну, или пешочком. К чести своей, ситуация меня тревожила – шея заболела оглядываться на отстающий 718-й. Только я собрался и боковую заставу организовать, прощупать фланги, как вот он, взлелеянный Моделем «фокус-покус»!

Настоящий железный поток, взревев десятками моторов, вырвался из перелеска. Немецкие танки, ворочая башнями, отсекли мой батальон от полка, от дивизии, от наших. Вразнобой заговорили орудия, и мне не оставалось ничего иного, как заорать:

– В лес! В лес, мать вашу! Бритиков, ко мне!

Батальон, растянувшись по дороге, круто повернул – елки, липы, дубы прикрыли наш уход. Взрыкивая двигунами, съезжали с колеи неповоротливые «Ганомаги». Шатко качали дулами орудия на прицепах.

Немецкая пехота, сыпанувшая за танками в полукилометре от нас, открыла огонь, но винтовочные пули, пущенные на бегу, больше пугали, чем разили.

– Товарищ командир… – затараторил подскочивший летёха.

Я досадливо отмахнулся.

– Разворачивай свою «пятидесятку», лейтенант, и лупи по немцам! Только насмерть не стоять! Задержи немчуру, пока мы отходим, понял?

– Понял, товарищ командир! – преданно вытаращился Бритиков.

– «Ганомаг» оставляю. Отстреляетесь – догоните! Шнелле, шнелле!

– Яволь! – вытолкнул артиллерист, кривясь.

БТР, полязгивая «гусянками», развернулся кое-как, лавируя между деревьев, и впрягшиеся пушкари выкатили орудие на позицию между трех могучих дубов.

– Воронин! – крикнул я. – Поможешь!

– Есть! – откликнулся «Ворона».

Вдвоем со вторым номером они затащили «ДШК» на травянистый горб. Отсюда, с опушки, открывался левитановский пейзаж: на заднем плане золотятся березки с осинами, оттеняя небесную синеву, а по бурому лугу, по лежалой траве прут серые коробчатые танки. Ну, это уже батальное полотно…

Раздав ЦУ, я заспешил в лес. Попадая то в ельничек, то в заросли старых лип, углублялся в чащу – спутанные колеи «Бюссингов» вели меня. А за спиною, на лугах, разгорался нешуточный бой – под буханье танковых пушек заговорили родимые полковые «ПТО». Сухой, хаотичный треск винтовок и заполошный – «эмгачей» ходил волнами, все чаще перебиваясь зловещим свистом падающих мин. Ага…

Банг! – звонко рявкнула наша «пятидесятка». Заревела «душка», кроя пехоту. Банг! Банг! Банг! И тут же ахнуло, раскатилось тяжким грохотом. Мой рот растянулся в злорадной ухмылке – немецкому «панцеру» прилетело в боеукладку!

– Так вам и надо, – выцедил я. – Мы вас сюда не звали!

* * *

Завечерело. Батальон забрался в самую чащу, куда только можно просунуться грузовикам. Не бросать же добычу… Как раньше говаривали: «Что с бою взято, то свято». Золотые слова…

Землянок мы не рыли и бревнами не крепили. Зимовать здесь точно не будем. 3-й батальон – интегральная единица Красной Армии, и наша задача – как можно скорее примкнуть к основным силам, попутно нанеся ущерб врагу. А Тарбеевский лес, который приютил нас, не так уж велик, чтобы долго партизанить.

Плохо то, что выйти к железной дороге Ржев – Сычевка – Вязьма весьма затруднительно – между нами и магистралью проходит шоссе, занятое фрицами. А по всей трассе, как бусины на веревочке, деревеньки – Торбеево, Санники, Васютники – и в каждой по немецкому гарнизону. Получается, что с нашими так просто не соединишься, прорываться надо.

Вздохнув, я побрел к костру – тянуло жареным мясом да с дымком. Это хозвзвод постарался. Пару часов назад немцы затеяли методичный обстрел леса из минометов. Нас-то осколки миновали, а вот одичавшей корове перебило ноги. Лежит бедная буренка и не мычит даже – стонет. Застрелили из жалости…

– Как разведка? – обронил я, присаживаясь на упавший ствол.

– Ждем, товарищ командир! – встрепенулся Голубев. – Кигель со своими вернулся, они на западе были. Говорит, на лесосеку вышли – немцы наших гоняют, чтобы бревна заготавливали.

– Ясненько… Как там Бритиков?

– Да нормально всё, заштопали… Он больше из-за своей «пятидесятки» переживал!

– Подорвали хоть?

– Ну да… Дуло глиной набили, зарядили, наводчик веревку подлиннее примотал – и дернул. Грохнуло, чисто бомба! Ствол на куски… Вот Вячик и убивается!

– Ничего, – вздохнул я с унылостью, – мы ему другую найдем…

…Тени сгустились, заволакивая прогалы между деревьев глухой теменью. Костры, разведенные в ямах, не отсвечивали, лишь дрожали слабым оранжевым маревом. Красноармейцы маялись, а бурчливый голос военкома ясно разнесся в застывшем воздухе: «Хватыть ходыть тудою-сюдою…»

– О! Наши вернулись, – привстал замначштаба.

Усталые разведчики в камуфляже подошли, ведя за собой толпу, как звезды, осаждаемые фанатами. Ходанович, плотоядно принюхиваясь, бросил пятерню-лопату к непокрытой голове и поморщился.

– Посеял, раззява… Товарищ командир, разрешите доложить!

– Выкладывай, Лёва, а то мясо стынет, – добавил я оптимизма массам.

– Так это, товарищ командир, – скривился старшина в улыбке, – обдурили нас немцы! Подманили и чуть было не пришлепнули. Мы там «языка» взяли, Никитин с ним побалакал… В общем, фрицам две свежие дивизии подбросили из резерва, они и развоевались! Вота, мы всё срисовали…

Слыша сопение Зюзи, заглядывавшего мне через плечо, я рассмотрел потертую на сгибах карту.

– А тут что, к северу от Васютников?

– А-а… – Обернувшись, Ходанович зычно воззвал: – Никитин!

Красноармеец тут же материализовался.

– Кого ты там допрашивал?

– Звать Георг Шефер, – с готовностью доложил Яков. – Фельдфебель, командир взвода 2-й роты 1-го танкового полка. Только в Васютниках не весь полк стоит, а… две роты, наверное, или три. «Четверки», в основном, хотя и «двойки» попадаются. И даже наши «Т-34», только с крестами…

– Там грузовиков больше, – перехватил инициативу старшина, – таких… ну, как у нас был…

– «Опель-Блиц»?

– Во-во! Он самый! Тридцать две штуки насчитал. Выстроились, как по линеечке, и у всех на капотах флаги красные, только со свастикой…

– …Это фартуки специальные, чтобы люфтваффе своих не бомбанула, – вклинился Никитин.

– Цыц, салабон, – добродушно буркнул Ходанович.

А я призадумался, краем сознания отметив, что бойцы смолкли. Корректные, блин… Как в кино: «Тихо! Чапай думать будет!»

М-да. Немцы в курсе, что мы здесь, и с утра продолжат обстрел леса из минометов, блокируют все пути-дороги. Так что тихо отсидеться не выйдет. Но и партизанщину разводить тоже не стоит. Прорыв? А если…

– Товарищ Симоньян! Много у нас немецкой формы?

Армен закряхтел.

– Так ведь новенькая совсем! – повинился он. – Не удержался! Вдруг, думаю, пригодятся. Ну-у… Где-то… Комплектов двадцать. Ну, двадцать пять!

– Тащите, – улыбнулся я, – пригодились.

* * *

Запеченную говядину не стоило причислять к изыскам кулинарии, но молодые желудки были рады и жестковатому мясу. Подкрепившись, мы вышли в тот самый час, смутный и неверный, когда поздний вечер неуловимо обращается ночью. Яркая луна висела в небе фонарем для всех, а батальон и не шифровался особо – в мою умную голову пришла идея сыграть ва-банк. Понятия не имею, выйдет ли чего из рискованной затеи, но чем дольше мы проторчим в лесу, тем больше приключений отыщем. А оно нам надо?

Я ехал впереди, в кабине «Ганомага», изображая унтер-офицера, а Никитин рулил, входя в образ ефрейтора. Второй БТР и все наши «Бюссинги» замыкали колонну, а в промежутке шагали те, кому не хватило места в кузовах. Они играли пленных красноармейцев – топали не в ногу, поникшие, без ремней и пилоток. Актеры из них вышли никудышние, да и весь этот спектакль я срежиссировал как попало.

Провернуть задуманную операцию без боя вышло бы только в неумной комедии на военную тему, где немцы сплошь тупицы и лохи. Вот только в реальной 9-й армии дураков куда меньше, чем хотелось бы. Освистают наше цирковое представление, а клоунов пустят в расход. Если только я не выступлю со своими «Психологическими опытами», как извещали афиши Вольфа Мессинга…

Смогу, выдюжу – прорвемся без потерь. А вот если затуплю… Вот тогда и выступим. Да с тем самым раскладом, о котором в песне поется – «нас оставалось только трое из восемнадцати ребят…». Ох, не хотелось бы сыграть главную роль в трагедии…

«Вот и копи силы, экстраскунс!» – мелькнуло в голове.

– Дорога вроде, – боязливо сказал Никитин.

Приличный водитель, он с трудом укротил «Ганомаг» – вездеход вело, машина, толкаемая гусеницами, плохо слушалась передних колес. Крутанешь руль, а БТР словно припаздывает, неохотно входя в поворот.

– Выезжай, и налево, к Васютникам, – велел я.

– А фары?

– Пусть горят.

– Понял, товарищ командир…

Мои губы натянули улыбку. Яша еще в Полунино со мной ходил, про способности «товарища командира» знает, но помалкивает. Ходанович ему популярно объяснил про секретность – поднес к никитинскому носу здоровенный кулачище и прогудел угрожающе: «Молчи, понял?» Да Никитин и без того не из болтливых. Тем более что Красная Армия приучает хранить тайну.

Поймав себя на том, что разговорился, хоть и мысленно, я угомонил нервы, сосредоточиваясь и напрягаясь.

В свете фар заплясали покосившиеся заборы – и полосатый шлагбаум, блестевший свежей краской.

– Тормози, Яш, – вытолкнул я.

– Хальт! – донесся резкий оклик с улицы.

Лопоча гусеницами, «Ганомаг» остановился. Оглядывая колонну, приблизился фельджандарм, сверкая горжетой на груди. Я слышал его лающий голос, не понимая смысла слов, а сам посматривал на блокпост, откуда, поверх мешков с песком, выглядывало дуло пулемета.

Никитин ответил «цепному псу», и тот важно махнул жезлом с красной бляхой, как самодержец скипетром, дозволяя движение. А я закрыл глаза, погружаясь сознанием во враждебный, колючий эгрегор. Красные огоньки чужих душ багровели в темноте, как уголья разворошенного костра, и нужно было не раздуть этот тлеющий пурпур. Пусть спят или дремлют, благодушно принимая нас за своих… Спите спокойно, сволочи…

Заворчав двигателем, «Ганомаг» тронулся, и я приоткрыл глаза, вспоминая, как хаживал к ДОТу с Пашкой. Мне тогда хотелось и для немцев стать невидимками, и нашим морока подпустить. Но так не получится – мозг неспособен одновременно решать две задачи, да еще разные по сути.

– Езжай на стоянку… – шевельнул я непослушным, будто «замороженным» ртом. – Ну, где грузовики…

– Есть! – выдохнул Никитин.

Скоро в свете фар прорезались серые, словно обрубленные капоты «Опелей». За ними виднелись темные, угловатые формы танков. Показалась парочка часовых, но я всех держал под контролем – немцы равнодушно оглядели подъехавших «камарадов» да махнули рукой в сторону плаца, огороженного колючей проволокой, и со сторожевой вышкой на углу – заготовка временного лагеря для пленных «унтерменшей».

– Сигнал!

Яков отъехал в сторонку, чтобы не мешать действу, и газанул – двигатель выдал два долгих взревывания, один короткий, еще парочку подольше… И наши пришли в движение.

Я почти окостенел, скрючившись на сиденье. Всё было обговорено и отрепетировано, роли распределены. Мне просто нельзя участвовать в нашем спектакле напрямую, моя задача – держать немцев в неведении. А на сцену выходят Шубин, Зюзя… Ротные, взводные… Старшины и сержанты…

Все, как и я, в немецких кительках да пилотках – этой условности хватило. Театр все-таки. Оперативно, но без лишней суеты средний комсостав раскомандовался. Только и слышно было: «Шнелле, шнелле!» – «Йа! Йаволь!» – «Ком цу мир!».

Одни красноармейцы, тоже прикинутые по моде вермахта, заводили тентованные грузовики, другие загоняли «пленных» в кузова. «Опели-Блиц» заводились и выезжали на Старую Смоленскую дорогу, недовольно ворча моторами, словно чуя инородцев за рулем.

А я вдруг запаниковал – ментальные огонечки, эти «стоп-сигналы» тевтонских душ, стали неожиданно разгораться, и все в ближайшей избе. Этому опасному шевелению не место в пьесе! С чего вдруг возбудилась немчура, неясно, да и неважно.

– Яша… – вытолкнул я. – Тревога. Изба напротив…

– Щас я!

Никитин катапультировался из кабины и вцепился в Ходановича. Тот встрепенулся, махнул рукой Якушу… Вдвоем, держа в опущенных руках по «нагану» с глушителем, они промаршировали к дому и скрылись в сенях. Уж какую картину застали бойцы в пятистенке, не ведаю, но нервы мои подуспокоились – распалившиеся уголечки гасли один за другим, пока вновь не сгустилась благостная тьма.

Нежданно-негаданно обострился мой слух. Шарканье сапог, кашель, клацанье дверок, воркотня двигателей, даже чирканье спичек – все доносилось до меня предельно четко, со всеми отзвуками да обертонами.

И вот раскуренная сигарета описала два огнистых круга.

– Трогай!

«Ганомаг» вывернул, заскрипел щебнем. Свет фар дрогнул, падая на задок грузовика. С краю, держась за дуги тента, сидели двое с чисто рязанскими мордами, но приодетые в «маде ин не наше». Прикрываясь ладонями, оба белозубо оскалились.

«Опель-Блиц», выезжавший на дорогу, притормозил, пропуская нас, и БТР занял место в автоколонне. Двадцать с лишним грузовиков и слегка блиндированных вездеходов двинулись на север.

Беспокойство не отпускало меня, то и дело взводя нервы, однако ни один выстрел не порушил ночную тишину. Неужто удалась моя экстрасенсорная авантюра?

– Давай, Яша, на обгон, – устало выдавил я и откинулся на жесткую спинку. Держать «на контроле» сотни душ – та еще работенка. Ощущение держалось такое, будто меня прополоскали и выжали.

«Ганомаг» вырвался и погнал по встречке, пока не возглавил колонну. Проезжая мимо кабин, я видел радостные лица, какие бывают у малышей, если им удалась проказа. И это грело лучше всякой медали.

– Скоро поворот направо, – вытолкнул я.

– Ага! – весело согласился Никитин и тут же поправился: – Да, товарищ командир!

А меня помаленьку отпускало – мозг расслаблялся, избавившись от тяжкого труда. Связь с эгрегором противника еще держалась, помаленьку слабея, и вот все дрожащие искры утухли.

Вторник, 22 сентября. Ночь.

Вяземский район

В первый день «красноармейца» Рихарда переполняли восторг и смешная гордость. Он таки смог! Внедрился в «роту берсерков»! Но уже к вечеру подступило разочарование.

Барон шагал в ногу с обычными солдатами – и крепкими, и тщедушными, всякими. Никто из них не поражал ростом или телесной мощью, разве что старшина Ходанович. Ни одному из новых камарадов и в голову не приходило грызть приклад за неимением щита или глотать зелье для подъема боевитости.

Душа жаждала чудес и откровений, неких таинственных обрядов, но в 8-й роте шла скучная, будничная служба. Благодарение старшине – Рихарду было некогда пасть духом. Взводный гонял его так, что тело валилось бездыханным.

В одних шароварах и сапогах – бегом марш! Еще круг! Стой! Подтянуться. Кружок! Стой! Отжаться. Еще! Через «не могу»! Кружок… Чего рты раззявили, салабоны? Ладно, передохнем… Куда садиться? Нож бери! Вон мишень. Вот так хватай! Понял? Мечи!

За один день Рихард познал армейщину глубже, чем за всю прошедшую жизнь. Но вот надежда хоть что-нибудь узнать таяла, как эскимо на солнцепеке.

И вдруг вермахт перешел в контрнаступление! Все завертелось и закружилось в бешеном темпе, а предаваться унынию и жестоким сомнениям просто не осталось времени.

Лишь на поляне в Торбеевском лесу фон Экк отдышался, позволяя расслабиться и мышцам, и нервам. Грызя кусок горячего, пахучего мяса, он насыщался, и вдруг все в нем вздрогнуло. Будь он собакой, мигом бы навострил уши – и шерсть на загривке вздыбилась бы.

Старослужащие, вроде Ходановича, Якуша, Годунова, перебрасывались между собой отрывистыми лексемами, как будто ни к чему не привязанными, этакими туманными полунамеками. Рихард ничегошеньки не разумел, а вот «камарады» явно оживились – они переглядывались, улыбаясь и подмигивая.

Старшина первым «внес ясность», строго потребовав не мешать комбату, а все его приказы, буде он таковые отдаст, исполнять бегом – и держать в секрете. Сориентировавшись, но еще не веря в подступающую удачу, барон переоделся в выданную старшиной немецкую форму – тревога и боязнь дрожали в нем студнем.

Рихарда восхищала великолепная наглость комбата Лушина, но и страхи одолевали. По обрывкам сведений унтерштурмфюрер составил себе пускай неполную, но более-менее цельную картину, и в ней не было места лихим наскокам.

Командир батальона решил нагрянуть в деревню Васютники, где остановились панцергренадеры из дивизии СС «Тотенкопф», но то, что произошло на околице, потрясло фон Экка, обнулив сомнения.

Рихард почти физически ощущал неведомую силу, исходившую от комбата. Наверное, ту самую магическую энергию «вриль», о которой много болтали медиумы «Аненербе».

Он едва дышал, наблюдая, как русские спокойно захватывают грузовики, мимоходом расправляясь со слишком бдительными немцами. Вероятно, не поддавшимися наведенному мороку.

Ни малейшего следа гнева не испытывал фон Экк. Этой блистательной ночью он не делил людей на своих и чужих. Рихарда словно несла на себе теплая волна восторженного блаженства – все его мучительные раздумья в одночасье получили желанное подтверждение, освободив натуру от неуверенности и колебаний. То, что он долго искал и мечтал найти – вот оно, рядом, и греет незримым пламенем ослепительной истины.

«Сбылось!» – дрогнули губы барона.

На лес опустилась глухая ночь, но сон никак не мог отогнать хороводы мыслей.

