Станислав Александрович Кучер

На одном дыхании

Хорошие истории

Книга действительно читается на одном дыхании. Иронично, легко о сложном… Любовь к человеку… Неглупый оптимизм, которого так не хватает нашему унылому пониманию действительности.

Юрий Шевчук

Моим дочкам Насте и Маше

Жизнь – это то, что происходит с тобой, когда ты строишь планы на жизнь…

Джон Леннон

© Кучер С.А., 2018

© «Центрполиграф», 2018

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2018

* * *

От автора

Возможно, мне просто повезло в жизни. Я могу стоять в той же очереди, что и вы, играть с ребенком на той же детской площадке, лететь в том же самолете или валяться на одном с вами пляже.

Но со мной или рядом со мной почти со стопроцентной вероятностью случится нечто (или встретится некто), что непременно встряхнет, рассмешит, вышибет слезу, научит или напомнит о чем-то важном. И – окажется достойным как минимум зарисовки.

Мои друзья шутят: «Ищешь на свою задницу приключений – просто отправься путешествовать с Кучером».

Эти истории происходят со мной, во мне и вокруг меня в самых разных местах планеты: от вагона московского метро до джунглей тропического острова. Сначала я начал рассказывать их друзьям, потом записывать, затем делиться ими на своей страничке в Фейсбуке и однажды понял: эта постоянно растущая коллекция ощущений мне дороже, чем все, что я делал как политический журналист за двадцать лет своей карьеры теле– и радиоведущего. Ни одно звездное интервью с чиновником или олигархом, ни один острый комментарий в эфире не приносили мне столько эндорфинов, сколько пересказ посмотренных, подслушанных или случившихся со мной лично обыкновенных на первый взгляд человеческих историй.

Но, честное слово, при всей своей самоуверенности я бы никогда не набрался наглости сделать из них книгу, если бы в один прекрасный день не понял вот что. Эти истории объединяют – юных и зрелых, левых и правых, верующих и атеистов, европейцев и азиатов. Почему? Понятия не имею. Мне хочется думать, потому, что большинство из них – про любовь к жизни. А этой зависимостью «страдают» или хотят «страдать» все.

Короче, как говорил при встрече один мой приятель, веселый и талантливый алкоголик, рад быть вашим современником! Читайте, а я сделаю все, чтобы не дать вам скучать.

В пути

Uber-Girl

Впервые еду на убере в Штатах. Водитель, необыкновенно красивая молодая девушка мексиканских кровей, легко могла бы победить в кастинге на роль какой-нибудь Покахонтас.

– Вы к нам путешествовать? – спрашивает.

– И путешествовать тоже, – отвечаю.

– Здорово. Я мечтаю путешествовать. А вы откуда? Канада, Европа?

– Россия.

– Россия? Ух ты. А это Европа или Азия?

– Хороший вопрос. Философы об этом лет триста спорят.

– Ну а если серьезно? По карте?

– По карте и Европа, и Азия. Евразия.

– Какое забавное и красивое слово. Похоже на женское имя.

– А вы правда не знали?

– Правда. Вы извините, я из небогатой семьи, на хороший колледж денег нет.

– Ничего страшного, у нас тоже не каждый ваш ровесник знает, что Америк две… А вам бы с такой внешностью в кино сниматься. Вы же в Лос-Анджелесе живете!

– Ну, во-первых, здесь таких знаете сколько? И потом, у меня совсем другая мечта.

– Какая?

– Вы смотрели «Человек дождя»?

– Конечно.

– Я совсем маленькой посмотрела и решила, что, когда вырасту, стану работать с детишками-аутистами. На хороший колледж денег нет, я уже сказала, да? Ну, чтобы диплом врача получить. Но я заканчиваю онлайн-курсы ассистентов по работе с поведенческими отклонениями. Здорово, что теперь есть онлайн-образование, правда? Иначе я бы не смогла и учиться, и зарабатывать.

– А вы же еще путешествовать мечтаете?

– Да, но, значит, малышей я люблю больше, чем путешествия. В общем, через год я уже смогу начать работать. Ура! Только надо будет еще онлайн историю и географию подтянуть. Чтобы дочку Евразией не назвать.

И она так классно и легко рассмеялась.

Философский «Сапсан»

Для того чтобы понять, хорошее кино или нет, достаточно минут десять посмотреть его без звука. Это открытие я сделал сегодня, со скуки поглядывая на плазменную панель в вагоне «Сапсана». Показывали какую-то мелодраму. Каждый раз, когда я поднимал глаза к экрану, попадал на крупный план актрисы, пытающейся изобразить слезы и душевные страдания настолько бездарно, что мне стало жаль актера Певцова, который за это время пару раз нарисовался на общем плане.

Я встал и пошел в вагон-ресторан. По дороге возникло стойкое ощущение, что я еду в Питер не на поезде, а на философском пароходе. Сначала услышал обрывок разговора двух мужчин средних лет:

– Извините, но я не могу не спросить… У вас, видите ли, монголоидный тип лица, ну, глаза узкие. Вы где родились?

– Я якут.

– О, а я в Якутии не был. Но был в Бурятии! У них холодно и такой колоритный фольк лор.

А якуты – тоже буддисты или у вас преобладает шаманизм?

В следующем вагоне с подвешенного к потолку монитора на мена снова взглянула заплаканная актриса.

– Актер должен жить ролью, а не радостью от того, что он получил эту роль.

Этот приговор был произнесен тоном Фаины Раневской. Я не удержался и обернулся – голос принадлежал девушке лет шестнадцати, с фиолетовыми волосами. Она сказала это громко, наверное, потому, что была в наушниках. Я улыбнулся. Девушка повернулась к приятелю и тем же тоном констатировала:

– Пока ты меня не слушаешь, на меня взрослые мужики пялятся. Для женщины нет ничего важнее внимания, запомни. Немного внимания – разве это так сложно?

Я поспешил дальше. Дорогу впереди перегородила проводница с тележкой.

– Дамочка, передайте вашей коллеге, что мое терпение скоро лопнет! – произнес дрожащий от раздражения женский голос из-за спинки кресла. – Мне кофе обещали максимум через пятнадцать минут, а сейчас прошло уже восемнадцать!

– Зато у нас поезда приходят минута в минуту, – с улыбкой ответила девушка. – Но люди не поезда, и да, вы правы, мир несовершенен.

Искренне позавидовав человеку, за которого эта проводница однажды выйдет замуж, я ущипнул себя, чтобы проверить, не сон ли все это – слишком велика концентрация литературных персонажей на единицу пространства и времени.

В вагоне-ресторане не оказалось ни одного свободного места. Люди мало ели, но много и увлеченно дискутировали. Я занял очередь в буфет и с легким удивлением обнаружил, что вся очередь или сдерживает улыбку, или улыбается, или хихикает. Через пару секунд все стало ясно. За стоячим столиком у окна шла беседа трех уже не слегка подвыпивших мужчин. Видимо, там каждая фраза была на вес золота, но первая, которую услышал я, заставила меня снова вздрогнуть и предположить, что я Трумэн Бербанк и все это шоу снимается только ради меня.

– А кто-нибудь из вас вообще думал о смысле жизни?! Ну хоть раз? За ваши шестьдесят пять и сорок четыре года пребывания на этой планете?!

Актуальный вопрос озвучил парень лет двадцати пяти, с внешностью спивающегося аристократа из советского фильма про деградацию царизма.

– А правда, символично, Петр, что самые острые темы поднимает самый юный из нас? – с улыбкой спросил самый старший и, к слову, самый бодрый и свежий из этой троицы.

– Все закономерно, Алексей, – кивнул тот, который, видимо, был моим ровесником. – Ты из нас – представитель старшего поколения, а значит, самый счастливый. Это миф, что молодым хорошо. Молодые – неврастеники. Люди моего возраста успокоились, но еще сомневаются. Старики – самые счастливые, потому что они еще живы. Плюс мой младший брат – потерянное поколение. Ты, Гриша, нулевой, понимаешь? Ну-ле-вой! – С этими словами Петр попытался потрепать брата по голове, но тут вагон дернулся, и Гриша, пошатнувшись, облил себя пивом.

Дождавшись своих блинов с чаем, я занял освободившийся столик напротив.

– Я тоже положила на него глаз. Можно? – Ко мне подошла брюнетка лет тридцати, с вздернутым носиком и черными накладными ногтями.

– Легко, – согласился я и кивнул в сторону «трех богатырей». – Если вы покупали билеты в первый ряд.

– У меня all inclusive, – весело ответила брюнетка, откусывая кусочек пирожного. – Скажите, ну зачем мужчины вот так убивают время и несут такой бред?

– Хм… А вы считаете это гендерным? К тому же почему «убивают»? Они выпили, им хорошо. В отличие от многих для них четыре часа поездки пролетят как одна минута.

– Это точно. В отличие от нас с вами, например. И все-таки рассуждать о смысле жизни – бред и убийство времени.

Тут она взяла паузу, видимо, для того, чтобы я спросил «Почему?». Все было слишком предсказуемо, поэтому я не стал спрашивать. Девушка достала из сумочки плоскую фляжку и сделала глоток. Я передумал и все-таки спросил:

– Почему?

– Потому что в жизни нет смысла! – торжествующе поделилась открытием моя собеседница и протянула мне фляжку.

– Спасибо, не сейчас.

– Или сейчас, или никогда! – Брюнетка посмотрела мне в глаза с такой самоотверженностью, что я в третий раз захотел, чтобы все это было сном. Во сне ведь все можно, даже стремительное сближение с фонтанирующей банальностями экзальтированной брюнеткой.

– Просто я уже года полтора вообще не пью, – услышал я будто со стороны свой голос и на долю секунды пожалел. И о том, что сказал, и о том, что не пью.

Девушка хмыкнула и, снисходительно окинув меня взглядом, достала из сумочки и поднесла к уху телефон:

– Привет, мой хороший! Ну прости, только сейчас смогла перезвонить. Тут поезд, связь плохая. А ты знаешь, я уже по тебе скучаю! Как там наш малыш? Сам заберешь из садика или маму попросишь? Ну, смотри, как тебе удобнее, дорогой. Что? Поезд? Да что тут может быть интересного? «Сапсан» как «Сапсан»…

Я вернулся в свой вагон. В соседних креслах якут и его любознательный собеседник давно перешли на «ты» и обсуждали перспективы эмиграции в Канаду. На экране монитора по-прежнему пыталась заплакать актриса. Пошли титры, так медленно, словно режиссер монтажа давал ей последнюю надежду заплакать по-настоящему.

Христос воскресе, или скучно быть правильным

Около трех часов ночи возвращаюсь от друзей из Звенигорода. Уже на подъезде к Москве, посреди пустынной трассы, меня тормозит одинокий сотрудник ДПС.

– Христос воскрес! – приветствую его я.

– Воскрес-то он, конечно, воскрес, – окидывая «клиента» опытным и сразу погрустневшим взглядом, отвечает он. – А вот вы по этому случаю могли бы и скорость превысить немного или разговеться чуть-чуть, грамм на пятьдесят хотя бы…

Яркие персонажи встречаются мне среди гаишников не каждую ночь, а потому я сочувственно замечаю:

– Ну, это вам нужно было вчера здесь стоять, я к друзьям на ужин как раз спешил, так что скорость немного точно превышал.

– Вот видите, как все у вас не вовремя! – с укором, без тени улыбки продолжает мягкий троллинг мой собеседник. – Поэтому, видимо, ваши друзья вас среди ночи и прогнали обратно в Москву.

Улыбку я на этих словах скрыть уже не в силах.

– Откуда такая логика? Почему «прогнали»?

– Ну сами смотрите, – все так же неторопливо объясняет он. – Скорость вы не нарушили, значит, домой не очень спешите. Пить не пьете, даже когда, – тут он устремил взгляд к звездам, – даже когда сам Бог велел. Нельзя таким правильным быть, скучно это.

– Ага, – говорю, – раз такая дедуктивная философия пошла, давайте и я предположу: не случайно именно вас в Пасхальную ночь дежурить отправили? И не в первый раз, наверное?

– Вот! – торжествующе резюмирует гаишник. – Я же говорил! Вам еще и на больную мозоль человеку наступить надо. Правильно друзья сделали, что вас прогнали. Ладно, езжайте! Что? Почему документы не посмотрел? А что ваши документы смотреть?! И так все с вами ясно.

Последние слова он произнес с искренней довольной улыбкой. И я до сих пор улыбаюсь. Всегда приятно встретить достойного полемиста.

Добро пожаловать в Напервилль!

Вагон-ресторан поезда «Лос-Анджелес – Чикаго».

Еще минуту назад здесь было оживленно: под стук колес и звон приборов народ увлеченно опровергал тезис о том, что вагонные споры – последнее дело, благо пива и тем для дискуссий хватало. Теперь же все, и я в том числе, молча уставились в окно. Такие пейзажи даже для американского захолустья большая редкость. Слева – гигантское, полмили длиной, кладбище разбитых автомобилей, переходящее в не менее грандиозную мусорную свалку. Справа – сотни брошенных полуразвалившихся домов с ржавыми останками машин и детских площадок во дворах, покосившиеся телеграфные столбы с оборванными проводами, недостроенные бетонные бараки, прогнившие деревянные сараи, горы невнятного металлолома и стройматериалов. В общем, идеальная натура для съемок очередного шедевра братьев Коэнов или, на худой конец, документального сериала о крахе американской мечты на канале Russia Today.

Пассажиры, повторю, пить, болтать и даже жевать перестали – и вдруг по громкой связи раздается бодрый голос проводника, который здесь выступает еще и в роли экскурсовода: «А сейчас, дамы и господа, наш поезд въезжает в один из прекраснейших городов нашей страны, второй по величине в штате Иллинойс, легендарный Напервилль. Легендарный потому, что, по версии журнала «Деньги», этот чудесный город – второе лучшее место для жизни в Соединенных Штатах и самый богатый населенный пункт на Среднем Западе. По рейтингу газеты USA Today это один из самых благополучных и безопасных городов Америки, третий в списке идеальных для жизни пенсионеров…»

Примерно на этих словах люди в вагоне-ресторане (а вместе с ним, уверен, и во всех остальных вагонах) взорвались таким приступом хохота, что я до сих пор удивляюсь, как поезд не сошел с рельсов. Нас всех трясло еще долго, и за это время проводник Карлос (кстати, славный малый, он нам все двое суток пути скучать не давал), видимо, успел выглянуть в окошко…

«М-да-а… Ну, облажался я, дамы и господа, виноват, – снова услышали мы все его знакомый мексиканский акцент. – Хотя… С другой стороны, города – они же как люди, согласитесь! Даже у самого умного и успешного человека есть жопа, просто не каждый ее видит. Вот и мы с вами благодаря железной дороге въехали в нашу национальную гордость через ее… жопу! Считайте, что вам повезло: ни из автомобиля, ни с борта самолета вы бы такого не увидели, это я вам точно говорю! Еще раз добро пожаловать в Напервилль. Напоминаю: на перекур у вас не больше пяти минут!»

Родиться коровой

Водителю, который возил нас в Агру, я задал прямой вопрос:

– Если случится экстремальная ситуация на дороге и придется врезаться или в корову, или в человека, кого выберете?

– Конечно, это будет зависеть от района и ситуации, – уклончиво начал мой собеседник. – Но скорее всего, я наеду на человека. Возможно, удастся доказать, что он был сам виноват, оказался пьян или еще что-нибудь в этом духе. А сбив корову, виноват в любом случае буду я. Корова же не может быть пьяной!

Конечно, не все индийцы – индуисты, конечно, в стране есть рестораны, где в меню вам предложат говядину, и все же в большинстве штатов и городов корова – священное животное, на практике обладающее большими правами, чем сам человек. Недавно соцсети взорвал проект двадцатитрехлетнего фотографа Суджатро Гоша, который запечатлел индийских женщин в коровьих масках и задал вопрос: «Кто в Индии важнее – женщина или корова?» Задачей проекта было привлечь внимание к тому факту, что пережившей насилие женщине (а в Индии изнасилования случаются каждые пятнадцать минут) сложнее добиться правосудия, чем корове. В том смысле, что дела о нападениях на коров (они, понятно, становятся жертвами преступников с другой мотивацией) суды рассматривают в сто раз оперативнее.

Короче, если вы натворите в этой жизни глупостей и в следующей инкарнации вам предстоит родиться коровой, просите Пространство, чтобы это произошло в Индии.

История одной маленькой реинкарнации

– Ты на самом деле больше не пьешь? – Глаза Алексея округлились, когда в самолете «Москва – Симферополь» я отказался от протянутой мне фляжки с коньяком.

– А потом бросил пить, потому что устал, – попытался улыбнуться в ответ я.

– Ну поешь хотя бы! – Друг подвинул комплект аэрофлотовского обеда.

– Мне вообще ничего оттуда нельзя.

– Кучер, я тебя не узнаю. Ты и диета? Ты и осторожность? Ты что, на самом деле собрался умирать?

– Не забудь главное: труп надо сжечь, а прах развеять над Кара-Дагом, точнее, над морем, но с одной из скал Кара-Дага. В общем, разберешься.

Произнося это, я понимал известный комизм ситуации и где-то внутри даже смеялся над собой. Я вспоминал свою мнительность и героя Джерома К. Джерома из «Трое в лодки, не считая собаки», который, открыв медицинский справочник, обнаружил в себе симптомы всех смертельных болезней, включая родовую горячку. Но еще я вспоминал диагноз того врача из Москвы, который прямым текстом сказал, что на восстановление моего организма (физическое и психическое истощение, нарушение работы поджелудочной, печени, да чуть ли не вообще всего!) уйдет не один месяц, и прописал строгий постельный режим. На протяжении полета я несколько раз уходил в туалет блевать (хотя блевать было нечем) и возвращался настолько зеленым, что друг, как он рассказал мне потом, в какой-то момент всерьез пожалел о том, что склонил меня к этой авантюре. В конце концов, он рассматривал поездку в Крым как тренировку перед путешествием на Кубу, то есть рассчитывал, что мы вместе будем вечерами выходить на «охоту», ночами устраивать невероятные сексуальные приключения, а днем отсыпаться, чревоугодничать, купаться и готовиться к новым подвигам… А тут вместо проверенного партнера-авантюриста – реальный полуживой труп, который, возможно, надо будет и правда кремировать и развеять над потухшим вулканом…

По дороге из аэропорта в Коктебель я несколько раз отключался в такси, погружаясь в подобие кошмарного сна. Плохо помню, как мы доехали, как поселились в гостиницу, как дотянули до вечера, как Леша ушел на разведку ночной жизни, а я сумел, наконец, заснуть.

А потом начались чудеса. Часа в два ночи я проснулся с чувством невероятной решимости положить всему этому конец. Физических сил по-прежнему не было, есть тоже не хотелось (хотя я жил на одной воде уже трое суток как минимум). Перед глазами стояла приснившаяся мне скала в море, до которой я любил доплывать в далеком детстве, когда летом приезжал в Коктебель с мамой. Я встал, надел плавки, шорты, футболку, взял бутылку с водой, вышел на набережную и зашагал в сторону Кара-Дага. В те минуты я не был даже уверен, существовала ли эта скала в реальности, – если я и доплывал до нее когда-то, то последний раз это было лет тридцать назад, в середине 80-х. Но ноги уверенно вели меня в темноту, на самый край поселка, где не было ни людей, ни фонарей и только виднелись очертания одинокого волнореза на фоне возвышавшейся над морем легендарной горы. На краю волнореза я разделся, засунул в плавки бутылку с водой, попробовал разбежаться и то ли нырнул, то ли упал в море.

В нос ударил сильный запах водорослей и йода, под водой я открыл глаза, сделал несколько гребков, стараясь погрузиться поглубже, а когда воздух в легких закончился, пробкой вылетел наверх. Помню, что, когда я плыл вперед, у меня возникло полное ощущение, что я переселился в тело себя двенадцатилетнего, я ни о чем не думал, а просто плыл, нырял, выныривал и радовался тому, как здорово у меня все это получается – нырять, плыть, видеть звезды наверху и силуэт Кара-Дага справа. А потом я, ни разу не удивившись, увидел эту скалу. Точнее, большой, почти плоский камень, на котором я когда-то мог валяться часами, читая притащенную с собой в надежно завязанном полиэтиленовом пакете книжку «Одиссея капитана Блада». Я забрался на него, сделал глоток воды из бутылки и уселся… хотел написать «в позу медитации», но это будет вранье – я сел просто так, как мне было удобно.

На этом камне я провел около пяти часов. Я сидел то с открытыми, то с закрытыми глазами – сначала путешествовал во времени, погружаясь в самого себя двадцатилетней давности, потом «втыкал» в горизонт, впивался взглядом в волны и в какой-то момент вообще перестал ощущать себя как самостоятельную единицу. Я не чувствовал ни холода (август был теплым, но ночь все-таки), ни голода, ни прикосновения ветра или брызг – вообще ничего. Были минуты, когда я о чем-то разговаривал – то ли с Богом, в которого не очень верил, то ли с морем, в которое верил точно, то ли со всем пространством одновременно. Может, просил о чем-то – не помню. Но помню, что, когда я осознанно открыл глаза, уже давно рассвело – и я знал, что стал другим человеком. Точнее, как в песне Никольского, я «стал таким, каким я не был, и остался тем, кем был». Нет, никакого просветления, каким его рисуют в разных умных и дурацких книжках. Просто я снова почувствовал себя необыкновенно живым. Каждым миллиметром кожи я ощущал теперь и дыхание ветра, и невидимую влагу, которую он нес, запахи стали острее, краски ярче. Оглянувшись назад, я с чувством приятного удовлетворения обнаружил, что проплыл почти километр от берега, и теперь величественный и могучий Кара-Даг смотрел на меня не справа, а сзади, переливаясь в рассветной дымке всеми оттенками розового и оранжевого. Еще час или два я любовался игрой света и воды. Мыслей было мало – их место заняло очень мощное ощущение спокойной радости от того, что я в принципе есть в этом мире, и этот мир есть у меня.

Не скажу, что мои мышцы мгновенно окрепли, – нет, слабость по-прежнему оставалась. Но это была уже приятная слабость, потому что я точно знал: она пройдет, как по моему желанию придет или уйдет вообще все, что мое тело или ум могут ощущать. Я даже несколько раз отжался от приютившего меня камня, сказал ему спасибо за эту ночь и поплыл обратно.

На берегу, уже одевшись и зашагав в сторону нашего отеля, я вдруг понял, что готов сожрать слона. Слона поблизости не оказалось, а потому в прибрежной закусочной я заказал солидную порцию бараньего шашлыка с острым соусом и свежим лавашом. Уничтожив все это, я закончил завтрак пахлавой и чашкой кофе по-турецки. Затянувшись сигаретой и выпустив дым, я улыбнулся, потому что понял, как зверски нарушил сразу все рекомендации врача. Я даже рассмеялся, потому что ясно увидел себя вчерашнего со стороны. Самое клевое – мне не было стыдно за свои недавние слабость и уныние. Мне было просто очень и очень хорошо. Это был первый момент, когда я понял: при всем уважении к профессиональным эскулапам, я сам себе врач, и лучше у меня не будет. Я и море, небо, горы, Природа, Бог, а точнее, все это вместе. Все, чем является на самом деле каждый.

Мой веселый папа

Спал мало, проснулся рано, сел за руль, встал в пробку. Голова тяжелая, небо и лица вокруг хмурые, народ нервничает, сигналит. Мне звонят по скайпу из Штатов, но связь срывается. Какой-то мужик пытается нагло влезть справа, а гаишник впереди пристально смотрит на мою машину и поднимает свой жезл… В этот момент мой взгляд падает на слегка помятый рисунок дочки, он почему-то оказался на полу. На рисунке – солнце, а под ним существо с огромной головой и зубами вместо лица – «Это мой веселый папа». Я вспоминаю, что зубы Маше помог дорисовать я, и криво улыбаюсь. А еще вдруг вспоминаю любимую присказку одного, в отличие от меня, действительно всегда веселого человека: «Расслабься, о тебе заботятся!» – и улыбаюсь уже во все зубы, как на рисунке. И мне вдруг так хорошо становится. Я включаю поворотник, чтобы подъехать к гаишнику, и тут соображаю, что он остановил не меня, а того чувака, что меня подрезал. Через минуту раздается звонок, которого я ждал, и мы общаемся вообще без помех. Врать не буду, солнце не вышло, пробка не рассосалась, а лица в машинах вокруг по-прежнему разные. Но день уже все равно начинает мне нравиться, чего и вам желаю:)

Назад в будущее

Палатка и подвесной мостик

Они стояли на подвесном мостике и смотрели, как впереди мелкий Орлик перерождался, впадая в полноводную Оку. По легенде, именно здесь остановился однажды с дружиной князь и, увидев парящего над стрелкой орла, назвал в честь свободной птицы будущий город.

– Орлик, ну и куда с тех пор подевались твои орлы? – театрально воззвал к речке долговязый парень в армейской гимнастерке и очках с гигантскими диоптриями.

– Все просто, дорогой, – в тон ему ответила хрупкая девушка в мини. – Вслед за князем пришли люди, развели куриц. А где правят курицы, увы, орлам делать нечего.

– То есть я правильно понял, что, почувствовав себя «белой вороной», ты отправилась в поисках благородных птиц на берега Невы? – продолжал им одним понятный диалог парень.

– Увы, на невских ветрах орлы тоже не живут, – печально констатировала девушка. – Пришлось мне довольствоваться длинноногим, но очень нахальным, нахальнее любого орла, аистом. И вот аист принес в клювике…

Здесь девушка вдруг бросилась к парню, уткнулась носом в его гимнастерку и прошептала:

– Санька, любимый, дорогой, я же все понимаю… Второй курс, жить негде, предки работу бросать не хотят. Закончим универ, устроимся нормально, нарожаем еще… Врач есть отличный… Я готова, ты только скажи!

– М-да, – с напускной задумчивостью произнес потенциальный отец и закурил папиросу. – Вот так просто: раз – и засыпали ручей. И не стал ручеек Орликом, Орлик – Окой, Ока – Волгой. Так иссяк Мировой океан. Знаешь, Натка, говорят же, чтобы ему вон туда попасть, – тут парень с подчеркнутой деловитостью перевел взгляд всех своих «четырех глаз» с собственных брюк на аккуратненький живот своей подруги, – он один из миллионов пробиться должен. Из миллионов. Один! Ему уже повезло! Какой, к черту, врач?! Будет Сан Саныч, родится в Питере, весь курс нянчить станет!

– А может, все-таки Олег? Олежка, такое красивое имя…

– Олежка? Это в честь твоего ухажера из девятого класса?! Который тебе стихи написал? «Ты будешь моею, а то заболею»?! Ну уж нет. Прости, Сан Саныч, придется, раз такое дело, тебя вместе с мамой твоей неразумной сразу с этого мостика в мутные воды Орлика сбросить!

Парень схватил девчонку в охапку и поднял над самыми перилами.

– Эй, молодежь, не идиотничайте! – пригрозил палочкой ковылявший мимо дедок. – Здесь мелко! Будешь потом ей в больницу апельсины носить!

– А я и так ей скоро буду в больницу апельсины носить! И дыню! И даже бананы!

– Санька, мне это все будет нельзя!

– Все можно, нам будет можно все!

– Так, значит, точно – никаких врачей!

– К черту врачей! В баню! В топку!

И они снова обнимались, целовались, залезали на перила и кричали всякие глупости про орлов, куриц и, главное, аистов. Так и я болтался вместе с ними на этом легендарном подвесном мостике, между мутной речкой и синим небом – если родители не врут, в этот летний день 1971-го над Орлом не было ни облачка и вообще стояла жара – поэтому, остановившись у маминых родителей, они проводили ночи в палатке, которую разбили в саду. Видимо, в той палатке и была зачата моя любовь к путешествиям.

Историю этой болтовни на подвесном мостике я тысячу раз слышал и от отца, и от мамы. Они утверждают, что только дурачились, а решили все накануне – и даже уже сняли отдельную комнату неподалеку от университета. Но им типа нравилось подначивать друг друга, особенно маме – напрашиваться на признания молодого мужа-однокурсника в готовности стать отцом. Конечно, каждый из них утверждал, что сомнения если и были, то совсем слабенькие и со стороны другого.

А мне все равно. Как все равно, насколько точно я изобразил их диалог, – мама, во всяком случае, утверждает, что очень близко к тексту. Я просто благодарен им обоим за то, что в их жизни случилась сначала та палатка, а потом этот подвесной мостик.

Четыре года назад, когда незадолго до его ухода мы приехали с отцом в Орел, он первым делом попросил отвезти его к этому мостику. Долго стоял на нем один, курил. Потом достал из кармана мамину фотографию, на том же месте, в начале 80-х. Потом я сфотографировал его, хотя было уже темно. Уходя он, прощаясь, постучал тростью по перилам. А в машине сидел и улыбался.

– Понимаешь, – объяснил папа свое приподнятое настроение. – Всего два раза я был на этом мосту. И оба раза кое-что родил.

– Ну, с первым все понятно, – сказал я. – А что ты родил теперь?

– Афоризм! – с огоньком в глазах ответил отец. – Наша жизнь как подвесной мост. Нельзя по ней толпой и в ногу. Только каждому со своей песней!

Просто мы любим друг друга

Дело было в Норильске. Как-то раз я заглянул в родительскую спальню и увидел, как папа с мамой увлеченно целуются.

– А что вы делаете? – спросил я, нахмурившись.

Родители не стали искать сложных путей и ответили:

– Мы обнимаемся и целуемся.

– А почему?

Отец почесал бороду и, посмотрев на маму, ответил:

– Потому что мы любим друг друга.

– Ясно.