Как всё происходит? Что служит причиной? Проистекает ли «вриль» из естества Лушина или это некая приходящая сила, рассеянная в природе, и задача комбата – собрать ее, впитать в себя, концентрируя в необоримую мощь?

Получается, что командир делится «врилем» с бойцами, придавая им немыслимую быстроту, а обретенная скорость сообщает «берсеркам» мнимую неуязвимость. Как попасть в сверхбыстрого воина, если его перемещения трудно уловить? Только случайно…

– Чего не спишь? – проворчала тьма голосом Ходановича.

– Да не заснуть никак! – пожаловался Рихард, почти не притворяясь.

– Спать, Леха, спать… Это приказ.

– Есть!

Старшина убрел, как дух леса – ни единая веточка не треснула под сапогом, даже листик не прошуршал. Унимая волнение, барон завернулся в плащ-палатку и закрыл глаза.

Нервишки шалят – это понятно… Ничего, пройдет. А вот спокойная уверенность, ясное знание – останутся. Ему повезло, как никому другому – он оказался в шаге от чуда, от восхитительной тайны, разгадать которую – великое счастье.

Рихард незаметно задремал. Во сне он летал, силою мысли паря меж облаков. Смеялся, догоняя пугливого орла. Пел во все горло, и голос его таял в прозрачной синеве.

Из газеты «Красная Звезда»:

«ДЕЙСТВУЮЩАЯ АРМИЯ, 21 сентября. Бои в районе Сталинграда продолжаются с неослабевающим ожесточением. Наши части активными действиями нанесли врагу ряд крепких ударов и очистили от немцев несколько улиц. Немцы прилагают все усилия, чтобы любой ценой создать перевес в силах и склонить ход боев в свою пользу.

Потери немецких войск под Сталинградом огромны. Но все же германское командование продолжает бросать свои полки и дивизии на Сталинград. Защитники города показали, что они в силах выстоять перед натиском врага…»

Глава 12

Вторник, 22 сентября. Раннее утро.

Вяземский район

Мы удачно свернули с дороги, не доезжая Торбеева, иначе столкнулись бы с моторизованной дивизией СС «Мертвая голова». Точнее, с ее остатками-недобитками, вырвавшимися из окружения под Демянском – сильно потрепанным 3-м танковым полком и парой артиллерийских дивизионов. Как только разведчики доложили про опасных соседей, я сразу же и представил себе, что танкисты-эсэсовцы сделают со стрелковым батальоном – устроят роскошное сафари! Загонят нас и перестреляют к такой-то матери.

Что толку в моей экстрасенсорике? Я как был сержантом, так им и остался, «академиев не кончал». Троцкий поступил по-предательски, по-дурацки, когда на пустом месте строил Красную Армию. Отринул «бес революции» царских офицеров, а с ними вместе и бесценный опыт поколений воинов, постигших науку побеждать.

А вот немцы не расстреливали своих генералов. И теперь они лупят младшего унтер-офицера Жукова, юнкера Говорова, старшего унтер-офицера Рокоссовского, ефрейтора Малиновского… Вот ведь… Правда, за державу обидно.

Ведь мы так ничего и не «сварили» в Демянском котле! Окружили немцев, осталось только добить, а они мастерски отражали атаки подпрапорщика Тимошенко…

За откинутым бронещитком проползали деревья, и мои губы дрогнули, сжимаясь. Может, хоть на этот раз удастся накрыть котелок крышкой?..

Я ведь точно помнил, что в октябре покинутой нами реальности дивизию «Тотенкопф», потерявшую восьмерых из десяти, увезли в Южную Францию, лишь бы эсэсовцы очухались.

О-ля-ля, Лимож… У робких аборигенов сразу мокнут штаны, стоит только истинному арийцу глянуть на них, а дисциплинированные туземки послушно раздвигают ноги…

Не вышло, значит. Свернули бравые СС-маны на Вязьму…

Я крепко задумался. А ведь версия у Пахи с Тёмкой верная выходит. Наши действуют по-суворовски, перехватывают инициативу, навязывают врагу свой бой – и немцы мечутся, спешно подтягивают резервы!

Меня потянуло азартно заерзать, но утерпел.

«Вот оно, мое вмешательство! – разволновался я, облизывая сухие губы. – С подачи попаданцев группа армий «Центр» терпит поражение и латает наши прорывы на Западном и Калининском фронтах. А как? А как всегда! Перебрасывает дивизии с Северо-Западного! Тут даже Сталинград отходит на второй план – если мы прорвем фронт и втопчем в землю 9-ю армию… Хрен нас тогда остановишь! И Гитлер со всей своей шоблой это прекрасно понимает. Не удивлюсь, если самые трезвомыслящие генералы уже списали фельдмаршала Паулюса – без подкреплений 6-я армия обречена, а на кону – Третий рейх! Немцы уже грузят эшелоны, и те шуруют в распоряжение фон Клюге, или кто там сейчас рулит «Центром»… Им главное – удержать фронт! Любой ценой!»

Потирая небритую щеку, я бездумно пялился в амбразуру. Собственно говоря, ничего нового. Как раз этим немцы и занимались в сорок третьем, получив пинка под Сталинградом – потирая ушибленное место, готовились к реваншу на Курской дуге. Всей разницы, что нынче они озаботились спасением Рейха раньше. Или это лишь мои домыслы? Да не-ет…

«А чего тут гадать? – криво усмехнулся я. – В ноябре или в декабре всё станет ясно… Может, еще раньше! Сначала Демянск накроем и блокаду Ленинграда снимем, а потом Левитан сообщит о разгроме немецко-фашистских захватчиков под Сталинградом!»

Сомнения во мне гуляли, но и надежды росли. Если бы молитвы помогали, я бы лоб разбил, а всё бы поклоны клал…

«Ничего! – мелькнуло в голове. – Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!»

* * *

Мои радисты хихикали в боевом отделении, слушая эфир – немцы искали у себя в тылу отдельную бригаду русских диверсантов. Ну не разубеждать же истинных арийцев…

Разведчики донесли, что фрицы табунами носятся вдоль железной дороги, и я повернул батальон на юг. Надо было исхитриться не просто уйти в прорыв, а связаться с нашими – и ударить с обеих сторон. У меня и пяти сотен бойцов не наберется, но мы-то во вражьем тылу! Двойной удар – это и урон противнику, и брешь в его обороне. А если грамотно воспользоваться моментом да всей 139-й стрелковой ввалиться в открытые нами двери, в гости к 3-му батальону? То-то будет шуму!

Я прислушался. С северо-востока накатывали громы, копотно-черные дымы восходили к небу по косой. Звено «Мессершмиттов», развеивая клубы гари, провыло над дебрями.

Колонна продвигалась по заброшенной лесовозной дороге, и деревья, наступавшие на колею, выпрастывали сучья и скрещивали ветки, пряча своих.

– Товарищ командир! – просунулся сзади Якуш. – Там что-то вроде ремонтных мастерских! Танки чинят и еще что-то… Может, горючим разживемся?

– Мо-ожет… – протянул я, соображая. – Та-ак… Ремонтников не трогать. Порошин!

Командир 8-й роты замаячил за спиной Якуша.

– Окружить рембазу, охрану обезоружить. Выставить дозоры.

– Есть!

А в моей голове закрутился Пашкин образ, с его страстью к железкам, и как он облизывался на трофейную технику. Ну, у меня руки тоже откуда надо растут…

Подвижная ремонтная рота немецкого танкового полка устроилась под дырявым навесом колхозного тока. Тарахтел прицепной электрогенератор, по траве извивались медные кабели. У дощатого сарая приткнулись «летучка» и автокран «Бильштайн».

Я вылез из «Ганомага» и оглядел немцев, жавшихся к столбам навеса – человек двадцать зачуханных работяг, с руками по локоть в смазке и саже. Растерянные, поникшие, они смотрели на русских со страхом и тоскливой обреченностью. Лишь самый коренастый и плотный сжимал кулаки, бросая на нас злые, угрюмые взгляды.

Сохраняя на лице равнодушное выражение, я шагнул под навес. Тягач затащил в тень десяток или чуть больше танков – «четверку», две «тройки» и целый ряд «двоек».

Мне почему-то вспомнилось, что в школе мы называли плохие оценки не «парами», а «цуйками». Уже повзрослев, я выдвинул гипотезу, что это словечко – среднее арифметическое между русской «двойкой», английским «ту» и немецким «цвай». Огласив сей плод научной деятельности на встрече одноклассников, я сорвал аплодисменты…

Ближняя пара «Т-II» не годилась – снаряды рванули в моторных отделениях. А вот третий по счету танк вполне подходил – башню ему снесло, но утроба не пострадала, машина на ходу.

Следующую «двойку», лишенную гусениц, вымазали в глине до подбашенного корпуса – видать, волокли на прицепе за тяжелым тягачом. Зачем-то пощупав «Майбах» в сто сорок «лошадок», притаившийся под крышкой люка, я отер ладонь ветошью и крикнул:

– Никитин!

Красноармеец явился, как джинн из сказки.

– Переведешь этим… – обронил я и повысил голос: – Вы не танкисты! Вы не вели эти «панцеры» в бой, не давили гусеницами детей, как случалось с вашими камарадами. Но вы своим трудом соучаствовали в убийствах наших бойцов и мирных жителей. Поэтому мой долг – расстрелять всех вас к едрене фене… Идиому можно не переводить. – Обведя глазами сжавшихся ремонтников, я усмехнулся. – Однако мне претит лить кровь зазря. Предлагаю сделку: вы очень быстро, очень качественно… э-э… модернизируете три танка «Т-II» – уберете башни, срежете крышу боевого отсека и… Ну, я скажу, что и как. Успеете до обеда – останетесь живы. Гут?

Яша старательно перетолмачил, подбросив немцам проблемку выбора, а те еще пуще растерялись. Мысленно-то они ощущали себя взошедшими на эшафот. Вот уже и ворсистая пенька щекочет шею петлей… И вдруг – помилование!

Задергался ремонтный взвод. После короткой, но яростной перепалки вперед выступил тот самый коренастый и гулко рокотнул:

– Гут!

* * *

Еще десяти не натикало, а Хорст Цингель уже выводил первую «цуйку» из-под навеса – башня убрана, верх боевого отсека аккуратно вырезан, чуть сбоку присобачен станковый «максим», а над бортом выглядывает ствол 82-миллиметрового миномета. Всё, как заказывали!

У меня, правда, не было уверенности насчет миномета, но фрицы же как-то крепят свои 81-миллиметровые внутри кузова «Ганомага»…

Я придирчиво осмотрел «заказ», но придраться не к чему – умеют немцы работать! Особенно если их хорошенько замотивировать. Коренастый Цингель, ходивший в унтерах, гордо улыбнулся.

– Аллес гут, – заценил я, прислушиваясь к мерному грохоту кувалды, треску сварки, торопливому лязгу ключей. – Быков! Принимай.

Командир пулеметной роты недоверчиво глянул на меня.

– Это всё… нам?

– Еще не всё, – фыркнул я насмешливо. – Сажай механика-водителя, пулеметчика и… четырех минометчиков. Или троих хватит? Подносчик как бы лишний уже – всё под рукой… э-э… под ногами. Одного заряжающего достаточно… Ну ладно, потом разберемся! Действуй.

– Есть!

Брезентовое сиденье мехвода занял робевший Будаш, но переделанный танк лошадкой был смирной. Лязгнув гусеницами, «двойка» прокатилась взад-вперед, и разрумянившийся «возница» выглянул над бортиком.

– Нормально, товарищ командир!

И тут же заполошным эхом отозвался Фадеев:

– Товарищ командир! Вышли на связь!

– Ага! – обрадовался я. Трусцой подбежав к радистам, засевшим в кузове «Ганомага», вытолкнул: – Где они?

– Отбивают Касню, товарищ командир! – Иван, придерживая наушники, согнулся над рацией, пищавшей морзянкой.

– Да это рядом совсем! – Шубин зашуршал картой. – Станция на железной дороге – и деревня по эту сторону путей!

– Салов интересуется! – Фадеев загнулся так, что острые лопатки выступили под гимнастеркой. – Сколько нас, где мы…

– Передавай! – велел я. – Потерь нет. ТЧК. Ударим немцам в тыл в районе Касни в четырнадцать нуль-нуль. ЗПТ. Просим содействия летунов. ТЧК.

Радист стучал ключом, будоража эфир, а мне сразу полегчало – хоть какая-то ясность появилась.

– Боря, шли разведку к Касне!

– Есть! – вытянулся старший адъютант.

– Пусть возьмут «Опель», чтобы туда и обратно. Сколько там немцев, как они укрепились, подходы…

Шубин бросил ладонь к пилотке, даже не замечая, что та недавно принадлежала немецкому «гренадеру», развернулся и убежал вразвалочку, подзывая Годунова. Вскоре «Опель-Блиц» развернулся и, ворча двигателем, убыл на задание.

– Порошин! Быков! Ко мне! – Оглядев обоих, я повернул голову к навесу, где шипела и скворчала сварка, отсвечивая синим и лиловым. – Самоделки наши пойдут впереди, бронетранспортеры из цу… из «двоек» получились получше «бэтушек» – броня с палец толщиной. Хотя «БТ» мощнее… Ну, это я так. М-м… А «Ганомаги», Женя, на твоей совести!

Порошин серьезно кивнул.

– Человек восемь автоматчиков в каждый – и вперед. Пойдем, как ледоколы, а «Опели» за нами… Надо будет, наверное, уплотниться. Оставим часть грузовиков здесь, а то… Растягиваться слишком не хочется.

Уловив мое беспокойство, ротный мягко сказал:

– Прорвемся, товарищ командир.

– Да куда ж мы денемся… – вздохнул я.

Неснимаемое нервное напряжение выматывало. Уши ловили угрожающие шумы, глаза то и дело зыркали вокруг. Тревоги накладывались на недосып, мешаясь с воспоминаниями из фильмов «о войне». Я почти воочию видел, как из-за поворота выруливает «Цундап» – мотоциклист хищно нависает над рулем, а нахохленный пулеметчик в люльке тискает рукоятку «Эмги»…

В этот момент электрогенератор сбавил обороты, зато «хох-дойч» усилил громкость. О чем болтали немцы, я не разобрал – голоса смешались с глухим ревом мотора.

Клацая «гусянками», на выбитую траву скатились две «двойки» сразу.

– Ну, вы, блин, даете… – забурчал я. – Одиннадцати еще нет!

Спрыгнувший с бэтээра Хорст не понял русской речи, но уловил тон и ухмыльнулся. Тут же посерьезнев, он выпрямился, сурово роняя:

– Рот фронт! – и вскинул к плечу сжатый кулак.

* * *

Касню немцы отбили, но времени укрепиться мы им не дали. Ни столбов натыкать и «колючки» накрутить, ни поле минами засадить. Притаившись за взлобком, крутил башней «разутый» танк – гусеницы отдельно, «Т-IV» отдельно. Еще одну «четверку» обваловали на околице – танкисты держали оборону, пока артиллерия занимала свои позиции.

А доблестное серое воинство шмыгало, прячась за разваленными избами, вовсю трещало пулеметами и палило из винтовок по невидимым русским.

Впервые я наблюдал за ходом боя с вражеской стороны – автоколонна укрылась в леске, не доезжая Касни. Отсюда открывался самый узкий участок в линии немецкой обороны – грунтовая дорога цепляла край деревни и виляла по обширному пустырю, упиравшемуся в насыпь рельсового пути, где густо дымил расчлененный паровоз. Грунтовка спотыкалась о железнодорожный переезд с задорно поднятым шлагбаумом и терялась в роще по ту сторону линии фронта.

– Время! – разлепил я губы.

– Две минуты первого, товарищ командир! – озабоченно хмурясь, доложил Шубин. – Что-то наши запаздывают…

– Летять! – донесся до меня голос Лапина, и тут же раздалось грозное шиканье. Нишкни, мол, и не отсвечивай.

Над желтеющей каемкой леса зачернели стремительно растущие пятнышки. Накатился позванивавший гул, и в небе обозначились «Пе-2». Словно перелетные птицы, бомбовозы тянулись вереницей – нагло, как немцы в июне сорок первого – без истребителей прикрытия. Как нам торжественно, в стиле Левитана, передали радисты, с утра «Ил-2» наведались на полевые аэродромы противника и порезвились вволю – носились, как валькирии, круша «Мессершмитты», мешая «Хейнкели» с «Юнкерсами». А тот тяжкий грохот, что мы слыхали на рембазе, объяснялся просто – штурмовики расстреляли эрэсами склад авиабомб, подорвав заодно цистерны с горючим.

Мне, дураку, даже обидно стало – обещал же комполка вдарить немцам по тылам, а за нас, рожденных ползать, летуны сработали…

…«Пешки» не срывались в пике – утюжа немецкие позиции, они опрастывали бомбоотсеки, облегчаясь и взмывая, заворачивая в обратный путь. Бухали взрывы, отдаваясь через твердь – пыль, дым и огонь рвались в небо, раскидывая бревна и тела.

«Эрликоны» долбили с земли, но тут сразу парочка «ФАБ-500» ухнула с вышины, куроча батарею гаубиц, и подмахнула заодно зенитки. Следующий в очереди бомбардировщик стряхнул с себя четыре «ФАБ-250» – фугасы накрыли соседнюю артиллерийскую позицию. Даже до нашей рощицы докатилась воздушная волна, колыхнув ветки – между стволов закружились желтые листья.

Не дожидаясь, пока отбомбятся последние самолеты, я дал отмашку Никитину:

– Жми!

«Ганомаг» зарычал и покатил, швыряясь опадом, налипшим на гусеницы. Выехав на дорогу, быковские БТРы обогнали нас, а «Опели» трюхали сзади, прижимаясь бампер к бамперу.

– Готовимся!

Я рассчитывал на внезапность, на неожиданность. Вдобавок колонна немецкой техники, подъезжающая с тылу, вряд ли вызовет у фашистов особые подозрения. Даже если инфа о «кочующем» русском батальоне и достигла передовой, неужто фрицы откроют огонь без предупреждения по знакомым силуэтам «Ганомагов» и «Опелей-Блиц»? А вот мы…

– Огонь!

У меня над головой затрещал «MG-34», ровно застрочил «максим» на «цуйке», что катилась слева, в промоине за обочиной. Мне был хорошо виден командир расчета минометчиков – теребя записную книжку, он крикнул что-то неслышное наводчику. Тот кивнул, крутя маховички на двуноге, и заряжающий опустил мину в ствол, тут же уводя голову. Как хлопнул выстрел, я не слышал, зато разглядел дымный вихрь на позиции немецких артиллеристов – фрицы метались, тягая за тросы опрокинутую «семьдесятпятку», а тут им горячее подали – ха-арошую порцию раскаленных осколков.

Тарахтели ППШ из кузова, накладывая добавочки, а с какого-то «Опеля» задолбил «дегтярь». Не прицельно, но очень неприятно для немчуры.

– Наши! – заорал водила.

Слева, переваливаясь через развороченные пути, шли «Т-34». Один из танков замер на «короткую» – орудие пальнуло, целясь по обездвиженной «четверке», но не попало. А я растревожился, заерзал – как бы они за нас не взялись!

– Знамя! Знамя! – Вопль будто сам вырвался из меня.

И Быков не сплоховал – над его бэтээром качнулся красный флаг. Вот древко замерло, и ветер развернул красное полотнище, заполоскал, сигнализируя: «Свои, свои!»

«Ганомаг» с ходу проскочил переезд и вывернул к роще. Справа тяжело полз «КВ», постреливая на ходу, но к нам башни не повернул. Видать, признал.

«Слава те…»

Колонна обогнула березняк, сквозивший голыми белыми стволами. Я разглядел цепи бегущих красноармейцев, жавшихся к пылящим танкам, и тут же подлетел «Виллис». Привстав с сиденья, заорал начштаба полка Дробицкий:

– Куда претесь, едрить вашу налево! В атаку, мать-перемать!

«Наши!» – заулыбался я, поправляя фуражку.

– Есть в атаку, товарищ подполковник!

Среда, 23 сентября. Утро.

На подступах к Вязьме

Как и следовало ожидать, «Ганомаги» у меня отобрали. Пожали руку, сказали «спасибо» – и увели. Мол, делиться надо.

Зюзя и вовсе разобиделся. Мы, говорит, трофеи добывали, так чего ж другому полку дарить? Вот взяли бы, да и отняли у фрицев сами!

Я утешал военкома, как мог. Вот, дескать, три «Опеля» оставили-таки, есть к чему «семидесятипятки» цеплять! Пушки мы под Касней добыли, не пропадать же добру… Снарядов, правда, не так чтобы много, но, все равно, настреляешься от души. А уж «цуйками» комдив не заинтересовался. Мол, ваши игрушки – вот и балуйтесь с ними! Мы и поигрались…

Самоделки наши язык не поворачивался к бэтээрам приписать, но машинки вышли на славу. Тут ведь главное – не огневая мощь, а мобильность. А у меня техники хватало, чтобы роту перебросить. Оперативно, то есть щадя разношенные сапоги и не теряя времени. Время же на войне не деньги, а сама жизнь. Не поспел – и аминь.

Вот мы и учились поспевать.

* * *

…Полковая «арта» раскатала немецкие блиндажи по бревнышку, перепахала позиции, как огород весной. Забавно, что окопы противника молчали, когда наши саперы расчищали проходы в минном поле. Лишь вдалеке веял шквал огня, а тут – полный покой. Мертвая тишина.

Только и видно «мародеров» – Симоньян собирает немецкую провизию, лекарства и прочие ништяки, а Зюзя с Ходановичем пополняют нашу оружейную коллекцию.

Комдив, похоже, заразился от меня склонностью к рискованной тактике – на главных участках намечавшегося прорыва сосредоточил максимально возможные силы, и прежде всего артиллерию. На прямой наводке стояли даже тяжелые орудия. Само собой, ударные группировки создавались за счет ослабления остального фронта, где на километр оставалось с полсотни солдат, по пулемету и по орудию. А на участке прорыва – по сотне стволов «арты» на километр! Зато уж дали так дали.

А куда деваться? Предместья Вязьмы… Минные поля, немецкие опорные пункты, связанные ходами сообщения, разветвленная сеть окопов чуть ли не на десять километров в глубину. А в пятнадцати-двадцати километрах – вторая линия обороны, которую тоже надо прорывать… Прогрызать, пробиваться, оставляя на колючках окровавленную плоть.

– Товарищ командир! – Шубин вынырнул из траншеи, как чертик из коробочки. – Разведчики вернулись. Немцы засели на объекте «коровник»… Да коровник и есть! Но стены там толстенные, а у них пушки-пятидесятки в каждом окне, да «эмгачи». На флангах врыты в землю «тройки»…

– Карту! – скомандовал я.

Адъютант поспешно развернул искомое.

– Ага… Стены – это, конечно, стены, но есть же еще и крыша… – Мой палец уткнулся в нужный квадрат. – Гляди, вот тут овраг. Если туда подогнать «цуйки», они красиво накроют объект «коровник» минами. Только корректировщика бы еще, с рацией… Ну, вот сюда хотя бы. Высотка, не высотка, а все же… Да, и в компанию ему трех пэтээрщиков. Пусть пощупают башню того танка, что справа. Тридцать миллиметров… должны пробить! Давай…

– Есть!

Корректировать огонь напросился Бритиков, радистом к нему вызвался Трошкин. До оврага их подбросили на «цуйке», а дальше ползком. Хорошо хоть, хляби не разверзлись – трава сухая, все еще зеленая. Не берет ее осень…

Шелест снаряда я скорее учуял, чем услыхал. Грохнуло в стороне – видать, тот самый танк выстрелил. Бронебойщики еще до него не добрались… А вот пушки «коровника» почему-то молчали. Ждут, пока закричим «ура!» и сорвемся в атаку? Ждите, ждите…

Еще разок раскатисто жахнуло. На этот раз накрыло уже подорванный блиндаж. Третий выстрел отозвался двойным взрывом – сдетонировала противотанковая мина. Ну, саперам меньше работы… Лишь бы не задело кого из ребят Косенчука…

Резкая пальба из ПТР донеслась приглушенно, порченная эхом. Наверное, удачно отстрелялись – танковое орудие смолкло. Зато едва слышно сработали минометы «цуек», и вскоре три взрыва слились в один. Попали? Мимо? Судя по паузе, скорей промазали – и корректируют огонь.

Залп… Еще залп… Ага! Нащупали, бьют точно!

Не выдержав, кинулся по траншее к наблюдательному пункту, козыряя по дороге лейтенантам батальона. Выбрался я к Шубину как раз вовремя – шальная мина, проломив крышу, рванула более чем удачно. Видать, немцы сложили у стены боеприпас – аккуратный штабель из снарядных ящиков. Вот в них-то и воткнулся наш «горячий привет».

Разрывы зачастили, сходясь – огонь с дымом сорвал крышу. Веером полетели обломки балок и стропил, скрученные листы кровельного железа – хорошо строили, крепко, на века! А мины залетали и залетали в прямоугольник толстых стен, выбивая все живое, кромсая дважды убитое. Чтобы с гарантией.

– Ходанович! Хватай своих – и на «Опель»! Зачистишь коровник – сразу разворачивай артиллерию!

– Есть!

А я не спеша зашагал по лабиринту траншей. Молодцы фрицы, постарались – даже голову клонить не надо…

* * *

Левую «тройку», изображавшую ДОТ, добили сверху. Двух «коктейлей Молотова» хватило, чтобы парочка танкистов вылезла подышать свежим воздухом. Тут-то их Лапин и приголубил по-свойски. Больше не дышат.

Бритиков тут же кинулся к своим пушечкам, развернул их, но, как назло, ни одного танка в прямой видимости. Ну, хоть «Ганомагу» влепили – замешкался броневичок, пыля по краю противотанкового рва…

А «тридцатьчетверок» на нашем участке и не видать. Зато выдвинулся взвод «КВ» с пушчонками не по размеру брони. Тяжелые танки развернулись и проехали до того самого места, где после артналета обрушились оба края рва. «КВ» съехали с нашей стороны и вскарабкались на противоположную. Этим машинам без разницы, куда целятся немецкие «ПТО» – в лоб или в борт. Все равно не пробьют. Я головой покачал, примечая фрицевскую болванку, застрявшую в танковой броне – всадили, как в пластилин.

Представляю, каково пришлось экипажу машины боевой – оказаться внутри Царь-колокола, когда по нему бьют громадной кувалдой!

– Быков! Порошин! За броней!

– Есть!

– «Цуйки» на флангах!

Час спустя мы продвинулись еще на километр – три линии столбов, опутанных колючей проволокой, нас не остановили, а с парой пулеметных гнезд разобрался Бритиков.

«Климы» основательно утюжили окопы, а особо ретивую немчуру, готовую швырнуть под гусеницы связку гранат, отваживали мои пехотинцы. Классика.

Вклинившись глубоко в немецкую оборону, мы задержались, «осваивая» фланги и дожидаясь родимого полка. Как только однополчане занимали подготовленные нами позиции, мы снова уходили вперед.

А ровно в два я остановил наступление. Батальон как раз выбил немцев с полуразваленного заводика, превращенного их сумрачным гением в опорный пункт, и подсчитывал трофеи.

– Пожрать бы, – сообщил я Симоньяну, прощаясь. – Война войной, а обед – по расписанию!

* * *

Показалось ли мне или многие красноармейцы на деле перенимали мое отношение к бою? Я не ярился, не рвал на груди тельняшку, а просто работал – уничтожал врага. Обстоятельно, умеючи, с толком.

А чего зря ненавидеть, стресс себе зарабатывать? Война и без того занятие нелегкое, чего ж еще пуще отягощать тело и душу? И тут самым главным было отношение к происходящему.

Многие из моих бойцов верили в окончательную победу, надеялись на нее, убеждали себя в неминуемом разгроме тевтонских полчищ, и лишь я один точно знал – если доживу, если не убьют, то обязательно распишусь на рейхстаге.

И вот эта моя спокойная уверенность действовала куда лучше зажигательных речей или логических рассуждений. Я так и сказал однажды, когда ко мне в очередной раз пристал комсорг: «Не знаю точно, когда мы одержим верх – в сорок пятом или в сорок четвертом, ибо враг силен, но победа – лишь вопрос времени. Чем лучше будем воевать на своем участке фронта, тем быстрее доберемся до Берлина».

Даже если необстрелянное пополнение, находясь под гнетом знобящих тревог, испытывало сомнения в будущей капитуляции Германии, я не сердился, не злился, не отчитывал неверующих, а добродушно посмеивался над их детскими страхами.

И это поневоле успокаивало людей. А если дело и доходило до ругани, то поводы для нее находились вполне себе житейские, с поправкой на боевые действия. Я вдалбливал в солдатские головы простые правила техники безопасности.

Умереть легко, но ты не для того призван, чтобы стать удобрением на поле боя! Твоя обязанность, твой долг – убивать врага. А чтобы решать эту задачу, изволь носить каску, ползать, вжимаясь в землю, использовать любое укрытие – ямку или бугорок! Ты нужен своим родным, любимым, ближним и дальним, нужен живой и здоровый. Успеешь еще помереть. А победа… Да никуда она от нас не денется…

…Пользуясь тем, что я благодушествовал опосля похлебки, ко мне подсел Артем.

– Как ты думаешь, – негромко спросил он, оглянувшись, – что будет дальше?

– Разгром немцев под Сталинградом, – лениво ответил я, умащиваясь поудобней.

– Да это и так понятно, – терпеливо продолжил Трошкин. – А потом? Через год? Через два? После войны?

– Чтобы ответить на эти вопросы, – завел я назидательно, – вспомни историю СССР за какой-то там класс, только с поправкой на наш попадос. Что будет… – Фырканье вышло у меня как бы само собою. – То и будет. Курскую дугу я тебе обещаю. Скорее всего, в знакомом нам формате, ведь подготовка к ней уже идет, по сути, разве что приказы еще не даны. А вот дальше… Да черт его знает… Если мы не затянем до сорок четвертого, а выйдем на границы раньше… Мне кажется, тогда можно будет ударить по Рейху с двух направлений, как немцы рассчитывали напасть на нас до плана «Барбаросса»… Ну, не знаю! Я, понимаешь, терпеть не могу пшеков и разменивать жизни наших солдат за свободу Польши не хочу. Блокировать ее, что ли… А ударить по Кёнигсбергу – и вдоль Балтики на Данциг, до самого Гамбурга! И с Берлином то же самое. На кой его было штурмовать? Блокировать – и всего делов! Проголодаются – сами разом хенде хох… И бить с юга на Мюнхен, оставив в стороне и Румынию, и Болгарию, и Венгрию! На хрен они нам сдались? С этой мелочью потом разберемся! Может, я и фиговый стратег, конечно… Просто за державу обидно! Пока мы Берлин брали, американцы без боя отхватили всю Западную Германию! Нет уж… Если и заводить ГДР, то в границах до самой Франции! Так будет справедливо. А потом… – Я пожал плечами. – Суп с котом. Знаешь, можно себе нарисовать будущее, в котором мы избежим всех прошлых ошибок. Вот только не вляпаемся ли мы тогда в новые? Кто это может знать? Вот тебе простой пример. Допустим, Сталин не отдаляет от себя Власика и Берию. Тогда в пятьдесят третьем никто не позволит Хрущеву уморить вождя, не пропуская к нему врачей. Иосиф Виссарионович выздоровеет, доведет до ума давно задуманные программы – по строительству жилья, по освоению целины, – которые Никита извратил и напортачил так, что офигеть можно. Но Сталин не вечен. Допустим, он доживет до Гагарина. А дальше? Кто придет ему на смену? Берия? Жуков? Или все тот же пронырливый «Кукурузер»? А фиг его знает… Вот и думай.

Тут Трошкин вытянулся и уставным голосом вытолкнул:

– Разрешите идти?

– Ступай…

А, вот кто Тёмку спугнул… Ко мне подсел Порошин.

– Товарищ командир, рота готова выполнять задание командования.

– Ну, раз готова… Буди танкистов – и вперед!

Двумя часами позже наш полк вышел ко второй линии немецкой обороны. На горизонте уже отчетливо просматривались окраины Вязьмы.

* * *

Удивительно, насколько мелкие переживания тревожили меня в бою. Немцы осатанели совершенно, а меня беспокоит фуражка, сбитая не то пулей, не то еще чем. Сказал бы спасибо судьбе за то, что увесистый кусочек рваного железа чиркнул выше макушки, и беги себе дальше, пали из «ППШ» от пуза! Так нет же.

А все-таки есть что-то странное и непонятное на войне. Вон красноармеец Непряев – боялся до жути, что его убьют. Убили. А я со своими «головорезами» как заговоренный!

Что фуражка! Мне в паху шаровары взрезало осколком! Ни царапины на теле, а по штанам будто бритвой полоснули. И рукав пробит навылет, как раз под мышкой… Три смерти – и все мимо.

А Вязьма – вот она! Распластавшись по стене крайнего дома, я махнул рукой Порошину: в атаку!

– Ур-ра-а! – грянула 8-я рота, срываясь на бег, обгоняя «цуйки».

Отдышавшись, я приложил пятерню к теплым кирпичам, словно заряжаясь силой родной земли. Выдохнул – и понесся за своими.

Из газеты «Красная Звезда»:

«ВОЛХОВСКИЙ ФРОНТ, 21 сентября. В районе Синявино среди лесов и торфяных болот продолжаются упорные бои. Немцы, вводя в действие свежие резервы, часто предпринимают контратаки силою до батальона, как правило, при поддержке танков и большого количества авиации. Наши части стойко отражают контратаки противника и наносят ему большой урон…»

Глава 13

Среда, 21 октября. Утро.

Москва, Кремль

«Куряки» напустили дыму, мешая изысканный «Казбек» с дешевой «Звездочкой» – сизое облачко висело над головами, растягиваясь по кабинету. Сталин не выдержал – поднялся, чтобы окунуться в ароматные клубы, раз уж досмолил свою «норму».

Жестом усадив комсостав на место, он прошелся вдоль стола за генеральскими спинами. Даже остывший редкий дымок щекотал ноздри, доставляя удовольствие. Иосиф Виссарионович повернул голову к портрету Ленина, словно советуясь, и неспешно заговорил:

– Немецкие войска превосходят нас нэ только выучкой и дисциплиной, но и слаженностью. Мы же осваиваем эти элементы победы на ходу, берем у противника уроки и платим за них большой кровью…

– Товарищ Сталин, – осторожно промолвил Тимошенко, выворачивая лысую голову, – всё же улучшилось положение, серьезно улучшилось. Мы уменьшили полосы наступления наших дивизий и довели плотность орудий до ста тридцати единиц на один километр участка прорыва. Нам бы техники побольше да получше…

– А вы бы трофейной пользовались, – усмехнулся вождь неласково. – Вон, товарищ Жюков рассказывал, как один находчивый комбат две своих роты броневиками обеспечил. Брал да и переделывал немецкие легкие танки! В каком… м-м… полку?

– В 718-м стрелковом, товарищ Сталин, – привстал Жуков.

Хозяин кабинета покивал и уставился на своего зама, сужая рысьи глаза.

– Доложите обстановку, – сухо велел он.

Георгий Константинович торопливо вышел из-за стола, одергивая гимнастерку.

– Операция «Юпитер» успешно завершена, товарищ Сталин, – четко выговорил он, тыча растопыренными пальцами в карту на стене. – Совместными ударами 41-й, 22-й, 39-й и 30-й армий Калининского фронта, поддержанных 1-м, 2-м и 3-м механизированными корпусами, а также 20-й и 31-й армий Западного фронта, при поддержке 5-го и 6-го мехкорпусов, мы освободили Вязьму и Гжатск. 9-я немецкая армия и часть 4-й армии отступили на линию Духовщина – Дорогобуж – Спас-Деменск. Командование вермахта собиралось в течение месяца эвакуировать награбленное добро и боевую технику, создать оборонительные рубежи, разрушить при отходе все мосты, заминировать все городские здания, отравить колодцы и сжечь деревни. Однако стремительное наступление наших войск помешало осуществлению этих преступных замыслов. Согласно разведданным, немцы планировали выровнять линию фронта – и высвободить в качестве резерва пятнадцать пехотных дивизий, две моторизованных, две танковых и одну кавалерийскую дивизию СС. Но мы сорвали и эти планы! – Жуков шлепнул ладонью, накрывая Новгородскую область. – Весной нам не удалось уничтожить группировку противника в Демянском котле – немцы вышли из окружения, заняв Рамушевский коридор…

– Немцы воевать умеют, – усмехнулся вождь.

– Но буквально на прошлой неделе, – зачастил генерал армии, словно в оправдание, – войска Северо-Западного фронта перерезали эту пуповину! 11-я армия, 1-я и 3-я ударные, поддержанные 7-м механизированным корпусом, вторично окружили противника! Семь немецких дивизий из 16-й армии оказались в мешке, а остальные, вместе с частями 18-й армии, отведены за реку Ловать. И часть того самого резерва, который едва успели собрать в группе армий «Центр», тут же перебросили в помощь группе «Север»!

Сталин приблизился к карте, и Жуков поспешно убрал руку.

– А другая часть? – Желтые зрачки вождя скользили по двуцветным линиям фронтов.

– Моторизованная дивизия «Великая Германия» и 14-я танковая дивизия сосредоточены в районе Дорогобужа, товарищ Сталин. Именно туда мы направим главный удар в полосе наступления Калининского фронта.

– Только не торопитесь, товарищ Жюков. Берегите бойцов, дайте им отдых – и обеспечьте всем необходимым, вплоть до выезда бригад артистов.

– Есть, товарищ Сталин!