Я закрыл дверь и пошел играть в свою комнату. На следующий день в детском саду я подошел к девочке Ане. Во-первых, Аня была красивая. Во-вторых, она лучше меня завязывала мне шнурки на ботинках.

– Поможешь? – спросил я, опустив взгляд на шнурки.

– Эх ты, как всегда! Тебя уже одного в тундру отпускают играть, а ты до сих пор со шнурками разобраться не можешь! – Аня аккуратно, с демонстративной снисходительностью, перевязала мну шнурки. – Ну, вот!

Я посмотрел на Аню и, прежде чем она могла успеть среагировать, обнял ее и поцеловал куда-то в нос. Получилось, наверное, ужасно смешно и неуклюже. Но Аня не отстранилась, рассмеялась и обняла меня в ответ. Даже мой детский ум понял: эта классная игра понравилась ей больше, чем завязывание моих шнурков.

– Аня! Стас! Что вы делаете?!!

Над нами нависла грозная фигура местной

фрекен Бок, кажется, ее звали Зинаида Васильевна. Я даже не успел испугаться и бойко ответил:

– Мы целуемся и обнимаемся, Зинаида Васильевна!

– Но почему?!

Ужас и шок, увы, только усилились после моего безыскусного ответа:

– Потому что мы любим друг друга!

Все, что я знаю о событиях следующего дня, я знаю от матери. Они с отцом и родителями Анечки стояли перед воспитательницей и директором сада и слушали страшные истории про болезнь раннего полового созревания, поразившую их чад. Директриса нервно курила и, наконец, не выдержала:

– Ну, они же еще дети совсем, даже не октябрята еще!

Мама уткнулась отцу в плечо, а отец, услужливо прикурив директрисе еще одну папиросу, сочувственно поинтересовался:

– Простите, а что бы вы сказали вашему ребенку, если бы он увидел, как вы занимаетесь любовью с мужем? По-моему, здорово, когда дети видят, как их родители любят друг друга.

– Но они же так вообще все повторять за вами начнут! – всхлипнула воспитательница.

– Все не начнут, – заверил ее отец. – Мы с женой каждое утро, как поцелуемся, читаем вслух передовицу «Заполярной правды». А от этого я своего сына еще лет десять точно поберегу.

Уходя, мама услышала шипящее вслед:

– Вот! Я же говорила, что из Москвы и Ленинграда к нам одни хиппи и извращенцы едут!

Настоящие мужики после смерти нигде не валяются

Молодые газетчики чаще всего – веселые и остроумные пьяницы. Старые, если доживают, не переставая пить, – тяжелые занудные алкоголики. В наши «норильские годы» моим родителям и их друзьям не было и тридцати, а потому регулярные репортерские пьянки на нашей квартире я только приветствовал. Во-первых, приходило много веселых людей, которые травили смешные байки, пели красивые песни, танцевали и стильно дымили своими трубками. Во-вторых, мне очень часто приносили подарки. В основном поделки-самоделки – бумажные самолетики, картонные кораблики, баржи из пепельниц, космические корабли из чеканки. Но круче всех выступал дядя Сережа – высокий парень с запорожскими усами с неизменно хитроватой улыбкой. Он всегда устраивал сюрпризы. Больше всего я запомнил настоящий танк с «броней» из сочетания мягкого и жесткого пластика, у которого был пульт управления и который стрелял настоящими резиновыми пулями! Понятия не имею, откуда он его привез, но от танка в восторге была вся тусовка, что уж говорить обо мне…

Крепко выпив, дядя Сережа сказал, что для человека вообще нет ничего невозможного, надо только очень захотеть.

– Вот какую игрушку ты теперь хочешь? – спросил он меня.

– Пушку, – не раздумывая, ответил я. – Такую же настоящую, как этот танк. Чтобы стреляла высоко-высоко!

– Будет тебе пушка! – хлопнул меня по плечу дядя Сережа.

Они были большими приятелями с отцом, и, если отец был для меня строгим, суровым богом, способным, если я плохо себя вел, показать кулак и пригрозить неизвестным мне «языком пролетариата», то дядя Сережа был эдаким добрым старшим братом, всегда готовым побаловать.

С того вечера я стал ждать обещанную пушку. Я знал, дядя Сережа всегда держит слово. Но пушка все не появлялась, как не появлялся и дядя Сережа. Вечеринок у нас не было долго, потом они снова возобновились, но дядя Сережа не приходил. Часто отец или кто-то из его друзей передавали мне симпатичные сувениры – с Таймыра, Дудинки, из Красноярска, со словами «Это от дяди Сережи, просто он пока в разъездах сам».

– А как же пушка? – расстроенно спрашивал я.

– Ищет он пушку твою, ищет, – отвечали мне. – Пушка большая, ее не так просто привезти.

И вот однажды, через несколько месяцев, в разгар очередной вечеринки, отец вкатил в комнату зеленую пушку размером с приличную табуретку. С лафетом, длинным и ровным стволом и… резиновыми снарядами, почти как в том танке.

К пушке тоже прилагался пульт – он был какой-то совсем кустарный, но тогда я этого не заметил. Я был снова на седьмом небе от счастья, возился с ней полчаса, забыл о гостях, а гости забыли обо мне…

И вдруг я огляделся и спросил:

– А где же сам дядя Сережа?

И тут какой-то крепко уже поддавший мужик вдруг говорит:

– Пацанчик, да ты что, забыл, Серега еще весной разбился, когда из Красноярска сюда летел…

– Как разбился? – не понял я.

– Ну, на самолете, летел, летел и не до-ле-тел… – по слогам, с кривой усмешкой еле выговорил мужик.

Дальше была не совсем приятная сцена с участием подруги этого мужика, моих родителей, после чего все гости ушли, и мы остались втроем.

Не помню, чтобы я сильно плакал, но мне было очень плохо, я ничего не понимал, мне казалось, что меня кто-то предал.

– Понимаешь, Стас, мы решили тебе сразу не говорить об этом, – обнимая меня за плечи, объясняла мама. – Взрослые часто не знают, как о таких вещах рассказывать своим детям. И Сережа… дядя Сережа, он же был не просто так, он же нашим, твоим другом был…

– А откуда же тогда эта пушка? – вдруг спросил я.

Отец с матерью переглянулись.

– Он, как и обещал, нашел ее и вез тебе, – вздохнул отец. – В багажном отсеке самолета. Просто ее не сразу нашли, когда самолет упал.

Мне было почти шесть, я знал, что самолеты, случается, падают, и к тому времени уже погиб мой дедушка, поэтому и про то, что в какой-то другой мир уходят люди, я тоже знал. Знал и не знал. Не осознавал, не понимал, не мог представить.

– А что теперь с этим самолетом? – зачем-то спросил я. – Он что, там, где-то в тундре, упал и валяется?

– Да, сын, – просто ответила мама.

– И дядя Сережа тоже там, где-то в тундре, упал и валяется? – снова спросил я.

Следующий момент я помню так отчетливо, будто это было только что. Отец налил себе стакан водки, чокнулся с армейской флягой, выпил, набрал в легкие воздуха и сказал:

– Конечно нет, Стас. Дядя Сережа – он настоящий мужик, понимаешь? А настоящие мужики, даже когда умирают, они нигде не валяются. Они… уходят в тундру. Или улетают за сопки. Точно никто не знает, потому что больше никто их не видит. И ты Сережу больше не увидишь. Стреляй теперь из пушки и вспоминай, какой он был хороший дядя.

Пушку я поставил на балкон и никогда из нее не стрелял. И глубоко внутри еще месяц, наверное, обижался и на маму с папой, и на дядю Сережу, и вообще на всех взрослых.

А через несколько лет я узнал вот что. Дядя Сережа, хоть и был отличным репортером, другом семьи, балагуром и собутыльником отца, никогда не отличался обязательностью и вниманием к детям. Видя, как я к нему привязался, мой отец всегда заранее покупал что-нибудь или делал своими руками, а потом передавал Сереже, чтобы тот уже как бы от себя делал подарок мне. Так было и с тем самым уникальным танком, так, видимо, должно было стать и с пушкой. Но однажды Ил-18 не долетел из Красноярска в Норильск, и в нем правда был дядя Сережа. И родители правда не знали, как мне об этом сказать, – таскали сувениры от его имени, а потом отцовские приятели с какого-то завода сделали, наконец, давно обещанную пушку.

Несколько лет назад, чокаясь со мной в питерской квартире и вспоминая эту историю, отец вдруг произнес:

– Конечно, надо было тебе сказать правду сразу. Похоже, мы все-таки были плохими родителями.

Я просто обнял его и в очередной раз почувствовал: каким бы в разное время ни был по отношению ко мне и моей маме этот человек, я никогда бы не пожелал себе другого отца.

От тех, кто там сидит, пейзаж не зависит

Летом 1984-го мы с мамой приехали в Москву на каникулы. Шли по Большому Каменному в сторону Замоскворечья (я хотел в Парк культуры, но мама уговорила в Третьяковку). Остановились полюбоваться видом на Кремль и Москву-реку. Мама достала из сумочки трехрублевую купюру, и я увидел, что на ней один в один тот же пейзаж.

– Поэтому в народе этот вид называют «трехрублевкой», – объяснила мама. Затем она, видимо, решила немного поднять пафос беседы с сыном и сказала: – А вон там, за кремлевской стеной, сидят и работают руководители страны. Представляешь?

От великодержавных фантазий нас оторвал веселый уверенный голос. Расположившийся с мольбертом поодаль старичок (которому мы, кстати, частично загородили натуру), с доброй улыбкой изрек:

– И не представляй, юноша! От того, кто там сидит, пейзаж не меняется.

Моя мама явно оценила глубину мысли художника, но пасовать перед сыном тоже не собиралась:

– Ну как же, дедушка, не меняется? И дома новые строят, и города целые, даже реки, говорят, раньше вспять поворачивали! Да вы, наверное, и сами помните…

– Я-то помню, дочка, – уже серьезнее, но тем же добрым голосом ответил дед. – Я вот этими руками и дома, и города строил, пока, спасибо Никите Сергеевичу, домой не вернулся…

За время работы журналистом в Норильске моя мама общалась со многими репрессированными. Наверное, если бы не я, она и с этим дедом пооткровеннее и подольше поговорила. Но тогда, заглянув художнику в глаза, мама произнесла только:

– Вот видите… Получается, пейзаж от них все-таки зависит.

– Нет, дочка, не зависит, – все тем же ровным, совсем не старческим голосом ответил дед, глядя куда-то сквозь нас, сквозь кремлевские башни и вообще сквозь время. – Они же там, за стенкой, меняются, вон сколько их, что там на моем, на твоем веку сменилось! А пейзаж, я его двадцать лет уже рисую, не меняется. Пейзаж… – тут дед философски вздохнул, – от меня зависит, от того друга моего, что «стукнул» на меня в 38-м, от тебя, дочка, каким ты юношу вот этого воспитаешь. Вот от нас только пейзаж и зависит. Как сами нарисуем, так и будет.

– А можно посмотреть, как у вас получается? – вероятно решив закончить «опасную» для моего пионерского мозга тему, спросила мама.

Дед охотно кивнул и чуть развернул мольберт. Мы подошли.

С листа ватмана на нас смотрела все та же «трехрублевка», только вместо звезд кремлевские башни венчали кресты, а на сам Кремль с неба сурово взирало суровое лицо с усами и бородой. Нечто среднее между Сталиным и Богом (впрочем, в двенадцать лет я слабо представлял себе обоих).

– Мама, а странный этот дедушка-художник, правда? – спросил я, когда мы, откланявшись, продолжили прогулку.

– Оптимист-авангардист, – задумчиво резюмировала мама, доставая из сумочки сигарету (при мне она почти не курила). – Слушай, сын, ты же так хотел на аттракционы, ну так пойдем! Я передумала: ну ее на фиг, эту Третьяковку!

Ты тоже сын божий

Мой прапрадед по материнской линии служил священником в Курской губернии. Фамилия у него была соответствующая – Попов, звали отец Георгий. Бабушка рассказывала семейную легенду о том, как однажды на городской ярмарке к нему, пошатываясь, подошел известный хулиган и пропойца Семен.

– Ну что, батюшка, научишь меня, грешного, жизни праведной? – громогласно, играя на публику, спросил он. – Или меня теперь только могила исправит?!

– Христос воскрес! – улыбнулся ему в ответ мой прапрадед.

– Да ты еще пьянее меня, батюшка! – заржал Семен. – Уж месяц прошел, как разговелись-то!

– А Пасха здесь ни при чем, – все так же улыбаясь, ответил отец Георгий. – Я ж не приветствую тебя, а напоминаю: Иисус воскрес! Значит, и ты сможешь.

– Так он же сын Божий, а я и сам толком не знаю чей! – оглядываясь вокруг, снова засмеялся Семен.

– Ты тоже сын Божий, вот поймешь это однажды и тоже воскреснешь, – сказал батюшка. – А пока пойди выпей квасу, а то совсем худо тебе, я вижу…

Засим отец Георгий вложил парню в ладонь монету и пошел своей дорогой.

Бабушка говорила, что Семен после этой встречи сильно преобразился, стал ходить к деду на исповедь, завел свое дело, обзавелся семьей – короче, превратился в приличного человека. Не знаю, так ли оно все было, но верю, что близко к тексту, – уж очень мне нравится эта история.

Ведьма

– Алло! Здорово! Жду на волейбольной площадке. На фиг уроки! Не пожалеешь!

Красная телефонная трубка, казалось, взорвется – настолько возбужденным был голос Макса, законопослушной «флегмы», который обычно в выходные просиживал штаны дома за чтением ненаучной фантастики и приключенческой попсы типа «Одиссея капитана Блада». Его услышала даже бабушка на кухне – несмотря на симфонию шкворчащих на сковородке котлет и страшных радиопомех, из-за которых временами прорывался концерт Вертинского по «Голосу Америки». Мне повезло с бабушкой по многим причинам. Например, не каждого внука в одиннадцать лет вот так легко, даже не проверив домашнее задание, отпускают в воскресный вечер на улицу:

– Беги сейчас же! И без сенсации не возвращайся! Иначе сама съем твои любимые котлеты!

На краю волейбольной площадки, в тени старого клена, меня уже ждали Макс и наш приятель Юрка, который, как выяснилось, и был автором ошеломляющего открытия.

– Она совсем недавно в наш двор переехала, – почти шепотом сообщил Юрка. – Про нее еще почти никто не знает! Я случайно столкнулся с ней вчера.

– А я о таких пока только читал, – с предвкушением осязаемой мистики проговорил Макс. – Но она – самая настоящая. Сомнений тут быть не может. Она сидит здесь только в сумерках, когда нормальные бабки по квартирам прячутся.

– Да кто «она»?!

– Ведьма!

Я посмотрел на угловой подъезд нашей девятиэтажки, куда были прикованы взгляды моих друзей. На скамейке, которую обычно, глотая семечки и выплевывая сплетни, оккупируют бабульки в платочках, сидела в целом очень похожая на них старуха. Разница была только в том, что ее язык не поворачивался назвать бабушкой. Бабкой, старухой и… Присмотревшись, я понял, что она и правда напоминала ведьму – ну, как о них рассказывал Гек Финн или изображали в сказках Гофмана. Сгорбленная спина, длинная кривая клюка в костлявой руке и, главное, густая копна нечесаных седых волос, из-за которых я не мог рассмотреть лицо. Еще она курила и беззвучно шевелила губами.

– А теперь, настоящий индеец, – глубоко дыша, торжественно обратился ко мне Макс, – ты сам добудешь главное доказательство того, что она ведьма. Ты должен пройти мимо нее, приостановиться, улыбнуться и что-нибудь спросить.

Было только начало седьмого вечера, мимо нас с работы брели люди, да и вообще весь мир знал, что, как настоящий индеец, я мог ночь на кладбище провести и не пикнуть! И все равно по спине у меня пробежал холодок.

– А зачем?

– Ты же сам говорил, что индейцы узнают жизнь на ощупь!

Через несколько секунд я беззаботной походкой пионера на свободе приближался к заветной скамейке. Для храбрости насвистывая «А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер!». Остановившись прямо перед старухой, я наполнил легкие вежливостью и выпалил:

– Добрый вечер! Простите, вы не подскажете, который час? А то скоро фильм про войну показывать будут, а я хотел сначала…

Закончить фразу я не успел. Старуха рывком головы откинула назад волосы и одарила меня таким исполненным необъяснимой, многогранной и пронзительной злобы взглядом, что он меня потом не одну неделю по ночам будил. Одновременно она с пеной у рта промычала что-то совершенно нечленораздельное и огрела меня клюкой. Было больно, но это ерунда. Главное, стало действительно страшно.

Оказавшись снова в кругу друзей, я с удивлением обнаружил, что нас стало четверо: пока я узнавал жизнь на ощупь, к пацанам присоединилась наша подружка и одноклассница Женька. Она, судя по всему, видела, как старуха обошлась со мной, и теперь смотрела в сторону подъезда глазами, в которых смешались испуг, любопытство и азарт.

– А теперь смотри внимательно! – не дожидаясь моей реакции, прошептал Макс. – Женька, твой выход! Да не бойся, Юрка же все объяснил…

– С тебя сочинение о пионерах-героях! – решительно вдохнув и выдохнув, напомнила Максу Женька и пошла повторять только что проделанный мной маршрут.

Мы видели, как она, так же как и я, остановилась напротив старухи и вежливо спросила у нее что-то. Дальше мои глаза округлились: ведьма медленно подняла голову, и на ее лице появилось подобие… улыбки! Мы плохо слышали, что она говорила, но губы ее шевелились так, будто она рассказывала нашей подруге добрую сказку. Затем она достала откуда-то яблоко, протерла его и вручила Женьке, как родной внучке, привстав и обняв за плечи!

Я был поражен. Макс светился гордостью и удовлетворением, словно Шерлок Холмс, получивший только что неопровержимое доказательство своей теории. Юрка взирал на него с восхищением доктора Ватсона. Женька, поигрывая яблоком, шла к нам. Старуха встала и скрылась за дверью подъезда.

– Это все Юрка, он ее первым заметил, – повторил Макс, когда мы уселись обсудить это дело в большой комнате моей квартиры.

Моя бабушка любезно принесла блюдо с котлетами, я поставил на проигрывателе «Бременских музыкантов», чтобы нас, если что, было сложнее подслушать, ну и вообще для конспирации.

– Ну да, я вот так же, как ты сегодня, шел по двору, смотрю, какая-то незнакомая тетка пачку сигарет уронила, – навернув пару котлет, рассказал Юрка. – Я эту пачку поднял, протягиваю ей, говорю: «Вы уронили!» Она пачку взяла, потом оглядела меня с ног до головы – а я как сейчас был, вот в этой тельняшке, – и как замычит, и как набросится на меня с этой палкой своей! Только по тебе, Стас, она всего один раз попала, а по мне раза три, не меньше, вон, следы остались! – И наш приятель, задрав тельняшку, продемонстрировал синяк на правом боку.

– А сегодня мы с Юркой за ней уже вместе наблюдали, – снова перехватил инициативу Макс. – И знаете что? Днем она сначала побила близнецов из 6-го «Б», они на детской площадке в войнушку играли, потом этой палкой совсем взрослому пацану чуть магнитофон не разбила…

– Детей, получается, не любит? – предположил я.

– Ты дальше слушай! Юрка поговорил с близнецами, они рассказали, что она только мальчишек ненавидит и палкой своей бьет. А девчонок, наоборот, яблоками угощает и даже в щеки целует!

– А потом я это и сам видел, – продолжил Юрка. – Она из кондитерской выходила, а навстречу ей девчонки из школы гимнастики. Так она им полпакета ирисок в карман отсыпала!

– А сейчас ты сам уже знаешь, как она с тобой обошлась, а как с Женькой! – подытожил Макс. – Ну, что скажешь, Зоркий Сокол?

Зорким Соколом меня назвали в честь героя Гойко Митича, когда мы сколотили наше индейское племя. А потом я по традиции «защитил» свое имя, всадив с двадцати шагов девять стрел из десяти в самую тонкую яблоню во дворе.

– Жень, а что она тебе так долго говорила? – повернулся я к нашей единственной «скво».

– В том-то и дело, что она не говорила, – немного взволнованно рассказала Женька. – Она почти мычала, причем так жалостливо и призывно… Будто хотела мне что-то важное сказать или позвать куда-нибудь.

– Самая настоящая ведьма, – констатировал Макс. – Но не мальчишки ее цель. Их она просто терпеть не может и гоняет для вида. Ей девчонки нужны, она их домой к себе заманить хочет и в учениц своих превратить.

– Может, милицию вызвать? – осторожно предложила Женька.

– Чтобы они, как в прошлый раз, у нас луки и стрелы отобрали, а ее отпустили? Как с теми алкоголиками? Нет уж, сами разберемся. Пусть сегодня каждый подумает, а завтра снова на совет соберемся.

Все заулыбались. Это была дивная история, как мы решили проучить алкоголиков-картежников и горящими стрелами сожгли стол во дворе, за которым они вечерами напивались и матерились. Мне этот подвиг стоил похода в детскую комнату милиции, так что людям в погонах я с тех пор не доверял.

Зато я доверял своей бабушке и перед сном рассказал всю эту историю.

– Да, это похоже на сенсацию, не зря вы котлеты все слопали, – задумчиво согласилась она.

– А может, старуха просто сумасшедшая? – с надеждой спросил я. – Все-таки сражаться с бледнолицыми алкашами – одно дело, а со всякой чертовщиной – совсем другое.

– Понимаешь, внук мой дорогой, во-первых, она не старуха, – сказала бабушка. – Я ее видела из окна, и ей вряд ли больше сорока пяти лет, то есть она намного моложе, ну, например, меня, а ты же меня старухой не называешь?

– Но она злая и жестокая!

– Не ко всем, как видишь, не ко всем. Может быть, она просто больна. Но она не сумасшедшая – такую бы одну в наш дом не переселили, а твой Юрка сам рассказывал, что она теперь в однушке на шестом этаже живет.

На следующий день была школа, и мы с Максом и Юркой обсуждали план проверки ведьмы на колдовство, а также последующего разоружения ее и выведения на чистую воду.

Вбежав домой, чтобы открыть «Приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна», где подробно описан один из обрядов, я услышал от бабушки:

– Смотри, похоже, я была права. Видишь «скорую»? Наверняка это к ней.

Наши окна выходили во внутренний двор дома, и мы могли отлично видеть угловой подъезд. Сидя на кухне, бабушка штопала на своем древнем «Зингере» и временами поглядывала в окно. Вдруг она резко встала и прильнула к стеклу. Я подошел и увидел, как из подъезда, отряхиваясь, ругаясь и держась за поясницу, вышел пожилой военный в фуражке, за ним, что-то виновато бормоча, семенил лысоватый врач в белом халате. Ничего мне не объясняя, бабушка накинула плащ и вышла из квартиры. Я видел, как во дворе она встретилась с военным, взяла его за руку и повела в яблоневый сад на другую сторону дома. Лысый доктор между тем сел в «скорую», потом из подъезда вышли еще двое санитаров в белых халатах. Машина уехала.

Я бал разочарован и обрадован одновременно. Значит, все-таки не ведьма. Ведьмы же не болеют. «Скорые» к ним не приезжают. И уж тем более военные не ходят. Но «Тома Сойера» я на всякий случай все же открыл…

Когда бабушка вернулась, по ее лицу сразу стало ясно, что происходит нечто драматическое. После потери сына, моего дяди, задолго до моего рождения, а потом мужа, моего деда, когда мне было пять лет, она, как говорила мама, совсем разучилась плакать, а, когда хотела, просто становилась очень и очень серьезной. Бабушка сняла плащ, но не повесила его на вешалку, а сложила в руках и, сев на диван, оставила на коленях. Она всегда держала этот плащ в руках, когда ей надо было о чем-то как следует подумать и принять важное решение. Точно так же она сидела год назад, когда они с мамой решали, ехать ли маме по контракту на Чукотку.

– Стас, эта женщина – не ведьма, – четко и спокойно произнесла бабушка. – Запомни сам и передай всем своим друзьям. Не вздумайте ничего с ней делать, да у вас и не получится: сегодня ей сделали укол, а завтра ее заберут в… небольшую больницу, месяца на два, наверное. Ты меня понял, внук мой единственный?

– Понял, – сразу, но не без легкой досады согласился я. – А кто этот дядька старый в фуражке?

– Это просто старинный знакомый нашего деда, – ответила бабушка. А теперь извини, мне нужно позвонить одной подруге, только это очень деликатный разговор. Почитаешь пока на лоджии?

Был май, потом мы все разъехались по лагерям и родственникам на летние каникулы, а когда снова встретились в сентябре, про злую старуху даже не вспомнили – столько накопилось новых впечатлений, к тому же о ней, после того, как ее в самом деле куда-то увезли, никто ничего не слышал.

Я увидел ее снова в начале октября, в самый разгар бабьего лета. Неожиданно, это была очень красивая сцена. Она стояла, по-прежнему слегка согнувшись, но явно стараясь держать спину ровнее, с распущенными, но на сей раз хорошо расчесанными седыми волосами, под тем самым кленом, где мы с приятелями впервые собрались на нее поглазеть. На ней было что-то темно-красное, то ли пончо, то ли плед, и на фоне блистающего всеми оттенками красного и желтого клена она смотрелась особенно феерично. Но самое главное – она была не одна, и она… улыбалась. Я буквально замер на нашем балконе, потому что только сейчас понял: она была, конечно, немолодой, но очень красивой женщиной, которую не то что старухой – тетей назвать было бы глупо! Рядом стояла и что-то увлеченно рассказывала ей другая женщина, совсем маленького роста, очень похожая на пожилую Валю из нашего с бабушкой любимого фильма «Офицеры».

Потом я и мои друзья видели их вместе не раз, в том числе и на той самой лавочке углового подъезда. Осенью, зимой. Ни о каких случаях нападения на пацанов мы больше не слышали, да их теперь невозможно было и представить – место кривой палки заняла прямая трость, а спина у «нашей ведьмы», как мы продолжали между собой называть эту женщину, почти распрямилась.

– Наверное, она повстречала еще более сильную волшебницу, которая теперь сама превращает ее в такую же добрую фею! – предположила как-то Женька, и даже Макс не стал с ней спорить. Если честно, перестав быть злой ведьмой и став милой, приветливой, хотя и по-прежнему малоразговорчивой дамой, она просто перестала быть для нас интересна.

Последний раз мы с Максом видели ее весной. Возле ее подъезда стоял грузовик, и мужики выносили из подъезда какую-то неброскую мебель. Она стояла рядом с небольшим чемоданом, а та женщина, Валя, с ней очень тепло прощалась. Мы с Максом помогли загрузить в кузов старое кресло, как вдруг «наша ведьма» повернулась к нам и очень медленно, тихо, заикаясь, но все же совершенно понятно сказала:

– Спасибо вам, мальчики! Вы извините меня и берегите себя, пожалуйста! – Оказалось, она навсегда уезжала в другой город к какой-то своей родне.

Ни я, ни бабушка не вспоминали о ней еще шесть лет. Весной 89-го, когда по телевизору показывали, как наши танки пересекают афганскую границу в северном направлении, бабушка крепко-крепко обняла меня, открыла секретер, достала запыленную бутылку коньяка, налила себе рюмку и впервые на моих глазах выпила.

– Ну все, теперь я могу быть спокойна, – сказала она и выпила еще одну.

Я был уже большой мальчик и знал, что она имела в виду: что меня, если я не поступлю в институт и попаду в армию, уже не заберут в Афганистан. Войска вывели за месяц до моего семнадцатилетия. Ребятам 1971 года рождения и моложе «выполнить интернациональный долг» не довелось. Притом что я знал парней всего на два года старше, которые радовались тому, что «еще успели» в Афган, – и вернулись домой «грузом 200».

Вечером того же дня, когда мы вышли вместе прогуляться во двор, бабушка спросила:

– Помнишь, как вы испугались тогда ведьмы из первого подъезда?

И рассказала мне ее историю. Эту женщину звали Вера Сергеевна. У них была чудесная семья: она и трое ее любимых мужчин. Мужчины часто и много играли в военные игры – все родные по отцовской линии были офицерами. Ее муж погиб в 1977-м на учениях в Туркмении. Старший сын, который закончил училище связи и стал офицером, был убит в Афганистане в день открытия Олимпиады-80. Младший поступал в педагогический, но недобрал один балл, попал в армию, а через два месяца вернулся к матери в инвалидной коляске. Двигать он мог только руками и головой. Сначала он много пил, почти год, потом еще почти год лечился, потом столько же не выходил из дома. И никогда не снимал тельняшку, которую подарили ему однополчане. Стал собирать-разбирать магнитофоны, коллекционировать редкие записи. Мать помогла ему устроиться на работу в студию звукозаписи. После окончания рабочего дня он иногда ночами оставался в студии и слушал, как сказала бабушка, «ужасно красивую и необычную западную музыку».

И вот однажды он попросил друзей сделать ему подарок – дать посмотреть на мир с высоты колеса обозрения в городском парке. Когда открытая кабинка поднялась на самый верх, он уговорил товарища пересесть напротив и сфотографировать его одного. Никто даже понять не успел, как это случилось, как он смог так молниеносно и ловко прыгнуть. Все забыли, какие у него стали сильные руки.

Вера Сергеевна долго лежала в больнице, а когда вышла, не могла говорить и превратилась в «ту самую ведьму». Ей нечего было делать одной в большой, некогда шумной трешке – и она переехала в однушку в нашем дворе.

Все это рассказал моей бабушке мужчина в военной форме – он оказался помощником военкома и давним приятелем деда. В тот день он наносил Вере Сергеевне ритуальный визит, и что-то пошло не так. Тогда, в самом начале афганской трагедии, в нашем городе еще не было никаких комитетов солдатских матерей, никаких организаций или сообществ, через которые матери и вдовы погибших на войне могли бы хоть как-то помогать друг другу. Все это появилось потом, а тогда – не было. Зато нашлась другая уникальная женщина – возможно, один из первых в стране психологов, кто профессионально и целенаправленно работал с родственниками погибших. Могу только догадываться, при каких обстоятельствах познакомилась с ней моя бабушка, но именно она отыскала в своих старых записях ее телефон и передала знакомому в фуражке. Чуть больше чем за полгода почти ежедневного общения эта женщина сделала чудо – превратила злую костлявую ведьму в добрую красивую Веру. Она оказалась сильнее тех сил, что сделали возможным лишить Веру всех ее мужчин. Вместе они победили.

– Так несправедливо… – глядя в окно на угловой подъезд, закончила свой рассказ бабушка. – В 45-м мы думали, что теперь войны будут только в песочницах, всерьез призывали запретить «зарницы» в пионерлагерях. А через сорок лет никто не знал, как помочь той, кого вы, индейцы сопливые, так легко прозвали ведьмой. И мы понятия не имеем, что будет еще через сорок лет, и много ли будет таких психологов, чтобы, если случится горе, помочь тем девочкам, которым дарила яблоки Вера.

Конечно, я помню, как звали этого психолога. Я думал, не сочинить ли, не написать ли ради красивой концовки и вообще, что ее звали, например, Надя. Или Люба. Но передумал. Нет, ее звали красиво и совсем не по-русски: Гаянэ.

Первая любовь

Шестилетний мальчик познакомился с симпатичной ровесницей.

– Ты часто влюбляешься? – спросил мальчик.

– А я не знаю, что это такое, – ответила девочка. – Но мне иногда нравятся мальчики. Поэтому я… внравливаюсь.

– Даже слова такого не слышал! Нет, ты уж давай учись влюбляться. Как взрослые.

– А зачем?

– Ну, тогда мы сможем дружить, гулять вместе и даже обниматься!

– А я и сейчас так могу, – улыбнулась девочка. – И ты можешь, правда! Ну, мы вместе можем. Если я тебе нравлюсь, конечно. Это важно, чтобы нравилась.

Наверное, это был первый раз, когда я по-настоящему влюбился. До сих пор помню цвет ее платья, как у нее были зачесаны волосы, большую царапину на загорелой коленке и родинку на левой щеке. Ну и, конечно, как ее звали.

На что похожа мужская жизнь?

Мама улетела в командировку на Таймыр.

– Доброе утро, сын! Теперь у нас с тобой – целых четыре дня настоящей мужской жизни! – С этими словами отец нежно пощекотал мой нос своей фирменной бородой, и этот массаж привел меня в чувство быстрее, чем настежь распахнутая при минус двадцать форточка.

– А на что будет похожа наша мужская жизнь? – потянувшись, спросил я. И задал более конкретный вопрос: – Вот что у нас сегодня будет на завтрак?

– «Как хорошо без женщин и без фраз! Без горьких слов и сладких поцелуев!» – пропел отец и взглядом указал на гантели, намекая, что зарядка сейчас важнее недостойного мужчины трепа о еде.

Я любил делать гимнастику и выдержал еще несколько строчек из Вертинского, которым отец вслед за дедом укачивал меня с пеленок.

– «Как хорошо проснуться одному в своем уютном холостяцком флэте! – не унимался, уже отжимаясь, отец. – И знать, что ты не должен никому давать отчеты. Никому на свете!»

Я понял, что не знаю еще многих радостей жизни, и твердым тоном сообщил:

– Папа, я есть хочу! Мама обещала, что ты готовишь отличные завтраки!

Отец сжал губы, но посчитал возможным пропустить и этот вопрос мимо ушей, тем более что из ушей у него капала вода: он только что принял ледяной душ. Растираясь, он выдал, очевидно, свою любимую строфу, во все легкие, так что сверху постучали по батарее:

– «Как хорошо с приятелем вдвоем сидеть и пить простой шотландский виски!»

– Папа! У меня силы заканчиваются! – Глядя отцу в глаза, я уронил гантелю на пол.

Теперь по батарее застучали уже снизу, и отцу пришлось перевести беседу на кухню.

– Белый медведь может жить на подкожном жире две недели! – воодушевленно сообщил отец, закурив и откупорив бутылку пива. – Верблюд способен прожить без еды…

– Папа! Или давай мне этот шотландский виски или это противное пиво, или я сейчас плакать буду!

В четыре года мне казалось, что шотландский виски – это что-то типа замороженного ананаса из северного завоза. Я любил, когда отец прикалывается, но свои права тоже знал.

– Ну что ж, язык угроз, конечно, недостоин дипломата, но для пролетариата вполне сойдет, а ты ведь, сынок, хочешь в пролетариат податься?

Я не мог еще четко выговорить это страшное слово, но знал, что оно связано с огромными плакатами, рабочими спецовками, молотками и еще рядом слов, которые я слышал, но пока не понимал.

– Я хочу быть архитектором! – обиженно напомнил я. – Дома строить, чтобы не на сваях. На сваях некрасиво.

– Ну вот и отлично! – обрадовался отец. – Кто такой архитектор? Это человек, который сможет построить хороший дом, даже когда строить его особенно и не из чего. Вот пусть сегодня каждый из нас станет архитектором собственного завтрака! Ну-ка, посмотрим, что оставила нам наша заботливая мама!

Отец открыл холодильник и обнаружил там два десятка яиц, кусок масла, четыре аккуратно завернутые в «Заполярную правду» корюшки, полбатона черного хлеба и бутылку кефира.

– А гречневая каша?! – заплакал я.

С младенчества бабушка приучила меня к этому деликатесу настолько, что уже во взрослой жизни первым вопросом, который я задавал потенциальным подругам, был: «Что больше любишь – «Битлз» или гречневую кашу?» Самой умной оказалась восьмиклассница, которая ответила: «Я не представляю жизнь ни без того, ни без другого!» Надо было, конечно, сразу на ней жениться, но у нее были усы и большая попа, а внешность тогда для меня значила не меньше гречневой каши и уж точно больше ума и душевных качеств.

Но я отвлекся.

– Значит, так, сын! – Отец цепко взял меня за плечи. – Бабушка осталась на Большой земле. Там же осталась гречневая каша. Ты знаешь, мама все равно делает ее тебе по выходным, а сегодня как раз выходные, а мама уже на Таймыре с оленеводами чаи гоняет… Но! – ободряюще поднял охотничий нож отец. – Настоящий мужчина знает пять способов приготовления яиц. А настоящий северянин – все десять.

– А чем северянин лучше мужчины? – дерзко поинтересовался я.

– А тем, что северянин, если надо, морозным воздухом завтракает, снегом обедает, водкой ужинает и морошкой закусывает. Так ты яйца будешь, бабушкин сынок?

И отец подошел к плите. Используя рюмки, он проделал в ломтях черного хлеба дырки, куда залил по яйцу и обжарил с обеих сторон. Получилось фантастически вкусно. Я и сейчас, бывает, использую сей рецепт. Еще отец откопал где-то пару банок тушенки. Итак, мой завтрак состоял из шикарной яичницы, тушенки, бутерброда с маслом и литра кефира. Завтрак отца был абсолютно идентичен, если не считать, что он щедро отказался в мою пользу от хлеба и кефира, а сам с грустью выпил двухлитровую банку пива.

Я мог бы рассказывать эту историю до бесконечности, растянув на все четыре дня. Замечу лишь, что на обед тушенки уже не осталось, а потому пришлось довольствоваться хлебом и яйцами всмятку. На ужин были яйца вкрутую с майонезом и сладкий чай. Утром я все-таки выгнал отца в магазин, но, кроме яиц, тушенки и макарон, он почему-то больше ничего не принес. Еще сутки мы экспериментировали с итальянской кухней, после чего я еще лет пятнадцать оставался при твердом убеждении, что наша детсадовская повариха Валя варит макароны лучше всех на свете. К понедельнику мороз поднялся до минус сорока, и в детский сад, к моему величайшему разочарованию, мне пришлось не идти. Отец сам слегка захворал и стучал на своей пишущей машинке в нашей общей спальне-кабинете.

Я лежал на верхнем ярусе и листал «Веселые картинки», когда отец вдруг оторвался от своей писанины, поднял глаза и сказал:

– Короед, я обещаю, что научусь готовить как настоящий корабельный кок! Договорились?!

– Договорились! – довольно ответил я и задал давно мучивший меня вопрос: – Папа, а почему здесь на кровати только дерево, один слой войлока и простыня? И никакого матраса. А матрасы есть, я у Костика дома видел…

Лицо отца снова стало суровым, как у полярника после зимовки на льдине.

– Рахметов на гвоздях спал. Чапаев на досках. Для позвоночника полезно. Понял? Ну вот и отлично. Ужинать пошли!

На яйца я смотреть уже не мог. А потому буквально рукоплескал идее отца приготовить маме сюрприз. Она должна была вернуться рано утром, и в духовке ее должен был ждать однозначный победитель всех наших импровизированных кулинарных конкурсов: море тушенки, море яиц и жареные гренки!

От своей порции яиц и тушенки мы с отцом оба, не сговариваясь, отказались ради мамы.

А наутро нам позвонили и сказали, что из-за нелетной погоды рейс переносят еще как минимум на двое суток.

Первый шаг к свободному плаванию

– Может, хватит тут уже брачные игры устраивать, молодые люди? Может, пора за ребенком своим посмотреть, пока он пожар на пляже не устроил?!

Молодые люди – это мои мама и папа. Они утром прилетели из Заполярья в благоухающий инжиром и морем Новый Афон и теперь со счастливым неистовством на вкус и на ощупь изучали новую планету: соленый прибой, горячую гальку, мелких медуз и, в рамках приличия, разумеется, друг друга. Проще говоря, они плескались в волнах, как дети, пока их собственный ребенок, то есть я, изучал эффект воздействия солнечных лучей на предметы с помощью увеличительных призм. Родители накануне подарили мне лупу, и к моменту, когда грозная тетя, напоминающая героиню «Ну, погоди!» (помните маму-свинку с толстыми ножками в крохотных туфельках?), решила призвать их к порядку, я уже произвел пару успешных, с моей точки зрения, экспериментов. Самым удачным оказался момент, когда я, а вслед за мной и пожилой муж этой тети, убедились: при достаточном приближении лупы газетная бумага воспламеняется и сгорает за доли секунды. Все бы ничего, но в данном конкретном случае газета служила дяде панамой, и слава богу еще, что лежал он на животе, а газета – у него на спине и частично на затылке…

Через минуту полпляжа покатывалась от хохота, но часть наиболее социально активная и агрессивная, во главе с «тетей-свинкой», устроила импровизированное партсобрание-судилище. В числе отягчающих обстоятельств назывались мамин раздельный купальник, отцовские джинсы с заокеанским ремнем, а также моя майка с изображением шимпанзе и идеологически выверенной надписью на вражеском языке «Remember your father?». Кто-то даже умудрился повысить мою самооценку, предложив исключить из октябрят. Увы, это было невозможно, поскольку мне едва исполнилось пять лет, а в октябрята принимали только в семь.

Тут хранивший до сих пор партизанское молчание отец решил положить конец театру абсурда и внес трезвое предложение:

– А давайте мы его в наказание сожжем?

– Чё-чё? – переспросила жертва моего эксперимента с огнем.

– Сожжем прямо здесь, как Джордано Бруно! Ну-ка, тащите сюда все свежие газеты! Наташа, привяжи пока этого короеда… вон к той кабинке для переодевания!

– Но, Саша! – вскричала мама. – Она же железная и так от солнца раскалена!

– Отлично, значит, быстрее поджарится! Я не знал, плакать мне или смеяться, ведь даже если отец просто собрался проучить меня, урок жизни все равно обещал быть болезненным. Плюс эта тетка-свинина в фетровой шляпе (вот на чем надо было лупу испытывать! – уж очень обидно звучал весь ее словесный поток в адрес всей нашей семьи).

– Да они свихнулись совсем! – закричал кто-то. – Милицию надо скорее звать!

– Ах так?! – аки разъяренный волк, обнажил зубы отец. – Тогда мы его просто утопим!

Правой рукой он схватил в охапку меня, левой – только что купленный огромный надувной матрас и устремился к морю. Минутой спустя все наше счастливое семейство покачивалось на волнах. В воздухе приятно пахло надувным матрасом, йодом и водорослями. Из-за крика чаек народа на берегу слышно не было, но мама все равно изредка поднимала голову и покачивала головой:

– Саша, по-моему, они с нами еще не закончили. Они на нас в бинокль смотрят!

– Это они на тебя, точнее, на твой купальник в бинокль смотрят, – логично заключил отец и повернулся ко мне: – А знаешь что? Я же обещал им тебя утопить!

– Саша! – схватила отца за руку мама.

– А настоящий мужчина, как ты знаешь, всегда держит слово, – продолжал отец, строго, без усмешки глядя мне в глаза.

– Папа, не надо! Я же еще плавать не умею! – взмолился я.

– Мое дело – попробовать тебя утопить. Твое – попробовать не дать мне это сделать! – И с этими словами отец жестко столкнул меня с матраса.

Не знаю, что он сказал моей маме, она так и не вмешалась, но в эти секунды мне было не до раздумий. Это один из тех немногих моментов в жизни, которые помнишь до мельчайших деталей, вот буквально все, что ты видел, представлял, чувствовал. Все, что я написал до этого, – зарисовка по моим воспоминаниям, со слов родителей и их друзей. Но именно эти несколько секунд, кроме меня, никогда не опишет никто. Я не успел испугаться. От толчка я сразу ушел под воду. Я не закрыл глаза и видел над головой играющий в солнечных бликах синий угол матраса. Я сделал неосознанное движение обеими руками и вынырнул из воды. Я не смог крикнуть «Мама!», наверное, потому, что важнее было сделать вдох. Я лишь понял, что матрас удаляется от меня, а люди вокруг вообще не обращают никакого внимания. Я снова оказался под водой и увидел дно – до него было еще далеко (на самом деле, видимо, не больше метра), под ногой вдруг оказался какой-то валун, я оттолкнулся от него, сделал еще несколько движений руками, снова увидел небо, солнце, глубоко вдохнул, и в тот самый момент, когда у меня появилось время по-настоящему испугаться и одновременно разозлиться на весь свет, я понял, что не просто держусь на воде, а… плыву! Плыву! Конечно (как потом выяснилось), плыву «по-собачьи», дрыгая, но я плыл, плыл, как взрослый, и вообще не уставал! В нескольких метрах от меня с матраса за мной наблюдали родители.

«Я плыву!» – заорал я им, снова нырнул, наглотался воды, вынырнул и на сей раз осознанно поплыл к обросшей ракушками дамбе на расстоянии, как мне раньше казалось, целой вселенной от берега. Теперь мир стал меньше, и через несколько секунд я вне себя от восторга и величайшего на свете чувства победы над самим собой вальяжно восседал по пояс в воде на дамбе, рвал водоросли и очень жалел, что рядом нет знакомой девочки из детсада, которая могла бы стать свидетелем моего триумфа. Я совершенно забыл про родителей. Я снова нырнул, поплыл вдоль дамбы и даже рискнул повелительно махнуть какому-то пацану-ровеснику с желтым надувным кругом на шее.

В моей жизни потом было много счастливых моментов. Но качество этого, пожалуй, сравнится только с тем, что серферы называют состоянием natural high, когда ты впервые встал на доску и оседлал свою волну.

– Я горжусь тобой, мышонок! – Мама просто светилась счастьем, а я и не заметил, как ткнулся носом в их матрас.

– Он больше не мышонок, он дельфиненок, пора отпускать в свободное плавание, – потрепал за волосы отец и помог взобраться на матрас.

Я недолго раздумывал, обижаться на отца или нет, хотя страх еще не раз возвращался потом ко мне, когда я вспоминал, как все произошло. Еще какое-то время мы молча лежали вместе. Мама с папой держались за руки, я считал облака и улыбался. Потом, ближе к берегу, адреналин взял свое, и я зубами вытащил пробку подкачки воздуха. Под зловещее шипение и общий хохот вперемешку с отцовским «Ну екарный бабай!» мы втроем свалились в море и продолжили борьбу за жизнь уже на мелководье.

На берегу рядом с полотенцами и одеждой нас поджидала парочка пожилых активистов и два милиционера в белоснежных рубашках. Они вежливо попросили предъявить документы. Что я помню с раннего детства – так это то, что у родителей всегда были с собой редакционные удостоверения, которые они называли «корочками». Эти «корочки» потом на моих глазах творили чудеса в самых разных ситуациях, от прохода на модную премьеру до спасения товарища из КПЗ. На сей раз, бросив короткий взгляд на документы, один из милиционеров с добродушным кавказским прищуром поинтересовался:

– Ну как, нравится у нас мальчику купаться?

– Этот юный мужчина сегодня сделал свой первый шаг к свободному плаванию, – гордо объявил отец. – Кстати, товарищи, не посоветуете, где в вашем чудном городе можно культурно это историческое событие отметить?

Темнота и пиво – друзья белых медведей

Первый наш по-настоящему мужской разговор случился в Норильске, куда мои родители отправились после окончания ЛГУ «за туманом и за запахом тайги». Ну и за деньгами, конечно, – репортерская зарплата отца в «Заполярной правде» была не ниже, чем у полит-обоза в «Известиях», а по приезде на Север отец сразу получил огромную по тем временам двушку.

– Ну что, можно здесь жить? – спросил нас с мамой отец, когда мы зашли в пыльный, абсолютно пустой фрагмент гигантской холодильной камеры.

Мама ничего не ответила и сделала глоток из походной фляжки. Отец залпом допил остальное, и они с мамой начали целоваться. Оторвавшись на секунду, отец глубокомысленно изрек:

– Тепло в доме создают люди! Это меня белые медведи научили.

Где здесь логика и чему еще белые медведи научили отца, я узнал позже, зато уже через пару дней в нашей двушке стоял крепкий аромат свежего дерева, кофе и горькой настойки на морошке. А еще через неделю бетонная коробка превратилась в уютную берлогу, где все предметы мебели, включая кровати, кресла, стеллаж, полки для книг, – все было сделано руками отца и его друзей.

У нас даже появился телевизор, и по вечерам мы втроем смотрели по нему какой-нибудь «художественный фильм». Мне было меньше четырех лет, и я любил эти фильмы только за то, что у нас была возможность целых полтора часа сидеть втроем в темноте. Мама пила чай, обнимала меня, перебирая мои густые уже волосы, а отец пил пиво, курил трубку и иногда умудрялся обнимать нас обоих. Случалось, обливал пивом, бывало, посыпал пеплом, но, пожалуй, в те времена я иначе и не представлял себе счастье.

В такие вечера в городе часто выключали свет: мол, ночью народ спать должен, а если каким извращенцам читать надо, пусть ручные фонарики крутят. Когда не было света, а из расположенной в другом конце квартиры кухни нужно было что-то принести (чаю, конфет или, чаще всего, пива), отец просто вставал и приносил все, что нужно, сам.

Но на сей раз все произошло иначе. Может, ночью белые медведи нашептали отцу, что настало время инициации спиногрызов, а может, он просто захотел восстановить репутацию перед мамой, которой я полдня помогал мыть посуду, чистить картошку и затачивать карандаши.

– Короче, короед! – ласково обратился он к сынишке. – Ты еще конфет хочешь?

– Саша, да он уже полтарелки слопал! – возмутилась было мама, но жесткий взгляд отца дал понять, что на сей раз хозяин берлоги знает, что делает.

– Конечно, хочу! – захлопал в ладоши я.

– Медведи любят сладкое… – с мечтательным пониманием произнес отец, отпил из бутылки и резюмировал: – Вот, сходи на кухню и принеси. Заодно можешь маме к чаю печенья захватить.

Я пулей устремился в коридор и только тут понял, на что решился. Каждый шаг погружал меня в зловещую темноту полярной ночи. Голосов родителей слышно не было, вместо них гремел какой-то странный мужской бас, а черно-белые блики бегали по потолку, словно привидения. Еще через два шага темнота стала абсолютной. Я прикоснулся рукой к холодному металлу замка. В этот момент скрипнула дверь одной из смежных комнат, а из квартиры сверху (видимо, тоже из телевизора) раздался страшный мефистофельский хохот. Понятно, тогда я слабо себе представлял Мефистофеля, но ощущение страха, накрывшего меня с головой, мне, сегодняшнему, передать невозможно.

Через секунду я уже рыдал у мамы на коленях, а отец, шпигуя корюшку, констатировал:

– Бабушкино воспитание. Мужику четыре года, а он темноты боится. На санках под откос – не боится. Клюшкой в нос – не боится.

А пройти несколько метров по родной квартире – в штаны наложил!

– Ничего я не наложил! – огрызнулся я. – Даже ты, когда ночью ходишь, фонарик берешь…

– Пожалуйста! – И отец с провоцирующей улыбкой протянул мне фонарик.

Я вытер слезы, крепко сжал фонарь и с обиженной решимостью пойманного «на слабо» ребенка шагнул в бездну двухкомнатных казематов. До кухни я почти дошел, но тут ударился лбом об открытую дверь ванной. Отраженный от свежеповешенного зеркала свет фонаря отправил меня в зазеркалье, но совсем не то разноцветное и наркотически-прелестное, о котором писал Кэрролл. Взвыв от боли и обиды, я вернулся к маминым коленкам.

– Дубль два, – хладнокровно констатировал отец. – Так что там этот Фантомас?

Я невольно посмотрел на экран и взглянул в глаза самой ужасной маске из всех, что видел до сих пор. Особенности советского телевизора и антенны делали лицо Жана Марэ настолько физически безобразным, что я снова вскочил и, забыв про фонарик, бросился в темноту. Опомнился уже на кухне. Я стоял у окна, вдыхал аромат отцовских бычков и смотрел, как в ночи, при свете мутной луны, опираясь на ветер, куда-то плетется одинокий силуэт.

И вдруг я понял, что я сделал это! Я прошел всю темную квартиру, потому что вообще ни секунды не думал о темноте! Нащупав спички, я поставил чай, собрал в вазу конфеты и направился к родителям.

Мама обняла меня, а отец сделал три одобрительных хлопка.

– Поздравляю, сын мой! – сказал он голосом хмельного индейского вождя. – Ты победил темноту, потому что ты забыл о ней. А теперь проделай тот же маршрут, только думай о ней все время, думай про темные кресла вокруг, про полки, про кран в ванной…

Но меня уже не надо было заставлять. Все, чего мне хотелось, – это развить чувство победы. Я неторопливо устремился в коридор, стараясь разглядеть контуры знакомых предметов. Я представлял себя в волшебном царстве, где все оживает именно ночью… В общем, скоро из кухни родители услышали мой бодрый голос:

– А сейчас что принести?

На сей раз я принес отцу еще пива.

«Фантомас» уже закончился, но вечер заканчивать не хотелось.

– Мама, а давай я и тебе пива принесу? – предложил я.

Еще через пару минут мы все так же, обнявшись, сидели, а отец «травил» свои медвежьи байки.

– Следующий шаг – научиться, как кошки, вести себя одинаково, что днем, что ночью…

– Папа, но ты же про медведей говорил!

– Кошки, медведи – ночью их все равно не видно… Так вот, о чем это я? А теперь мне пора пойти прогуляться в нашу «тундру»! Сынок, я рад, что ты теперь всегда сможешь принести мне пива. Но вот беда, вылить его обратно за меня ты уже не сможешь…

Ближе к утру мать с отцом, разбуженные диким грохотом, помятые, но приятно возбужденные, вбежали в мою комнату (она одновременно служила мне детской, а отцу кабинетом). Я умудрился навернуться со второго яруса кровати, приземлиться на дубовый стол и разбить папину лампу. Обнаружив, что со мной все в порядке, мама погладила отца по животу и, зевнув, заключила:

– Это, Саша, твоя школа белых медведей. Малыш учится ориентироваться в берлоге одинаково хорошо и ночью и днем. Скажи спасибо, что он к нам еще не залез.

– Да, сынок! – назидательно поднял палец отец. – Находить ночью дорогу к берлоге родителей мы будем учиться в следующий раз!

Хорошую религию придумали индусы

«Кто верит в Магомета, кто в Аллаха, кто в Иисуса, кто ни во что не верит, даже в черта назло всем… Хорошую религию придумали индусы, что мы, отдав концы, не умираем насовсем!»

Я не видел отца почти два года, и вот теперь, летом 84-го, мы снова сидели вместе на диване нашей огромной лоджии – единственного неоспоримого достоинства стандартной двушки орловской девятиэтажки. Точнее, я больше не сидел, а прыгал и позировал отцу в сшитых золотыми бабушкиными руками на машинке «Зингер» индейских и ковбойских костюмах. Отец «щелкал» меня на свой «Фэд» и на мой «Зоркий».

– Суровее лицо, ты же вождь племени сиу! – командовал отец. – А теперь, наоборот, улыбка до ушей, ты же беззаботный американец, Верная Рука, друг индейцев!

Гордостью моего сегодняшнего «гардероба» был привезенный с Камчатки подарок отца – ожерелье из гигантских клешней камчатского краба. Я уверен, такое бы оценили не только мои соплеменники-орловчане, но и самые настоящие американские индейцы, алеуты и эскимосы!

Оба мы были бодры и веселы, отец травил байки о походах на Ключевскую сопку, а я показывал ему собственноручно сделанные луки, томагавки и составленный за год словарь индейских слов. Играл и пел наш любимый Высоцкий, короче, это был один из тех счастливых дней моей жизни, который бы я, наверное, в любом случае запомнил надолго. Но случилось так, что произошло еще кое-что, благодаря чему я запомнил этот день и наш с отцом разговор на всю жизнь.

Сейчас-то я точно знаю, что герой мультфильма «Кунг-фу Панда» прав и случайное неслучайно. Тогда же я только пару часов спустя задумался об этом совпадении, о том, почему именно в этот момент зазвучала именно эта песня.

С улицы раздался истошный женский вопль, потом еще один, потом прозвучали смешанные одновременно с богом и матом мужские ругательства, затем все это перешло в один сплошной гул. Мы с отцом перегнулись через перила и вгляделись в дорогу, обычную проезжую часть улицы Горького на расстоянии сотни метров от нашего дома, через которую я каждый день ходил в свою 19-ю школу. С балкона третьего этажа все было видно как на ладони. Прямо посреди дороги ничком лежал парень лет шестнадцати, разглядеть можно было только часть лица, но, кажется, я не раз видел этого парня в нашем районе. Его длинные русые волосы были необычно пышно разбросаны на асфальте вокруг головы, за которой обильно, как теперь часто показывают в кино, расползалась лужа крови. В паре метров от него стоял грузовик, возле огромного колеса которого, сложившись пополам, плакал и трясся всем телом водитель. Неподалеку валялся нерасшнурованный синий кед. Зеваки собирались очень быстро, буквально через минуту было видно только толпу.

Сначала отец схватил меня за плечи и со словами «Не стоит на это смотреть, сынок!» попробовал увести с балкона. Но я отдернул руку и побежал убавить звук на магнитофоне: как раз сейчас звучали строчки типа «Живи себе нормальненько, есть повод веселиться, ведь, может быть, в начальника душа твоя вселится!»

– Папа, все нормально, – сказал я отцу. – Мне же уже через полгода тринадцать лет будет. Этот мальчик из другой школы, мы незнакомы, так что, если ты за меня переживаешь, то не надо, правда. Хорошо, что бабушка не дома еще…

– Смерть это все равно всегда страшно, разве нет? – спросил отец, доставая сигареты.

– Но ты же репортер, сам говорил, что журналист должен уметь спокойно смотреть на смерть и, если надо, рассказывать о ней.

Я снял с головы убор из перьев, бросил его на диван и взял отца за руку. На душе было как-то одновременно страшно, неловко и даже стыдно – оттого, что у меня почему-то не возникло ощущения горя, которое, как мне казалось, должно было появиться. Все смешалось – мои книжные представления о том, с каким презрением индейцы должны относиться к смерти, военные репортажи Кольцова и Симонова, которые мне читала бабушка, адаптированный Хемингуэй на английском – и животный страх при одной мысли о том, что в этот момент в том же месте ту же дорогу мог переходить я или кто-то из моих друзей. А еще мое тело время от времени бросало в дрожь – когда я пытался представить, что происходит сейчас с этим только что погибшим парнем. Я сам не мог себе внятно объяснить логику этих мыслей, но точно знал: вот так просто кровью на асфальте и пробитой головой жизнь заканчиваться не должна.

– Да, журналист должен уметь спокойно отражать и все такое… – Отец вернулся на лоджию и курил, всматриваясь в дорогу. – Кстати, я такого даже в Питере не видел: мальчика уже забирает «скорая», вон, смотри, подъехала милиция, сейчас зевак разгоняют…

Отец сходил за рюкзаком, достал оттуда свою фирменную флягу, которая бабушке всегда внушала отвращение, а мне, соответственно, уважение. Принес с кухни кусок хлеба, рюмку, выпил.

– Не знаю, – сказал он. – Я уже много раз это видел, и в армии, и в командировках разных, потом, помнишь, я тебе про катастрофу вертолета рассказывал? Но все равно каждый раз не по себе, если честно.