Иосиф Виссарионович снова оглядел карту. Да, выровнялась линия фронта… Но враг не сломлен. Нет, не сломлен…

– Остерегайтесь поспешных шагов, товарищи, – молвил он негромко. – Нам нельзя больше терпеть поражения из-за собственного разгильдяйства и преступных ошибок. Мы дали фашистам сдачи, но до победы еще очень, очень далеко…

Тот же день, позже.

Вязьма, улица Комсомольская

Из штаба полка я не вышел, а выпорхнул, чувствуя себя космонавтом в невесомости. Покружил без дела и цели по Советской площади, как вдруг уловил голос Кристины, в котором нежность удивительным образом мешалась с ехидцей:

– Вот так вот, Тёма… Загордился наш комбат, нижних чинов в упор не видит…

Я разулыбался во всю мощь хорошего настроения.

– Да было бы кого замечать! Вредин всяких… – Мои руки, орудуя сами по себе, притиснули девушку.

– Чего это – вредин? – затрепыхалась Кристя, рефлекторно надувая губки.

– Ладно, ладно! – капитулировал я. – Хорошеньких таких врединок.

– Ой-ё-ёй… – протянула врачиня. – Это кто еще из нас вредный!

– Ну я, конечно.

Трошкин засмеялся, как в детстве, без особой причины. Просто радуясь друзьям, зыбкому покою и на редкость теплой погоде. Хляби небесные иссякли – лило, лило, но дороги развезло весьма умеренно. Дожди лишь сбили последнюю листву, оголив мокрые ветви – леса сквозили перечеркнутым объемом, дыша сыростью и прелью.

– А чего это ты ничего не рассказываешь? – театрально возмутилась Кристина.

– В лицах? – фыркнул я.

– Именно!

– Ну, прихожу, значит, на совещание. Судили-рядили… «Разойтись! – командует подполковник. – А вас, товарищ Лушин, я попрошу остаться».

– Прям как Штирлица! – хихикнул Тёма.

– Я тоже уловил сходство… «Ну что, – говорит, – товарищ политрук, не пропало желание перейти в командный состав?» Я вытягиваюсь по стойке «смирно». «Как юный пионер, – чеканю, – всегда готов!» «Молодца! – крякает товарищ Салов. – Начштаба, пиши представление на комбата на очередное воинское звание – капитан! И… Что ему там полагается за два сбитых “мессера”?» А Дробицкий с места: «Орден Отечественной войны – и две тыщи рублев!» – Помолчав, потянув паузу, я добавил, наслаждаясь восторгом в девичьих глазах: – Это было ровно десять дней назад.

Неторопливо сунув руку в оттопырившийся карман гимнастерки, выудил красную коробочку с орденом – и новенькие петлицы. На защитном фоне тускло зеленела заветная «шпала».

– И-и-и! Капита-ан! – Пища от радости, Кристина стиснула меня и жарко чмокнула в щечку.

Хм… Признаться, даже дружеский поцелуй товарища военфельдшера куда приятней крепкого рукопожатия товарища подполковника…

– Никакого чинопочитания, – строго попенял девушке Трошкин, но удержать серьезное выражение лица не сумел – расплылся. – Так это… обмыть бы надо!

– Ну а как же, – ответил я, посмеиваясь, – законы чтим…

– Ой, а пойдемте в кремль? – воскликнула Кристина. – Я там еще ни разу не была!

Меня шибче осеннего солнца грела шаловливая радость девушки – и пусть она длится подольше, замывая скорбную память. Понятно, что горе не избыть, но хоть тоскливая, мучительная чернота осядет. Останется лишь светлая печаль, не рвущая душу.

– В кремль! – постановил я.

Там же, позже

Своих я разместил на немецкой рембазе – приземистые мастерские выходили во двор, заставленный битыми танками, грузовиками и бронетранспортерами. Жили скученно, но не скучно. Пока вся дивизия отсыпалась да отъедалась, мы крепили обороноспособность нашего батальона.

«Опели», как я и предполагал, у нас отобрали, зато самоделки из «Т-II» оставили. А мы за полторы недели собрали еще девять «цуек»! По три на каждую роту, по одной на взвод. Народ это дело живо возлюбил. А чего ж… Подвезут до самых окопов, и корячиться, таская железяки на спине, не надо, для этого прицепы есть. «Чего ж так-то не жить?» – как Лапин выразился.

Правда, хоть братство в батальоне и наличествовало, но вот с равенством наметился перекос – бойцы 5-й и 6-й рот ревниво наблюдали, как 8-я полегоньку-потихоньку выделяется, превращаясь в штурмовую роту. Мало того, что я своим «любимчикам» еще пару «цуек» наобещал, так теперь еще затеял «САУ» клепать. Эрзацы, конечно, а все ж… Снова цитирую Лапина: «Моща!»

За основу мы с Порошиным, Будашем и прочими «винтиками-шпунтиками» взяли не легкие «Т-II», а основательные «Т-III» – уж больно сильна отдача у пушек семьдесят пятого калибра, подвеску сломит.

Башни долой. Устанавливаем «семидесятипятку», навариваем рубку. Впереди мехвод и радист, позади – командир, он же наводчик, плюс заряжающий. Боекомплект – тридцать снарядов. Двенадцать, а то и четырнадцать выстрелов в минуту, а бронебойный с дистанции в километр дырявит сто тридцать миллиметров стали. Истребитель танков!

…Вытирая руки ветошью, я медленно обошел вторую по счету самоходку. На первой рубка точно посередке стояла, а на этой мы ее назад сдвинули – так лучше. Жаль только, что бронелисты пришлось по старинке склепывать – отличная ацетиленовая горелка системы Мессера-Гризгейма резала их аккуратно и точно, а вот аустенитные электроды – йок. Кончились.

«Ну и ладно, обойдемся как-нибудь…»

– Товарищ командир! – пробился сквозь корпус глухой голос Кравцова, до войны слесарившего на «Уралмаше». – Готово! Прикрутил! Хрен отвернешь…

– Вылезай! – отозвался я. – Хватит на сегодня. А то товарищ Симоньян уже истосковался, глядючи, как похлебка стынет…

Кряхтя, Леха вылез из верхнего люка и спрыгнул.

– Товарищ командир… – завел он опасливо, обтирая руки о замасленный комбез. – А чё всё 8-й? А нам?

Я усмехнулся, косясь на красноармейцев, ловивших каждый звучок.

– Не волнуйся, всем перепадет. Просто у 8-й больше опыта в штурмовке. Полунино, Тимофеево, Ржев, Сычевка, Вязьма… Тактика у нас такая будет – 8-я рота идет впереди, как ударная сила, а 5-я и 6-я прикрывают. Ну, и зачищают – походу, на флангах…

– Здоровеньки булы! – разнесся эхом голос по мастерской.

Замполит вкатился шустрым колобком. После переаттестации он переживал лишь «наполовину», по его собственному выражению. Как хотел Зюзя идти «по политической части», так и шел, а вот из-за понижения в звании расстраивался. «На пьятдесят карбованцив менше!» – сокрушенно мотал он головой.

Меня подобное отношение к службе не коробило – Данил Григорьевич в герои не рвался, но и труса не праздновал. Справно тащил свою лямку – вон, загонял совсем Яруту, художника нашего. Вторую стенгазету за месяц вывешивает.

Я лично не в курсе, сколько капитану Лушину в финотделе насчитали, так ведь у меня и нет никого. А у Зюзи жена, трое ребятишек и любимая теща с больными ногами…

– Трэба Яруте сказаты, щоб зирку намалював, – привстав на цыпочки, замполит похлопал по рубке. – Ось туточки! Товарищ комбат, я чого прийшов… Поповнення у нас, двадцять червоноармийцив. На довольствие поставыв, всэ чин чинарем… Та й думку гадаю: а чому б всьому батальону нэ выихаты на учения? И технику обкатаем, и хлопцив!

– Хм… – Сапогом я качнул гусеницу, словно проверяя натяг. – Мысль здравая, так ведь боеприпасов не напасешься. Модель, скотина, все вывез!

– А ось и нэ усэ! Дэщо залышылося, – торжествующе парировал Зюзя. – Полвагона вам хватыть?

Четверг, 22 октября. Раннее утро.

Вяземский район, Глебово урочище

Вечером прошел слабый дождь, ночь стояла холодная, а с утра «потеплело» – плюс пять, как в холодильнике. Зюзя молодец, раздобыл телогрейки и ватные штаны на весь батальон, но мы не привередничали, обошлись шинелями. Не зима, чай.

Мой НП уместился в старом немецком окопе с краю пологого обрыва. Вся низина пугала чуждостью лунного кратера – сплошь растрескавшаяся глина, будто на пустынных такырах, да оплывшие холмы щебня – из тутошних карьеров гравий набирали. Вон и рельсы ржавеют поперек песчистых наметов…

Впрочем, рыжего металла здесь в достатке – бои шли жаркие. Мне сверху виден «КВ» и около десятка немецких «панцеров», а подалее из-за холма выглядывает башня «тридцатьчетверки». Под хмурым небом, похожим на застывший дым, безрадостный пейзаж нагонял тоску.

Между отвалами заметался краткий и звенящий грохот выстрела. Я тут же приник к стереотрубе, высматривая подробности учебного боя. Ага… Это «однойка» садит бронебойным. Самоходка-самоделка, выкрашенная в болотно-зеленый цвет, зато с яркой красной звездой на рубке, резво переместилась, покидая междурядье и прячась за опрокинутой грузовой платформой, истерзанной огнем.

– Товарищ командир! – крикнул Тёма, протягивая наушники с ларингофонами. – Седьмой на связи!

– Первый, Первый! Я Седьмой! Цель поражена!

– Первый – Седьмому. – Я снова приник к окулярам. Черная дыра в охристом боку «четверки» дымилась. – Вижу! Зачет! Только не отрывайся от пехоты, иначе самого поразят!

– Понял!

– Давай…

В полном согласии с простеньким сценарием мимо трижды подбитого «Т-II» шмыгнули новенькие «цуйки» 5-й роты. Звать так «безбашенные» бронеходы было не совсем верно, мы их переделали из чешских легких танков «LT», да какая разница…

Три «цуйки», гогоча «максимами», пронеслись среди насыпей – только камешки веером из-под узких гусениц.

– Пятый, я Первый! Считай, тебя уже нет! Чего ты ломишься?

Так и есть! Бритиков решил срезать угол и вынесся на «минное поле» – под днищем самоходки бахнул взрывпакет. Готов…

Протянув Артему наушники, я проворчал:

– Дурак… На ровном месте!

– Погорячился, товарищ командир, – вставил Трошкин свои пять копеек.

– Еще как… – буркнул я. – Горит его самоходка, а экипаж поджаривается, как окорочка на гриле…

– Товарищ командир! – крикнул Годунов издалека. Проскочив траншею, он затормозил, и выдохнул: – Там… Лелюшенко!

– Генерал-майор? – хладнокровно уточнил я, и сержант истово закивал.

– Вас кличет!

Кисло поморщившись – не дают спокойно учения провести! – я отправился встречать командующего 30-й армией.

Не знаю… Тошка подозревает, что это у меня кокетство такое – уверять, что ничем особенным я на реальность не воздействую. Но правда же… Просто вмешиваюсь в бой, переиначиваю сражение по-своему – на уровне роты! Может, именно этого скромного усилия и не хватало, чтобы по цепочке рота – батальон – полк – дивизия – армия – фронт менять ход битвы? Там, где по знакомым мне сайтам наши буквально прогрызали рубежи обороны, 8-я рота прорывалась в тыл, затягивая за собой всю цепочку – и вот она, ее благородие госпожа Победа! Еще не та, далекая-предалекая майская грёза, но все же…

А Лелюшенко – «универсальный полководец», толк из него выйдет…

Полный непочтительного снисхождения, я шагнул навстречу командарму. В расстегнутой шинели, смяв фуражку на бритой голове, Дмитрий Данилович водил биноклем, обозревая поле брани. Адъютанты и охрана с «ППШ» переминались в сторонке.

– Товарищ генерал-майор! – вытянулся я, козыряя с привычной четкостью. – Капитан Лушин по вашему приказанию прибыл.

– Ага! – ухмыльнулся Лелюшенко, оглядывая меня. – Помню, помню… Политрук! Твои? – он повел биноклем в сторону карьера.

– Да, товарищ генерал-майор, – ответил я со спокойной гордостью. – 3-й стрелковый батальон 718-го полка на учениях…

– Да не очень-то он и стрелковый! – хохотнул командующий. – Скорее, механизированный. А боезапаса не жалко? Трофейный как-никак!

– Мой замполит намедни обнаружил разбомбленный вагон, товарищ генерал-майор. Покопался, а там полно ящиков с неразорвавшимися снарядами для «семидесятипятки» и «ахт-ахт»!

– Смекалка – дело полезное… А технику где брали?

– Переделывали из немецких легких танков, товарищ генерал-майор. На ходу девять бронетранспортеров, по одному на взвод, не считая двух броневиков, вооруженных минометами. Вчера доделали вторую самоходку с 75-миллиметровым орудием… Кстати, первая из них на позиции.

– Ну-ка, ну-ка…

Лелюшенко приник к оптике, а «однойка», словно красуясь, подвернула – и куст яростного огня вырвался из пушки. Секунду спустя донеслось громыханье выстрела.

– Дистанция девятьсот метров, товарищ генерал-майор, – вытолкнул я напряженным горлом. – Лобовая броня немецкого танка – пятьдесят миллиметров…

– Попал! – воскликнул командарм, смахивая груз с души. – Ну, дает…

– Истребитель танков, товарищ генерал-майор, – скромно, но с оттенком форса поддакнул я.

– Молодцы! – энергично кивнул Лелюшенко. – Двадцать пятого наступаем, товарищ капитан… И пусть вам будет легко в бою.

Суббота, 24 октября. Утро.

Смоленская область, Соловьёва переправа

За сутки до общего наступления 718-й полк выдвинулся в юго-западном направлении, поддержанный двумя танковыми бригадами на флангах и прикрытый с воздуха целым авиаполком. Разведка доносила, что немцы не сидят тихонько на позициях, не корпят над третьей или уже четвертой линией обороны, а перемещаются в полосе будущего наступления, причем очень активно, собираясь в боевые кампфгруппы, мобильные и вооруженные до зубов.

В штадиве решили слегка «расчистить» местность серией боев местного значения, Салов взял под козырек и вызвал меня. А кому еще рыскать в авангарде, как не головорезам капитана Лушина?

Нет, я-то был согласен, но не вполне готов. Так командиру полка и заявил: «А давайте, дескать, переймем «передовой опыт немецких товарищей»? Организуем батальонную тактическую группу!»

Надо сказать, Салов всегда охотно цеплялся за новое. Почему бы не обкатать хорошую с виду идею? И мой 3-й батальон за какие-то сутки «накачался» в приличную «БТГ». Нам придали аж пять трехосных грузовиков «ГАЗ-ААА» со средствами ПВО – две строенные установки с ДШК и три 25-миллиметровые спарки «94-КМ». Через полчаса подъехал танковый взвод. Увы, не «тридцатьчетверок», а «БТ-7», но зато пять единиц.

А еще комполка от щедрот своих выделил батарею редких 57-миллиметровых противотанковых пушек. Их еще весной 41-го начали выпускать. Наклепали штук триста с чем-то и сказали: «Баста!» Уж слишком мощными получились орудия! С километра пробивали 96 мм брони! И случались казусы – снаряд прошивал насквозь легкий немецкий танк, мало что повредив. Ничего, скоро наши опомнятся, когда на фронт притащатся «Пантеры» с «Тиграми»…

Ну а мы бодро сказали «спасибо» за чуткое командование и взяли пушки на буксир. Три огневых взвода, шесть стволов – и целая толпа командиров орудий, наводчиков, заряжающих, снарядных, подносчиков… В хозяйстве пригодятся.

Нам даже пару «Ганомагов» вернули и полдесятка «Опелей-Блиц», тех самых, которые мы же и затрофеили. И, как вишенка на торте, пригнали четыре «Студебеккера» с реактивными установками. «Катюши»!

Зюзя гоголем ходил, всё насмотреться не мог на такое-то богатство. Пришлось его огорчить: «БТГ» – это временно…

…Команду «Подъем!» я дал в семь утра – пусть парни выспятся как следует. Сборы были недолгими: – оделись, умылись, каши навернули – и вперед, бить врага.

Техники у меня скопилось до черта, поэтому пешком не ходили, расселись кто куда. Лично я занял привычный «Ганомаг» – в кузов набились сорвиголовы Якуша, а за руль сел Никитин.

– Вперед!

«Цуйки» с разведчиками умчались в дозор, а за ними выдвинулась вся моя рать. Артёмка не разгибал спины, сращивая связь с разросшимися взводами, да и старший адъютант бегал в мыле. За день перезнакомиться со всеми поспеешь едва ли, а уж организовать плотное взаимодействие… Ничего, пущай опыт нарабатывает.

Мы выбирали заброшенные дороги, двигались окольными путями с востока на запад, вдоль немецкой линии обороны, всё высматривая кампфгруппы, но километров десять нам вообще никто навстречу не попадался. То ли попрятались фрицы, то ли не там мы ищем…

– Товарищ командир! – зашуршал в наушниках Тёмкин голос. – У переправы через Днепр скопление сил противника – Годунов передает! Три танка, «арта», два готовых ДЗОТа, еще один строится. Численность – до батальона!

– Понял. Слушай дальше!

– Так точно!

– Прибью когда-нибудь…

– А-а… А, ну да! Есть!

Фыркнув, я опустил наушники на шею и сверился с картой.

– Группа, стой! Выставить охранение! «Огневикам» – подготовить залп на полбатареи по Соловьёвой переправе!

Освободившись от проводков, я покинул «Ганомаг» и вышел «подышать». Места здесь ровные, сверху всё видать, но авиации не слышно. До переправы по прямой – километра четыре, и немцы нас точно не высмотрят – леса прячут своих. Хоть листва и облетела, но хвоя застит, не выдает.

«Бэтушки», взревывая двигателями, разъезжались, занимая позиции – с их хилой броней тактика засад являлась самой выигрышной. Зенитные самоходные установки поколесили и замерли, выбрав места получше – чтоб они видели всё небо, а вот их заметили не сразу. Артиллеристы, потолковав, выкатили пушки на два самых танкоопасных направления. Дружно заширкали сотни лопаток, ковыряя сыпучую, песчистую землю – обваловывая позиции ПТО, а «студеры» пряча за насыпными полукапонирами – лишь бы движки уберечь.

Я сразу как-то выпрямился – радовалось мое комбатское сердце армейской четкости и мощи.

– «И был вечер, и было утро, – вспомнились мне ветхозаветные предания, – и увидел он, что создал, и вот, хорошо весьма…»

Тут ко мне подошли сразу двое – командир батареи «катюш» и с ним КВУ, командир взвода управления.

– Батарея к залпу готова! – доложил комбатр.

– Действуйте! – дал я отмашку.

– Есть!