Тут я вспомнил о том, что именно здесь, почти в том же месте в 77-м, когда мы жили в Норильске, такой же грузовик сбил насмерть моего деда Юру, отца моей мамы, человека, о котором точно нужно написать отдельную книгу. Тогда мне об этом сообщили как-то вскользь, мне было пять лет, я немного поплакал и быстро забыл, а сейчас представил себе, как это могло быть, настолько живо, что еще крепче прижался к отцу. Потом я вспомнил историю про разбившегося на самолете дядю Сережу. Затем перед глазами поплыли застывшие и плохо загримированные лица молодых совсем ребят, наших вчерашних вожатых, глядевших на нас снизу вверх из гробов, когда эти гробы спускали из подъездов и несли сначала через двор, а потом все по той же улице. К середине 80-х о том, что на самом деле советские солдаты в Афганистане не только деревья поливали, знал, наверное, каждый советский человек. Мы же, орловские школьники, знали правду получше многих. Я, конечно, никогда не считал, но, по-моему, только из нашего двора таких похоронных процессий я наблюдал не меньше пяти. Что говорить про другие дворы, улицы, районы.

В какую-то секунду от всех этих мыслей и образов мне стало настолько плохо, что я думал, меня вырвет, но буквально через мгновение все тело словно волшебная искра прошибла. Физически я снова пришел в форму, голова прояснилась, а на место тяжелым мыслям пришло неописуемо странное чувство лишенного эмоций чистого любопытства, за которое уже совсем не было стыдно. Мне захотелось задать отцу больше вопросов.

Тем более что приглушенный мною же Высоцкий продолжал: «Наши мертвые нас не оставят в беде, наши павшие как часовые. Отражается небо в дыму, как в воде, и деревья стоят голубые…»

Я вышел на балкон. Милиция и «скорая» действительно сработали на совесть: на обочине еще стоял грузовик, но ни водителя, ни толпы уже не было. Криминалисты сфотографировали все, что хотели, и только посреди дороги на асфальте краснело пятно: в лучах яркого солнца «бликовала» запекшаяся кровь. Скоро приехала пожарная машина, смыла ее, а еще через час картина мира вокруг была точно такой же, как и в те беззаботные минуты, когда я позировал отцу то с револьвером в руке, то с ожерельем на груди. Но все это время мы с отцом говорили. Я совру, если скажу, что помню каждую запятую разговора. Но главное я запомнил хорошо.

– Папа, – спросил я. – А вот помнишь, ты меня водил в восемь лет на фильм «Вертикаль»? И в тот же день тебе сообщили, что Высоцкий умер. А до смерти он писал вот такие песни, ну, про гибель друга… Хотя это ладно, это он серьезно писал. А вот эта «Песенка о переселении душ» – это что? Это шутка просто или он правда в это верил?

Папа к этому моменту уже успел пару раз отпить из фляги, но должен заметить: это было еще то время, когда алкоголь в известных дозах скорее прояснял и обострял его сознание, ну, или мне так казалось.

– Откуда же мне знать? – честно признался он, и я ужасно удивился, обычно у отца было по дюжине ответов на любой вопрос. – Верил, не верил. Знаешь, – отец улыбнулся, – у него есть еще и такие стихи: «Жизни после смерти нет. Это все неправда. Ночью снятся черти мне, убежав из ада». Хотя ну его, Стас, забудь, у Высоцкого намного больше хороших стихов и песен и о смерти, и о жизни, но о жизни все равно больше.

– Нет, ну, а сам ты веришь в переселение душ? Я понимаю, что это все не по-пионерски, и я никому не скажу, честное… честное слово!

– Старик, да ну тебя…

– Нет, папа, ты понимаешь, я еще когда совсем маленьким был и помню, кого-то вот так же на улице машина сбила, и мама мне глаза закрыла и увела в магазин игрушек, я… ну, даже не знаю, как сказать тебе, в общем, мне кажется, вот в тот самый момент, когда один человек умирает, где-то вот в ту же минуту рождается другой человек, понимаешь!

– Это, сынок, индусы реинкарнацией называют, – задумчиво проговорил отец, взъерошил свои волосы, протер очки и уже более четко сказал: – Это, конечно, очень красивая идея. Давай так: я тебе сейчас кое-что скажу, но ты больше нигде этого повторять не будешь, а то не то что в комсомол не поступишь, из пионеров вылетишь!

– Ну, папа!

– Короче, и Высоцкий, похоже, верил в Бога, и все великие поэты и писатели, которых я знаю. И даже те, кто говорили, что не верили, все равно однажды признавались, что верили. Но вот лично я – не верю. Я атеист. Меня так воспитали. И про жизнь после смерти я тоже ничего не знаю и знать не хочу и не могу. И никто не может – я же не умирал еще?

Тут мы оба засмеялись.

– Но мы и про этого мальчика, которого машина сбила, тоже точно знать не можем, ведь правда? – осторожно спросил я.

– Это тоже правда, – признал отец. – Но я тебе о другом хочу сказать. Вот в песне о переселении душ – там же Высоцкий смеется над теми, кто хочет быть хорошим не потому, чтобы быть хорошим, а чтобы душа потом в начальника вселилась. Есть жизнь после смерти, нет – однажды мы все это и так узнаем. Обрати внимание, кто больше всех рассуждает о Боге, о вечной жизни?

– Старушки у подъезда нашего! – сразу вспомнил я.

– Ну, я-то не только старушек таких видел. Больше всех об этом говорят и думают больные, старики или – это особенная категория людей – нытики, которые толком не знают, что им делать с этой жизнью.

Эта фраза – про нытиков, которые не знают, что им делать с этой жизнью, – проникла в мое подсознание настолько глубоко, что потом, не раз встречая ее у разных философов и мистиков, я чувствовал, будто родился с ней. В любом случае мне нравились слова отца. Они вселяли надежду в то, что, может, моя теория про эту реинкарнацию не такая уж и бредовая. Но, главное, они, как и вся жизнь и работа моих родителей, доказывали: дороже вот этих самых минут, включая те, когда я пишу, а вы читаете сейчас этот текст, больше ничего нет и быть не может.

Тут зазвонил телефон. Мне позвонил приятель по секции дзюдо:

– Кучер, а ты знаешь, что сегодня задавили дядьку нашего Димки?

– Димки? – не поверил я. – У которого синяя «самбовка»?

– Ну да! Тренер говорит, они давно вместе не жили, но Димке хреново сейчас, говорит, надо бы нам что-то придумать. Может, подумаешь?

Я обещал подумать и рассказал все отцу.

– Вот видишь, – усмехнулся отец. – Жизнь, или кто там еще, сама подсказывает, что нужно делать. Вот что значит провинция, маленький город, один район. Держи три рубля, пусть ребята еще немного соберут, и тащите прямо сейчас этого вашего Димку в кино, или в кафе-мороженое, или в горсад, в тир – куда вы обычно ходите?

– А что говорить ему? – растерялся я.

– А это вы сами придумаете. Ты у меня сын журналистов, в конце концов. Давай, дуй к пацанам!

Уходя, я на полминуты задержался в дверях. Из комнаты со стороны балкона доносился сигаретный дым, звуки моей расстроенной гитары и тихий низкий голос отца. Я бы хотел красиво закончить рассказ, что, мол, он пел: «Мы успели, в гости к Богу не бывает опозданий…» или еще что-нибудь торжественное из Высоцкого.

Но я, честное слово и к сожалению, не помню, что он пел.

Хорошими были меньшевики!

К Октябрьской революции я всегда относился с недоверием. Точнее, с моих пяти лет. Дело было в детском саду. В канун очередного юбилея главного советского праздника воспитательница прочла нашей группе длинную лекцию о большевиках, меньшевиках, Ленине и «Авроре», а потом решила проверить, как мы усвоили материал. Я прекрасно помню, что слушал невнимательно, поскольку все время смотрел на девочку Аню, в которую был влюблен за то, что она была красивая и помогала завязывать мне шнурки (я еще не умел сам).

– А теперь, дети, скажите, кто был хорошим, а кто плохим – большевики или меньшевики? Кто были героями и кому мы должны быть благодарны за нашу великую революцию? Стас? Может, ты начнешь?

– Хорошими были меньшевики! – уверенно отчеканил я. – Здорово, что они победили!

– Стас… что ты такое говоришь?! Почему меньшевики?! – ужаснулась воспитательница.

– Потому что… Ну, я подумал, если победили большевики, ну то есть те, которых было

больше, то разве это хорошо? Когда те, кого больше, – на тех, кого меньше? Разве это справедливо? Я бы хотел быть героем-меньшевиком…

Именно в тот день я впервые услышал о логике, поскольку, когда воспитательница оправилась от услышанного, она улыбнулась и сказала:

– С такой логикой, Стас, у тебя будет интересная жизнь.

И она оказалась права.

Я вообще очень внимательный!

Мою первую школьную учительницу звали Тамара Ефимовна. 1 сентября 1979 года, когда наш 1-й «Б» бросился занимать свои места за партами, я не торопился и ждал, куда сядет симпатичная девочка по имени Юля.

– А ты где хочешь сидеть? – спросила меня Тамара Ефимовна.

– Мне все равно, – ответил я. – Главное, чтобы вместе с Юлей.

– А Юля не будет отвлекать твое внимание? – улыбнулась учительница.

– Отвлекать? Ну что вы! Юля будет привлекать мое внимание! – бодро ответил я.

Тамара Ефимовна рассмеялась:

– Тогда, может, ты сядешь куда-нибудь еще, чтобы не отвлекаться от уроков? В школе важно, чтобы твое внимание привлекала учительница.

– Если я сяду куда-нибудь еще, Юля все равно будет привлекать мое внимание, – уверенно ответил я. – Но вы тоже можете его привлекать, я не против. Я вообще очень внимательный!

Тамара Ефимовна снова рассмеялась и сказала, что ей со мной скучать не придется. И разрешила сесть вместе с Юлей. Возможно, это главная причина, почему я навсегда запомнил, как звали мою первую учительницу. Этот диалог мне потом часто напоминал мой отец, который нас тогда фотографировал.

С днем советской печати!

Душным летом 82-го, вскоре после развода, отец заехал навестить меня в Орел, где мы жили с бабушкой, пока мама «бродяжничала по Северам». Бабушка отправилась ночевать к подруге, оставив нам большую комнату для задушевных бесед отца и сына.

Я не помню, о чем мы говорили вечером. Наверное, я показывал коллекцию индейцев, грамоты за победы в дзюдо, рассказывал про школу и фотостудию. Общение было скорее дежурным, как это часто бывает между сыновьями и отцами, которые вдруг перестают жить вместе.

Ночью я не мог заснуть. Во-первых, свирепствовали комары, от которых не спасали никакие сетки. Во-вторых, на соседней кровати храпел отец: как поведал он сам, в бою за правду в ленинградском Домжуре ему разбили нос и спать отныне с ним рядом «смогут только философы и контуженные». Слух у меня был блестящий, философом я еще не стал, в уши лезли комары, а в голову грустные мысли о разводе родителей.

«Ну, екарный бабай!!!» Разъяренный рык отца взорвал тишину провинциальной ночи и прогремел страшнее, чем самые грязные ругательства грузчиков. Зажженная люстра качалась из стороны в сторону. Я испуганно выглянул из-под подушки и увидел стоящего посреди комнаты Зевса-громовержца в зеленых семейных трусах, с крепко сжатыми кулаками. «Вот суки!» – выругался Зевс, и это, кстати, был первый раз, когда я услышал от отца столь грубое слово.

Но я мог его понять. При свете люстры я увидел на его теле с десяток свежих комариных укусов и, оглядев свое, понял, что пострадал не меньше.

– Да от нас так, сынок, к утру одни мумии останутся! Твою-то бабушка похоронит с почестями, а мою в краеведческий музей сдаст или маме подарит…

Комары между тем исполняли наглейшие пируэты прямо у нас под носом, жужжали, ревели невидимыми двигателями, словно эскадрилья «юнкерсов» или мессеров, явно провоцируя нас на бой.

– Ладно, сын. Они сами этого захотели, – процедил сквозь зубы отец. – Какое у нас есть самое достойное оружие против этой камарильи?

– Оружие? – замешкался я. – А, вот, есть тряпка или лист ватмана.

– Тряпка, ватман, – усмехнулся отец. – Самое надежное оружие против этих кровопийц – советская периодическая печать. Это я тебе говорю как советский репортер, который в командировках не меньше комаров убил, чем строчек написал!

– Ну, конечно! – обрадовался я. – Держи! Вот, у меня свежая «Пионерка» есть.

– Издание хорошее, но для наших целей слишком маленькое, из тонкой бумаги, а потому недолговечное. Впрочем, для начала сойдет. Сейчас я тебя научу, как превращать газету в настоящий боевой листок.

В несколько профессиональных движений (наверное, так же легко и быстро он портянки в армии завязывал) отец сделал из номера «Пионерской правды» приличную мухобойку.

– Ну-ка, испытаем! – Через несколько секунд газета пропиталась нашей же кровью настолько, что использовать ее дальше было бесполезно. Зато стены и потолок украсило несколько сбитых «вражеских самолетов».

– Сейчас я «Московские новости» принесу из туалета! – вдохновленный первыми победами, воскликнул я. – Их бабушка недавно специально выписала, чтобы я английский учил. Они знаешь какие толстые и бумага шикарная!

– Нет, друг мой, – покачал головой отец. – Бумага там и правда шикарная. Я у вас на горшке уже посидел, знаю. Это тебе не «Известия» или «Комсомолка», которые потом на заднице читать можно, это очень качественная печать, такую беречь надо!

Здесь для юной аудитории требуется исторический экскурс. В большинстве туалетов Орла, города, где я имел удовольствие жить почти все 80-е, туалетная бумага, даже самая паршивая, была большой роскошью. Про сортиры обкомовских сынков я знаю немного, а за местную интеллигенцию (тех самых преданных наследников Тургенева, Фета, Андреева, Лескова и прочих) могу ручаться: чаще всего в их туалетах в специально подвешенных коробочках лежали ровно порезанные «Правды», «Труды», «Советские России», «Красные звезды», словом, кто что выписывал. Советские пропагандисты поэтому могли уверенно констатировать: коммунистическая печать достигала не только умов и сердец своих преданных читателей. Если же вспомнить курицу, рыбу, водку и прочие бесценные предметы, которые в советские газеты заворачивали, то можно утверждать: более многофункциональной печати на всем белом свете не было. Миллионные тиражи и обязательная подписка превращала наши газеты и журналы в самые популярные на планете и востребованные на родине.

– Папа! – вдруг решился я задать неудобный вопрос. – Знаешь, так бывает, что вот уже сел в туалет, достал бумажку, а там портрет Леонида Ильича Брежнева или вообще дедушки Ленина! Что делать?

Отец, как я сейчас понимаю, сделал невероятное волевое усилие, нахмурился и сказал:

– Ну, во-первых, это недосмотр бабушки. Знать надо, кого вырезать. Механизаторы разные, колхозники – это еще ладно. Вообще, конечно, лучше вообще без фотографий!

Тут отец понял, что разговор принимает идеологически опасный уклон, и резко встал:

– Пора вернуться к битве с комарами. «Известия», «Комсомолку», «Пионерку» и что там у вас еще есть – оставь для сортира. Для ночного боя с комарами лучше подойдут глянцевые «Огонек», «Советский экран», «Работница» – у тебя же бабушка наверняка выписывает? В туалете от них пользы мало, сам знаешь, зато против комаров это просто атомные бомбы. Поехали!

Утром, зайдя в спальню, бабушка чуть в обморок не упала. Недавно побеленный потолок выглядел как поле массового расстрела комариных комиссаров. Кровь была на простынях и, разумеется, на каждом газетном рулоне, который мы нашли в квартире.

– Ольга Ивановна, извините, я все отмою! – сквозь сон пообещал отец. И сдержал слово.

Два дня подряд мы продолжали обсуждение особенностей советской печати, меняясь «треуголками» из очередной периодики. Ни он, ни тем более я тогда и предположить не могли, что совсем скоро туалетная бумага станет доступнее газетной, а печатное слово некогда великих изданий станет цениться не дороже туалетной бумаги.

Как я вступал в комсомол

Март 1986-го. Орел. Мне только что исполнилось четырнадцать, и юношеский азарт плюс желание публиковаться в областной молодежке сделали меня чуть ли не первым комсомольцем в нашем 7-м «Б». Путь в комсомол оказался тернист, но неожиданно скор.

Во-первых, у меня были проблемы с поведением, во-вторых, я уже успел проявить признаки невежества и политической неблагонадежности на политинформациях (например, живо интересовался, почему в Орел из Афганистана приходит так много гробов). В общем, знающие люди предупредили: из воспитательных соображений с первого раза меня, скорее всего, не примут.

Но я подготовился и пошел. Слова «Демократический централизм – руководящий принцип организационного строения комсомола» у меня до сих пор от зубов отскакивают (и до сих пор я не уверен, что понимаю их смысл).

Полчаса прождал в очереди у заветной двери. Мурашки побежали по телу, когда из кабинета с рыданиями выбежала отличница из параллельного класса. Потом вышел довольный спортсмен, гордость школы, и, поглаживая новенький значок, поделился опытом: «Да они там издеваются над нами просто! Им скучно, вот и развлекаются. Меня спросили, как комсомол поможет мне быстрее бегать!!!» Приемная комиссия состояла из трех старшеклассников. Это были самоуверенные хамоватые ребята из тех комсомольцев 80-х, которые спустя несколько лет публично плевали в социализм и оказались в авангарде «капиталистических строек». Один из них курил у открытого окна, другой карандашом перематывал магнитофонную кассету, третий демонстративно сверлил взглядом какую-то комсомольскую памятку…

Тот, который курил, не оглянувшись, поинтересовался:

– Ну, и зачем мы вступаем в ряды Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи?

Я не успел начать отвечать, как его коллега, смерив меня взглядом, вдруг заметно оживился:

– Товарищи! А посмотрите-ка, в каком виде этот пионер пришел вступать в комсомол!

Все трое уставились на мой пионерский галстук. Галстук был порван в нескольких местах, скрыть это не представлялось возможным. Несколько дней назад он пострадал в дружеской потасовке, и я осознанно решил оставить все как есть.

Узрев легкую добычу, комсомольцы пустились во все тяжкие:

– Да как же вы, молодой человек, посмели прийти сюда?!

– Как не стыдно, ведь это – кусочек Красного знамени, за которое наши деды кровь проливали!

– Да его из пионеров за такое отношение исключить надо!

Одноклассники подтвердят: в те годы я был наивным доверчивым романтиком, а понятия «цинизм», «двойная мораль» были для меня страшными словами из книжек про заграницу. И все же что-то внутри щелкнуло и подсказало, как с этими «товарищами» себя вести.

– Я дрался за него… – услышал я, словно со стороны, собственный голос.

– Еще раз? – Тот, который курил у окна, затушил бычок о батарею, сел за стол и приготовился слушать.

– Я дрался за этот галстук, – повторил я уверенно. – После школы ко мне пристали хулиганы, хотели сорвать его с меня, но я не позволил! Вот, даже ссадина осталась. – И я гордо продемонстрировал ссадину на шее, полученную накануне на тренировке по дзюдо.

Последовала пауза. Но «курилка» (как оказалось, секретарь комитета комсомола) решил, что нашел выход:

– Что ж, это, конечно, похвально. Но почему ради такого торжественного события в вашей жизни, как вступление в ряды ВЛКСМ, вы поленились пойти в магазин и купить себе новый галстук?

В этот момент я понял, что победил.

– Извините, я не расслышал, как вы сказали, купить?

– Ну да, купить, у нас же нет пока дефицита красных галстуков… – Оглянувшись на коллег, парень даже усмехнулся.

Глядя ему в глаза, я с искренним возмущением отчеканил:

– Купить? Купить за деньги частичку Красного знамени, за которое сражались наши деды? Купить каплю крови Ильича?! И это предлагаете мне вы, комсомольцы, на которых я равняться должен?! Да я никогда не расстанусь с этим галстуком, ведь мне его повязал на грудь в сквере Танкистов ветеран Курской битвы! Как только вы могли предложить такое!

В тишине после страстной речи было слышно, как в классе музыки двумя этажами ниже поют «Крылатые качели»…

Тему демократического централизма раскрывать мне уже не пришлось.

Побледневшие комсомольцы не задали больше ни одного вопроса. Они сбивчиво поздравили меня с вступлением в ряды и, прежде чем отпустить, очень попросили не говорить никому о досадной оплошности, которую допустили. Обещали помощь в продвижении по комсомольской линии и даже предложили через пару недель войти в школьный комитет.

У меня после этого «приема» остались смешанные чувства. С одной стороны, мальчишеская гордость собой и радость победы «их же оружием». С другой – горечь и обида за то, что вот так цинично все во взрослом мире устроено.

Отчасти именно поэтому я ни по какой «комсомольской линии» не пошел, а стал искать настоящих людей в репортажах для областной молодежки. Это тоже не всегда было просто, но с каждым годом перестройки – все проще. Во всяком случае, о комсомольских вожаках я не написал в жизни ни строчки.

Это твое время, дружище

– Переживаю я за вас, ребята. Страна на глазах сходит с ума и летит в тартарары. Самые активные помешаны на деньгах и думают только о том, как развести ближнего. Национальные республики раскачиваются и шантажируют центр. Экономика катится в пропасть. На улицах полно ряженых идиотов. Правительство ни хрена не контролирует, хоть изо всех сил и делает хорошую мину при плохой игре… Ой, не завидую я вашему поколению!

Примерно такую «политинформацию» отец моего друга прочел нам весной 1989-го, вскоре после нашего выпускного. А мы слушали и улыбались. А потом я сказал:

– Так это же здорово! Представляете, какой вызов бросает нашему поколению жизнь! Конечно, будет непросто, но зато, можете быть уверены, не скучно! О таких «хреновых» временах можно только мечтать!

Я не знаю, почему вспомнил об этом сейчас. То есть, конечно, знаю. Наверняка сегодня многие мои ровесники, глядя на всю эту трагикомедию вокруг, говорят (вслух или мысленно) своим детям примерно то же самое. И наверняка самые авантюрно настроенные молодые ребята, которым сейчас по шестнадцать – восемнадцать, снисходительно улыбаются своим «старикам», потому что точно знают: что бы ни было, наступает их время и они разберутся, что с ним делать.

Конечно, можно привести тысячу аргументов в пользу того, что то «сумасшествие» было совсем другим и глупо сравнивать его с нынешним. Конечно, мне можно сказать: «Ну что, о таких временах ты мечтал тогда, в 89-м?»

Но это не имеет никакого отношения к тому, что я хочу сказать.

А сказать я хочу банальную, в общем, вещь: не бывает плохих и хороших времен. Бываешь сильный или слабый ты. Уставший от жизни или полный энергии. Способный видеть в плюсах кресты или в крестах плюсы. Готовый бороться за то, что считаешь достойным борьбы, или ныть, потому что от тебя «все равно ничего не зависит». Ну, вы поняли.

Короче, если бы у меня был семнадцатилетний сын, я бы сказал ему: «Это твое время, дружище. Вокруг столько вранья, говна и фальши, что спрос на настоящих людей и новых героев будет с каждым днем только расти. Твоя задача – стать таким новым героем».

И постарался бы сделать все, чтобы помочь ему в этом. Ну и, разумеется, продолжал жить сам.

Бывает же…

А я только что совершил совершенно потрясающий трип во времени. Практически в буквальном смысле. То есть на какое-то время вообще забыл, где я, кто и что вокруг – это было невероятно круто и волшебно!

Дело в том, что ровно тридцать лет назад, 2 октября 1987 года, в эфир вышел первый выпуск программы «Взгляд». Я вспомнил об этой дате, когда после активной первой половины дня решил часок вздремнуть. Закрыл глаза, но спать не получилось. В какой-то момент я увидел со стороны себя, пятнадцатилетнего восьмиклассника, и свою шестидесятишестилетнюю бабушку Олю в нашей двухкомнатной орловской квартире, точнее, в большой комнате, где стоял телевизор. Невозможно описать как, но в следующую секунду я словно переселился в голову того парня, или его сознание со всеми тогдашними мыслями, эмоциями, ощущениями, ожиданиями наполнило меня сегодняшнего. «Вечерняя информационно-развлекательная программа», как анонсировали ее в местной газете «Компас», должна была начаться с минуты на минуту, бабушка принесла с кухни макароны по-флотски, а я решил забежать в ванную, где у меня стоял фотоувеличитель, чтобы напечатать еще пару фотографий девочки, которая мне нравилась. Потом я дышал на балконе холодным воздухом и отжимался, пытаясь прогнать внезапно накатившую тоску, а потом бабушка крикнула: «Началось!»

И дальше действительно началось нечто, что сейчас выглядит как какое-то на коленке сделанное home video, но что тогда взорвало мне мозг, как никакое другое зрелище после. Ритмичная музыка, заставка с надписью «Вечерняя программа», танцующая девчонка в красной юбке из театра пластической импровизации Олега Киселева, ведущие, которым Киселев напоминает, что они забыли представиться, и которые, перебивая друг друга, зачитывают новости с телетайпа, а затем наконец представляются – Владислав Листьев, Дмитрий Захаров, Олег Вакуловский и Александр Любимов – и начинают спорить о том, как должна называться эта программа, у которой еще нет названия. А потом звучит Градский с песней, в которой высмеивает телевидение и телезрителей – «Для того, чтоб телевидеть, можно даже еле видеть, можно даже еле слышать, полудумать, полуспать…» – и на перебивках Листьев сидя пританцовывает в такт…

И все это происходит там, в Москве, в Останкине, здесь и сейчас, в прямом эфире.

И меня накрывает чувство неописуемой радости и оптимизма от ощущения причастности к этому новому времени и этой революции, которая происходит у меня на глазах. Когда программа заканчивается, бабушка Оля, протирая очки, улыбается и задумчиво говорит: «А что, он прав, этот Васильев (Владимир Васильев, балетмейстер, зачитавший в эфире письмо Коротичу о конфликте в Большом. – Ст. К.), хватит уже по телевидению лить воду, надо говорить о том, что всех волнует…» Бабушка открывает шкаф, наливает себе рюмочку настойки, выпивает и задорно интересуется: «Тебе макарон положить еще?»

Я так и не заснул, а когда этот трип закончился, открыл комп и нашел видео того самого первого взглядовского эфира. Это фантастика – я действительно заново пережил тот вечер, а первые реплики и сюжеты вообще вспомнил один в один. Бывает же…

О том, чем стал «Взгляд» и его ведущие для миллионов советских людей, написано и сказано столько, что нет смысла повторять. Меня сейчас другое вдохновило. За год до появления «Взгляда» подобную программу в принципе невозможно было представить на советском ТВ. Через год после его выхода в эфир невозможно было представить, что может быть по-старому. Потом «Взгляд» на два месяца закрыли, потом он снова вышел, потом наступили 90-е и такое телевидение, по сравнению с которым прямые эфиры «Взгляда» казались милым безобидным нафталином, а о возвращении на ТВ совковой модели мог фантазировать только выживший из ума старпер.

Возможным, как показали эти тридцать лет, оказалось все, включая самые невероятные и абсурдные сценарии. И лично меня это радует, поскольку говорит об одном: любые сценарии возможны и в будущем. Телевидение – а под этим словом я сейчас понимаю не метровые каналы, а вообще все, что можно смотреть, и прежде всего Интернет, – разумеется, никогда не будет таким, каким оно было раньше. Но я ни секунды не сомневаюсь: мы еще станем свидетелями wow-эффекта, подобного тому, какой тридцать лет назад произвел «Взгляд». Где и как это случится – в Ютьюбе, в соцсетях, в телеэфире – понятия не имею. Но это обязательно произойдет. Раньше, позже – сроки не имеют значения. Время, как и кульбиты этого маятника, существует только в наших собственных головах. Я и в пятнадцать лет об этом подозревал, а сейчас – абсолютно уверен.

На «ты» с вселенной

Мне было не больше пяти лет, когда я впервые услышал от своей мамы:

– Если тебе действительно очень-очень чего-то хочется – попроси Вселенную, и желание сбудется. Только одно условие: это должно быть действительно важное желание, исполнение которого сделает тебя лучше.

Я не вполне понимал, что такое «Вселенная», как отличить важное от не важного и что значит «сделает меня лучше», но общаться с Вселенной начал в тот же день. Я попросил несколько брикетов «Эскимо», танк, стреляющий резиновыми пулями, и чтобы мама с папой поскорее пришли с работы и подольше со мной поиграли. Не получив ничего из загаданного, я сделал вывод, что Вселенная больше похожа на фрекен Бок, чем на добрую фею, а потому решил больше не иметь с ней дело.

Где-то через год родители улетели в длительную командировку, я переехал в другой город к бабушке, пошел в новый сад, и там у меня сразу не сложились отношения ни с воспитателями, ни с ровесниками. Выражаясь сегодняшней лингвой, это был адский ад: мальчишки меня все время задирали, девчонки игнорировали, я обижался и все чаще плакал, а суровая воспиталка при всех называла меня нытиком и плаксой. Однажды она усадила меня на стульчик посреди комнаты, напротив, на длинной скамейке, – всю нашу группу (человек пятнадцать) и приказала всем громко скандировать: «Рёва-корова, дай молока! Сколько стоит? Два пятака!» Сей воспитательный процесс продолжался минут десять и действительно серьезно повлиял на мою жизнь.

Я ничего не сказал бабушке, но почти весь вечер проплакал, уткнувшись лицом в подушку. Перед тем как заснуть, я вспомнил Вселенную и попросил ее помочь мне перестать быть плаксой.

В этот раз Вселенная отреагировала оперативно. На следующий день во время обеда двое мальчишек из числа самых активных хулиганов перевернули мою тарелку с супом и стали по очереди толкать меня, напевая подсказанный воспиталкой вчерашний рефрен. Я уж было собрался расплакаться, но вдруг некая неведомая мне сила сжала мои пальцы в кулаки и заставила, словно в танце, крутиться вокруг собственной оси. Мое тело зажило своей жизнью, и я видел его со стороны: вот оно отражает удар и отправляет в нокдаун одного обидчика, вот кинематографично падает, опрокидывая на себя кострюлю с горячим супом, другой, вот разворачивается и убегает третий пацан, который попытался прийти к ним на помощь. Наконец, довольное содеянным, мое тело подходит к воспитательнице и спокойно произносит: «Валентина Ивановна, поставьте меня в угол, я наших ребят побил».