Обслуга «катюш» забегала, засуетилась, но в их беготне угадывался некий строгий алгоритм, итог учений и боевого опыта.

– Угломер… Наводить по буссоли… – донесся голос комбатра. – Прицел…

Направляющие на двух «катюшах» медленно задрались кверху, наводчик дал несколько делений прицела на рассеивание.

– Готово? Колпачки снять! Готово?.. Расчеты в укрытие!

Водители, наводчики, подносчики-заряжающие в окопе залегли, а командиры установок скрылись в кабинах «студеров».

– По фашистской сволочи… залпом… огонь!

Полсекунды минуло, и первые снаряды, распушив «лисьи хвосты» выхлопа, сорвались с рельсов, покрывая лес раздирающим воем. Ракеты уносились легко, описывая крутую дугу, а ведь каждый весил больше сорока кило. Вырывавшийся из сопел огонь сотрясал машины и поднимал облака пыли, швыряясь ветками и травой. Но вот скрылся вдали последний снаряд, и вся моя «БТГ» пришла в движение.

– Выступаем!

«Опели» и «студеры» выдвинулись колонной, «ЗСУ» и танки шли поодаль, охраняя «пехоту на колесах», а «цуйки» с «Ганомагами» катились впереди и на флангах.

– Товарищ командир! – живо заговорил Никитин, выворачивая руль. – А что, опять у нас всё отберут?

– Опять, – усмехнулся я. – Вот выполним свою задачу, и всё… Значит, что?..

– Значит… – задумался водила, поглядывая на дорогу. – Значит, надо ее выполнить получше!

– Правильно! Глядишь, и опять соберемся вместе.

– Как отдельный батальон!

– Ну-у, почти… Группа, готовность!

Я поднапрягся, но нет, недаром мы с Шубиным и Зюзей весь вечер толковали с зенитчиками, танкистами и прочими, влившимися в наш дружный коллектив. Мне не пришлось указывать каждому, куда стать и чем заняться – всяк знал свой маневр.

Переправа открылась сразу за лесом – оба берега покрывали черные круги выгоревшей земли – страшные следы эрэсов. Полста метров – радиус полного поражения. Дымились разваленные ДЗОТы, а танк, в который угодил снаряд, напоминал больше абстрактную скульптуру, чем боевую машину. И тушки, тушки навалом… Растерзанные, обгорелые… Ничего, зверье тут хоть и пуганое, а захоронит. С почестями.

Однако накрыло не всех. Едва мы показались, как тут же газанули два уцелевших танка, разворачивая башни. Пара осколочных усвистала в лес, и тут же засуетились немецкие артиллеристы. Одна пушка шваркнула с западного берега Днепра, вторая…

– Разворачивай! Разворачивай! Живо!

Красные командиры, сержанты и старшины, обильно пересыпая уставные фразы головоломным матом, повели своих в бой.

«Бэтушки» вступили первыми, обстреляв противоположный берег, и тут застрочила «Эмга» по эту сторону речушки – из недостроенного ДЗОТа. Ребятишки Бритикова и пришлые пушкари среагировали моментально, буквально на руках развернув противотанковую пушку. Орудие слегка подпрыгнуло, извергая снаряд, и «эмгач» заткнулся.

Взрывом едва не опрокинуло «цуйку» – это палила «тройка» с того берега – и уже два 57-миллиметровых орудия ударили в ответ. Немецкий танк, схлопотав в борт пару снарядов, заглох, задымил, а «Т-IV» быстренько развернулся к нам передом, как избушка на курногах.

– Прямой наводкой… Огонь!

Ха! Да на таком расстоянии можно было и «Тигра» завалить, не то что дохлую «четверку»! Болванка врубилась в лобовую броню, как колун в осиновое полено, и над речкой прокатился двойной взрыв – с замедлением, но сдетонировала боеукладка в подбитой «тройке», дуэтом с «четверкой».

Немцы не сдавались, пулеметы с той стороны трещали вперебой, а артиллеристы затеяли настоящую дуэль. Задымил «БТ-7». Просел на дырявых шинах «Опель-Блиц». Кого-то из ребят снесло очередью…

А я не волшебник! Даже не злой колдун, чтобы наслать смерть на тот берег! Всего лишь жалкий «экстраскунс», и не ярость благородная вскипала во мне, как волна, а жуткая злоба, безжалостная и беспощадная.

– Минометчики! Огонь! Бритиков! Шмали прямой наводкой!

– Есть!

– Зенитчики! Добавьте от души!

Парочка зенитных пушек задолбила, да с расстановкой, да с оттяжечкой. Рванули мины, вскручивая вихорьки дыма и пыли. Ударили «дашки» обоими трио. Залп выдали противотанковые. Убойный вес раскаленной стали, взрывшей землю и тела на том берегу, впечатлял.

Но только мои губы поползли в улыбку злого торжества, как налетела стайка «мессеров», строча неистово, вспарывая «наш» берег очередями. Пронесясь на бреющем, четыре истребителя ушли в набор высоты и развернулись, снова открывая огонь.

Однако БТГ – это БТГ. Крайнему из «худых» располосовало весь бок слитными очередями ДШК. Самолет продолжал полет со снижением, пока не врезался в спокойные воды Днепра – узенькой и мелкой речушки. Столбы вспененной воды окрасились в оранжевые тона, стоило рвануть бензобаку – рассыпаясь, горя или чадя, обломки «Мессершмитта» запрыгали вниз по течению.

Второму в очереди оторвало хвост парой снарядиков – мелких, но «худому» хватило. Бесхвостый стервятник закувыркался, прошелся по берегу колесом, смахивавшим на черную свастику.

Оставшаяся парочка резко изменила планы, уходя вверх, но очереди мелкокалиберных снарядов и крупнокалиберных пуль догнали «мессеры» и спустили с небес оба. И тишина…

* * *

– Молодцом, капитан! – Комполка сжал мою руку и встряхнул, словно желая убедиться, крепко ли она пришита. – Хорошая тактика, что и говорить. Будем это дело с БТГ продвигать, конечно, но… Что сказать? Пока что вычтем «прибавки»! Сам понимаешь, завтра в наступление…

– Понимаю, – вздохнул я. – Ну, хоть одну зэсэушку оставьте, что ли!

– Ну, если только одну… Ладно, бери! Ту, что с «дашками».

– А две?

– Това-арищ капитан… – укоризненно затянул подполковник. – Думаешь, мне жалко, что ли? Вон, в соседнем полку вообще прикрыться нечем! По авиации из ПТР стреляют! Ты уж войди в положение!

– Ладно, – бурчу, – и на том спасибо.

– Готовься, капитан, – усмехнулся Салов. – Завтра – в бой.

– Всегда готов!

Тот же день, позже.

Дорогобужский район

Заслышав тугой вой авиамоторов, Рихард фон Экк резко обернулся, придерживая пилотку. Раньше бывало, что ему приходилось убеждать себя как бы шагнуть в Зазеркалье и принять простенькую истину: ныне тебе несут смерть не краснозвездные истребители с бомбовозами, а самые что ни на есть родимые «Юнкерсы» да «Мессершмитты».

Ну, это время прошло. Щурясь, барон задрал голову, провожая глазами четырехмоторные «пешки». Бомберы шли «девяткой», важные и основательные, заметая дрожащий воздух лопастями винтов.

Выше вили петли «лавочки», как в Красной Армии ласково называли «Ла-5». Мощные, быстрые машинки. Правда, драться с «мессами» наравне они все равно не могли, по крайней мере, на вертикалях – немецкие истребители опережали русских «ястребков» по скороподъемности. Однако слух прошел, что на подходе «Ла-5ФН» – форсированные, с непосредственным впрыском. Месяц-другой, и «Мессершмиттам» придется туго.

Рихард вздохнул. Удивительное дело… Почему немцы вообще воюют с русскими? Ведь выходцы из Германии стали единственным народом Европы, прижившимся в России! Сколько их, «фольксдойче», рассеяно по советским просторам! Поговаривают, будто Сталин задумал вернуть обратно АССР немцев Поволжья. Что ж, это будет поступком сильного человека.

Кто спорит, много «немчуры» перебралось с Волги на берега Рейна. Только что они выиграли, пересаженные на почву предков? В СССР немцы равны со всеми, а в Фатерлянде числятся за второй сорт.

Все обиды схлынут, пройдут, а в основе-то что? Видимо, есть у Германии с Россией нечто общее, роднящее их народы! Зачем же дружбу менять на вражду?

– Кастырин! – грянул старшинский голос.

– Я! – вскочил фон Экк.

– На второй «цуйке» пулеметчика ранило, будешь за него.

– Есть!

Грузной трусцой барон поспешил к самоходке. Когда-то ему казалось, что стрелять по своим станет опасным испытанием. С тех пор душа не то что задубела, просто…

Французы говорят: «На войне как на войне». Все верно, и разумная жестокость в бою оправдана.

Рихард сжал губы. Его никто, кроме совести, не тыкал носом в сожженные деревни, в расстрелянных «мирных». Но стоило увидеть растерзанные детские тельца, по которым проехался «Т-II», как в душе словно предохранитель сгорел.

То, от чего он отворачивался, пришло к нему – на, смотри! Укладывать детей-инвалидов под гусеницы – это война? Загонять в амбар стариков, женщин, малышей со всей деревни и сжигать – это война? Закапывать живьем евреев, чтобы земля жутко пучилась, исторгая нечеловеческий вой – это война?

Фон Экк нахмурился и дернул щекой. Еще не всё дорешено. И предательства от него не дождутся. Не все, кто по ту сторону фронта – фашисты! Но как только командир «цуйки» скомандует ему: «Огонь!», он твердо ухватится за гашетки «ДШК»…

Из газеты «Красная Звезда»:

«ДЕЙСТВУЮЩАЯ АРМИЯ, 21 октября. За последние семь дней немцы непрерывно предпринимали яростные атаки на северную часть Сталинграда и понесли здесь весьма тяжелые потери.

Вчера немцы силою двух батальонов и 25 танков снова пытались атаковать один завод. Точный и интенсивный огонь нашей артиллерии преградил путь врагу. Атака приостанавливалась несколько раз. Немцы пробовали возобновить ее, но безуспешно. Наши части стойко обороняли позиции и не отошли ни на шаг…»

Глава 14

Воскресенье, 25 октября. Утро.

Дорогобужский район, Полибино

У немцев был год, чтобы закрепиться на подступах к Ржеву – окапываться, сажать мины квадратно-гнездовым, наматывать километры колючей проволоки, – а мы все равно продрались сквозь все линии обороны. Истинно предки говаривали: нет таких крепостей, кои русскому солдату не сдадутся!

А в окрестностях Дорогобужа фрицы всего две недели помахали шанцевым инструментом, роя траншеи да накатывая бревна на блиндажи. Спору нет, танков и «арты» Модель нагнал до фига и больше, так ведь и красноармейцы опыту нахватались о-го-го сколько!

Бойцы-неумехи, которыми я командовал у истоков Волги, заматерели, обрели навык и сноровку бывалых воинов, и здесь, в верховьях Днепра, они стали опасной и дерзкой силой.

Да и штудии наши даром не прошли. Я же помню прекрасно первые вылазки в немецкие тылы и то детское удивление на лицах Годунова, Якуша, Лапина – «Неужто могём?..»

Могём, еще как могём!

Я покосился на Трошкина и усмехнулся. О чем говорить, когда, вон, Тёмка, и тот спокоен перед боем, ибо не надеется робко на удачу, даже не верит в победу, а точно знает – немцам мы укорот сделаем. Враг будет разбит, победа будет за нами…

* * *

Тугой взрыв колыхнул воздух, звеневший, зудевший надсадно от горячего железа. Комья сырой земли месили клубы едкого дыма, припахивавшего камфарой.

Я поправил каску, и крикнул:

– Трогай!

Вострецов, бывший за мехвода, выжал рычаги, посылая командирскую «цуйку» к невысокому холму в космах бурой, полегшей травы. Миномета в «персональной машине» я не держал, но «Ворона» с Годуновым гнули плечи за щитками станковых пулеметов – «максима» и ДШК.

«Броня крепка, – подумалось мне, – и танки наши быстры…»

Трошкин скрючился в своем закутке, тетешкая попискивавшую радиостанцию. Неуверенный в строю, он совершенно преобразился, стоило ему сменить винтовку на паяльник. Даже вырос как-то, осмелел, успокоился внутренне…

Завывая, вынеслось звено «Мессершмиттов». Мой батальон летчики проглядели – Ярута разукрасил технику пятнами и полосами в цветах прелого сена или застарелой ржавчины, а бойцы еще и веток дубовых навтыкали с жухлыми листьями. Маскировка!

– Пятый, Пятый, я Первый, – бубнил Трошкин. – Прием!

Я натянул отеческую улыбку «батяни-комбата».

Тёмка за пару недель собрал весьма приличные рации из битых «Телефункенов», встроил их во все взводные самоделки, в каждую «САУ». «Это вам не баран начихал», – как Лапин выражается…

С левого фланга, где наступал 1-й батальон, задолбили авиапушки «Маузер» – немецкие истребители хищно виражили, смахивая на грифов-стервятников. Малиновые дымные трассеры с земли разорвали зловещий круг, и тут же донесся рев «ДШК» – работала спарка.

– Подъезжаем, товарищ командир, – глухо воззвал мехвод.

– Ага, вижу… Сбавляй обороты, Данил.

Шуструю «цуйку» будто осадили, а впереди вильнула Старая Смоленская дорога, развороченная бомбежкой. Закопченные остовы «Опелей-Блиц» перемежались с ломаными телегами-«фельдвагенами» и мертвыми лошадьми – осколки потрошили «гужевой привод», вываливая сизые вороха кишок в дорожную пыль.

Вчера наши штурмовики отметились – челночили на бреющем, расстреливая немецкие колонны, словно воздавая за прошлогодний беспредел. Молотили по врагу из пушек и пулеметов, гвоздили эрэсами, забрасывали бомбами…

– Товарищ командир! – подал голос Артем. – Пятый на связи!

Сквозь мягкое, весьма мягкое шуршание помех легко пробился четкий баритон Бритикова:

– «САУ-1» и «САУ-2» на точке, товарищ командир!

«Молодец Тёмка! – мелькнуло в голове. – Слышимость на пять с плюсом!»

– Понял, – кивнул я, как будто Трошкин еще и видео устроил. – Два выстрела каждой – и меняйте позицию!

– Есть! Конец связи!

Мои губы поползли в улыбку – Слава забыл щелкнуть, чем надо, и до меня свободно доходили глухие голоса:

– Осколочным заряжай!

– Есть осколочным!

– Короткая!

– Осколочным готово!

– Выстрел!

В наушниках грохнуло, и забрякала гильза.

– Макарыч, рви!

– Понял!

– Осколочный!

– Все вышли, тащ командир!

– Бронебойный суй, добавим…

– Бронебойным готово!

– Огонь!

По ушам ахнул выстрел.

– Макарыч, задний ход!

– Понял!

– Подворачиваешь и занимаешь новую позицию…

Усмехнувшись, я свесил наушники.

– Даня, давай на тот холм, где ельничек.

– Понял!

По-моему, Вострецов даже рад был, что его оторвали от нудной штабной работы и бросили в бой. «Т-II», ставший командирской «цуйкой», тихонечко забрался на высотку, что поднималась над насыпью, над дорогой. Глянув на солнце – нет, не должно вроде отсвечивать, – я поднес к глазам трофейный бинокль. Цейсовская оптика рывком приблизила линию фронта.

Основательно зарыться Моделю не дали – бомберы каждый божий день устраивали налеты. Даже четырехмоторные «Пе-8» заявлялись, «ткали ковровую дорожку» – по сорок «ФАБ-100» зараз! Или восемь «полутонок». На выбор.

Но фрицы упорно цеплялись за чужую землю. Сразу за дорогой – колючая проволока поперек непаханного колхозного поля… Минного поля. А дальше – траншеи, блиндажи, ДЗОТы, артиллерийские и минометные позиции… Окопались.

Я повел биноклем вправо. Там дорогу пересекал овраг. Пролеты деревянного моста сгорели на той неделе, уронив подбитый немецкий танк. Можно было попробовать по оврагу… Нет. Это слишком явно. Фрицы наверняка пристрелялись к балке…

Мы пойдем другим путем. Прямым!

– Артем, вызывай Шубина. Пора!

– Есть!

Развесистая сосенка застила мне обзор, но глухое рычание дизеля ласкало уши. И вот за бахромой хвои обозначился приземистый и широкий, почти квадратный «Лом», наша вундервафля.

Я горделиво улыбнулся.

Идея использовать подбитый «КВ-2» зашла на ум сразу, как только я увидел этого гиганта с огромной, несуразной башней. Было видно, что на «КВ» охотились – для начала фрицы перебили ему гусеницы, и тяжелый танк превратился в недвижную стальную крепость, огрызаясь из мощной гаубицы. Вот тогда-то и подкатили парочку «ахт-ахт», расстреляв «Клима» перекрестным огнем. Снаряды разорвали лоб башни, изувечив орудие, но дизель даже не поцарапали.

Помню, как я кружил вокруг угрюмого колосса, борясь с искушением, а потом плюнул на все и кликнул парней. Мы облепили «КВ», как лилипуты Гулливера – натянули гусеницы, скинули башню – одиннадцать тонн! Но не бросили ее, а отрезали заднюю часть и приварили на погон – кормовая дверца стала верхним люком.

Навесили на борта защитные экраны из броневой стали, упрятав гусеницы, а спереди прицепили минный трал. Для него-то всё и затевалось. Как сказанул Закомолдин: «Павел Ломов погиб, но дело его живет!»

А уж кто окрестил наш тральщик «Ломом», история умалчивает. Артем уверен, что традиция от него пошла – это же он выписал по борту танка размашистыми белыми буквами: «За Пашку!»…

– Товарищ командир, Большой на связи!

– Первый слушает.

– Мы готовы! – Чувствовалось, что Синицкий, командир танка, сильно волнуется. Или просто запыхался.

– Отлично. Видишь на дороге остатки автобуса?

– Вижу, вижу! «ЗиС-8», кажется…

– Вот мимо него и шуруй.

– Есть!

Рокоча, «Лом» одолел невысокую насыпь и выбрался на дорогу, задев хрупкий костяк сгоревшего автобуса. Тральщик пластался, удерживая на весу трехсекционный каток. Он словно подползал к минному полю, грузно покачивая тяжеленной рамой. Ну, не сравнить же с башней «МТ-1»! Да и минный трал не на горбу везти, а спереди катить. Так что облегчили мы жизнь шестисотсильному дизелю – в прямом и переносном смысле.

– Первый вызывает Пятого!

– Пятый слушает!

– Беглый огонь по ДЗОТам!

– Есть!

– Постоянно менять позицию! Миневрировать и стрелять из укрытий!

– Есть!

Обе самоходки заворочались за дорожной насыпью. Выстрелили дуплетом и покатили вдоль дороги, скрываясь по рубку. Немцы ответили шквальным огнем, выцеливая, в основном, танк-тральщик, но тот пёр вперед с невозмутимостью носорога.