Когда за мной пришла бабушка, ей долго рассказывали о том, какой ее внук жестокий и хладнокровный драчун и угрожали отчислением меня из сада. Но мир больше не был прежним. После этого эпизода со мной захотели дружить все, включая неприступных доселе девчонок и всех моих обидчиков. Я хорошо помню, что не испытывал ничего похожего на злорадство, напротив, мне было даже немного жаль и ребят, и воспитательницу. Почему-то мне казалось, что у них нет своих отношений с Вселенной. А у меня теперь были. Я точно знал, что Вселенная слышит, и сделал первый шаг на пути понимания, чем действительно важные желания отличаются от ничего не значащей ерунды.

С тех пор этот путь принес мне немало ярких открытий, многие из которых сначала вызывали сомнения в адекватности вселенского разума. Например, когда лет в двенадцать я подслушал разговор бабушки с мамой о том, что «ребенок живет без отца и ему не хватает мужественности», я отправил запрос на приобретение именно этого качества. А заодно попросил побольше смелости, которой, как мне казалось, мне тоже не хватало. В результате Пространство подкинуло мне сразу несколько внезапных встреч в темных закоулках с пацанами из враждебных районов. Каждый раз силы были неравны: я испытывал страх, получая по физиономии, – обиду, а попросту сбежав однажды с «поля боя», – стыд. В тот вечер я рассказал о своих сомнениях бабушке, и она, как она сама себя называла, «беспартийная большевичка» и атеистка, неожиданно процитировала мне слова своего деда, священника из Курской губернии: «Когда люди просят Бога дать им силу, он дает им возможность проявить силу. Просят дать храбрость – он дает шанс проявить храбрость. И так – с любыми достойными качествами, которые есть в каждом. Бог – не волшебник, дающий тебе крылья. Ты уже рождаешься с крыльями. Но, когда ты просишь, он помогает тебе их расправить».

– Но ты же не веришь в Бога! – удивился я.

– Бог, Вселенная, Природа, внутренний голос – какая разница, как называть ту силу, с которой ты однажды познакомился? – лукаво улыбнулась бабушка. – Главное – научиться слышать его.

– Ты научилась?

– Я – вряд ли. Но еще древние говорили, это самое важное, чему может научиться человек. И чем я старше становлюсь, тем больше убеждаюсь в том, что они были правы.

Несмотря на советы мамы и бабушки, в процессе этой «учебы», которая началась для меня сорок лет назад и продолжается по сей день, я просил у Вселенной не только «сделать меня лучше», но и – успешнее, богаче, известнее, удачливее в любви и далее по списку. Ну, вы знаете, все эти «наркотики», на которые мы подсаживаемся очень рано и на которых сидим всю жизнь. Конечно, просил и разные приятные вещи. Мне грех жаловаться – почти все эти желания сбывались. Но после эйфории от обретения всегда наступало сначала спокойное удовлетворение, а потом – привычка, скука и в итоге граничащее с разочарованием похмелье. Понимание, что всего этого можно было и не просить, поскольку счастье точно не во всех этих классных вещах и сюжетах.

– Вы, белые, говорите о чуде, когда Бог исполняет волю человека, – сказал мне однажды Леон Шенандо, вождь ирокезской конфедерации. – Мы же называем чудом, когда человек исполняет волю Бога.

Как я уже упомянул, мой разговор с Вселенной продолжается, и вот главное, что я на сей момент понял. Мама была права: просить имеет смысл только об одном – стать лучше. Не лучшим среди конкурентов, а лучше себя вчерашнего, не суть в каком деле. И тогда любые новые вызовы судьбы вдруг оказываются не чем иным, как ответом на твою просьбу. Осознание этого приносит невероятное освобождение, неописуемый кайф и ту самую способность радоваться жизни здесь и сейчас, о которой говорили все святые и мистики.

Конечно, у меня самого это получается далеко не всегда. Но я понял смысл игры, и мне безумно нравится сам процесс.

Проблема только в одном: когда ты включаешься в него по-серьезному, каждый шаг назад в виде очередного фокуса (достать против шансов заветную карту из колоды, получить красивую женщину или высокую должность, список продолжите сами) отбирает у тебя шанс взлететь по-настоящему высоко. Чтобы понять, что тебе от Вселенной (или Вселенной от тебя?) действительно нужно, полезно для начала ответить на вопрос, что в твоей жизни лишнее. А это на самом деле в тысячу раз сложнее, чем кажется. Поймешь – перейдешь с Вселенной на «ты», и, возможно, тогда она, наконец, позволит баловаться приятными глупостями вроде разгона облаков и заката солнца вручную.

«Мелочи» жизни

Просто еще один пляж

Есть штампы, которые гневно осуждены всеми учебниками литературы и журналистики. Но что делать, если лучше не скажешь: они были усталые, но довольные. Красивая пара лет тридцати. Он – высокий блондин с фигурой серфера, обветренным лицом и уверенным, немного скучающим взглядом. Она – миниатюрная стройная шатенка с огромными черными глазами, вздернутым носиком и приятной легкой улыбкой. Как и всем, кто захотел поужинать на этом чудесном пляже (пожалуй, лучшем на всем острове), им пришлось сначала свернуть на узенький, еле заметный с главной дороги горный серпантин, проехать по которому можно только на байке, попетлять минут пятнадцать и затем, оставив байк наверху, спуститься пешком двести метров по крутой, вырубленной в скалах лестнице, переходящей местами в козью тропинку.

– Да, это того стоило! – все еще глубоко дыша, сказала она.

– Я думал, здесь вообще никого не будет, – оглядевшись, заметил он. – А тут целая цивилизация…

Пляж и правда напоминал отдельную планету. В прибрежных скалах спряталось несколько симпатичных гестхаусов с зависшими над берегом террасами, а прямо на песке, в нескольких метрах от океана, раскинулась дюжина деревянных столиков, четко поровну красных и синих, принадлежащих двум варунгам (так здесь называют кафе). На столиках стояли салфетницы и горели свечи. На гриле жарилась рыба, креветки и прочая еще недавно бойкая морская живность, ароматы которой, казалось, слышало даже солнце, которое в эти минуты как раз краснело напротив. Народу было, впрочем, немного. На все красные столики, к примеру, приходился один я. За единственным занятым из синих вальяжно расположилось многодетное семейство англичан.

– Где упадем? – спросила она.

– Ну, тотально романтического одиночества уже не сложилось, – заметил он. – Погоди секунду…

Он сделал пару шагов в мою сторону:

– Привет! У вас есть зажигалка?

Я хотел, чтобы они сели рядом, и сделал вид, что не понимаю по-английски:

– Сорри, ноу спик инглиш!

– Ну вот! – с улыбкой человека, который всегда знает, что делает, повернулся к ней он. – Сядем здесь.

– А может, все-таки за синий? – с оттенком приемлемой капризности спросила она. – Или тебя дети смущают?

– Меня смущает то, что они будут слышать, как ты на их языке обсуждаешь мою неготовность заводить детей.

– Ну почему ты всегда заранее знаешь, что я буду обсуждать?

– Потому что ты всегда об этом говоришь! Он решительно плюхнулся за соседний со мной столик. Впрочем, они тут все соседние. Она села рядом и чуть не упала – ножка стула глубоко провалилась в песок. Он коротко и несколько наигранно рассмеялся.

– Ха-ха-ха! – передразнила она, но тут же улыбнулась сама: – Только не начинай!

Он махнул рукой и стал молча листать меню. Подошел официант и сказал, что напитки принесет, а еду нужно заказывать у лотка со свежепойманной рыбой.

– Закажи мне креветок, – сказал он, закуривая.

– А почему ты решил, что пойду я?

– Потому что я знаю, что хочу креветок, креветки тут везде одинаковые, а ты будешь рыбу, а рыбу надо выбирать, а если выберу я, тебе наверняка не понравится. – Он произнес это не торопясь, но таким тоном, что стало ясно: подобные вызовы жизнь этой паре бросала не раз.

Я почувствовал, каким взглядом она одарила его, но поворачивать голову не стал. Через минуту она вернулась и, садясь, снова чуть не упала. Он снова рассмеялся.

– А почему ты сел именно за этот столик? – воинственно спросила она.

– Они тут все одинаковые.

– Для тебя вообще все всегда одинаковое.

– Что, например?

– Еда, пейзажи, официанты, все.

– Зато ты у меня особенная.

– Ну раз я особенная, зажги свечку, она погасла.

– Она сейчас все время будет гаснуть. Ветер, он всегда после заката дуть начинает.

– А ты все равно зажги.

Он нехотя потянулся к свечке. Секунд через десять свечка снова погасла. Он сделал три театральных хлопка в ладоши и выразительно посмотрел на нее.

Она оглянулась в мою сторону и торжествующе заметила:

– Вон, смотри, у этого парня нормально горит и не гаснет.

– Значит, там просто фитиль лучше, – устало сказал он.

Она усмехнулась:

– Может, пересядем за другой столик, где фитиль лучше?

– Может, вообще к нему пересядем? Или пересядешь? – На этот раз в его голосе прозвучало уже неленивое раздражение.

– Может, и пересяду.

– Ну, тогда и у него быстро погаснет. И стул у тебя тоже провалится.

– Почему ты стал таким злым?

Принесли еду. Несколько минут они ели молча. Потом она наклонилась к нему, обняла за шею и, глядя куда-то в темнеющие облака, сказала:

– А ведь когда ты делал мне предложение на Филиппинах, там тоже у всех гасли свечки, и только у нас горела, и все нам завидовали, помнишь?

– Только не говори, что это было потому, что тогда мы сами горели, о’кей?

– По-моему, нам все-таки надо завести детей…

– Бинго! Я знал! Черт, эти креветки хреново чистятся…

– Ты стал слишком много раздражаться из-за мелочей.

– Я?! Кому столики не те? У кого стул в песок проваливается? Кого свечки не устраивают?!

Он резко поднялся и понес тарелку с креветками на кухню. Когда он вернулся, она стояла по щиколотку в воде. Стемнело быстро, поэтому я видел только силуэт и огонек сигареты. Он сел за столик и стал пить пиво. Через несколько минут она подошла и спросила:

– Почему ты не пришел? Я ждала.

– Потому что я любовался детьми. Ты такими быть хочешь? – И он кивнул в сторону многодетной семьи, которая, светя фонариками, собирала друг друга по пляжу.

Трехлетний мальчик плакал и кричал, что хочет еще мороженое, а девочка постарше тыкала фонариком ему в лицо, которое с такой подсветкой стало похоже на гримасу злобного карлика.

– А лучше быть такими, как мы сейчас? – огрызнулась она. – Отличный получился романтический ужин!

– Лучше быть вон как он! – Он взглядом указал на меня. – Сидит себе один, строчит что-то в телефоне, улыбается меланхолично…

– Ну и иди к нему! Может, он гей? Может, это следующая страница в твоей увлекательной жизни?

Тут я не выдержал. Наверное, я поступил нехорошо. Я встал и сказал им по-английски:

– Я не гей. Моя жена и ребенок улетели несколько дней назад, а я остался еще ненадолго здесь. Потому что мне захотелось немного побыть одному, и потом отсюда я лечу в командировку. И еще потому, что здесь живет моя дочка от предыдущего брака. А вообще я был женат трижды, и в первом браке у меня детей не было. Извините.

Я думал было еще пожелать им не тратить жизнь на всякую херню, а пойти лучше искупаться на сон грядущий голыми под дождем (дождь как раз начал накрапывать). Но потом решил: кто я такой, чтобы советы давать? И просто зашагал в свой гестхаус – там около полуночи вырубали вай-фай, а мне почему-то захотелось написать что-то теплое и бессмысленное жене.

Блондинка

Ее желтые походные ботинки почти зависли над пропастью, пожалуй, их можно было разглядеть в бинокль, стоя километром ниже на берегу речки Колорадо, что течет по дну Большого каньона. Таких утесов здесь немного, обычно под каждым еще несколько скал, и если ты хочешь почувствовать себя бесстрашным героем, то каждый раз, завидев сверху точку для впечатляющего селфи или красивой медитации, рискуешь разочароваться, обнаружив, что сидеть на уступе на самом деле не так уж и страшно. Со стороны асфальтовой тропинки, по которой ходят туристы, это, конечно, незаметно, и ты смотришься невероятно круто, но себя-то не обманешь.

Утес, на краю которого сидела она, – редкое исключение. Я сам такой долго искал и, признаться, был здорово раздосадован, обнаружив, что он занят. С минуту я разглядывал ее со спины. Густые светлые волосы, ковбойская шляпа, пончо в крупную клетку. В ушах, похоже, наушники. Под попой пенка, рядом – ух ты, не рюкзак, а большая женская сумка.

В общем, типичная праздная туристка из тех, что занимаются немножко йогой, немножко фотографией и много – подпитанным проснувшимися подростковыми комплексами духовным поиском, неминуемо приводящим замужних к разводу, а свободных к вечному одиночеству. Такие легко могут раз в год забраться на недоступную скалу и потом всю жизнь с демонстративным безразличием показывать стильные селфи одомашненным подружкам, вызывая неизменный восторг в духе «Какая же ты классная и независимая!».

Я аккуратно спустился ниже и присел на камень в полутора метрах от незнакомки, чей внутренний космос видел яснее, чем горы напротив. Она положила справа от себя книжку, достала из сумки сигарету и закурила. Я присмотрелся и чуть не рассмеялся вслух: на обложке было крупными буквами написано: «50 способов превратить свою скучную жизнь в интересную». Ну, что я вам говорил?!

– Вас не беспокоит, что я курю? – неожиданно обратилась она ко мне и повернула голову.

Я ожидал увидеть стандартное лицо тридцатилетней блондинки с пухлыми губами и длинными ресницами. Вместо него на меня смотрела женщина лет пятидесяти с добрым, но очень уставшим и грустным взглядом. Что, впрочем, нисколько не опровергало поставленный диагноз.

– Да нет, что вы, никотин, говорят, вредные микробы убивает, – все же немного смутившись, ответил я.

– А полезные не трогает! – Она легко и охотно рассмеялась в ответ на мою бородатую шутку.

– Кстати, надеюсь, я вас не испугал? Я так тихо подкрался…

– Не испугали. Я слышала, как вы спускались.

Какое-то время она курила, вглядываясь в фантастически красивую закатную панораму одного из семи природных чудес света. Я тоже смотрел на монументальные склоны каньона, переливающиеся в дымке всеми оттенками красного, розового и оранжевого. Наконец я все-таки сказал:

– Вы провожаете солнце там, куда безнадежно мечтают попасть миллионы людей во всем мире. В месте, которое попало во все справочники из серии «Увидеть, прежде чем умереть». И при этом читаете книжку о том, как сделать жизнь интереснее…

– Да? Слушайте, а ведь и правда, со стороны смешно выглядит! С вашей стороны…

– С моей?

– Я хотела сказать, со стороны туриста. Вы ведь турист, как и все здесь.

– А вы, простите, дочь вождя апачей?

– Ну, дочь не дочь, но индейская кровь во мне есть. Только не апачей, а навахо. Хотя они все тут рядом обитали, так что, если поискать, можно и апачей обнаружить…

С каждой ее новой фразой я все острее чувствовал, как мой анализ трещит по швам. Будто угадав мои мысли, она вдруг расхохоталась:

– Ну конечно! Вы меня за туристку приняли! Из-за этого маскарада, так ведь?

– Да, если честно. Такая шляпа и пончо – самые ходовые товары в местном туристическом магазинчике.

– Вот и правильно! И отчасти это – моя заслуга. Я здесь всю свою жизнь живу и лет тридцать проводником работаю. Вожу туристов по каньону, а еще экскурсии на мулах устраиваю. Так что это моя спецодежда. Только не пончо, а одеяло. Кстати, вещь в наших краях незаменимая. Хорошего одеяла в горах никакая куртка не заменит.

Я еще раз внимательно на нее посмотрел. Сухая обветренная кожа, естественный загар, большие, немного грубоватые руки без всякого маникюра. И рассмеялся над собственной «прозорливостью».

– Точно! Вы решили, что я типичная блондинка из Лос-Анджелеса!

– Или из Нью-Йорка, или из Москвы, или из Стокгольма!

– Персонаж из «Секса в большом городе»?

– Вроде того… Но, подождите, а как же книга? Она замолчала на пару секунд, по-прежнему улыбаясь, но уже не так легко и беззаботно.

– А почему вам интересно?

– Ну, во-первых, я вообще по жизни любопытный. Во-вторых, я журналист.

– О чем пишете?

– С некоторых пор больше о путешествиях.

– О путешествиях? – Ее взгляд оживился. – Вот видите! А я нигде, кроме Канады и Мексики, и не была. Мой муж тоже много что повидал – и Вьетнам, и Европу, он военным был. После того как здесь поселился, за границу не рвался. Мы в этом месте с ним часто закат встречали. Я предлагала путешествовать, а он все: «Потом, успеем еще»…

Солнце зашло, стало быстро темнеть.

– Он давно умер? – спросил я.

– Он не умер, – ответила она, и я почувствовал себя полным мудаком. – Пойдемте наверх, пока тропинку видно.

На смотровой площадке, куда мы поднялись, она снова закурила. Вереницы туристов, спасаясь от резко наступившего холода, спешили к парковке.

– Он парализован, полностью. Три года уже. А я каждый день встречаю людей со всего света. И каждый день они восхищаются каньоном и говорят, как же мне повезло здесь работать. Я знаю, мне и правда повезло. Я очень люблю эти места и никуда отсюда не уеду. А потом я спрашиваю про их страны, и они рассказывают. А я только слушаю…

Она протянула мне руку:

– Ладно, мне пора. Приятно было пообщаться, правда. Кстати, хотите завтра на экскурсию на мулах? Это ужасно нудно, но зато – когда вы еще на мулах покатаетесь? Заодно расскажете, откуда вы и есть ли у вас там что-нибудь похожее на наш Большой каньон.

Лицо партийной национальности

Центр Москвы, до отказа забитая парковка у модной кофейни.

Прямо напротив входа, оккупировав сразу два парковочных места, стоит представительский «мерседес»-членовоз – так, напомню, советский народ окрестил автомобили, на которых раскатывали высокопосаженные члены партии и правительства. Слева от «мерседеса» есть пространство для крупного мотоцикла, справа – для крошечной малолитражки.

Я верю в человечество, а потому поставил свою машину на «аварийку» рядом и вежливо постучал в пассажирское окошко членовоза. Стекло нехотя опустилось, и я увидел классическое лицо советского партийного функционера – в меру упитанное и холеное, в меру самоуверенное и нахальное, и при этом в меру озабоченное и даже утомившееся. Такие лица сейчас сотнями висят по всей стране, точнее, смотрят на нас с предвыборных плакатов, призывающих осенью за них голосовать.

– День добрый! – поприветствовал я одновременно и пассажира, и водителя. – Не могли бы вы встать чуть левее?

– А зачем? – с действительно усталой и почти философской интонацией вопросил обладатель партийного лица. – Вот объясните мне: зачем?

Я понял, что пациент на самом деле интереснее, чем в среднем по больнице.

– Хм… Ну, например, затем, чтобы я мог припарковаться с вами рядом, а не бросать машину сзади, блокируя вам выезд.

– А вы сможете так поступить? – с легкой печалью в голосе уточнил мой собеседник.

– Если вы не оставите мне других вариантов, именно так и поступлю, – ответил я в тон ему.

– Вы тут все равно не поместитесь! – вступил в беседу водитель «мерседеса».

– Вы же профессионал, – улыбнулся я. – В два движения так перепаркуетесь, что здесь танк поместится.

– Вот, Григорий! – повернулся к водителю пассажир. – Это то, о чем я тебе говорил. Если бы все в России так вежливо и уверенно свою позицию отстаивали, мы бы совсем в другой стране жили! Давай, сдвинься левее.

– Но, Владимир Сергеевич, тогда вам совсем не останется простора для выхода…

– Не простора, а пространства. Простора в России всегда достаточно будет, на всех хватит, а вот пространство для выхода – да, сужается на глазах…

– Владимир Сергеевич, я не понял, мне переставлять машину?

– Переставляй, сказал же.

– Можно вопрос? – все-таки не удержался я. – Вот если вы в другой стране, в другой России жить хотите, почему сразу по-человечески не припарковались?

– А я разве сказал, что хочу жить в другой России? – глядя мне прямо в глаза, спокойно переспросило лицо партийной национальности. – Меня наша Россия вполне устраивает такая, какая есть.

– То есть?

– То есть такая, в которой паркуйся как хочешь – все за глаза материться будут, а вот так подойдет и в окно постучится один из сотни.

И тут он рассмеялся легким смехом человека, довольного тем, как он знает и чувствует свой народ.

Червь сомнения

Случилось так, что Олег Николаевич, успешный некогда сотрудник госкорпорации, в одночасье лишился всего, чем дорожил – работы, денег, социального статуса. После развода с женой пришлось Олегу Николаевичу снять простенькую однокомнатную квартиру. В подавленном состоянии и в тщетных попытках исправить положение прошли несколько месяцев.

И вдруг однажды мрачным ноябрьским вечером Олег Николаевич увидел по каналу РБК своего институтского приятеля, а ныне состоятельного бизнесмена Германа Александровича.

«Как же ты мог не подумать об этом сразу, дурак! – радостно хлопнул себя по лбу Олег Николаевич. – Позвони ему и попроси тысяч сто в долг, он не откажет!»

Но тут же другая, тревожная мысль заставила нахмуриться ушибленный лоб: «А почему ты так уверен, что Герман даст тебе взаймы?»

«Стоп! – снова обратился сам к себе Олег Николаевич. – Конечно, даст! Ведь это именно я в свое время познакомил его с префектом, после чего Герман смог начать свой успешный бизнес! Это я дал ему юриста, который помог правильно оформить кредит. Да для него – плевое дело помочь мне в трудную минуту!»

Это стало серьезным аргументом, однако после похода в «Пятерочку» пришла еще одна коварная мысль: «А вдруг он все же откажет?»

«Откажет?! – бросая в кастрюлю картошку, переспросил Олег Николаевич. – Да почему же, черт возьми, он откажет? С какой стати? Он же всегда был славным добрым парнем, к тому же он мне всем обязан. У кого он жил, когда первая жена-стерва выгоняла его из дома? Кто познакомил его с Ксюшей, его нынешней красавицей-женой, нарожавшей ему двоих чудных парнишек? Ну разве после всего этого человек может пожалеть дать взаймы какие-то сто тысяч, тем более сейчас, когда рубль падает, а у него рублей этих как туалетной бумаги?»

Это соображение показалось Олегу Николаевичу совершенно убедительным. Он поужинал картошкой с килькой в томате, выпил чаю и с довольной улыбкой лег спать.

Часа в три ночи Олег Николаевич проснулся в поту – старая мысль заворочалась в мозгу, не давая спать: «Ну а если он все же откажет? Что тогда?»

Олег Николаевич в сердцах скомкал одеяло, вскочил с постели, прибежал в ванную и подставил голову под струю холодной воды. Он уже всерьез злился.

«Не понимаю, как он может отказать. С какого хрена?! Он же помнит, как я на втором курсе тащил из вытрезвителя его пьяную тушу на себе! Как нашел остеопата его ребенку! Как врал его жене, что мы в ту ночь загуляли вместе! Как… Нет, ну неужели он окажется такой неблагодарной сволочью, что кинет меня, когда я в такой заднице?!»

Но замешанное на страхе и обиде сомнение продолжало терзать Олега Николаевича. Он сопротивлялся как мог – до тех пор, пока первые лучи вялого недоспавшего солнца не упали на грязную занавеску. В этот момент Олег Николаевич схватил свою старую верную «Нокию» и набрал заветный номер.

– Алло! Олег? Привет, дружище… – Герман звучал заспанным и все же приятно удивленным. – Куда пропал? Ты, кстати, на часы смотрел? Еще семи утра нет. Что-то случилось?

К этому моменту Олег Николаевич был настолько вне себя от злости, что буквально проорал в трубку:

– Значит, разбудил я его, несчастного?! Слушай меня теперь: ты, Герман, сильно ошибаешься, если думаешь, что я сейчас буду просить у тебя денег взаймы! Мне от тебя ничего не надо! Мне насрать и на тебя, и на весь твой бизнес, и на всю твою семью, черт вас всех подери! Понял?! Тоже мне друг еще называется. Да пошел ты вообще на хер!

С этими словами Олег Николаевич повесил трубку, выключил телефон и, наконец, решительно улегся спать.

Этот мир придуман не нами

Воронцовский парк. Стайка малышей с родителями в ожидании гусеницы-паровозика. Среди двух-трехгодовалых детишек немного странно смотрится высокая худенькая девочка лет семи-восьми в не по размеру длинном, мешковатом пальто и в очках с толстенными линзами. Девочка дергает маму за руку и взволнованно спрашивает:

– Мама, а нам точно хватит места?

Полная женщина средних лет, с добрым усталым взглядом терпеливо отвечает:

– Точно. Только вдвоем мы с тобой на паровозик не сядем, ты большая уже. Одна поедешь.

Мама явно понимает, что ее дочка производит на окружающих впечатление отстающей в развитии. Другие мамы-няни-бабушки поглядывают на «великовозрастное дитя» с трогательным сочувствием, в котором читается тихая радость: «Хорошо, что наши не такие!»

Лихо подруливает паровозик-гусеница. Водитель-мигрант выключает двигатель, делает громче музыку, устраивает перекур. Из динамика разносятся ритмы советской эстрады, под которые из «вагончиков» выпускают одних и впускают других маленьких пассажиров…

– Мама, а кем придуман этот мир? – громко интересуется девочка в очках.

– Не знаю, доча, а почему ты спрашиваешь? – спокойно отвечает женщина.

– Ну как же, мама! Разве ты не слышишь? – И тут девочка, пританцовывая, чудесным голоском исполняет: – «Этот мир придуман не нами, этот мир придуман не мной!» Смешно, правда? Кто же тогда придумал этот мир, если не мы?

Стоит заметить, что практически все взрослые, кто стоял в очереди на паровозик к этому моменту, замерев, наблюдают за течением мысли нескладной девочки в неказистом пальтишке.

– Ну, дочка, многие люди считают, что этот мир создал Бог, – тоном заинтересованного собеседника рассуждает мама. – Я же тебе рассказывала про Бога. И в церковь мы ходили.

– Я помню, – кивает девочка. – Но ты мне и тогда не ответила, кто придумал этого Бога…

– Садимся, поехали! – командует водитель паровозика, и малышня тянет родителей за руки, чтобы поскорее забраться на борт.

Мама взрослой девочки слегка подталкивает дочь:

– Садись давай, потом поговорим…

– Пусть едет! – уверенным тоном принимает решение девочка. – Я сейчас хочу поговорить! Ты же сама говоришь, что про Бога говорят многие, но не все. А что остальные думают, кто этот мир придумал?

– Остальные по-разному думают, – вздыхает мама.

– Подрастешь – узнаешь! – пытается помочь маме какой-то дядя.

Девочка пару секунд смотрит на дядю сквозь толщу диоптрий, снова поворачивается к маме и резюмирует:

– Вот ты подросла, и люди все подросли, а никто не то что про мир, даже кто Бога придумал, не знает. А я думаю, кроме нас, этот мир никто придумать не мог. Мы его придумали и Бога тоже.

– Ну, допустим, – дипломатично соглашается мама. – А кто же тогда нас придумал? Тебя, меня?

– А никто! – сама улыбается собственному открытию девочка. – Я все и придумала! И тебя тоже я придумала, и вообще всех! И когда меня не было, ничего тоже не было. И потом тоже ничего не будет… когда меня не будет. Ну, или будет совсем другое. Я не решила пока что. Но я обязательно придумаю. Сама! – Тут девочка выдерживает паузу и меняет тему: – Мама, а пойдем теперь на лошадок? А то из этого паровозика тетя совсем глупые вещи поет…

Пока не кончится рыба

Конец Должанской косы, длинный перешеек шириной в несколько метров, – удивительное по красоте и энергетике место. Здесь встречаются и увлеченно болтают о своем воды Азовского моря и Таганрогского залива. Здесь лучшая на всей Должанке точка для проводов солнца. Впрочем, услышать, увидеть и почувствовать все это можно только в сильный ветер или после заката, когда усыпанный песком и ракушками краешек косы, ежеминутно сменяя друг друга, покидают бесчисленные семейства, компании подвыпивших подростков и разные прочие желающие «сняться на фоне морской волны с подругой, если нет жены».

В последние три вечера, по моим наблюдениям, до самой темноты здесь оставался только дед Григорий со своими удочками и ведром для донской селедки. Он сидел на краю косы, у самой воды, а я в своем медитативном безделье – чуть поодаль. Мы поговорили только третьим вечером, когда дед Григорий на закате достал из рюкзака несколько перехваченных резинкой гвоздик и, размахнувшись, бросил их как раз туда, где разбивались друг о друга встречные волны.

Я присел рядом и минут через пять спросил:

– Кто?

– Брат двоюродный, – спокойно и даже охотно ответил рыбак. – Когда из Афгана вернулся, пил много, вот однажды и уплыл. С концами.

– Да… Я слышал, здесь из-за подводных течений и водоворотов каждое лето люди тонут. В этом году, говорили, даже профессиональный пловец погиб.

– Меня дед Григорий зовут, – протянул мне руку человек, которому, по идее, ну никак не могло быть больше пятидесяти пяти.