Натянулась, выворачивая колья, и лопнула колючая проволока, а минный трал, громыхая, покатился по оплывшим бороздам пашни, зараставшей травой. Первая мина жахнула несерьезно – блеснул огонь, рванулся крутящийся дым.

Немецкий снаряд, нащупав бывший «КВ», ударил по броне скользом, рассыпая синие искры, и срикошетировал, красиво взорвавшись в воздухе – плотное белое облачко вспухло, клубясь и тая.

– Против «Лома» нет приема! – расхохотался Воронин.

Пара «мессеров» набросилась на тральщик сверху, окатывая его очередями, но тут уж у моих терпение кончилось. Не таясь более, они открыли огонь из «душек» – три или четыре очереди сошлись на брюхе «худого», вздумавшего набирать высоту.

Мне было хорошо видно, как пули крупного калибра дырявили и терзали дюраль. Мотор у «мессера» заглох на подъеме в «горку» – самолет плавно опрокинулся, слетая к земле. Из пробоин в фюзеляже рвался дым, уже перебегал огонь, и вот утробно хлюпнул бензобак, растекаясь жидким пламенем. Крылатая машина рухнула горящим крестом, накрывая собой противотанковую мину – взрыв четвертовал истребитель.

Ведомый или ведущий, оставшись в одиночестве, мигом передумал воевать и потянул на родной аэродром.

– Маневр! Скрытность! – долдонил я в эфир, сам себе напоминая тренера, переживающего за команду…

…Признаться, покусывали меня опасения, покусывали. Что скажет комдив на мои «неуставные» инициативы? Да он вполне мог голову мне открутить и сказать, «шо так и було»! Но – тишина. Сочтя молчание за одобрение, я распоясался, перенимая пусть и вражеские, но полезные обычаи. У меня в батальоне каждое отделение строило бой вокруг пулеметчиков, а каждый взвод обеспечивал и развивал успех миномета или самоходки. Ибо в этом крылось здравое и понятное смысловое ядро – даже всей ротой не настреляешь столько, сколько натворит один меткий снаряд. Или меткая мина.

Порошин, Быков, Мохов приняли «новый порядок» не сразу, но, разобравшись, свято уверовали в мою непогрешимость. До смешного напоминая мне соратников какого-нибудь удачливого древнерусского князя. Ведь дружина шла за таким не в силу дисциплины – просто бойцы были твердо убеждены, что сами боги на стороне их вождя.

А вот товарищ Туркин из 6-й роты сомневался в полководческих талантах бывшего политрука… Даже, говорят, подтрунивал над моими стратегемами. Спрашивается: как убрать человека-помеху? Ответ: повысить!

Помню, комполка хихикнул, подмахивая бумаги. Теперь Туркин вышел в начштаба 2-го батальона, а новым ротным я поставил лейтенанта Рощина – толкового парня из студентов мехмата…

…Вдруг спокойное течение мыслей запрудило знакомое ощущение нервного взрыва, настолько пронзительное и тягостное, что мне еле хватило сил выдавить:

– Данька… Жми… Жми!

Вострецов исполнил приказ, не думая. И вело его не служебное рвение, а доверие. Мотор трубно взревел, гусеницы зазвенели, и командирская машина скатилась с высотки, тормозя о хвойные деревца. Секунду спустя прошуршал снаряд. Он подорвал макушку холма в том самом месте, где «цуйка» только что урчала на холостом ходу…

Бледный Годунов забормотал, взглядывая на меня:

– Из-под самой косы…

– Бывает, – буркнул я и резко скомандовал: – Поехали!

– Куда? – вылупился Вострецов.

– В атаку!

Нервы мои расходились – приближалось самое неприятное…

– Товарищ командир! Синицкий докладывает: проход готов!

– Батальо-он! Слушай мою команду! Как на учениях, газуем – и прорываемся к немецким окопам. На всей скорости! Пулеметчикам и автоматчикам вести беспокоящий огонь! Вперед!

Мои «танчики» выпрыгивали на дорогу, как чертики из коробочки. С разгону проскакивали обочину – и неслись по следам «Лома». Немало мы синтетического бензину сожгли, отрабатывая такой прогон, зато никакой суматохи – все знают свой маневр.

– Тёма! – крикнул я, смежая веки. – Меня не вызывать!

Трошкин кивнул, оборачиваясь, и последнее, что я увидел – блеск благоговейного восторга в его глазах.

Давненько, давненько мне хотелось вот так, в разгар боя отрешиться от земного, погружаясь в нереальный мир, видимый не глазами. Я до сих пор не мог прочувствовать весь свой батальон – одна 8-я рота горела ментальным сиянием, переливалась грудой раскаленных угольев. 5-я рота и пулеметная больше напоминали затухавший костер, а вот 6-я отзывалась лишь редкими огоньками. Рыхлый получался эгрегор. Но вот в бою, когда пропадали все посторонние мысли, зато раскрывались инстинкты, батальон обретал мощное единство, пламенея высшей общностью. Да и темная вражья сила проявляла себя вовсю, накаляясь – труся или сатанея.

Зачастили пулеметы, строча по амбразурам, выцеливая стрелков в траншеях, а я лишь крепче жмурился, стеля морок. Отвести глаза всем фрицам не смог бы и взвод экстрасенсов, да и зачем? Пускай стреляют, палят изо всех стволов! Только… С перелетом!

Гулко толкая воздух, ударили немецкие пушки. Наши самодельные бэтээры мчались, швыряясь комьями земли. Попасть по таким шустрым целям можно лишь случайно, зато – в борт… С двухсот метров даже осколочный подобьет любую «цуйку»…

Уф-ф! Сработало! Снаряды усвистали, перелетая колонну, и вздыбили землю в добром километре левее. Я широко открыл глаза, возвращаясь в реал. Прошли! Пашня, сдобренная ВОПами, осталась позади, а под гусеницами…

Командирскую машину тряхнуло на окопе, и пулеметчики мигом зачистили траншею – очереди ударили зло и хлестко. Только я хотел кликнуть минометчиков, как те и сами открыли огонь. Захлопали выстрелы, рассылая мины, и вскоре за сквозящими рощицами, за свежими блиндажами поднялась стальная пурга, заметая калеными осколками живую силу противника.

– Порошин! Вали артиллеристов!

На гаубичной позиции затарахтели «ППШ».

– Бритиков! Влево один – десять, перелет двести! Разрыв: юг триста, запад двести пятьдесят!

САУ мигом скорректировали огонь, и за голыми деревьями заблистали огни попаданий. А «цуйки» 8-й роты с холодной, методичной яростью уничтожали блиндажи и ДЗОТы. Вот броневик, выполненный из клепаного «чеха», замер посреди развороченного гусеницами окопа, и очередь крупнокалиберного пулемета «отворила» дверь, порубив ее в щепки. Тут же бахнул ампуломет, засылая в блиндаж стеклянную сферку с «Кошкиной смесью»[7]. Мигом полыхнуло, дохнуло жаром и копотью – и тонким поросячьи визгом.

– Шмались, шмались, дойче швайн! – выцедил Годунов.

– Товарищ командир! – Голос Артема подрагивал от напряжения. – Танки! Много! Якуш насчитал два десятка…

– Вызывай комполка! – Я оглянулся – 1-й батальон бодро топал по «дороге жизни», проложенной тральщиком. – И пусть поторопит 2-й батальон! Им что там, особое приглашение нужно? Передашь Салову, чтоб подтягивал арту, вызывал штурмовики. Нам одним не разорваться!

За моей спиной, словно подгоняя роты 1-го батальона, катились САУ Бритикова. И это все, что у нас было противотанкового. Ну, почти…

– Быков! Веди бронебойщиков!

– Есть!

Я присел на скамью, обтянутую брезентом, и откинулся на железный борт, стукнув каской.

– Занимаем места, ребята. – Мой голос прозвучал устало, и мне пришлось тут же ухмыльнуться, хоть и насилу: – Спектакль обещает быть интересным!

* * *

Мы выбрали позиции на возвышенности, что этакими холмистыми бастионами выдвигалась на небольшую бурую равнинку. По виду – топкую низменность, что укатывалась к югу пологими увалами, похожими на огромные кочки – за такими не скроешься. Но уж если выехал на плохо различимый верх, то сразу становишься мишенью.

Слева и справа низину охватывали лесные чащи, примыкавшие к нашим позициям. Ну, это пустяки… Хватит пары пулеметов, чтобы прикрыть фланги. А мы еще и пушчонки подкатим, чтоб немецкой пехоте жарче стало.

Фрицы, в принципе, могут выйти нам в тыл восточнее, за лесом, но для этого надо сломить сопротивление 718-го полка, танковой бригады и нескольких артиллерийских батарей. Если враг и сможет реализовать столь печальный для нас вариант событий, то далеко не сразу. Салов – мужик опытный, легко не сдастся, а приказ «Ни шагу назад!» у него в крови с 41-го. Комполка если и отступит, то лишь на загодя подготовленные позиции, лишь бы вымотать противника бесконечными штурмами.

Остается лишь один путь для контрнаступления – вот эта самая равнинка.

– Боря!

Старший адъютант нарисовался тут же.

– Выдвигай посты поглубже в лес и напряги связистов, пусть хоть телефоны протянут. Нам нежданные гости с опушки ни к чему.

– Понял, – кивнул Шубин.

– И шли разведку. Танки я жду, и сколько их сюда прикатит, увидим. Меня больше беспокоит немецкая «арта». Если они выставят гаубичные батареи за лесом и будут нас обстреливать…

– Может, сразу и минометчиков отправить? – задумался Борис.

– Проредить возможных артиллеристов? – почесал я за ухом, изображая великого стратега на привале. – А давай. Только чтоб без шуму, без пыли. Обнаружат если артиллерийские позиции, пускай ждут в засаде… Тогда и радиста с ними отправь.

– Понял.

– Действуй. А я к Бритикову…

Наши «пушкари» дружно работали лопатками, громоздя глинистые валы. Даже на холмах земля сочилась болотной влагой, в окопах хлюпало под ногами. Но хоть какая-то защита.

Правый фланг Бритиков укрепил батареей «ахт-ахт», а брошенный немецкий блиндаж превратил в склад боеприпасов – ящики с длинными 8,8-сантиметровыми снарядами лежали штабелями, ожидая кровавого действа.

Артиллеристов не хватало, поэтому пехотинцы из 5-й и 6-й рот «подрабатывали» подносчиками – в траншеях было людно, обслуги для орудий «восемь-восемь» хватало.

– Слава!

Бритиков, вспотевший, весь в земле, резво подбежал, бросая ладонь к пилотке.

– По вашему…

– Вольно, вольно. У тебя тут четыре пушки?

– Нет, товарищ командир, пять! – похвалился летёха.

– Ух, ты! – задрал я брови. – А где пятая?

– А вон, в сторонке! Держим против авиации противника, товарищ командир!

– Молодец! А я как раз хотел предупредить насчет люфтваффе. Ну, ладно… А левый фланг?

– Там «семьдесятпятки» и «пятидесятки», товарищ командир! Снарядов много натаскали. Старшина Ходанович их на прицепы грузит и «цуйками» буксирует. Не знаем, куда девать уже…

– Ничего, скоро узнаете, – усмехнулся я. – Ладно, командуй давай…

– Есть!

На душе стало поспокойнее. А что? Позиции хорошие, укрепили, как могли, наступающих встретим с почетом…

– Быков! «Цуйки» расставил?

– Да, товарищ командир! Прикрыли!

– Тогда вот что… Давай-ка пулеметчиков в «левый» лес. Скажешь, чтобы оборудовали себе сразу несколько позиций – и отсекали пехоту. Только пусть не дожидаются, пока их танк раздолбает! Сразу – нырь! – и в гнездо по соседству.

– Понял, товарищ командир!

Вот теперь точно всё. Ждем-с…

* * *

Бой начался с артподготовки. Немецкие гаубицы забухали, скрытые лесом, и здоровенные 15-сантиметровые снаряды начали валиться метрах в двухстах от наших «бастионов», выше деревьев забрасывая комья земли и черную слякоть. Потом огонь сместился южнее и к западу – взрывы валили деревья, кололи стволы в щепу… Без корректировки никакого толку.

Артналет прекратился так же внезапно, как и начался, зато прорезались разрывы мин – наши «удобряли» позиции немецких артиллеристов.

– Ничого! – заулыбался Зюзя. – Колы танки пийдуть, нимци стрэляты пэрэстануть, шоб по своим нэ попадаты!

– А як же! – ухмыльнулся я, поднимая бинокль.

Ничего и никого. Километрах в четырех к югу равнинка загибалась к востоку, обходя болота. Оттуда и стоит ждать незваных гостей…

– Танки-и! – из недр «цуйки» донесся взволнованный голос Трошкина. – Товарищ командир! Разведка передает – танки пошли! Не меньше роты!

– Понял! – крикнул я. – Держи связь с полком! Летуны нужны!

– Есть!

Даже в бинокль не различались детали… Ан нет, серые коробочки справа – с длинными орудиями. «Четверки», значит…

– Не стреля-ять! – донесся голос Бритикова. – Огонь по моей команде.

– Това-арищ командир… – забурчал старшина Ходанович. – Ну, чего вы… Вон же ж стереотруба есть, чего высовываетесь?

– Разговорчики в строю… – ответил я ворчаньем, но бинокль опустил и с приступочки слез.

«Телохранитель нашелся…»

В немецкую стереотрубу открывался всё тот же тревожный вид. Танки наступали, и уже просматривалась серо-зеленая мошкара.

– Идуть, хренадеры… – выцедил Лапин, оглаживая диск «ППШ».

– Сами на кладбище явилися, – ухмыльнулся Антаков. – Осталося схоронить!

Первыми нервы не выдержали у немецких танкистов – пушка «тройки» словно выдула огненный пузырь, и вскоре докатился приглушенный дальностью грохот. Снаряд рванул с недолетом, разворошив сухой торф на увале. Еще и еще били осколочные, пока не получили ответку.

– Огонь!

Мощно рявкнула «ахт-ахт», усылая гостинец в цель.

– Так их! – крякнул я, вжимаясь в резиновый нарамник.

Бронебойный калибром 8,8 см угодил под башню «четверке». Сорвать с погона не сорвал, но перекосил. Тут же зачастили пулеметы с опушки, подчищая пехотные цепи – немцы заметались, один из танков вступился за своих, разворачивая башню к лесу…

Ба-бах! – как мы говаривали в младших классах.

Болванка прошибла броню, и весь запас снарядов слился в едином порыве – башню снесло, а из-под нее забило яростное пламя, выжигая все живое и неживое в тесной скорлупе корпуса.

– Готов!

Рявкнули две пушки с левого фланга, но их выстрелы были не столь эффектны – осколочным смело парочку гренадеров, а бронебойный распустил гусеницу «Т-III». Мехвод сообразил не сразу – танк забуксовал, зарываясь единственной «гусянкой». И разворачиваясь бортом.

Пальнула 7,5-сантиметровая пушка, стреляя, как по мишени на учениях. Снаряд вошел обездвиженной «тройке» в борт, расколачивая движок – бронемашина мигом задымила, отравляя воздух клубами черного чада, а вот и огонек вырвался…

– Во-оздух!

Я резко вскинул голову, сдвигая фуражку на затылок. Над лесом, прокручивая пропеллерами редкое облачко, плыли «Юнкерсы-88» – один впереди, два сзади. С неба валился металлический гул, а скоро посыпятся бомбы…

Хлесткий выстрел «ахт-ахт», чей ствол круто задирался в небо, нарушил чинность авианалета – снаряд разорвался точно посередине строя бомбардировщиков. Воздушной волной качнуло крайний из ведомых. Вряд ли самолеты сильно пострадали, но вот мужество пилотов обнулилось.

Ведущий завиражил, распахивая бомболюки над лесом, чтобы облегчиться, и потянул к югу, на родимый аэродром. Ведомые поначалу продолжили выполнять боевое задание, но второй выстрел зенитки оказался метче – взрывом «Юнкерсу» переломило крыло, и бомбовоз отдался на волю земного притяжения, рухнув в лес, где как раз начали рваться авиабомбы, сброшенные ведущим.

Второй ведомый счел это знамением и вошел в разворот, опорожняя бомбоотсек. В лесу как раз рванул упавший бомбовоз, и тут же посыпались фугаски, щепя стволы уцелевших деревьев, начиняя их осколками, скашивая подлесок.

– «Берегите лес, наше богатство!» – сказал я со вкусом.

Парочка «Ил-2» пронеслась над нашими позициями, покачав крыльями, но танки не тронула. С тяжким, позванивающим воем штурмовики прошли по-над лесом, забирая к югу. И больше мы их не видели…

Там же, позже

После полудня утренний азарт пригас, никто из моего батальона не являл чудеса массового героизма – мы просто выполняли очень нужную, очень тяжелую и грязную работу.

По мне, так готовность к подвигу отдает склонностью к суициду. Сдохнуть – проще всего, а на войне нет ничего легче, чем пополнить собой списки безвозвратных потерь. Но зачем?

Тебя же учили родину защищать! Ну, так покажи, как это делается! Изничтожай врага и помни: уход в Поля Вечной Охоты сродни предательству. Ведь без твоей огневой поддержки худо придется однополчанам – противник, не убитый тобой, принесет смерть товарищу. А посему – «гори, но живи!».

Мы пока что отделывались малыми утратами – убитых совсем немного, а среди моих друзей – и вовсе никого. Мне, конечно, малость стыдновато за то, что я разделяю личный состав на «тех» и «этих», но я обычный человек, а не гомункулус, живущий строго по правилам…

– Иван!

Годунов подбежал и отдал честь.

– Хватай свой взвод, прогуляемся в лесок.

– Есть! – заулыбался сержант.

Особой нужды в «прогулке» не было, я просто застоялся без живого дела. Разве Бритиков не знает без меня, как вскрывать консервные банки? А «осуществлять координацию» и Шубин способен, и тот же Зюзя.

Ровно в час взвод построился, и мы вышли – Воронин и Якуш тащили на плечах «эмгачи», Косенчук шагал впереди, бдительно глядя под ноги. А то мало ли…

Но ВОПы нас миновали. Совсем рядом, за молодым ельником, скрежетали и лязгали немецкие танки, и в механических шумах таяла резкая человеческая речь.

– Ходють тут… – зло выговорил Лапин.

– Доходятся, – обнадежил я его, заворачивая в чащу.

Мы вышли вереницей на обширную «поляну», посреди которой догорал сбитый «Юнкерс». Земля была изрыта воронками, а дерево устояло лишь одно, да и то ободранное осколками. Стволы торчали, обкорнанные и обломанные на разной высоте. Сучья, ветки, ошметки коры устилали всю поляну и кое-где тлели, заглушая вонь смолистым духом.

– Осторожно, – предупредил я, – а то вдруг какая железяка не разорвалась. Да нет вроде… Пошли!