– Тогда я буду дядя Стас, – улыбнулся я.

Мы помолчали еще минут пятнадцать, после чего дед Григорий, не отводя взгляда от своих поплавков, продолжил:

– А ты знаешь, что вот некоторые из этих, кто тонут, они нарочно тонут?

– То есть?

– Ну да, самоубийцы. Мы сюда компанией уже лет двадцать рыбачить приезжаем. И только из моих корешков двое вот тут жизнь так нарочно и закончили. Покурить есть у тебя, дядя Стас?

Я достал и прикурил ему сигарету.

– А откуда вы знаете, что нарочно?

– Ну, про своих всегда все знаешь. У одного сын наркоманом стал, потом жена умерла, так он, прежде чем пошел ночью «искупаться», стакан накатил, а утром мы письмо нашли, он там писал, чтобы его мотоцикл соседскому парнишке передали. Вроде завещания. Я думаю, и брат мой так же на самом деле. Просто сам знаешь, самоубийство – это не по-христиански как-то, а здесь ты вроде и ни при чем. Море само за тебя все решает… Главное, в правильное место нырять пойти. – Тут дед Григорий сделал три замаха удочкой, словно демонстрируя масштаб. – А оно тут метров двести вокруг для такого дела везде правильное.

Я внимательно посмотрел на Григория. Седой, трезвый, как многие южане, сильно морщинистый, с огоньком в глазах, по жизни явно разумный и даже веселый мужик.

– А что? – как бы продолжая разговор сам с собой, спросил он. – Я не против. Место смотри какое красивое. Лучше и не найти, если что. А про жизнь свою человек сам решать должен.

– Послушай, дед Григорий, – в тон ему поинтересовался я, – а у тебя самого по жизни все хорошо?

– У меня-то? Ну, гляди. Работы нет, жену похоронил недавно. С детьми лет двадцать почти не общаемся, но у них, не боись, все нормалек. Жаль, внуков не вижу…

– Дед Григорий, ты меня не пугай! Давай прямо: ты мне зачем все это рассказал?

Тут Григорий снял с крючка очередную селедку, бросил в ведро и, снова не глядя на меня, рассудительно так поведал:

– Просто я вижу, как ты сюда каждый вечер приходишь, сидишь на своем рюкзаке и по два часа на волны смотришь. Или глаза на полчаса закрываешь, но не спишь. Вот я и подумал: а вдруг искупаться захочешь? Так вот, – в этот момент он посмотрел мне прямо в глаза, – не надо тут купаться, дядя Стас. Не надо. Купаться лучше на серфстанции – там, кстати, каждый вечер молодежь вечеринки устраивает, песни поет. Спать мешают… Шел бы ты лучше туда, чё зря здесь сидеть?

Я поблагодарил деда Григория за заботу, пожелал хорошего улова, оставил ему пару сигарет и зашагал на звуки хип-хопа. Оглянулся, вернулся, спросил все-таки еще раз:

– А ты точно сам никуда не собрался?

– Ты за меня не боись! – уже совсем весело ответил Григорий. – Я-то? Я рыбалку слишком люблю, буду сюда приходить, пока рыба не кончится. А рыба никогда не кончится. Это тебе не дети, не жена, не работа. И даже не друзья.

Убунту

Друг напомнил вечно актуальную историю.

Этнограф работал в африканской деревне и устроил эксперимент. Поставил у дерева корзину со сладостями и обратился к местным детям: «Кто добежит первым, получит все!»

Когда он скомандовал «Старт!», дети (их было человек десять) крепко сцепились руками и побежали к цели все вместе, а добежав, поровну поделили трофеи между собой. Этнограф спросил, зачем бежать вместе, ведь единственный победитель мог забрать себе все или поделить корзину по собственному усмотрению.

На что дети, смеясь, ответили: «Убунту!»

Один мальчик на ломаном английском пояснил: «Один не будет счастлив, если остальные будут грустные».

А «Убунту» на их языке значит «Я существую, потому что мы существуем».

Любовь и покер

– Мне симпатичен покер по той же причине, по которой Лао-цзы предпочитал нарды шахматам… – небрежно сбрасывая карты, признался Шон, похожий на молодого Вуди Аллена профессиональный игрок из Нью-Йорка.

– А что такое нарды? – сгребая кучу желтых и фиолетовых фишек, поинтересовалась Мишель, смешливая китаянка в футболке с надписью «Поймаешь на блефе – разденусь сама».

– Это такая игра восточная, надо бросать кости и потом двигать шашки, долго объяснять…

– Я слышал эту историю. Только там не Лао-цзы, а какой-то мистик с Ближнего Востока, – поддержал разговор студент Самир, иммигрант из Афганистана.

– Ты слышал, другие не слышали. В общем, – продолжил Шон, – суть в том, что шахматы раздувают в способном человеке эго до невероятных размеров, мастер превращается в самовлюбленного эгоиста, а иногда и в психопата…

– Именно это с Бобби Фишером и случилось! – кивнул итальянец в темных очках, которого за столом, не мудрствуя лукаво, прозвали Аль Капоне.

– Ну да, а причина в том, что шахматы – идеально сбалансированная игра, удаче в ней места нет, победа зависит от твоего ума, логики, грамотного расчета и ни от чего больше.

– А в нардах?

– А там, дамы и господа, успех зависит от сочетания удачи и способности игрока ею распорядиться. – Шон говорил складно и уверенно, словно не в первый раз читал лекцию по психологии игр. – Так же и в покере. Каким бы опытным мастером ты себя ни считал, за одну сдачу ты можешь проиграть зеленому новичку все фишки, что перед тобой на столе, просто потому, что ему нечеловечески повезет! Кстати, фишки на стол! Разменяйте мне еще! – И Шон бросил дилеру десять стодолларовых купюр.

«Зеленый новичок» – это я. Я, мягко говоря, далеко не «зеленый», да и в покер еще в институте разминался. Но по сравнению с Шоном и остальными я, безусловно, салага. Выиграть у всего стола приличный банк мне и правда помогло чистое везение, до этого я весь вечер уверенно «сливал».

Наша нескучная интернациональная компания вот уже пятый час подряд оккупировала главный стол игры в техасский холдэм по ставкам 5-10 в казино «Коммерс», крупнейшем в Штатах покер-руме, куда отовсюду, насмотревшись «Мэвериков» и прочих гимнов удаче, слетаются азартные любители и в поисках азартных любителей – хладнокровные профессионалы.

– Из всех игр покер лучше всего отражает суть жизни. – Шон был явно настроен на философский лад. – Эта игра не терпит переразвитое эго, больно наказывает излишне самоуверенных и учит всегда помнить: в мире есть нечто более могущественное, чем ты. Окажешься с этой силой на одной волне – спокойно играй, не блефуй часто, и все будет тип-топ. Отвернется она от тебя – можешь хоть, как ботаник, до утра по учебнику играть, все равно без штанов уйдешь. Никакой холодный расчет не поможет.

Монолог Шона резко прервал глухой звук, словно упало что-то тяжелое, а за ним хор тревожных восклицаний и крики: «Охрана, срочно! Человеку плохо!»

«Врача к столу номер двенадцать! – будничным тоном произнесла по громкой связи менеджер и столь же спокойно объявила: – Свободное место за двенадцатым столом!»

Покер-рум вмещал не меньше сотни столов, и все были заняты. Взглянуть на то, что произошло, встало человек двадцать, не больше. Я тоже встал. Метрах в шести от нас на полу сидел тщедушный дядька лет пятидесяти, очень бледный, с остановившимся стеклянным взглядом. Пара человек поддерживали его, еще один поднес к губам стакан с водой. Меньше чем через минуту появилась бригада врачей, они погрузили мужчину на носилки и быстро унесли. Еще через минуту на его месте сидел новый игрок.

– Сразу видно новичков и случайно забредших на наш праздник жизни, – со снисходительной усмешкой бывалого сказал мне Аль Капоне. – Тут каждую ночь пара-тройка человек вот так отключается. Сидят сутками, даже воздухом подышать не выходят. Ничего, откачают, отоспится, завтра снова придет, будьте уверены…

– Интересно, с шахматистами подобное часто случается? – полюбопытствовал я.

– То, что я сказал, – не упрек шахматам, – уловив мою иронию, флегматично ответил Шон. – Конечно, среди игроков в покер больных тоже хватает. Но я точно говорю: игровая зависимость, которая вот до такого доводит, – всегда следствие переоценки собственных сил и чрезмерной концентрации. Он слишком сильно старался, слишком все просчитывал, вот мозги и не выдержали.

– Что, Шон новичкам зубы заговаривает? Ну-ну, вы, ребята, осторожнее, он под свое бла-бла все деньги из вас вытянет… Дилер, мне еще фишек на полторы тысячи! Официант! Мартини, пожалуйста!

Это за стол вернулась моя соотечественница Ксения, высокая шатенка лет сорока, у которой, будь она на десяток лет моложе, я бы точно попросил номер телефона. Вместе со своим мужем, рыхлым лысеющим американцем Эдди, она выходила минут на двадцать якобы только покурить, а на самом деле – снова снимать с карточки деньги. Я бы хотел ошибаться, но, по-моему, игромания – единственное, что до сих пор держит их вместе. Довольная типичная покерная семья – такие не отключают дивайсы с онлайн-играми даже на время секса, а подлинный оргазм им заменяет флеш-рояль или другая редкая выигрышная комбинация.

– Шон утверждает, что одним хладнокровным расчетом в покере, как и в жизни, успеха не добиться, – суммировал я.

– Как и в любви… – добавил Шон.

Снова раздали карты. Ксения быстро взглянула на свои и с нескрываемой досадой бросила их так, что дилеру пришлось лезть за ними под стол. Сделав приличный глоток мартини, она пристально посмотрела на Шона, который только что забрал очередной банк.

– Много ты понимаешь, мальчик из Нью-Йорка…

– Да, мадам? – поднял глаза Шон.

– Я говорю, много ты понимаешь в жизни и в покере.

– Это сарказм?

– Ты думаешь, ты первый, кто, глядя на нас с Эдди, о расчете в любви вспоминает?

– Я не имел в виду…

– Еще как имел. Но я тебе вот что скажу. Да, я всю жизнь живу по расчету и ни разу этого не стеснялась, потому что это нор-маль-но! И именно потому, что я так жила, я сначала стала успешным бухгалтером в паршивом провинциальном городке, потом работала в крупном банке в Москве, а потом счастливо вышла замуж за Эдди! Верно я все рассказываю, любимый?

– Верно, любимая, – покорно отозвался Эдди, доставая из кармана горсть каких-то таблеток. – Только не уверен, что всем за столом это интересно…

– Ну почему же, про любовь всегда интересно, правда? – улыбаясь, оглянулась по сторонам Мишель.

– Любовь побеждает все, – согласился Аль Капоне.

– У меня тоже была девушка из России, у нас такой роман был, но мы расстались, – поделился сокровенным Самир.

– Вот! Именно! – торжествующе подхватила Ксения. – Вы расстались потому, что молодые были, слишком много чувств и, конечно, никакого расчета. Я тоже знаю, что такое чувства: мой первый муж был писателем, стихи мне писал, цветы дарил…

– Цветы – это здорово, – вздохнула Мишель.

– Но цветы, девочка моя, не едят. А еще он пил как лошадь. А потом, когда чувства кончились, вместе с ними кончились и стихи, и цветы.

– Я правильно понял, что с Эдди у вас случилась любовь по расчету? – поинтересовался Шон. – Ну, раз такой откровенный разговор пошел?

– Правильно. И как видишь, расчет работает уже восемь лет. Эдди нужна была молодая красавица, мне – надежный состоятельный мужчина из цивилизованной страны. Сначала был расчет, потом, – тут Ксения снова сделала большой глоток из бокала, – потом пришла любовь. И все счастливы.

– О’кей, – поднял руки Шон. – Я сдаюсь, я не против.

Тему, казалось, закрыли. Часа два, если что и комментировали, то только ход игры. Студент Самир в какой-то момент проиграл свои фишки и сказал, что на сегодня с него достаточно. Потом откланялся Аль Капоне. Их места заняли какие-то чересчур азартные китайцы, благодаря развязной игре которых у всех остальных фишек только прибавилось.

Ксения была совсем не похожа на профессионала – участвовала в каждой раздаче, выигрывая, швыряла крупные чаевые, а проигрывая, ругалась одновременно и на дилера, и на судьбу, и на мужа. На дилера по-русски, на судьбу и мужа по-английски. В общем, вела себя хабалисто, к чему здесь все давно привыкли. Эдди терпеливо молчал, время от времени глотал свои пилюли и старался играть предельно аккуратно. Между тем, как поведала Ксения всему столу еще в начале вечера, сейчас их семья зарабатывает на жизнь исключительно покером. Когда они поженились и Ксения переехала в Америку, у Эдди был преуспевающий бизнес по производству удобрений. Но в кризис 2008-го его кинул партнер, все сбережения ушли на судебные тяжбы и выплату ипотеки, – короче, однажды Ксения, которая пристрастилась к казино еще в Москве, предложила мужу стать профессиональными игроками.

– А в покере вы тоже все рассчитываете? – вдруг поинтересовался Шон.

Ксения явно ждала продолжения этого разговора.

– Я экономист. Расчет необходим в любых играх, где присутствует теория вероятности. Тем более в покере.

– Но вы же не можете знать заранее, какие карты дилер выложит на стол и совпадут ли они с теми, что оказались у вас на руках?

– Ну и что? Зато я могу просчитать вероятность успеха моей карты. Два туза на руках всегда выиграют у двух шестерок.

– Кроме того случая, когда вы увидите на столе шестерку.

– Конечно, но шансы, что выйдет шестерка, ниже, чем вероятность того, что на стол лягут другие карты, и моя рука окажется сильнее.

– То есть вы всегда поднимаете ставки, когда у вас тузы, и сбрасываете, если у вас шестерки?

– Ха-ха-ха! Шон, ты же профессионал и делаешь точно так же. Конечно, когда у тебя много денег, ты можешь чаще рисковать и играть на любых картах. Конечно, бывают исключения из правил, и несколько раз подряд даже новичок может выиграть на полном говне. Но неделя такой игры – и он все равно все сольет.

– Прошу прощения, мадам, но именно по причине большого успеха от просчитанной игры на высоких картах вы уже месяц играете здесь, хотя вроде приезжали только на десять дней?

Это был болезненный удар. Даже я за один вечер успел заметить: дела у Эдди и Ксении идут неважно. Судя по тому, как часто супруги выходили к банкомату и с какими лицами возвращались, серия допустимых проигрышей явно затянулась. С другой стороны, в последние часы им крупно везло: перед каждым возвышались пирамиды тысяч по восемь долларов каждая. По объему выигрыша на этот момент их ненамного опережал только Шон.

Я решил, что самое время подышать свежим воздухом. По дороге зашел в туалет. На входе со мной поздоровался негр-уборщик – он всегда тут стоит, помимо регулярного мытья полов, его работа, видимо, заключается в том, чтобы протягивать посетителям полотенце, если им лень, облегчившись и помыв руки, воспользоваться автоматом. Я никогда не обращал на него особого внимания, но тут обратил, поскольку он вдруг, улыбнувшись, сказал мне:

– Простите, что напоминаю, но лучше вам сначала помыть руки, сэр.

– Спасибо, но я их еще не испачкал, – банально пошутил в ответ я.

– Это вам так кажется, – все так же улыбаясь, сказал негр. – Вы табличку читали?

– Какую табличку?

– А вот, над умывальником.

Я посмотрел на стену и прочел: «Уважаемые посетители! Считаем своим долгом напомнить, что в состав материала, из которого изготовлены фишки в нашем казино, входят вредные для человеческого организма вещества. В связи с этим настоятельно рекомендуем вам всегда мыть руки после игры».

Я поблагодарил услужливого негра, помыл руки, сделал то, за чем пришел, снова помыл руки и по такому случаю решил воспользоваться предложенным полотенцем.

– Это правильно, – заметил Омар (так, гласил бедж на груди, звали уборщика). – Приятнее вытирать руки свежим полотенцем, чем бумагой из автомата.

– Спасибо! – Я протянул ему доллар.

– Спасибо вам! Мы получаем процент от общих чаевых, которые игроки оставляют на столах, но все равно спасибо.

Я собрался на улицу, но любопытство заставило вернуться. Во-первых, этот парень внешне был чем-то не похож на большинство афроамериканцев, которых я встречал. Во-вторых, он говорил с сильным акцентом, а значит, был точно из Африки. Мне захотелось узнать откуда.

– Я из Сомали! – охотно подтвердил мою «гениальную» догадку Омар. – У нас там война, знаете? Вот мы и сбежали. Год назад.

– Ясно, – сказал я и дежурно поинтересовался: – И как, хорошо вам здесь?

– Очень хорошо! И моей жене очень нравится! Это была ее идея сюда приехать.

В этот момент в туалет зашел невысокий толстый азиат.

– Здравствуйте, сэр! – все с той же естественной улыбкой приветствовал его Омар.

Азиат в ответ грязно выругался, быстро сделал свое дело и, не помыв руки, пошел обратно в зал.

– Удачи, сэр! – напутствовал его негр и, поймав мой осуждающий взгляд, с сожалением пояснил: – Этот господин много проигрывает. Очень часто сюда ходит и много ругается…

– Так вы вместе с женой из Африки сбежали?

– Да, вместе. Только здесь с ней и смогли пожениться. Мы из разных племен, в Сомали никак не могли быть вместе. Нас бы точно убили – или мои родственники, или ее. Как в «Ромео и Джульетте», знаете? Нам пришлось все наши деньги на взятки чиновникам потратить. Но как там у вас, игроков, говорят, эта ставка того стоила! – И Омар рассмеялся.

Мне стало совсем интересно. Не каждый день встретишь эмигранта из Сомали, который читал Шекспира.

– А кем вы работали?

– Я – инженером, жена – учителем в начальной школе.

– И кем она тут устроилась?

– Мы вместе работаем. Она – в соседнем туалете. В женском.

Я захотел тут же пойти в женскую уборную и взглянуть на эту мужественную африканку, которая мало того что пошла против воли своего племени, так еще и подбила мужа бежать в Америку, чтобы работать с ним в ночную смену, променяв преподавательскую стезю на карьеру уборщицы. Но вместо этого я спросил:

– А по своей работе не скучаете?

– Ну, я свой магазин еще успею открыть! – уверенно ответил Омар. – Жене сложнее, конечно. Но, главное, мы с ней живы и мы вместе, понимаете? Мы каждый день видимся, приносим друг другу кофе и мороженое… Здесь очень хорошее мороженое на десерт подают, с миндалем, вы пробовали?

– Нет пока… А что вы еще здесь делаете, ну, кроме работы?

– Мы спим! – расхохотался Омар. – А еще перед ночной сменой любим на океан ходить, говорить солнцу «До свидания!». Тут такие красивые чистые пляжи!

– Пляжи отличные, – согласился я.

– А утром, когда смена заканчивается, мы выходим на улицу покурить и сказать солнцу «Здравствуй!».

Обезоруживающие естественность и светлая энергетика, исходящая от этого маленького черного человека, на мгновение унесли меня в какую-то иную реальность. Впрочем, разговор прервался так же буднично, как и начался.

– Извините, сэр! – спохватился Омар. – Там в автомате бумага закончилась, я сейчас ее заменю! Было интересно с вами поговорить. Удачи в игре!

И он поспешил в подсобку за бумагой.

Я вернулся за стол. Китайцы за время моего недолгого отсутствия успели проиграть всем – по лицам и фишкам Эдди и Ксении было видно, что они «отбились» как минимум за эту ночь и, возможно, даже вышли в плюс. Эдди больше не глотал таблетки, зато рядом с ним появился стакан с виски.

Признаться, я довольно машинально играл несколько следующих раздач. Мысли были с этой африканской семьей. Я представлял себе, как они сидят, обнявшись, на каком-нибудь пляже и, провожая солнце, курят одну сигарету на двоих и улыбаются своей такой забавной и трогательной африканской улыбкой. Которая у них тоже одна на двоих. Точнее, продолжал я свою сентиментальную фантазию, это улыбка одного существа, иронией судьбы разделенного на два тела, которые по этой причине стоят ночами в разных сортирах на расстоянии нескольких метров друг от друга.

Когда перестаешь думать об игре, рискуешь начать серьезно проигрывать. Я решил, что сыграю еще один круг и поеду.

И тут случилась раздача, которую я не забуду никогда. Дилер сдал карты. Сначала я заметил, как у сидящего рядом Эдди блеснули глаза, затем он вальяжно отпил из своего стакана и со скучающим видом уставился в большой экран, на котором шла трансляция баскетбольного матча. Когда пришла его очередь делать ставку, он небрежно бросил на стол одну фиолетовую фишку:

– Пожалуй, я поднимаю до пятидесяти…

У меня на руках были неплохие карты, и я поддержал его ставку. Мишель и оба ее соотечественника также положили на стол по пятьдесят долларов. Теперь была очередь Шона. Он посмотрел в свои карты и покачал головой:

– Играть так играть. Поднимаю до пятисот.

– До полутора тысяч! – Сидевшая за Шоном Ксения толкнула свои фишки настолько резко, что они разлетелись по столу, и дилеру пришлось изрядно потрудиться, чтобы собрать их в отдельный стэк. – У тебя тузы? – спросила она мужа по-русски.

– English, please! – устало, потому что уже не в первый раз, напомнил дилер.

– Тогда я ставлю все. Ва-банк! – уверенно объявил Эдди и подвинул вперед весь свой стэк.

Не дожидаясь реакции остальных, Ксения тоже двинула вперед все, что заработала за вечер.

Другие игроки отказались участвовать в этом безумии. Все, кроме Шона. Он несколько секунд вглядывался в свои карты, потом улыбнулся и сказал:

– О’кей, я отвечаю на вашу ставку и тоже ставлю все – по трем причинам. Первая связана с расчетом, вторая с надеждой на высший промысел и надежду на удачу.

– Просветите нас, мастер! – немного нервно рассмеялась Ксения. – Дилер, подождите, не открывайте карты. Я надеюсь, никто не против?

Интрига увлекла всех. В банке были теперь огромные деньги, около сорока тысяч долларов. Все посмотрели на Шона.

– Вот в чем расчет. Тот факт, что на мою ставку ответили все игроки за столом, значит, скорее всего, что у большинства «картинки», то есть довольно высокие карты – короли, дамы, валеты. Ваш с Эдди ва-банк говорит о том, что у каждого из вас в руках по два туза. А это значит, что тузов на столе уже не окажется точно, «картинок», скорее всего, тоже, а значит, у моих, предположим, слабых карт есть все шансы оказаться на столе.

– Логично, – впервые за вечер включился в обсуждение Эдди. – Возможно, так все и есть, хотя эти китайцы могли и с двойками-тройками ответить на первую ставку. Но даже если у них тоже были картинки, шансов, что совпадут именно твои карты, мало.

– Эти шансы просто ничтожны! – Ксения протянула руку, взяла у мужа бокал с виски и отпила оттуда.

– А вот тут вступает надежда на высший промысел и удачу, – воздел руки к небу Шон.

– А третья причина? – полюбопытствовал я.

– С третьей все совсем просто. Я за последние дни выигрываю тысяч пятьдесят. Даже если проиграю сейчас свои пятнадцать – что ж, все равно останусь в плюсе. К тому же проиграю созданному по расчету семейному счастью. Если же выиграю – то сразу у обоих, то есть как минимум по пятнадцать с каждого плюс все, что поставили вы все раньше. Короче, банальная жадность – вот вам причина номер три. Ну что, поехали? Дилер, откройте нам флоп, пожалуйста.

Дилер разложил на столе подряд пять карт.

Две тройки, девятка, четверка, шестерка. Выигрывала комбинация из двух карт на руках игроков и любых трех на столе. Проще говоря, «ручные» тузы побеждали все, кроме тройки, двух девяток или двух шестерок. Ну или комбинации «стрит» из четверки и пятерки, но с такими картами Шон не зашел бы в игру, даже если бы был пьян и играл на чужие.

Ксения молча перевернула своих двух тузов. Еще два туза показал Эдди.

– С расчетом ты оказался прав, – объявила Ксения. – То, что у нас тузы, понял бы даже новичок. А как там с удачей?

– С удачей тоже все неплохо, – невозмутимо ответил Шон и открыл свои карты.

Это были две шестерки.

Он выиграл. У него получился фул-хаус, то есть три плюс два – его две шестерки, шестерка на столе и две тройки. У Эдди и Ксении – только по две пары у каждого, тузы и тройки. За столом на несколько секунд повисла тишина, причем не только за нашим. Игроки с остальных собрались вокруг и тоже наблюдали за судьбой банка вечера.

Лицо Шона светилось дьявольски привлекательным сочетанием азарта и уверенности победителя. Он снял очки, сделал глубокий вдох, резко выдохнул и произнес:

– Все дело в этих двух шестерках. Ты, Ксения, их обидела пару часов назад, когда сказала, что у тузов всегда больше шансов. Я бы даже с девятками не стал отвечать на ваши ставки. А вот в шестерки почему-то поверил… Да вы не расстраивайтесь так сильно. Ну, не сыграл на сей раз расчет в покере. Зато с расчетом в любви у вас все прекрасно.

Я взглянул на Эдди. Он почти не изменился в лице, только достал еще таблетки и быстро запил их виски.

Ксения стояла и застывшим взглядом смотрела на Шона. Удивительно, но в этом взгляде я не уловил ни тени ненависти – хотя в любом другом человеке, во мне в том числе, это чувство в такой ситуации хоть на секунду, но проснулось бы точно. Не менее удивительным мне показалось и то, что, несмотря на приличное количество выпитого, этот взгляд был абсолютно трезвым. Больше того, в нем было что-то совершенно чуждое всей этой карточной обстановке. Она смотрела куда-то сквозь Шона, словно увидела нечто волшебное, что не мог увидеть больше никто. Так, говорят, смотрят на пациентов экстрасенсы.

– Ксения, все в порядке, успокойся. – Я снова удивился, потому что эти слова Эдди вдруг произнес по-русски. С сильным акцентом, конечно, который заставил их звучать еще трогательнее. – Ну, не наша ночь. Бывает. Выпей, расслабься, поедем сейчас на океан…

– Иди ты сам бухать на свой океан, – резко, но спокойно сказала Ксения. – Сколько раз у нас уже «не наша ночь»? А когда она последний раз была нашей? С такой игрой мы скоро сортир здешний мыть будем за пять долларов в час… Спасибо всем за игру.

И она ушла в сторону гостиничных номеров. Эдди кивнул всем и тоже удалился – в сторону бара.

Я решил зафиксировать свой небольшой проигрыш, пошел в ресторан и, наконец, поужинал. Точнее, позавтракал. На десерт съел по совету сомалийца Омара мороженое с миндалем. Оно и правда оказалось отменным. За окном светало.

Выйдя на улицу, я заметил слева на скамейке для курильщиков Эдди. Он вздрагивал всем телом. Я подошел поближе. Эдди плакал. Увидев меня, он попробовал улыбнуться и сказал:

– А ведь я не курю… – и расплакался навзрыд.

– Что случилось? – спросил я, потому что понял: из-за потерянных денег этот человек так убиваться не будет.

– Понимаешь, – наконец сказал Эдди. – Лучше бы она сделала что угодно… Швырнула фишки в лицо дилеру. Разоралась матом. Схватила бутылку с пивом у китайца и врезала ей по голове этому самовлюбленному пацану… Что угодно…

– А что сделала она?

– Она ушла. Собрала вещи, взяла такси и уехала. И я точно знаю, что это не истерика.

– Тебе нужна другая женщина, Эдди, – зачем-то сказал я.

– Может быть, может быть, я уже ничего не знаю… Слушай, помоги мне дойти до номера, я что-то совсем расклеился.

Я оставил Эдди заливать свое горе в номере, а сам пошел на парковку. По дороге заглянул в туалет. На входе с полотенцем в руках стоял незнакомый мне человек.

– А где тот парень, Омар? – спросил я.

– Они с женой только что закончили смену, сэр.

– Я их могу где-то найти?

– Скорее всего, они на автобусной остановке, если уже не уехали, сэр.

Я выбежал на улицу. Мне вдруг захотелось подвезти куда-нибудь эту пару. Я очень надеялся, что их автобус еще не пришел и я успею.

На остановке спиной ко мне сидели двое. Обнявшись, они о чем-то тихо болтали и курили одну сигарету на двоих. Я смотрел на них и улыбался. Мне нравилось это утро.

Мастерам психологического мазохизма

В сезон отпусков я чаще обычного пишу позитивные истории на основе собственного опыта или наблюдений. «А бывает ли у вас вообще плохое настроение? Как научиться так же быть заряженным на позитив?» – спрашивают у меня милые люди и в личке, и в паблике. Отвечаю: на позитив меня никто не «заряжал», и плохое настроение у меня, разумеется, бывает, о чем лучше других, к сожалению, знают самые близкие мне люди. Но вот какая штука случилась со мной конкретно сегодня.

Весь день я был в дороге, и всю первую половину дня у меня было то самое плохое настроение. Точнее, была грусть, переходящая в уныние. Все утро небо было серым, шел дождь, по мере продвижения на север (я ехал по трассе М4 с Азовского лимана) становилось заметно прохладнее, что точно не работало на выброс эндорфинов. Дальше – хуже. Буквально из ниоткуда передо мной материализовалась гигантская пробка, три машины впереди даже не успели затормозить перед ней и врезались одна в другую. Я не стал четвертым, чудом вырулив на обочину, по которой тащился со скоростью два километра в час еще почти три часа.