По вьющемуся проводу мы выбрались к минометчикам.

– А мы… это… – растерялся взводный. – Обратно. Мин нет!

– Топайте, топайте, – улыбнулся я. – Иван, вроде к тылам вышли?

– Надо проверить, товарищ командир!

К востоку мы повернули, выйдя на забытую тропу, и вскоре достигли давешнего ельничка. Поле битвы открывалось за крайними деревьями – чадящие танки, тушки подстреленных или посеченных осколками фрицев.

«Тройки» обозначились в полусотне метров, к северу от нас. За бронированными «панцерами» хоронилась пехота, со спины – болванчики в одинаковых касках.

Неожиданно пальба участилась – танковые орудия громыхали вперебой, грохот ходил волнами. Но и ответный огонь резко усилился – было похоже, что Бритиков задействовал всю батарею «ахт-ахт». Порой снаряды шуршали с перелетом, без пользы разрывая землю, но чаще всего впивались в броню стальными жалами, и тогда накатывал грохот, обдавая теплой воздушной волной.

Немцы дрогнули. Пехота побежала назад, суетливо стреляя из винтовок куда-то в северном направлении, а танки дали задний ход. Боялись, гады, разворачиваться – корма всегда слабее бронирована, чем в лобовой проекции.

– Огонь! – бросил я, вскидывая «ППШ».

Сухие трески очередей слились, и фрицы задергались, забегали, теряя голову, не разумея, где враг. Рявкнул фельдфебель, внося в сумятицу следы прусского порядка, но это не помогло – три пули подряд впились унтер-офицеру в грудь.

– Уходим! – скомандовал я.

Немчуры тут с батальон. Пугануть можно, но биться – просто убийственно, в буквальном смысле.

Мы вовремя отступили, с удовольствием прислушиваясь к воплям раненых, и по дуге вернулись на позиции.

Прогулка удалась!

* * *

Часов до трех немцы вяло маневрировали – танки, которые на ходу, укрывались за подбитыми собратьями, а пехота то ли залегла, прячась по воронкам, то ли засела в лесу.

Я сильно не радовался – противник, надо полагать, ждал подкрепления, но в бою любая передышка на пользу. Мы подтянули боеприпасы и уволокли с позиции разбитую «ахт-ахт», перевязали раненых и схоронили убитых. А Симоньян накормил всех кулешом! Что за радость – похлебать горячего – знает лишь тот, кто сутками отражал атаки, не имея времени даже забинтовать раны.

Тонус у всего батальона мигом достиг нужной высоты. Лапин к месту выразился: «Во-от… Теперь можно и с голодными повоевать!»

А в четвертом часу, если верить моему «Зениту», немцы снова пошли в атаку. Вдалеке, возле самых болот, разворачивались грузовики, волоча на прицепе пушки, а мимо них, словно прикрывая собой, катилась колонна «Т-III».

– Танки! – крикнул Трошкин. – Много! И самоходки «Арт-штурм»!

– Подъем, – закряхтел я. – Вторая часть марлезонского балета!

Из газеты «Красная Звезда»:

«ДЕЙСТВУЮЩАЯ АРМИЯ, 24 октября. Днем и ночью над Волгой и городом разносится грохот гигантского сражения. Враг беснуется, спешит. Первые заморозки подгоняют его. Немцы, подтянув новые войска, бросили в бой до двух пехотных дивизий и несколько десятков танков. Но защитники Сталинграда упорно отстаивают каждый рубеж. Они устилают подступы к городу и улицы его трупами немецких солдат и офицеров, защищая честь своей родины…»

Глава 15

Воскресенье, 25 октября. День.

Дорогобужский район, с. Полибино

Вон они, серые коробочки, горят, как огни на курганах…

Ближе всех подобралась резвая «двойка» – три попадания разобрали ее на части. За нею дымит «четверка» с перекошенной башней, а по соседству чернеет «Т-III» – догорела, видать.

Я обвел взглядом поле битвы. Замыкая его с востока и запада, чащи леса охватывали рамкой композицию в стендалевских тонах, красных и черных. Мои губы дрогнули, складываясь в невеселую усмешку.

Сколько мы танков подбили, неясно. Считал поначалу, довел до пятнадцати и сбился. «А они все лезуть и лезуть…» – ворчал Лапин.

Вдали, в паре километров от «бастионов», вздулись клубы выстрелов – заработала немецкая артиллерия. Докатился слитный грохот, а чуть позже пожаловали снаряды, зарываясь в землю метров за сто от нас. «Ахт-ахт» поработали неплохо, раскурочив половину вражеской батареи, но та оживала вновь и вновь, разве что залпы впечатляли все меньше и меньше.

Три или четыре немецких самоходки пальнули по нам за компанию. Недолет.

Равнодушно моргая, я поглядывал за ними в стереотрубу. Бритиков дело свое знает, тут я ему не помощник. Ну, вот…

Дуплетом рявкнули «ахт-ахт», усылая гостинцы. Взрывом почти опрокинуло самоходную «Штуку», разворотив ведущее колесо и размотав гусеницу. Второй снаряд лишь задел бронированную рубку – и очень удачно срикошетировал. Улетел по косой за копаный вал, поражая орудие – было видно, как чиркнул ствол, мелькнув, как стрелка вольтметра.

Но «Штуки» не сдали назад, а упорно лезли в нашу сторону, регулярно выпуская осколочно-фугасные.

– Близэхонько, та точнехонько… – бормотал Зюзя.

По всему видать, замполит не растерял воинственного азарта, а вот я изнывал от собственной ненужности. Отбивать танковые атаки не мне, и вся моя экстрасенсорика не принесет никакой пользы. Разве что в последний момент, когда немцы подойдут вплотную, ворвутся на позиции, начнется рукопашка…

Но вот как раз этого допускать и нельзя, слишком велики будут потери. Немцев надо держать на дистанции. Пусть мрут поодаль, вони меньше…

Звонко лопнул взрыв – это рубка «Штуки» раскрылась этаким цветочком из броневой стали, выпуская огонь подорванного боезапаса. Привет Вальгалле…

Немцы – хорошие солдаты, спору нет, но мощь им дает одна лишь дисциплина да порядок-орднунг. Точно так же, как в римских легионах. Легионеры били варваров силою строя.

А мы – русские! И у нас другая суть, для нас главное не «как», а «за что». Чуешь за спиной стариков-родителей и мальцов, юных девчонок – и дерешься, сатанея от священной ярости!

Немчура же – европейцы. Пускай и отформатированные Гитлером, но нутро у них то же самое, что у каких-нибудь англов или французиков. Понятие собственности у них в крови, а вот слова «родина», «родная земля» значат слишком мало.

Так, обычные заклинания на выборах хитрозадых депутатов. А вот для нас это святое. Мы можем ворчать на командование, кривиться на высшие сферы, но вот крикнет командир: «За родину!», и все поднимаются в атаку. Верные комсомольцы, православные, что тайком носят крестики, магометане, шепотом поминающие Аллаха, жители тундры, нет-нет да и посещающие брошенные кумирни – все одинаково сжимают винтовки.

Локоть к локтю. Спина к спине. И хрен нас одолеешь.

Никакого европейца не заставишь умирать за свободу и права человека – покумекают, сочтут, что неприятель сильнее, и сдадутся. А мы будем драться до последней капли крови. И победим.

– Во-оздух!

Из-за леса показались кривокрылые «лаптежники». Ложась на крыло, они заворачивали в круг, устраивая зловещую карусель над нашими позициями.

Первыми задолбили «дашки» с борта «ГАЗ-ААА». Строенные трассеры хищно шарили по небу, задевая бомбардировщики. Вот один задымил, у другого руль высоты отказал… О, так это не дым! Это высокооктановый бензинчик сеется! Есть!

С хлопком полыхнуло пламя, охватывая «Ю-87», и завыла сирена – словно, ревя от смертного ужаса, сверзился мелкий пакостливый дракон. «Лапотник» воткнулся в землю метрах в двадцати от наших позиций, но не взорвался, а сложился в гармошку рваного дюраля, один хвост остался торчать.

Камарады тут же набросились на нас, срываясь в пике и сотрясая сознание хоровым воем. Поймать самолет в прицел, когда он пикирует, очень непросто, надо ловить с упреждением, но зенитчикам это удалось – крайний «лаптежник» так и не набрал высоту после сброса бомбы, слился с нею в едином взрыве.

Землю тряхнуло, сверху посыпались комья.

– Гад какой! – застонал пробегавший Порошин. – Нашу зенитку накрыл!

– «Дашек»? – подпрыгнул Зюзя.

– «Ахт-ахт»!

Отбомбившись, «лаптежники» поперли в высоту, но не все ее набрали – одному прострочили-таки брюхо. «Юнкерс» как летел, так и упал – хвостом вниз.

Придерживая рукою фуражку, подбежал Симоньян.

– Товарищ командир! – прокричал он. – Каша с тушенкой! Горячая! Мы сами разнесем!

– Давай! Война войной, а обед по расписанию!

* * *

Далеко над лесом всплеснулась в небо ракета, посылая немцев в атаку. Я меланхолично проводил глазами красный огонек, а когда он догорел, опустил веки. Устал. Не физически даже – морально.

Никогда еще за всю мою недолгую жизнь здесь, в этом времени, батальон не нес таких потерь. Более ста человек убитыми… Погибли Панин и Антаков, Фадеев и Голенкин, Власов и Романов, Маша Филимонова и Люся Репринцева… Это только те, кого я хорошо знал.

Наши «цуйки» вертелись и маневрировали, шарахаясь на полном газу, даже засады устраивали. Три немецких «Ганомага» догорали в балке, а уж сколько фашистских тушек валялось на позициях… «Неисчислимое количество!» – как вывел Порошин.

Вот только против танков наши броневички годились мало – четыре самоделки застыли грудами исковерканной стали. Стали, забрызганной кровью.

– Твою ж ма-ать… – донесся по-прежнему бодрый голос Лапина. – Тащ командир! Опять хренадеры лезуть!

Меня немного даже бесила непоколебимая бравость красноармейца. Стойкий оловянный солдатик! Поэтому я молча кивнул, поднося бинокль к глазам.

«Лезуть…» Пруть! Два десятка танков, как минимум, надвигались на нас, выстроившись ромбами и постреливая для острастки. До батальона пехоты жались к «броне». Ничего… Роты две немцев мы точно положили, так что…

«Присоединяйтесь, место еще есть!»

Я оглянулся. Артиллеристы Бритикова копошились на батарее «семидесятипяток». Снарядов пока хватало, а «САУ-2» перетащила на буксире оставшуюся парочку «ахт-ахт». Сначала одну, потом другую.

Вот только отцепляли мы орудие уже от подбитой самоходки – болванка, выпущенная немецким танком, пробила лобовую броню в два пальца толщиной. Боеукладка не сдетонировала, но живой плоти и этого хватило – ребят буквально размазало по металлу.

Тот самый танк мы подбили минутой позже, и он запылал, как обещание вечного огня, но кому от этого легче?..

– Славка-а! – заорал я. – Загоняй «однойку»!

– Е-есть! – откликнулся лейтенант.

«САУ-1» взревела, качнулась и медленно, позвякивая да полязгивая, забралась в глинистый полукапонир, смахивавший на дувал в кишлаке.

От греха подальше я спрыгнул в траншею, перебегая к блиндажу, а Шубин и сам уже спешил навстречу, рукой придерживая каску, словно боясь потерять.

– Как связь?

Мой голос прозвучал резко, но старший адъютант заулыбался.

– Связался Трошкин со штабом! – выложил он благую весть. – Салов орет, чтоб держались! Немцы вклинились глубоко, охватили левый фланг и полка, и всей 139-й. 2-й батальон отступил, у них большие потери. 1-й еще держится, а толку? Если мы не выстоим и пропустим немцев, дивизия попадет в окружение!

– Не попадет, – буркнул я. – «Нам бы день простоять да ночь продержаться…» Быков где?

Шубин сник.

– Убит…

– Давай тогда за него, – хладнокровно продолжил я. – Уводи бронебойщиков в лес, чтобы танкам в бочину.

– Есть!

– Да, и возьми радиста! Понял?

– Понял, товарищ командир! Буду на связи!

Начштаба убежал, а я заглянул в блиндаж. Артем горбился над рацией и трещал морзянкой, весь ушедший в эфир.

«Впору табличку на дверь вешать, – мелькнуло в голове, – “Просьба не беспокоить!”».

Кривоколенными ходами я вышел к артиллеристам. Позицию немцы выбрали с умом – на возвышенности, куда подступала опушка леса. Всё видать, вот только пушки мы развернули дулами к югу – там видимость не хуже…

Завидев комбата, Бритиков встрепенулся.

– Батарея, становись! Равняйсь! Смирно! Равнение на середину!

Подбежав ко мне, лейтенант приложил руку в косо сидевшей каске:

– Товарищ капитан, личный состав батареи построен!

– Вольно.

Я оглядел лица батарейцев. Не похоже, что они боялись – в глазах все еще горит злой азарт боя.

– Не все из вас пушкари, – вытолкнул я, – но танки большие, попадете как-нибудь…

«Боги войны» заулыбались.

– Если не удержим рубеж, немцы пройдут через нас и окружат всю дивизию. – Мой голос прибавил строгости. – А тогда или смерть, или плен, что хуже смерти, потому как в гибели нет позора. Я никого не пугаю, не думайте. Просто не хочу, чтобы всё для нас кончилось на этом пятачке. Мы пока даже к границам нашей родины не вышли, а нам еще Берлин брать! Так что давайте, мужики… сколотите из этих бандур, – я махнул головой в сторону поля, – стальные гробики!

– А чего ж, товарищ командир? – приосанился вездесущий Лапин. – Снарядов полно, немчура запаслась! Сколотим…

Я выглянул над бруствером. Сырая земля, в нитках корешков, пахла грибами.

– Комбатр! Начали!

Немцы в серо-зеленых шинелях наступали цепями, вразброд за танками. Грохнул взрыв перед окопами, вздымая торфяную жижу.

Зажужжали пули, барабаня по орудийным щитам.

– Батарея, к бою! – заголосил Бритиков. – Разведчикам – вперед, связистам – назад. Огневые взводы занимают оборону. Первый огневой взвод – вправо, второй – влево!

В бинокле танки сдвигались на фланги, чтобы наступать ударными клиньями. Ну-ну…

Глухо, теряясь в батальных шумах, докатился звонкий голос Порошина:

– Оружие к бою! Целиться в грудь! Стрелять по смотровым щелям! Гранаты бросать только под гусеницы!

«Ну-ну, – повторил я про себя, – надеюсь, мы их не подпустим так близко…»

– Прицел четыре! По танкам – огонь!

Квартетом гаркнули пушки. «Четверка», что с легким креном одолевала увал, поросший тальником, задымила, а два удара сердца спустя в ней стали глухо рваться снаряды. Капут…

Орудия поначалу грузно подскакивали при каждом выстреле, но местность была топкая – колеса и брусья станины все глубже вдавливались в болотистую землю. Пушки словно брали пример с людей – упирались, не желая отхода.

– Левее… Три осколочных, беглый огонь! Отсекайте пехоту!

– Как идут, х-хренадеры! – узнал я голос Лапина.

Ответный обстрел усилился, земля вздыбливалась и опадала, затемняя солнце пыльной тучей. Жаркий смрад перехватывал дыхание.

Я облизал губы, чувствуя соль.

А наводчики, заряжающие, подносчики крутились хороводами. Лязгали затворы, позванивали досылаемые снаряды.

– Батарея – огонь! Цели по выбору!

Бронебойный влепился в башню «Т-IV» – точнехонько в черный крест на камуфлированной броне. Танк не взорвался, не задымил даже – замер без движения. Готов…

– На охват идут! Прямой наводкой – огонь!

– Левее ноль-ноль пять!

– Три осколочных беглым!

– Элюша! Давай на «ахт-ахт»!

– Есть!

Мощная 8,8-сантиметровая пушка растопырилась на фундаментальной крестовине. Высоковатую, ее полукругом защищал вал из мешков, набитых песком.

– Влупи им, Элюша, – пожелал я шепотом.

Выстрел будто расколол воздух, а попадание выглядело просто роскошно – снаряд снес башню «тройки» и рванул над танком. Парой секунд спустя из покореженного погона, как из жерла, вырвались крученые столбы пламени и дыма.

– Тащ командир!

Пригибаясь, ко мне подбегал Трошкин. Неуклюжий из-за долгого сидения, он пошатнулся, плечом задевая стенку траншеи, и выпрямился, смешно вжимая голову в плечи.

– Шубин передает, тащ командир! Они там два танка подбили!

– Ага! – Я поспешил к немецкой стереотрубе.

Пляшущие немецкие цепи… Дрожащие силуэты танков анфас…

Разглядеть бронебойщиков я даже не пытался – настоящий взвод индейцев, пройдут мимо – не заметишь. А вот и жертва, угодившая в засаду – «Т-III», распустивший гусеницу. Ну да, пулька из «ПТР», да еще в упор – и трака нету…

«Тройка», между тем, развернула башню к лесу, и орудие-коротыш блеснуло огнем. Куда усвистал снаряд, не знаю, но в бортовой броне танка словно сами собой возникли пробоины. «Т-III» дернулся и застыл – похоже, пуля нашла механика-водителя, прободав того насквозь.

– Молодцы! – бросил я. – Так их, гадов. Артем, не слезай с рации, пока не вызовешь авиацию! А то расплодилось тут танков всяких…

– Есть!

Трошкин развернулся бежать и присел от испуга – снаряд рванул поблизости, воздушной волной осыпая бруствер. Радист торопливо юркнул в блиндаж.

«Не боись, Тёма, – подумалось мне. – Глядишь, до воентехника дорастешь. До младшего…»

Шныряя по ходам сообщения, я выбрался к родимой 8-й роте. За глинистым валом притаились «цуйки», взревывая станковыми ДШК и ровно стрекоча «максимами».

– Ротный!

Порошин вывалился из стрелковой ячейки, очумело отряхивая песок.

– Долбануло рядом совсем… – пробормотал он и вытянулся во фрунт.

– Не тянись, – заворчал я, – не на параде… Держитесь?

– Держимся, товарищ командир! Только… Нам пушку разбило, – нажаловался комроты. – А у другой панораму снесло, целимся через дуло… Одна «пятидесятка» целая пока, правда, снарядов хватает.

– Минометы?

– Только те, что на «цуйках», но мин мало, всего один ящик остался.

– Используй, Женя, – вздохнул я, – выпалывай чертову пехоту!

– Как тяпкой! – белозубо улыбнулся Порошин и крикнул: – Минометчики, к бою!

Растревоженный и неуспокоенный, я убрел обратно к артиллеристам. За спиной падали четкие команды:

– По пехоте! Заряд три! Прицел четыре-шестнадцать! Огонь!

– Выстрел!

Несерьезный хлопок, и мина взвилась, описывая крутую дугу.

– С горячим приветом, хренадеры! – выцедил я.

Там же, позже

Казалось чудом, что мы все еще живы. И не просто трясемся, зарывшись в норки, а воюем, бьем врага из его же оружия. Сколько наших полегло, я не знал. И не спешил послать за Шубиным или еще за кем – тяжкая усталость одолела вконец.

С раннего утра бегаю, ношусь по траншеям в попытке быть везде. Артиллеристы толкают пушку – и я подпихиваю. Пересел «пан Зюзя» на «однойку», затеял боезапас пополнить – и я снаряды таскаю. Громоздит ротный полукапонир – и комбат тут как тут, с саперной лопаткой наперевес…

Салов твердо обещал авиацию вызвать – «ближе к вечеру», как он выразился, а до тех пор надо справляться самим. Своими силами. А их уж и нет…

Мины кончились. Патроны для «ДШК» и те вышли. Последний снаряд запихали в накаленную «ахт-ахт», и тут прилетело. Меткий ли снаряд послал наводчик танковой пушки или шальной занесло, а только орудие раскурочило в лом.

Запаленно дыша, я подхватил снаряд для «однойки» и потащил, терпя ноющую боль в оттянутых руках. Это сколько же я железа «перекачал» сегодня… Шварценеггер позавидует.

Громыханье выстрелов и взрывов подутихло или это я малость слух потерял? Все шумы сраженья слились в нудный гул, и он плавал над позициями как монотонный звуковой фон, вроде ливня за окном.

Сгибаясь, от чего ломило поясницу, я добрел, дошкандыбал до «однойки». Из задней дверцы как раз показался Зюзя, чумазый и распаренный, с устатку забывший «мову».

– Ни, товарищ командир, – крикнул он, бодрясь, – лучше танк склепать! А то я туточки за троих! Сползу за рычаги, подвину цю колдобину, як треба, и обратно к орудию! Заряжаю, навожу… Давайтэ!

Кряхтя, он нагнулся, а я выжал снаряд.

– О-па! Держу, – прокряхтел военком. – Синицкий обищав подойти, будыть за мехвода…

– Скоро составлю вам компанию, – пообещал и я, руками упираясь в корму самоходки. – Щас только с Бритиковым перетолкую, а то у 8-й совсем «арты» не осталось… Много тебе еще?

– Давайте ще один, товарищ командир, и хватыть!

Я кивнул, да и поплелся за «ще одним». По дороге нашел себе занятие, а заодно – маленькую передышку для измочаленных мышц. Пригнулся и глянул в стереотрубу. Ну, хоть не зря…

Десятки танков коптили небо черными и синими дымами, а полегшую траву окраса жженого сахара уминали тушки в шинелях цвета «фельдграу». Картинка!

Мой рот сложился в кривую ухмылку. Не зря…

– Товарищ командир!

Я поднял глаза. Передо мной покачивался Бритиков – бледный, без фуражки, с обмотанной бинтом головой.

– Мы там «цуйку» впрягли, товарищ командир, – старательно выговорил лейтенант, – оттащим одну «семидесятипятку» Порошину. А то с того фланга – тишина…

– Добро, – кивнул я, экономя слова. Говорить о том, что я-де и шел за этим к нему – зачем?

Подхватив на руки снаряд, со стоном распрямился и даже не глянул кругом. Слышит ли кто, как я тут расстонался, или нет, мне было совершенно безразлично. Отупел.

Выйдя к «САУ-1», обнаружил Синицкого в изгвазданном танкистском комбезе и шлемофоне, сдвинутом на затылок.

– А замполита куда дел? – через силу пошутил я.

– В 6-ю ускакал, товарищ командир! Сказал: «Тудой и назад!»

Танкист наскоро докурил самокрутку и протянул руки за снарядом…

Мы оба слышали зловещий посвист мины, но не придали этому значения. Запредельная усталость и привычка не обращать внимания на сталь разящую сложились…

Грохнуло. Взвился вихорек пыли и дыма. Рваные осколки с визгом рикошетировали от гулкой брони, и лишь один зазубренный отлетыш с омерзительным чавканьем увяз в груди Синицкого.

– Твою ж ма-ать… – замычал я.

Бережно потянув неприятно податливое тело убитого товарища, я оттащил его в укрытие. Самоходка – не танк, целиться надо, орудуя рычагами. Не хватало еще на Синицкого наехать…

Сунув снаряд за клепаный порожек, залез сам. Глянул в перископ – немецкая оптика услужливо показала бронированную парочку – вдоль леса крались «тройка» и САУ «Штука», которую в «Красной Звезде» упорно именовали «Арт-штурм».

– С вас и начнем…

Кряхтя (никто не слышит), я залез на место мехвода, завел двигун, газанул разок и дал задний ход. Подвернул, зажав фрикцион, и вернулся к орудию, перехватываясь и подтягиваясь.

– Бронебойным! – хрипло скомандовал себе. – Заряжай! Готово! Огонь!

Пушка пальнула, сотрясая рубку. Напуская синего дыму, выпала горячая гильза, залязгала под ногами. Я прильнул к нарамнику. Есть! Правда, я метил в танк, а попал в борт «Штуке». Но опыт есть…

– Левее!

Спустившись к рычагам, довернул. Стеная и охая, выполз обратно на место командира «однойки».

– Бронебойным! Иди сюда… – Дослав снаряд, я вдавил педаль.

«САУ-1» качнулась, отзываясь на грохочущий раскат жалобным лязгом и скрипом металлических членов.

– Ах, ты…

Промазал! Надо было чуть-чуть выше… У танка лишь гусеница слетела, пластаясь серебристой лентой, а башня ворохнулась, чернея дулом, и выплеснула огонь.

Взрывом сорвало бронеплиту справа. Я оглох, а увесистые кусочки железа ужалили бок, терзая жгучей резью.

– Врешь… – зарычал я. Голос сорвался в скулеж. – Не возьмешь…

Больно-то как… Дотянувшись до снаряда, всхлипнул, но ухватился-таки. Зарядил. Кряхтя.

Если немецкий наводчик опередит меня… Не думать… Огонь!

Выломанное «окно» в борту рубки напускало свежего воздуху, и мне полегчало. А когда бронебойный ударил «тройку» под башню, стало еще легче.

– Я первый…

В перекрестье вползала «четверка» – и еще один снаряд внедрился в казенник. Выстрел… Что? Я зарядил осколочно-фугасный? Вот дебил… Хотя… Хватило! Проломило-таки борт! Гори-гори ясно…

А вот «однойку» добили бронебойным. Чудовищный грохот нахлынул, ударил наотмашь, вынося лобовую броню. Удушливый дым и палящий огонь заполнили весь мир, взрыв всадил в меня осколки и докрасна раскаленные клепки.

Я запутался в пространстве, не ведая, где верх, где низ. То ли валило меня, то ли крутило, не помню – сознание тонуло в кипящей смоле.

Лишь разок удалось вынырнуть из разлива мучительной боли. Меня волокли цепкие руки, а на фоне дымного неба реяло круглое лицо Зюзи.

– Ничого, ничого… – бормотал замполит. – До свадьбы заживэ…

И бысть тьма.

Пятница, 20 ноября. День.

Дорогобуж, улица Свердлова

В русском языке хватает словесных «подвыповывертов», чтобы по-разному назвать мерзопакостное состояние. Плоховасто, плохо, очень плохо, хуже не бывает… Я прошел все эти стадии, а в перерывах спал. Просто спал, стараясь лежать не совсем на спине, но и полностью на бок не переворачиваясь.

Первые недели в госпитале утонули в нескончаемом вязком кошмаре, когда день путался с ночью. Напряженные лица военврачей за белыми масками и холодное звяканье инструментов, предвещающее новую порцию му́ки… Добрые руки хлопотливых санитарок, и перевязки, перевязки, перевязки…

Весь в лечебных мазях, замотанный в бинты, я сам себе напоминал ожившую мумию из ужастиков. Так же, как почивший и выпотрошенный фараон, я ничего не чувствовал. Нет, боль – это ощущения, и уж от их-то неполноты я точно не страдал. Хм… Забавно совместились слова «боль» и «страдать»… О чем бишь я?

А! Эмоции! Вот их как будто кто отключил. Ни тревог, ни страхов, ничего. Да оно и понятно – во дни хвори телу не до высшей нервной деятельности. Тут лишь бы выкарабкаться.

Лишь на третью неделю ожила душа. Заворочалось слабенькое беспокойство: как там мои? Выстояли? Не переусердствовала ли энергичная дама с косой?

…Из темного-темного колодца, холодного и сырого, с гнусными склизкими стенами, я медленно и упорно, напрягая все свои силенки, лез наверх, к теплу и свету.

Правда, оказалось, что за окнами госпиталя уже снег выпал, но и это неплохо – можно греться у печки, накинув полушубок на плечи, вытягивать ладони к гудящей «буржуйке» и слушать, как трещат дрова, напуская дух смолистой гари.

Часто мелькало лицо Кристины – то заплаканное, то под маской, и лишь покрасневшие глаза напоминали о пролившихся слезах. Иногда во мне проходило узнавание, но вхолостую, ноль эмоций. Порой екало что-то в моей изломанной, «откапиталенной» натуре, но мимолетное виденье уже пропадало в больничных коридорах, оставляя по себе легчайший аромат духов «Красная Москва».

А в пятницу я проснулся от того, что панцирную сетку умяла девичья попа. Унюхав знакомые нотки, я улыбнулся, не раскрывая глаз. Койка скрипнула, щека уловила нежное тепло, и Кристинкины губы коснулись моих, прижались, раскрываясь. Глухое волнение набухло во мне, стоило ощутить остренький язычок. А затем, прямо мне на нос, капнула слезинка, пригашивая дыбящийся нутряной жар.

– Не плачь, – вытолкнул я первую лексему за месяц и раскрыл глаза.

Девушка жалко улыбнулась, шмыгая носом, и ладонью утерла мою щеку.

– Знаешь, – сказала она со вздохом, – столько слов толклось в голове… А вот вижу тебя – и сказать нечего. Только глаза жжет… Спасибо твоим товарищам – Зюзе, Бритикову, Женьке Порошину, Лёве Ходановичу… Они тебя прямо в операционную занесли. Бегом!

– Живы, значит? – пробормотал я, пряча смущение.

– Еще как! – Девичья ладонь огладила мою щеку. Наверное, единственное место на теле, не обернутое в шершавость бинтов. – Вы там такого шороху навели! Даже в «Красной Звезде» пропечатали. А тебя представили к Герою Советского Союза!

– Да? – вяло поразился я и пальцами прикрыл Кристинину ладошку. Мысли расклеились будто, зашумели роем.

«Скажу… – мелькнуло в голове. – Надо сказать. Раненому можно… Простит… Поймет хоть…»

– Я люблю тебя. – Губы вымолвили заветное и сомкнулись, готовые терпеть отчуждение и холодность.

Девушка всхлипнула и ласково, легонько прижалась, удерживая вес рукою. И опалила ухо горячим шепотом:

– Я знаю… Я… Я тоже тебя люблю!

Эпилог

Четверг, 17 декабря. День.

Москва, Кремль

Злая ирония судьбы: в ворота Спасской башни я проехал, покачиваясь на мякоти сидений черного трофейного «Майбаха».

Спасибо Зюзе, расстарался замполит.

«А як же? – комично изумился он. – Навищо мы немцив бьемо? Щоб було, на чем ихаты нашему комбату! Верно, хлопци?»

И хлопцы радостно заголосили: «Ага!»

У отделения комендатуры лимузин плавно затормозил. Косолапый сотрудник в безразмерном тулупе тщательно проверил документы и отдал честь.

– Поздравляю, товарищ капитан!

Чубатый водитель с «пилою» старшины на петлицах тронул машину с места и плавно свернул к зданию Совнаркома. А я чувствовал себя примерно так же, как в тот далекий летний день, когда переступил грань времен. Потрясенное сознание с великим трудом смирялось, что башни Кремля, заснеженные ели, красный флаг на куполе – это всё взаправду. И где-то здесь, совсем рядом, курит трубку Сталин. Или распекает военачальников… Да неважно! Главное, что он сейчас живее всех живых и скоро наступит новый, 1943-й год…

«Майбах» мягко затормозил, почти не качнувшись.

– Приехали, товарищ капитан! – весело сказал старшина. – Если что, тут дождусь!

– Да ладно, езжай, – отмахнулся я. – У меня номер в «Москве», тут напротив. Прогуляюсь хоть…

– Не-е… – завел чубатый. – Салов меня к вам прикрепил, значит, всё!

Хлопнув бойца по плечу, я выбрался из машины. Раны затянулись, прячась под шрамами, и кости срослись, даже колени разработались. Приседать до упора пока не выходит, но физкультура и труд все перетрут. Кристя, правда, увещевала с тростью походить, но тут уж я восстал. Не калека же!

Побалансировал на грани между тем и этим светом, и хватит. Я снова в мире живых и здоровых! Ну, почти здоровых. Главное, ходячих и зрячих…

Миновав несколько постов охраны, поднялся к круглому Свердловскому залу. Внутри сгущалось замирание…

Проезжая по московским улицам, я едва узнавал столицу – всё наносное, понастроенное в девяностых, весь тогдашний, вернее, будущий китч больше не прятал скромное обаяние столицы нашей родины.

Ох и сложно было вжиться в тутошнюю городскую суету – фронтовые привычки не отпускали, держали цепко. Хотя как раз передовая не диссонировала с миром будущего, запечатленного в моей памяти. Тот же лес, те же луга, то же небо над головой. А вот проезд по улице Горького учащал сердцебиение и сушил губы!

Меня окружало мирное тыловое бытие, виданное лишь в старых «военных» фильмах, но здесь-то не декорации, а взаправдашний город. И не массовка толкается на улицах, обнашивая шинели и пальто по моде сороковых, а живые люди.

Однако здесь, в Кремле, все это страшное и прекрасное время словно возводилось в степень, натягивая нервы и рождая волнение.

Зал был полон. Штатские костюмы и платья терялись среди мундиров. Людской гомон, кружась среди колонн, восходил к высоченному потолку. Но вот, будто получив некий тайный сигнал, награждаемые стали поспешно рассаживаться, и я, галантно пропустив здешнюю мегазвезду, стрельнувшую на меня глазками, облегченно уселся с краю, вытянув ноги – колени побаливали.

Народ захлопал, встречая Калинина, – седой старик в черной паре вышел на сцену. На Деда Мороза он не тянул, уж больно бороденка куцая, а вот на Санту – вполне.

Что Председатель Президиума Верховного Совета СССР говорил собравшимся, я прослушал, занятый подглядыванием – пытался узнать, угадать, кто сидит со мною в одном ряду. Бесполезно… Живые лица и старые фотокарточки часто так непохожи. Хотя… Я присмотрелся к соседке. Серова! Ну, конечно! Валентина, кажется…

Словно учуяв мой интерес, девушка живо обернулась ко мне и расцвела улыбкой.

– А вы с какого фронта, товарищ капитан? – прощебетала она.

– С Калининского, – не стал я скрывать, любуясь нежным лицом. В его выражении перемежались детская непосредственность и великолепная необузданность чувств. – А вы?

– А я – с театрального! – засмеялась хорошенькая визави. – Меня Валя зовут. А вас?

– Антон.

Строгий дядя с переднего ряда обернулся всем корпусом и строго посмотрел на девушку. Серова тотчас же изобразила раскаяние, придавая лицу серьезности. Но чертики в ее глазах прыгали по-прежнему.

– Служу Советскому Союзу… – донеслось гулом.

Михаил Калинин вручал ордена и тряс руки героям, улыбаясь по-доброму, как дедушка из деревни, и все хлопали награжденным.

– Антон Иванович Лушин! – четко объявил помощник «Всесоюзного старосты».

Насилу унимая ёканье, я встал и прошел к трибуне. Чеканить шаг у меня не выходило, хромота мешала, но волна рукоплесканий, прокатившаяся по залу, будто сняла тяжесть – люди, сидевшие за моей спиной, всё понимали.

– Капитан Лушин по вашему приказанию прибыл!

Разводя усы в ласковой улыбке, Калинин вручил мне красную грамоту с золотым тиснением – «Герою Советского Союза» – и две маленькие коробочки того же державного цвета с орденом Ленина и Золотой Звездой.

– Поздравляю вас, товарищ Лушин! – тепло сказал Михаил Иванович.

– Служу Советскому Союзу!

Я скромно вернулся на место, улыбаясь аплодировавшему залу, а Серова, восторженно ахая, помогла мне надеть награды.

Наверное, именно в этот момент во мне что-то сошлось – и сочлось с тем миром, куда я угодил. Именно зародившееся чувство общности взволновало меня, а вовсе не та бешеная овация, с которой люди, собравшиеся в Свердловском зале, приветствовали Сталина.

Я смотрел во все глаза, чувствуя, как частит пульс. Сказка…

Калинин суетливо освободил трибуну, и вождь кивнул ему мимоходом.

– Товарищи! – Глуховатый голос, знакомый по старым записям, разнесся по залу. – Второй год мы ведем ожесточенную борьбу с фашизмом, воюем за свободу и независимость нашей родины, отстаиваем самую жизнь! Наша непобедимая Красная Армия разгромила врага в Демянском котле и сняла блокаду с героического Ленинграда… – Иосиф Виссарионович не читал с листа, он говорил от себя, и зал слушал, замирая. – Товарищи! В результате контрнаступательной операции «Уран» нашей армии удалось окружить группировку немецко-фашистских войск под Сталинградом. Сегодня утром немецкая 6-я армия капитулировала! Генерал-фельдмаршал Паулюс и еще двадцать с чем-то генералов вермахта сдались советскому командованию…

Зал взорвался аплодисментами. Люди вскакивали с мест, а крики «Ура!» загуляли под куполом. Да я и сам орал, отбивая ладони.

– И-и-и! – радостно пищала Серова, тиская меня и целуя куда придется, а в моей голове, как в колоколе, дрожало: «Победа же! Победа!»

– …Эта победа Красной Армии, – Сталин словно подхватил мои мысли, – стала коренным переломом в войне. Мы отняли у немцев стратегическую инициативу, и теперь наш долг – прогнать захватчиков с советской земли и завершить всенародную борьбу окончательным разгромом гитлеровцев! Наше дело правое, товарищи, победа будет за нами!

Примечания

1

Эгрегор – энергоинформационная структура, возникающая из сонаправленных мыслей и эмоций группы людей, объединенных общей идеей или стремлением, и вызывающая психодинамический резонанс.

2

Знаки различия политрука. Соответствует званию старшего лейтенанта.

3

Соответствует званию лейтенанта в вермахте.

4

Sondercommando H.

5

Бомбардировщик «Ар-2».

6

Бойцы моторизованной дивизии вермахта.

7

Так фронтовики называли горючую жидкость КС – по имени ее разработчика, Н. В. Кошкина.

Content

Валерий Большаков
Политрук
На Ржевском выступе

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог

Примечания