Подъехав, наконец, к началу пробки, я увидел свежие последствия страшной аварии, о которой, уверен, можно прочесть на любом новостном сайте в сводке ДТП. В правом ряду лежал обуглившийся скелет огромного битумовоза. Рядом – останки грузовика и как минимум двух легковых автомобилей. Как минимум потому, что в этом пепельном месиве разглядеть что-то точно было непросто. Я не знаю также, сколько погибло человек, но, судя по тому, что осталось от автомобилей…

Сцена трагедии напоминала последствия авиаудара, как их часто показывают в репортажах из горячих точек. Пепел, следы разлитых вокруг ГСМ. Пока бледный сотрудник ДПС (очевидно, даже ему нечасто доводилось видеть подобное) медленно пропускал машины через узкое «горлышко» в левом ряду, я сидел и тупо смотрел на, пожалуй, самое страшное зрелище, которое я своими глазами вот так близко видел в мирной жизни на мирной дороге. Еще несколько часов назад эти люди были живы и здоровы, наверное, болтали между собой, смеялись или спорили, заходили в соцсети или звонили друзьям…

Считайте это бредом, но в течение минуты я почти физически чувствовал присутствие в пространстве их душ, которые, как мне казалось, кричали в ухо каждому водителю и пассажиру в пробке: «Эй, вы, мы только что были такими же, как вы! Дайте нам еще один день этой жизни!» Одновременно в моей голове разными голосами зазвучали строчки из стихотворения с могилы Высоцкого: «За все, чем дышишь и живешь, зубами, брат, держись! Когда умрешь, тогда поймешь, какая штука жизнь». Лица моих соседей по пробке изменились до неузнаваемости: вместо усталости, раздражения и злобы теперь на большинстве из них застыл ужас, кто-то шевелил губами и истерически улыбался.

Но вот и все, минут через пятнадцать я уже спокойно летел по почти пустой трассе, вскоре «включилось» солнце, вдоль дороги заиграли яркими красками горы дынь и арбузов, словно ожили поля подсолнухов.

К чему я это все? Не буду врать, что, вспомнив о непостоянстве всего земного и смертности всего живого, я бросился звонить детям и маме или извиняться перед теми, кого напрасно случайно обидел. Нет, просто мне стало ужасно стыдно за то свое хреновое настроение и уныние, в котором я даже начал было улавливать некий «стиль». Считайте дальнейшее банальной эмоциональной проповедью человека, давно не видевшего смерть. Но я не для военных репортеров, не для солдат и не для сотрудников ДПС это пишу. Я за свою жизнь много чего повидал, особенно там, где люди осознанно убивают друг друга. Но каждый раз, когда я вижу подобное в обычной жизни, да, я буду спокойно или эмоционально делиться такими простыми истинами просто потому, что считаю это важным.

Мне хочется громко напомнить всем нытикам и мастерам стильного психологического мазохизма, особенно тем, кто охотно делится своим депрессивным внутренним миром в соцсетях.

Люди! Можно грустить, можно спорить и бороться за то, что вы считаете правым делом, можно высказывать праведное негодование, но, черт возьми, ни в коем случае нельзя тратить ни минуты этой жизни на уныние и отчаяние! На пустые разборки и споры ни о чем. Живите, пока живы, мать вашу! Живите настоящим во всех смыслах этого чудесного слова. Учитесь любить жизнь и радоваться любым ее проявлениям! Говорите хорошие вещи друзьям, улыбайтесь первым встречным. Не унывайте ни при каких обстоятельствах, потому что, когда однажды вы увидите себя со стороны НЕ живыми, вам будет безумно жаль времени, потраченного на все эти «проблемы», нарисованные вашим же уставшим непонятно от чего мозгом. Живите, любите, создавайте, дарите, делитесь и радуйте своей жизнью других!

Хроника пикирующего пеликана

Бреющий полет пеликана над морем – одна из самых великолепных картин в моей коллекции впечатлений. Это безупречно красивое действо редко длится больше десяти секунд. Пеликан не кричит, не шевелит клювом, не машет крыльями – на время полета он превращается в совершенный летательный аппарат неописуемой гипнотической силы. Японские бомбардировщики, летящие над Гавайями бомбить Пёрл-Харбор в одноименном голливудском блокбастере, – жалкое зрелище по сравнению с тем, что я пытаюсь сейчас описать. Впрочем, описать это невозможно, как невозможно рассказать, как пахнет свежескошенная трава или асфальт после майского ливня. Кульминация происходит в момент, когда пеликан на лету выхватывает из моря рыбу, – в это мгновение он делает один мощный взмах огромными крыльями, взмывает к облакам и с достоинством самолета, победившего в воздушной дуэли, устремляется прочь к родному «аэродрому». Оставляя десятки туристов на берегу в застывших позах с поднятыми головами, в состоянии восхищения и транса.

Но сегодня пеликан облажался. В переносном смысле слова, конечно, хотя, кто знает, возможно, и в прямом тоже.

Сначала все было как всегда – стремительное пике, исполненное достоинства парение над изумрудной водой, молниеносное движение клюва, уверенный взмах крыльев, взлет к облакам. Только на сей раз гордая птица далеко не улетела. Еще несколько неожиданно тяжелых, неуклюжих движений, тщетных попыток совладать с невидимым с земли препятствием – и, к изумлению все еще зачарованной публики, пеликан резко спикировал и чуть ли не всем телом плюхнулся в белоснежный песок пляжа. Встав на ноги, он нервно расправил крылья, сделал несколько коротких шажков туда-сюда и окинул зрителей исполненным досады взглядом (я и не подозревал, что в глазах этих величественных созданий живет что-то помимо демонстративного достоинства и снисходительности). Затем резко дернул головой – и выбросил из своего «фирменного» горлового мешка гигантских размеров рыбу.

Я читал, что подклювный кожаный пузырь пеликана может вмещать до тринадцати литров воды. Но эта ноша оказалась герою явно не по силам. Толстая рыбина размером с полуметровый батон докторской колбасы, видимо, обладала, ко всем прочим достоинствам, огромной любовью к жизни и билась под клювом с такой яростью, что расплескала всю воду и заставила пеликана совершить вынужденную посадку. Теперь, совсем выбившись из сил, рыба лежала на песке и еле шевелила жабрами, а рядом, тяжело дыша, топтался уставший пеликан. Несколько раз он пытался схватить добычу клювом, и каждый раз неудачно. При этом его явно расстраивала не столько собственная неспособность разобраться с завидным трофеем, сколько то, что он был вынужден демонстрировать это бессилие на миру.

На западе Флориды пеликаны не просто не боятся людей. Они знают, что здешний турист скорее двуногого ближнего нарочно заденет, чем случайно – цаплю, фламинго или любую другую птицу. На пирсах для рыбаков даже специальные инструкции висят: что делать, если на крючок вместе с рыбой попался пеликан. В том числе и поэтому пеликаны привыкли смотреть на человека во всех смыслах свысока. Именно поэтому наш бедолага чувствовал себя так неуютно – тем более, что столпившиеся вокруг зеваки разделились на два лагеря и оживленно спорили. Одни сочувствовали птице, другие рыбе, но никому даже в голову не приходило вмешаться и что-либо предпринять.

Так продолжалось минут десять. Рыба за это время сдохла – и ее бесславный конец склонил-таки большинство против сильного: теперь почти все посмеивались над героем-неудачником. «Акела промахнулся!» – острил какой-то пенсионер. «Сказал «гоп» – и не перепрыгнул!» – вторил увалень-подросток. В конце концов пеликану все это надоело, и он, издав некрасивый звук и не оглянувшись на рыбу, под аплодисменты толпы улетел в предзакатную дымку.

Если бы это была басня, а я – Эзоп или, на худой конец, Салтыков-Щедрин, я бы непременно вывел мораль типа: «Не откусывай больше, чем можешь прожевать». Но я не классик, и это не басня, а история из жизни. Которой мне почему-то захотелось с вами поделиться. Возможно, кстати, потому, что мне до сих пор немного жаль этого пеликана, и потому еще, что теперь, наблюдая даже самое безупречное парение его собратьев, я всегда буду вспоминать этот дурацкий прерванный полет и эту несчастную рыбу. Она, кстати, так и осталась валяться на песке, только чайки потрепали немного.

Средство от депрессии

Случилась со мной осенняя ипохондрия. А может, просто не выспался. Вышел на балкон подышать никотином и осенью, смотрю с одиннадцатого этажа на усыпанную бурой безжизненной листвой детскую площадку. Вспоминаю, как в мае я показывал дочке те же самые листья – только что родившиеся, свежие, ярко-зеленые. Как потом в августе она собирала из них, уже опавших, но еще вполне себе живых и разноцветных, букет для мамы. Вспоминаю – и, обманывая сам себя, делаю вид, что ловлю кайф от банального осознавания скоротечности жизни… Вдруг из ниоткуда на детскую площадку налетел резкий порыв ветра. Скрип качелей и шелест разворошенной листвы, казалось, услышали даже за стеклопакетами. У меня хорошее зрение, и я очень четко увидел, как один за другим проснулись и ожили несколько кленовых листьев. Словно превратившись в бабочек, они, пританцовывая, устремились ввысь. Я давно так пристально не наблюдал полет опавших листьев снизу вверх и теперь стоял как завороженный. Они парили, порхали, пикировали и снова взлетали, уверенно набирая высоту. Пятый этаж, десятый, двадцатый – и вот я уже, щурясь, провожаю взглядом те, что, наверное, останутся зимовать на крыше. Это был совершенно феерический полет, настоящий праздник жизни и свободы – странно, что я не считывал всю красоту этого действа раньше. Я решил во что бы то ни стало проследить от начала до конца полет хотя бы одного листка – и у меня получилось. Он до сих пор у меня перед глазами – сухой кленовый лист, внезапно оживший и нахально танцующий свой последний рок-н-ролл на фоне чьих-то белых занавесок. Через какое-то время он, конечно, спланировал вниз и элегантно, с достоинством в каждом движении присоединился к большинству. Когда он замер на асфальте, я улыбался, как ребенок. По дороге он успел незаметно утащить с собой и мою осеннюю ипохондрию.

Педагогика

Собираемся с дочкой в парк. Дочке три года восемь месяцев. Она упрямо надевает любимое светлое платье, затем любимые черные легинсы, которые заправляет в не менее любимые теплые желтые носки, из обуви выбирает оранжевые кроссовки.

– Маша, тебе же жарко будет!

– Я все равно так хочу!

– К тому же все вместе выглядит некрасиво…

– А я все равно так хочу!

– Может, если платье, то без штанов и кроссовок, а если кроссовки – то футболку?

– Нет, нет, нет!!! – и ножкой топает, как строптивая барыня, взгляд еще упрямей и суровей, а глаза уже на мокром месте.

– Хм… ну хорошо.

Я достаю из шкафа свои зимние вещи, напяливаю на себя джинсы, свитер, дубленку, шапку, перчатки.

– Я готов. Пошли?

– Папа, что с тобой? Там же жарко!

– Нормально. Мне так хочется.

– Ну, папа, тебе будет неудобно со мной по горкам лазать!

– Нормально мне будет. Я так хочу.

– Папочка, ну это же смешно!

– Значит, будут над нами обоими смеяться. Так веселее.

Маша задумывается на минуту, уходит в свою комнату. Возвращается уже без платья, в руках три футболки.

– Папа, какую мне лучше надеть? Только ты, пожалуйста, тоже хотя бы шубу сними и перчатки…

Йе-е-ес! Получилось! Журналистские победы над политиками в прямом эфире – полная фигня по сравнению с чувством этого триумфа.

Соня кактамаэ

Так исторически сложилось, что, укладывая спать дочку, я всегда пою ей на сон грядущий три-четыре песни. Почти четырехлетний опыт свидетельствует: несмотря на клиническое отсутствие у меня даже самых примитивных вокальных данных, пока от этой традиции не устали ни я, ни она.

Помимо «классики» типа «Спят усталые игрушки» и баллад из арсенала англоязычного рока, есть в нашем репертуаре несколько революционных и старых советских песен. С одной из них и связаны два эпизода, которыми я хочу поделиться. Первый произошел года полтора назад, второй только что.

– Папа, а спой про Соню! – попросила однажды Маша. Ей было тогда два с небольшим года.

– Про Соню? – удивился я. – Не помню такой песни.

– Папа, ну про Соню, ты пел! – настаивала Маша, а я все никак не мог понять, что она имеет в виду.

Маша заснула, а я мучился полночи, пока, наконец, меня не осенило: «Рыбачка Соня как-то в мае, направив к берегу баркас…» Ну конечно! Пару раз я пел ей «Шаланды», но что она могла оттуда запомнить, кроме Сони? Не шаланды же, или кефаль, или Пересыпь, или биндюжников из пивной.

С тех пор прошло много времени. Поскольку «Соня» стала частью обязательной программы, я счел нужным рассказать Маше весь сюжет, объяснив по ходу слова, которые, по моему разумению, она не могла знать. Ну и опуская те, которые, казалось, к своим теперь уже почти четырем годам она знать должна.

И вот сегодня…

– Папа, я хочу тебя спросить про песенку про Соню и Костю…

– Спрашивай.

– Я стесняюсь…

– Напрасно, малыш, все свои.

– Ну, папа… Я помню, что шаланды – это лодочки, кефаль – рыбка. Пивная – такое кафе для взрослых. А почему у рыбачки Сони такая странная фамилия?

– Фамилия? Разве там у нее есть фамилия?!

– Ну конечно. Рыбачка Соня Кактамаэ! Такая смешная и красивая фамилия!!!

Когда я успокоился, то, конечно, все объяснил. Но Маше банальная правда о мае не понравилась. Засыпая, она раз десять с довольной улыбкой, растягивая слова, упрямо повторила: «Соня Ка-кта-маэ…»

Спокойной всем ночи, короче.

Просто любовь

Я недостаточно развит духовно, и вид человека, смачно жующего жвачку, регулярно надувая пузыри и заглатывая их обратно, нет-нет да и пробуждает во мне мешающие эмоции и далекие от любви к ближнему желания.

Но вот идет, держась за руки, по Большой Дмитровке счастливая пара. Она с трудом передвигает ноги и тяжело дышит, но громко и красиво смеется. Он смотрит на нее влюбленными глазами и несет ее аляповатую зеленую сумочку.

Она – из тех, кого называют «людьми с нездоровым избыточным весом». Молодая, не старше двадцати пяти, женщина, чья полнота, особенно ниже пояса, настолько очевидно неисправима и неэстетична, что половина женской аудитории Фейсбука скорее побреется налысо, чем рискнет даже представить себя на ее месте. Он – крепкий стройный парень среднего роста, коротко стриженный, с глазами человека, пережившего в жизни больше боли, чем девяносто процентов его сверстников.

Они идут, оглядываются на симпатичные кафе, делают селфи на фоне старинных особняков, пританцовывают в такт музыке и хлопают уличной джаз-банде. Они радуются жизни и легко проходят сквозь изумленные, а то и полные неприкрытой брезгливости взгляды некоторых встречных. Видно, что они привыкли, что им по фигу, что они без ума друг от друга и любят мир вокруг. В какой-то момент они останавливаются, и он очень естественно и нежно ее целует.

И я вдруг чувствую такой прилив радости за них, что мне становится абсолютно по барабану: она только что вытащила изо рта ту самую жвачку, аккуратно держит ее в кулачке и, когда они закончат целоваться, снова начнет смачно жевать и надувать пузыри.

Спасибо вяло текущей пробке, что позволила минут пять наблюдать за ними. Такой маленький урок простого счастья для всех слишком требовательных к этой великолепной жизни и нашему удивительному миру.

Мастер дзен

Автозаправка. Заправляюсь. Напротив останавливается среднего класса «японка», оттуда не торопясь выходит парень лет тридцати, вставляет в бак пистолет, идет к окошку, расплачивается за бензин, покупает еще что-то типа воды или жевательной резинки. В этот момент открывается дверь пассажира, оттуда решительно выходит девушка вполне себе мирной наружности, выхватывает из бака пистолет, открывает дверь и несколькими «впрысками» поливает бензином заднее сиденье. Затем вставляет пистолет обратно в бак и спокойно стоит, заправляя машину. В адрес замершего в позе статуи парня летит:

– Теперь, надеюсь, ты перестанешь курить в машине?!

Я приготовился стать свидетелем серьезного рукоприкладства. Но парень, видимо, знал рецепты получше. Он закурил прямо у кассы, затем отошел в сторону дороги, посмотрел на небо, пару раз глубоко затянулся, бросил бычок в урну, вернулся к машине и, прежде чем сесть за руль, произнес:

– Только садись сейчас, пожалуйста, сзади. Мне еще надо минут пятнадцать, чтобы тебя не видеть.

Девушка закончила заправку и спокойно села сзади. Включив поворотник, «японка» тронулась с места. Где находится «Шаолинь», где тренировался этот мастер?

Жизнь

Москва. Метро. Стою, любуюсь симпатичной влюбленной парой глухонемых. Они сидят напротив, обнимаются, болтают на языке жестов. Вдруг он начинает ей что-то рассказывать с серьезным лицом, она внимательно «слушает», а потом оба буквально взрываются от хохота. Я смотрю на них и не могу сдержать улыбку. Парень замечает, пишет что-то на своем телефоне и, смущенно улыбаясь, протягивает телефон мне, там написано: «Я просто жене пошлый анекдот рассказал!»

Лучшие дни всегда впереди

Завтракаем за уличным столиком в античной по американским меркам забегаловке Нового Орлеана. Потрепанные стены, столы, стулья, покосившийся светофор и два дуба напротив – такое ощущение, что здесь всё помнит «Катрину», страшный ураган, разрушивший полгорода и тысячи человеческих судеб.

В паре метров от меня – три автомата по продаже газет. Новые уже лет тридцать не делают (кто сейчас читает бумагу?), зато эти, если надо, точно простоят еще лет сто и переживут не один ураган.

Я смотрю на них, как на музейные экспонаты, а они на меня – как на очередное странное существо, не осознающее своей недолговечности и уязвимости перед жизнью. Сколько таких они видели за этим столиком, скольких пережили?

От философских сентенций меня отвлекла человеческая фигура, полностью загородившая пейзаж. Высокий старик с огромной бородой, похожий на Хемингуэя и Маркса одновременно, опустил монетку, громко отворил металлическую крышку и достал из автомата свежий выпуск New Orleans Advocate. Поднял, подержал перед глазами и расхохотался на всю улицу:

– Нет, ну вы это видели?!

Поскольку мы с женой были единственными поблизости, я счел уместным поинтересоваться:

– Что именно?

Тот молча указал на физиономию какого-то местного политика и заголовок-цитату во всю первую полосу: «Наши лучшие дни – впереди». Мне тоже стало забавно.

– Да, – улыбнулся я. – Отлично звучит, особенно в канун Нового года.

– И так – всю мою жизнь, все мои восемьдесят с гаком лет! – констатировал дед и через короткую паузу добавил: – И знаете, что я вам скажу? Может, если бы я в эту хрень не верил, я бы столько и не прожил вовсе!

– И сейчас верите? – неосторожно спросил я.

Дед внимательно посмотрел на меня, затем на мою жену, потом на двухлетнюю Машку, пытающуюся засунуть в рот сразу три кубика льда, и серьезным тоном ответил:

– Лучшие дни всегда впереди. И для нее, и для вас, и даже для меня. Для меня – тем более. Однажды сами поймете. С Новым годом!

И зашагал, слегка прихрамывая и помахивая газетой, к трамвайной остановке.

Не пропадать же двум афоризмам!

Однажды, пребывая в философско-романтическом настроении, мой добрый приятель, назовем его Игорь, придумал афоризм: «Любовь – это работа, которую надо любить». Афоризм особенно понравился Игорю тем, что применить его можно было ко всем без исключения видам любви, от любви к женщине до любви к родине. Уже напечатав первую строчку в своем фейсбучном статусе, Игорь засомневался:

– Если я просто так опубликую, народ решит, что это я придумал. С одной стороны, это, конечно, здорово, ведь оно так и есть. С другой… Как-то очень похоже на запись из дневника восьмиклассницы. Несолидно. Не каждый оценит глубину мысли, тем более от меня. Может, подписать кем-то из великих? Не годится, прогуглят, проверят. Нет, нужно что-то еще…

По профессии Игорь – адвокат. Продумывать разные варианты – его работа. В итоге он позвонил мне и попросил совета. Я попробовал убедить товарища в том, что афоризм прекрасен сам по себе, и надо смело публиковать его без всяких кавычек, а еще лучше – за собственной подписью.

– Ты, Стас, моих коллег и френдов не знаешь, – возразил Игорь. – Такие циники, ничего человеческого…

– Ну, не публикуй тогда.

– Жаль, сам же говоришь, мысль отличная!

– А наплевать на цинизм коллег никак?

– Никак.

– Ну, напиши тогда, что этот афоризм – из арсенала твоей бабушки, один из залогов ее долгой и счастливой жизни с дедушкой. Очень даже трогательно получится.

Идея Игорю более чем понравилась. С возгласом: «Гениально! Спасибо, друг!» – он повесил трубку и устремился к планшету. Закончив, приятельски подмигнул экрану, вышел на балкон и с чувством исполненного долга закурил.

Примерно в эту минуту я решил проверить, как работает мой добрый совет, зашел на его страничку в Фейсбуке и с ужасом прочел там следующее: «Как часто повторяла моя бабушка Ирина Петровна, любовь – это работа, за которую надо платить. Возможно, в этом и таился секрет ее долгой и счастливой жизни с моим дедушкой».

«Видимо, не только с дедушкой», – гласил первый комментарий к посту.

«Старик, теперь я знаю наследственный секрет твоего профессионального успеха!» – издевался второй.

Игорь был прав: я не знал его френдов, зато теперь в режиме онлайн они один за другим представали передо мной во всей красе. Конечно, я тут же позвонил ему, разумеется, пост был удален мгновенно.

У моего друга отменное чувство самоиронии. Скоро он снова позвонил мне и произнес:

– Знаешь, я понял, почему я так описался. Это Фрейд. Похоже, подсознательно я никогда не доверял своей бабушке…

Когда параллельный приступ хохота закончился и наши животы отпустило, Игорь добавил:

– Короче, давай теперь ты все это публикуй. Не пропадать же сразу двум афоризмам!

Блондинка и айфон

Сдаю в ремонт айфон. Приемщик – серьезный парнишка лет двадцати, в очках, эдакий типичный ботан в образе юного Билла Гейтса. Говорит слегка заикаясь, но уверенно, со знанием дела. Я описываю проблему, он делает свои замечания, за мной небольшая очередь. Вдруг к нам стремительно и шумно приближается высокая гламурная блондинка, классическая героиня пародии на «Секс в большом городе» (надменный взгляд из-под огромных очков, накачанные губы, еще более внушительные накладные ногти, загар с Ибицы, загар из солярия). Не глядя на очередь и не здороваясь, блондинка протягивает розовый айфон с разбитым экраном и произносит:

– Мне сказали, вы сможете это исправить. Сможете?

– Сможем, – не поднимая глаз, тихо отвечает парнишка-приемщик.

– А сколько это будет стоить?

– Три с половиной тысячи.

– Хм… – Блондинка слегка наклоняется вперед и приподнимает очки. – А скидку за красивые глаза?

– Это уже со скидкой, – все так же спокойно, не отрываясь от работы, объясняет ботан.

Блондинку ответ явно не устраивает, она театрально поднимает глаза к потолку и продолжает:

– Ну, а еще за что-нибудь красивое скидку?

В очереди кто-то демонстративно вздыхает, кто-то хмыкает, а парень все с той же невозмутимостью отвечает:

– Больше мы скидок ни за что не даем.

– Совсем-совсем ни за что? – игриво переспрашивает блондинка.

Я спиной чувствую, что сейчас очередь взорвется. И тут ботан-очкарик снимает очки, поднимает голову и, глядя этой раритетной клиентке в глаза, ровным, слегка заикающимся голосом произносит дословно следующее:

– Понимаете, лично я вообще девушками не интересуюсь. Но у меня есть сменщик Паша, он придет буквально через несколько минут. Паша только что из армии вернулся. Дождитесь его – я уверен, за один минет он вам вообще все бесплатно исправит.

Очередь взорвалась. Мы все друг друга минут пять по магазину собирали. Блондинка, самое удивительное, ничуть не обиделась, а просто оставила на столе айфон со словами: «Ладно, пусть за три с половиной тысячи. Зайду через полчаса». По-моему, ей тоже было весело.

Кого мы любим?

Мальчуган лет пяти очень расстроился, увидев, что его любимая черепаха неподвижно лежит возле пруда вверх ногами, не подавая никаких признаков жизни.

Изобретательный папаша решил успокоить малыша:

– Не плачь, сынок. Мы устроим черепахе шикарные похороны! Сделаем для нее маленький гробик, отделанный шелком, воздвигнем надгробие и высечем на нем ее имя. Поставим вокруг могилки симпатичную оградку и будем каждый день приносить свежие цветы!

Мальчик очень заинтересовался планом отца и быстро вытер слезы. После дневного сна все было готово, и кортеж, состоявший из отца, матери, няни и приятеля сына, торжественно выдвинулся в сторону пруда, чтобы забрать тело черепахи. Но оно исчезло.

Неожиданно все увидели, как черепаха вынырнула из воды и бодро поплыла. Малыш посмотрел на друга с нескрываемым разочарованием, а потом его осенило, и он схватил отца за руку:

– Папа! А давай ее убьем!

Паноптикум

Детская поликлиника. Подхожу к регистратуре:

– Здравствуйте, можно посмотреть прейскурант платных стоматологических услуг?

– На стене.

В левом нижнем углу гигантской доски объявлений обнаруживаю искомый листок формата А4. Листок под мутным стеклом, шрифт мелкий, печать ужасная, прочесть невозможно.

– Простите, а можно его оттуда достать?

– Сейчас уточню. – Администратор звонит кому-то и, получив утвердительный ответ, достает из-под стекла сразу три пожелтевшие бумажки.

Во всем, конечно, виновата мама моей старшей дочки. Это она попросила меня заехать в поликлинику и сфотографировать прейскурант, чтобы сверить цены на лечение. По телефону эту информацию ей дать отказались. Я достаю айфон, чтобы сделать снимок, и вижу, что батарейка села.

– Еще раз извините, – говорю. – А можно сделать ксерокопию?

– Нельзя, – строго отвечает администратор. – К тому же у нас ксерокс платный.

– Так можно или нельзя? Надо заплатить – я готов.

– Нельзя в любом случае.

– Но почему?

– Потому что.

– Хм… Даже детей учат, что «потому что» – не ответ. Может, объясните, в чем проблема?

– Нам нельзя снимать копии с документов.

– Так это же прейскурант ваших же платных услуг, который можно фотографировать.

– А разрешение на использование ксерокса может дать только начальство.

– Хорошо. Тогда спросите разрешения у начальства. В ваших интересах – получить еще одного клиента. Вы же платная клиника.

– Мы только наполовину платная! – Администратор измеряет меня весьма однозначным взглядом и понимает, что клиент ей попался противный. Она молча встает, забирает листок с прейскурантом и уходит.

– Да вы не волнуйтесь, сейчас она с начальством все согласует, и они там решат! – успокаивает меня милая женщина лет тридцати пяти в синей форме охранника. – У нас очень хорошее руководство.

– Странно, что для такой мелочи – снять ксерокопию – нужно решение хорошего руководства.

– А для чего же еще начальство нужно? – миролюбиво улыбается женщина-охранник. —

Вот для этого и нужно, чтобы решать, что можно, а что нельзя. Даже в мелочах.

Я понимаю, что и правда не зря зашел за этим дурацким прейскурантом.

– Может, из-за того, что никто ни за что ответственность взять не может, у нас и проблемы вечные? – зачем-то провоцирую я даму-охранника и получаю в ответ «гранату»:

– Зато наша страна самую страшную войну в истории человечества выиграла!

– Это-то здесь при чем?!

– А притом, что мы победили потому, что руководство умное было, а народ его слушался!

На секунду мне кажется, что я не в детской поликлинике, а на ток-шоу Первого канала.

– Оставьте войну в покое. Сейчас вроде мирное время.

– Но начальство у страны все равно есть. И слава богу!

– А если с этим самым начальством вдруг что случится?

– Типун вам на язык!

– А все-таки? Начальники иногда болеют, увольняются или вообще в мир иной уходят.

– Ничего. Для этого у них заместители есть, которые становятся новыми начальниками. Так жизнь устроена.

Я дивлюсь, откуда у этой молодой еще женщины столько глубинного понимания национальной идентичности. В этот момент к стойке регистратуры возвращается администратор. Молча садится за стол и начинает рыться в бумагах.

– Так что там начальство сказало? – любопытствую я.

– Мы не снимаем ксерокопии. И ни для кого не делаем исключений.

– Вот как? Ну тогда передайте вашему начальству, что, если оно меня сейчас же не примет, я обращусь к еще более высокому начальству.

Я говорю спокойно и убедительно, в глазах тети-администратора читается борьба: послать меня куда подальше самой или дать это сделать руководству.

– Не приведете меня к вашему руководству сейчас – вам же потом и влетит.

Этот аргумент помогает администратору принять правильное решение, и она ведет меня в кабинет заведующей поликлиникой.

– Здравствуйте! – приветствую я заведующую и достаю «козырь», которым в последние годы почти не пользуюсь. – Я простой посетитель вашей клиники. Но еще я журналист, и мне просто профессионально интересно: почему минутное дело – снять ксерокопию с прейскуранта платных услуг – превращается у вас в грандиозную проблему, решить которую можете только вы?

– Присаживайтесь! – предлагает заведующая и изучающим взглядом смотрит на меня. – А зачем вы, кстати, просили прейскурант со стены снять?

– Потому что там ничего не видно, он у вас серым по серому напечатан.

– Вот видите… – Голос заведующей становится печальным. – Нам финансирования не хватает даже для того, чтобы нормально бумагу напечатать!

– Вы же наполовину платная клиника, при чем здесь финансирование? Ксерокс работает?

– Работает.

– Ладно, я тут уже полчаса провел. Дайте, пожалуйста, команду снять эту копию, и я уже пойду отсюда.

– Не могу.

– Почему?

– Потому что у меня нет на это полномочий.

– Вы издеваетесь? А у кого есть?

– У меня нет должностной инструкции, по которой я могу разрешить сделать ксерокопию для посетителя.

– Что? Но у вас же и запрещающей инструкции на это нет.

– Нет. Но и разрешения нет.

– Так… Простите, у вас тут посреди коридора туалет есть, я туда заходил, и другие посетители тоже.

– При чем здесь туалет?

– У вас есть инструкция, которая разрешает посетителям посещение туалета? Нет? Я так и знал. Но вы же берете на себя смелость пускать туда людей! Может, зря? Вдруг начальство узнает?

Несколько секунд заведующая молчит.

– Ну хорошо, для вас мы сделаем исключение. Лена? Лена! Где там этот прейскурант? Сделайте мужчине копию.

В кабинет заведующей заходит женщина, которую я раньше не видел. Она несколько обескураженно смотрит то на меня, то на заведующую и, наконец, решается:

– Ой, вы знаете, мы тут посмотрели… В общем, это старый прейскурант, он уже не действителен. А новый еще не напечатали. Только на следующей неделе будет…

P. S. Меня часто спрашивают, как я нахожу свои истории и не придумываю ли их. По-разному бывает. Случается, и придумываю. Но чаще они сами меня находят. В этой – все правда от первой до последней фразы. Многобукф, которые я вообще не редактировал.

Сборная Исландии

– А ты в Исландии был? – спросил меня в лифте Коля, сосед по подъезду.

– Не был, к сожалению, – осторожно ответил я. Осторожно потому, что, когда год назад я ответил «да» на вопрос Коли, был ли я в Норвегии, он раз десять переспросил и в итоге, похоже, так и не поверил, что я не встретил там ни одного маньяка, похитителя детей или, на худой конец, обыкновенного извращенца. Сам Коля в дальнем зарубежье не бывал, но международной обстановкой интересовался всегда и потому по сей день не пропускает ни одного выпуска программы «Время». Надо будет – и трезвым, и пьяным, и с похмелья всю правду о Минских соглашениях или последствиях Brexit не хуже любой Марии Захаровой расскажет.

– Не был ты, значит, в Исландии… – разочарованно констатировал сосед. – Хреново. Кого я ни спрашивал из наших, никто там не был. И по телевизору про Исландию никто ничего не рассказывает. Как я теперь про нее все узнаю?

– А зачем тебе про нее знать? – спросил я и тут же понял всю тупость своего вопроса.

– То есть как «зачем»?! Исландия теперь каждого нормального мужика интересует! Вот как они их так смогли, а? Как?! Какой у них секрет?

Я не знал, что ответить. Точнее, знал, но не хотел ввязываться в очередную дискуссию с участием исторических миссий, особых путей и генетических кодов.

– Слушай! – вдруг оживился Коля. – А может, у нас там интересы какие есть, а? Или конфликт у них намечается, а мы поучаствовать сможем?

– Да нет вроде ничего такого…

– Точно? Жаль. Сразу бы везде все про них рассказали! Сразу бы всю картину можно было представить. Как с Сирией… Я вот тебе карту Сирии за минуту с закрытыми глазами нарисую. Спорим?

– Верю.

– Правильно. А у них там большая армия?

– Где, в Исландии? Коля, у них вообще армии нет.

– Пи…дишь!

– Отвечаю. Их НАТО охраняет.

– Ты серьезно?!!! Стоп! – Глаза Коли блеснули так, что я пожалел о том, что сказал. – Ну тогда все ясно! Им и сборную в НАТО собирают, верно? Так это же все и объясняет! Бля… Точно. Как здорово, что я тебя встретил! Спасибо!

Коля крепко пожал мне руку и предложил продолжить беседу в надлежащей обстановке у него дома. Я спешил к дочке и вежливо отказался.

Ко дню йоги

Говорят, Будда был хорош тем, что одинаково легко мог объяснить суть вещей и яйцеголовому ученому, и неотесанному крестьянину. То есть находил нужные слова для каждого в зависимости от ситуации. То же самое, как я однажды понял, относится и к настоящим мастерам йоги.

Случилось это лет десять назад. Занятия в нашей начальной группе вела Вика – красивая статная женщина лет тридцати, один вид которой вызывал у новичков чувство почти религиозного благоговения. Точеная фигура, уместный пирсинг, серебряный браслет в виде змеи, украшающая плечо татуировка на санскрите… И главное, исполненный достоинства, внутренней силы и некоего глубинного знания взгляд. В общем, Вика была великолепна. Настоящая йогиня или богиня – в ее случае эти слова были синонимами.

И вот приходит однажды на тренировку мой приятель Григорий – рослый накачанный парень, такие раньше подковы гнули, а в 90-х успешно рэкетом занимались. Я его заранее предупредил, что в йоге размер бицепсов не главное, и посоветовал не напрягаться, если вдруг от непривычных нагрузок темно в глазах станет. Как обычно, примерно с тем же напутствием Вика обратилась ко всем, кто пришел впервые.

Будучи парнем уверенным в себе, Григорий не послушал и всю тренировку настолько самоотверженно старался повторять движения занимавшихся рядом субтильных мальчиков и девочек, что коврик его, казалось, насквозь промок от пота, лицо побагровело, а вены вздулись, словно он весь вечер толкал штангу.

Когда занятие закончилось, Григорий, держась за спину, подковылял к Вике и, сложив руки в приветственном «намасте» (он тоже проникся аурой йогини-богини), произнес:

– Простите, Вика, можно вопрос? Я в принципе не очень устал, но вот почему-то в спине сильная боль и ходить тяжело… Хотелось бы понять, как дальше лучше заниматься.

– Как к вам лучше обращаться? – с понимающей улыбкой спросила Вика.

– Можно просто Гриша, – стараясь улыбнуться столь же легко, разрешил мой друг.

– Так вот, Гриша, – тем же ласковым тоном продолжила йогиня, глядя ему прямо в глаза. – Если ты и дальше жопу так рвать будешь, тебе вообще пи…ец настанет. Я понятно обрисовала перспективу?

Я бы хотел написать, что спустя десять лет Григорий стал великим йогином, получил диплом в Индии и летом преподает в Гоа. Но увы. Через пару занятий Гриша сделал вывод, что классический спортзал ему все-таки подходит больше.

О йоге

После неприлично долгого перерыва возобновил занятия йогой. На сегодняшнем, как всегда, в большинстве были девчонки, парней, включая меня, пришло четверо. Одного, как он сам признался пару недель назад, привела жена. Другой, по моим наблюдениям, рассчитывает найти жену именно здесь.

Третьего я сегодня увидел впервые. Он произвел впечатление весьма продвинутого ученика – не столько тем, что без напряга выполнял сложные асаны, сколько выражением лица абсолютно расслабленного и счастливого человека, с губ которого на протяжении всей тренировки не сходила легкая естественная улыбка.

Когда занятие закончилось и мы все оказались в раздевалке, я первым делом достал из рюкзака телефон. Один из парней тут же поинтересовался:

– Ну что пишут, как там наши с «Уэльсом» сыграли?

– Не знаю, – говорю. – Я не активный болельщик, телефон взял просто звонки проверить.

– Да я тоже не фанат, но интересно все-таки, такой матч…

– Продули наверняка, поспорить готов, – предположил другой. – Главное, чтобы без мордобоя на этот раз…

И тут третий парень, тот самый, «новенький», все с той же искренней улыбкой спрашивает:

– Наши с «Уэльсом»? Мордобой? А во что они играли?

В этот момент я понял, что такое подлинная свобода от лишней информации и вообще от лишнего. От которой, говорят, шаг до нирваны.

Апельсиновое дерево, или история моего брата

Эта история – не о человеке, который уехал и вернулся, хотя, возможно, скоро к нему выстроится очередь из телепропагандистов. Эта история – не о патриотизме или религии, не об Америке и не о России.

Эта простая, в общем, история – о личностном росте и внутренней свободе человека, который сам снимает кино собственной жизни.

«Привет, тезка! Меня зовут Станислав Жученко (по деду Кучер), и я – твой троюродный брат. Окажешься в Калифорнии – приезжай в гости!»

Получив это письмо в «Одноклассниках» в конце 2007-го, я сначала принял его за спам. Единственные мои дальние родственники по отцовской линии, о которых я что-то слышал, – потомки кубанских казаков из станиц Краснодарского края. Мое знакомство с ними ограничивалось пожелтевшей фотографией на стене отцовской квартиры: прадед в папахе и прабабушка в колоритном платке, эдакие стереотипные Григорий и Аксинья, стоп-кадр из «Тихого Дона».

Но весной 2008-го, прилетев в командировку в Калифорнию, я все-таки заехал в Сакраменто и был поражен, обнаружив там целую колонию Кучеров. Которая, в свою очередь, была частью почти двухсоттысячного русскоязычного «коммьюнити» со своими коттеджными поселками, школами, супермаркетами и церквями.

– Церковь – главное, что нас тут объединило, – чуть ли не в первые минуты знакомства рассказал мне тридцатилетний Стас. – Без Бога нет жизни нигде, а здесь тем более.

Большинство моих дальних родичей покинули Кубань по «религиозной линии» в конце 80-х, когда Америка гостеприимно распахнула двери перед баптистами, в результате чего симпатиями к протестантству прониклись не только вчерашние атеисты, но и самые что ни на есть православные патриоты казачьих кровей.

Мой брат с женой и годовалым сыном прилетел в Сакраменто в 2002-м, когда им было по двадцать четыре. Его вера в Бога оказалась настолько искренней и глубокой, что на новой родине он стал примером для многих. Переезд в Америку, успешный бизнес (Стас создал компанию, которая обеспечила дешевой мобильной связью с Россией тысячи калифорнийцев), хороший дом, большая семья – все это, по словам Стаса, было бы невозможным без веры. За нее на родной Кубани ему пришлось здорово пострадать, особенно в армии, где его сначала гнобили, как могли, а потом превратили чуть ли не в полкового психолога, к которому со своими душевными болячками приходили все – от салаг до офицеров.

– Конечно, уезжая из России, мы с Таней в первую очередь искали лучшую жизнь для нас и для нашего малыша, – признался тогда Стас. – Лучшую жизнь и новый дом, где бы нам никто не мешал молиться Богу так, как мы с детства привыкли это делать.

Само собой, я спросил его, не скучают ли они с женой по Кубани.

– Скучаем, – ответил Стас. – Мы даже однажды всей семьей решили приехать в Россию на пару месяцев. Но продержались всего две недели. А Тане, чтобы избавиться от ностальгии, вообще хватило минуты общения с угрюмой теткой на погранконтроле…

Короче, из той калифорнийской поездки я вернулся с приятным знанием, что теперь у меня в Америке есть небедные родственники с красивой, но довольно тривиальной американской историей успеха, которой я посчитал уместным поделиться только со своими френдами в «Одноклассниках».

Прошло восемь лет. Я перешел в Фейсбук, в котором Стас появлялся не чаще раза в год, и довольно долгое время мы не общались совсем. И вот, снова оказавшись в феврале 2016-го в Калифорнии, я все-таки написал брату в мессенджер – типа я тут, давай приглашай на воскресную проповедь (кстати, проповеди отца Александра Шевченко в Сакраменто с его пламенной риторикой не оставят равнодушным даже отъявленного атеиста).

– Брат, так ведь я уже три года как снова в России, живу в родном Белореченске! – огорошил меня Стас, когда ответил на мой звонок.

– Ничего себе! А как же семья, Таня, четверо ваших чудных детишек?

– Все теперь здесь, со мной. В Сакраменто только новый дом остался – кстати, отличный дом, с большим садом и апельсиновыми деревьями. Хочешь – покупай!

– А что случилось? Бизнес плохо пошел?

– Да нет, с бизнесом все было отлично.

– Так что тогда?

– Ну, для тебя это, может, прозвучит странно, но я много думал о смысле своей жизни, разговаривал с Богом. Уехал я совсем пацаном на другую «планету», добился успеха, создал бизнес, дети по-английски говорят, апельсины цветут. Я многому в Америке научился и вот в тридцать пять лет спросил себя: «А что дальше?» И Бог помог мне найти новый смысл и новую цель.

Новым смыслом и целью для моего брата стало улучшение жизни там, где он родился и вырос. Вернувшись на Кубань, Стас купил небольшой дом и начал заниматься распространением в округе Интернета («Ты представляешь, все хотят Интернет, но ни у кого он нормально не работает!»), собирается запустить просветительскую радиостанцию, а еще успел открыть небольшую, но уже популярную в городке кофейню.

– Тут же просто негде раньше было выпить хорошего кофе! А теперь вслед за мной еще несколько человек открыли свои кофейни, и все довольны!

– А как же кризис? Бюрократия, чиновники, банальная наша неустроенность?

– Все это есть, конечно. И препятствия чиновников, и деньги по сравнению с Америкой крошечные, и дороги раздолбанные, и горы мусора… Кстати, о мусоре. Мы с женой купили, привезли и поставили по дороге к дому несколько мусорных контейнеров. Стало чище, но, главное, теперь и другие стали такие же контейнеры покупать и ставить… Это как с кофейней – оказалось, надо только пример подать.

– Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой…

– Говорю же, проблем хватает. И с чиновниками, и вообще. Я, например, хочу, чтобы в моем Интернете стояли блоки на порносайты, а народ очень хочет смотреть эту дрянь. Но тут я слабину не дам, даже если в деньгах потеряю.

– А жена и дети по комфорту и апельсиновому дереву на скучают?

– Скучают, конечно. Таня долго и тяжело вздыхала сначала. Но она же тоже понимает, что это Бог нас сюда отправил, как и тогда, пятнадцать лет назад, отсюда в Америку. Апельсиновое дерево я и здесь посажу. Потихоньку, шаг за шагом, вода камень точит – если там с нуля все начали и получилось, значит, и здесь так сможем. Бог поможет, люди помогут. Вот, кстати, ты же журналист, может, подскажешь, как мне на моем радио службу новостей лучше организовать?

Конечно, я подсказал и вообще помогу ему, чем смогу. Конечно, я переживаю за него – вон сколько у нас печальных историй красивого подвижничества, один пример Фарбера чего стоит. Но я все-таки неисправимый оптимист и чувствую, что все у Стаса Жученко будет как надо. За что бы он ни взялся и какой бы выбор ни сделал. Не знаю почему, но я в этого парня верю не меньше, чем он – в своего Бога.

P. S. Мой брат – не русофил и не американофоб. Ему по-прежнему много чего не нравится здесь, как многое не нравилось там. Просто он с детства, осознавая это или нет, живет «банальным» знанием, что хорошо тебе или плохо, решает не президент, не чиновник и даже не сосед, а только ты сам. Что в Америке, что в России. Ну и Бог, разумеется. Если ты действительно веришь.

Странное дело

Попробую так. Представьте, что у вас в доме на видном месте стоит урна с прахом прадедушки. С детского сада родители рассказывали вам, как много прадед сделал для семьи, и лучшее, чего вы можете в жизни добиться, – это стать достойным его светлой памяти. Вашу детскую голову набивали историями из его жизни, заставляли учить стихи и песни про него, носить значки с его изображением, писать о нем сочинения, цитировать его книжки. В квартире стены не было, где бы не висели фотографии вашего великого предка. Вы росли, в вашей жизни менялись друзья, подруги, увлечения. А он оставался. И так, казалось, будет всегда.

Но однажды пришел отец и рассказал, что на прадедушке клейма негде ставить, что он был пьяницей, дебоширом, насильником и убийцей, уничтожившим половину вашей родни, а целый букет ваших физических и душевных недугов – от сифилиса до депрессии – передался вам по наследству именно от него. Да, это он перестроил дом, в котором вы живете и которым вас приучили гордиться, но дом этот стоит на костях, а его стены пропитаны кровью.

Поделившись этим откровением, отец снял со стены фотографии, выбросил значки и собрание сочинений и напоследок пригрозил пальцем: ни в коем случае не будьте такими, как он, убейте в себе прадедушку и станьте, наконец, самими собой! Не сказать, что вы страшно расстроились. Во-первых, вы никогда не были с прадедом близки, поскольку он умер задолго до рождения большинства членов семьи, включая родителей. Во-вторых, его в вашей жизни было так много, что он успел порядком вам надоесть.

– А может, и урну тогда вынесем? – однажды спросили вы отца. – Мы же нашли завещание прадеда, где он признается, что против кремации! Убить его в себе проще, когда ничего не напоминает о нем! Да и вообще, энергетика у этой штуковины мрачная.

– А вот этого делать пока не стоит, – ответил вам папа. – Вон бабушка наша не хочет ни верить, ни принимать всю правду о нашей семейной драме, ей эта урна душу согревает, ну и пусть. А энергетика – разве может современный человек верить в такую ерунду?

Прошли годы. Бабушка умерла, у вас родились и выросли многочисленные дети, которые считали урну античной вазой, в семье появилось множество проблем, о прадедушке вы вспоминали в лучшем случае раз в году. Но вот странное дело… В какой-то момент вы начали больше пить, чаще ругаться, поднимать руку на жену и детей и в целом замечать, что унаследовали от своего предка не только сифилис и депрессию. Ваш состарившийся и почти выживший из ума папа стал вдруг снова напевать полузабытые песенки, а однажды по пьяни попытался прицепить на грудь внучке значок со светлым ликом прадеда и больно поцарапал девочку. Интуитивно вы чувствовали, что урну все-таки надо вынести, но теперь опасались неадекватной реакции собственного отца и про себя решили: «Вот умрет он, и тогда…» Отец ваш между тем, несмотря на помешательство, умирать не собирался, зато ваши дети стали по очереди приносить от врачей справки, из которых следовало, что депрессия и сифилис теперь поселились и в их головах и телах.

Дурацкая фантазия, правда?

Впервые вынести мумию Ленина из Мавзолея предложил двадцать восемь лет назад режиссер Марк Захаров. В 1991-м ведущие в федеральном эфире говорили о перезахоронении Ленина как о решенном вопросе, обсуждая уже не столько время, сколько место. Примерно тогда же Борис Ельцин с разных высоких трибун – от Московского Кремля до вашингтонского Капитолия – констатировал, что Россия навсегда распрощалась с коммунизмом и никогда не вернется в атмосферу тоталитарного прошлого. В июле 2001-го против выноса тела Ленина выступил Владимир Путин. По его мнению, для многих россиян это означало бы «они поклонялись ложным ценностям, ставили перед собой ложные задачи и что их жизнь прожита зря». Еще через шестнадцать лет Валентина Матвиенко допустила проведение референдума по этому вопросу, но предостерегла от раскола общества, заметив, что состояться он должен «не сегодня и не завтра». После того как похоронить Ленина предложили Ксения Собчак и Рамзан Кадыров, один из моих знакомых оппозиционеров, вспомнив Бродского, написал: «Если они против Ленина, то я за».

Короче, есть все шансы, что «дедушка» еще долго будет оставаться живее всех живых, а местоположение его трупа – влиять на здоровье нас всех, а сами мы упорно делать вид, что это все не так.

Фортепиано

У пешеходного перехода стоит высокий полноватый мужчина лет тридцати пяти с коляской, в которой посапывает годовалый малыш. На лице у мужчины – непередаваемое сочетание тоски, усталости и осознания безвыходности собственного положения. Иногда он заглядывает в коляску, поправляет там что-то, глубоко вздыхает, покусывает губы, смотрит куда-то вдаль сквозь пространство и время. Зелененькая вязаная шапочка с помпончиком придает его образу известную долю комичности – впрочем, может, мне так показалось после того, как у него зазвонил телефон, он взял трубку и заговорил. А говорил он так:

– Алле! Да, моя хорошая… нормально все… Хотя, знаешь… в общем… Тут светофор, сука, длинный, поняла? Поэтому так долго! Я? Я не ругаюсь, просто вот реально задолбало вот это все! Я вот тебе что сказать хотел: не пойду я на это е…ное фортепиано, поняла?! Не пойду!!! А вот так! Я против, чтобы Сашка туда ходил! Со мной? Со мной все прекрасно, вот только теперь я понял, что со мной-то как раз все пре-кра-сно! Все!!!

Опустив в карман телефон, мужчина высоко поднимает голову и оглядывается по сторонам с видом внезапно просветлившегося подкаблучника или мальчика-ботана, который впервые прогулял уроки. Я не могу сдержать улыбку, он это видит и сквозь зубы произносит:

– Вы ничего не поняли!

– Все я понял, – с максимально возможной серьезностью говорю я. – Вы не пойдете на это е…ное фортепиано. И правильно. Я бы тоже не пошел. Ну его, тем более если парню не нравится.

– Да? – Лицо под шапочкой с помпоном озаряется радостью. – Ты понимаешь, у меня самого от этого фортепиано детская травма… А жена все время: «Вот тебе, слабак, характера не хватило Моцартом стать, так хоть из сына сделаем!»

– А жена, наверное, сильно на твою маму похожа?

– А ты… а вы что, мою маму знаете?

Я записываю…

Не знаю, для кого как, а для меня звонок с приглашением поучаствовать в политических ток-шоу на федеральных каналах – всегда праздник. Звонят, увы, редко, как правило, в начале нового сезона – у них там, вероятно, редакторы меняются, и новые поначалу слабо ориентируются в пространстве. За эту неделю – три приглашения, все на вес золота, но особенно вдохновило вчерашнее:

– Алло, здравствуйте! Станислав? А приходите к нам на программу! Если вы не смотрите, я вам сейчас все про нее расскажу.

– Здравствуйте! Вы, наверное, новенькая, да? Я так и думал. Начнем с простейшего: тема программы?

– Ну, у нас две темы, одна в прямом эфире, другая в записи. Выбирайте любую. Первая – противостояние России и США, вторая про Украину, Сирию и так далее…

– А что там далее?

– Ну, я могу уточнить, в общем, там много проблем.

– Ясно. А я разве специалист по Украине или Сирии?

– Ну, тут же не обязательно быть прямо специалистом…

– Вы полагаете? Впрочем, согласен. Поскольку вы новенькая, давайте я сразу поясню: лично мне вообще не принципиально, о чем на вашем замечательном канале говорить. Важно – в какой компании. Кто у вас гости на тему про Америку?

– Ну, список только формируется…

– Помочь сформировать список?

– Да, конечно, слушаю ваши пожелания.

– Записывайте. Александр Глебович Невзоров – он эксперт по боевым бакланам и тактике войны с американским флотом. Не слышали про его идею уничтожать вражеские корабли с помощью наших падающих спутников?

– Нет, но я уточню, нам нужны новые лица.

– Уточните. Еще предлагаю Майкла Макфола – это бывший посол США в России, у него точно есть своя точка зрения на происходящее.

– Да, было бы здорово, чтобы американская сторона тоже была представлена…

– Еще к разговору о российско-американских отношениях советую подключить Владимира Кара-Мурзу-младшего, Джона Маккейна и Уильяма Браудера.

– Да, я записываю. Может, вы мне на почту пришлете список пожеланий по гостям?

– Так записывайте. Ну и, конечно, я бы на вашем месте обязательно позвал Алексея Навального. Он же собирается в президенты, пусть изложит программу противостояния американской угрозе, логично?

– Хм… Да, логично… Но, знаете, в отличие от других, с приглашением Алексея Навального, боюсь, могут быть сложности.

– Понимаю, понимаю. Что ж, когда с остальными договоритесь – дайте знать. Если будут они, я еще раз подумаю и, может, присоединюсь. Звоните!

Так и не перезвонили. Черт. Видимо, Невзорова или Маккейна уговорить не удалось. Опять мимо минуты славы. И так каждый раз.

О Невзорове, боевых бакланах и йоге

Можно ли эффективно практиковать йогу и одновременно думать о политике? Вот и я до сегодняшнего вечера полагал, что нельзя, поскольку главная идея в том, чтобы во время практики вообще ни о чем не думать.

Но вот пришел на кундалини, и примерно через полчаса преподаватель говорит:

– А теперь самая сложная и любимая наша асана – смех без причины! Ложимся на спину, закрываем глаза и пять минут смеемся в голос нон-стоп, хочется нам этого или нет. Достаем все самое смешное, что можем вспомнить, и ржем, чем громче, тем лучше. Время пошло!

Народ вокруг смеется – кто-то легко и естественно, кто-то явно натужно, кто-то чуть не плачет, но старается. Заметив, что я смотрю по сторонам, инструктор бросает на меня такой взгляд, что мне становится стыдно, и я, закрыв глаза, начинаю вспоминать что-то смешное. Кто меня регулярно читает, знает: в последнее время темы моих комментариев ну никак не веселые. Да и неделя выдалась не самая простая, короче, вот так с ходу взять и естественно расхохотаться сложно.

И тут перед моими закрытыми глазами всплывают строчки из распечатки очередной программы с Невзоровым на «Эхе», где он рассуждает о военной мощи России и наших перспективах в случае столкновения с вероятным противником. Конкретно вот эти:

«Американский флот обречен, его кончина неминуема, потому что у России, как известно, есть специальные спутники, предназначенные для поражения флота. Другое дело, вот проблема, как бы подгадать, чтобы эти корабли американские подтащить точно в место падения нашего спутника, поскольку и спутники, и ракеты постоянно падают. Но я думаю, что с этим справятся. Это огромная, в общем, сила.

Потом у нас есть еще боевые бакланы, да? Они уже набили клювы на крыше «Зенит – арены», да? И теперь понятно, что Капитолий будет расклеван, равно как и Белый дом».

Возможно, конечно, на мое состояние повлияли предыдущие асаны или еще не закончился приход от утреннего душа (см. пост ниже), но ржал я так, что преподаватель потом спросила:

– Вы не актер, случайно? У нас на первом занятии так естественно раскрепостился и смеялся только актер один из «Сатирикона»…

Первое, что я сделал после занятия – позвонил и сказал спасибо Александру Глебовичу. За внезапную помощь в йогической релаксации.

Дождь и кайф

Проснулся поздно, стуча зубами. В квартире – дубак. Еще с полузакрытыми глазами бегу в ванную, думаю, сейчас контрастный душ и согреет, и в чувство приведет. Встаю, морально готовлюсь лицом, грудью и прочими частями тела встретить кипяток, врубаю на полную горячую воду, а оттуда – мощная ледяная струя… Обжигающе-ледяная, в прямом смысле. Ну, вы представляете себе ощущения, все там были. Тело уже почти летит из этой импровизированной «купели», как вдруг мозг, словно молнией, пронзает полушутливое напоминание буддийского ламы Оле Нидала: «Человек просветленный и ледяной дождь воспринимает как благословение!»

До просветления мне еще как улитке до вершины Фудзи, но… в следующие минуты три я получал от этого «дождя» неземной кайф. Пробуждение случилось такое, что квартира стала теплой, как протопленная избушка, а мир вокруг, несмотря на серые облака, до сих пор светится всеми цветами радуги. Воистину, внезапные перемены – если воспринимать их как подарок – способны творить чудеса. Ом!

Группа инвалидности

Общественный туалет в Воронцовском парке. Чтобы избавиться от лишнего, необходимо спуститься под землю два пролета по узкой лестнице. День сегодня распрекрасный, а потому аншлаг и в мужском, и в женском «залах». Нет очереди только у комнаты, расположенной наверху, прямо у входа, на которой большими буквами написано: «Для инвалидов». Дверь в нее полуоткрыта, но добропорядочные граждане, включая пожилых и «пассажиров с детьми», не поддаются искушению и дисциплинированно идут куда положено. Сделав свое дело, я поднимаюсь из подземелья и на выходе сталкиваюсь с крепким парнишкой лет тридцати пяти в натянутой на глаза бейсболке, который, застегивая на ходу ширинку, вышмыгивает из инвалидного туалета. Не успев сообразить, надо ли оно мне, я слышу свой голос:

– Простите, а у вас какая группа инвалидности? – Кстати, да, какая? – тяжело дыша, вопрошает старушка, которая поднималась вслед за мной.

Парень делает секундную паузу, затем не менее тяжелый вдох-выдох, поднимает бейсболку и, демонстрируя внушительных размеров фингал под глазом, выдает:

– Я жертва домашнего насилия и женского шовинизма! Я инвалид с тех пор, как женился – скоро десять лет будет! Вот какая это группа, а?! Не знаете?! То-то. Вот и я не знаю! Но она есть…

Парень быстро уходит, я, восхищенный его находчивостью, молчу, а старушка будничным тоном произносит:

– Тоже мне жертва! Моему покойному от меня тоже часто доставалось, не только по голове. И ничего, всю жизнь ходил в сортир по-человечески…

Кому памятник?

Если Михаил Калашников видит, что происходит сейчас с «его» памятником, могу представить, каким сочным матом он кроет и Военно-историческое общество, и Министерство культуры, и лично скульптора Салавата Щербакова.

Я не буду иронизировать по поводу изображения на памятнике чертежа автоматической винтовки StG-44 Шмайссера вместо чертежа АК-47. Без всякой иронии, совершенно осознанно, я предлагаю чиновникам немедленно дать Щербакову, которого уже послали оперативно демонтировать плиту, команду «отбой». Все должно остаться как есть. И монумент, напоминающий (спасибо Невзорову за меткий глаз) памятники браткам начала 90-х. И «земной шар» с архангелом Михаилом, и плита с чертежом немецкого оружия. Потому что, как я уже говорил, это памятник не Калашникову и даже не автомату. Это памятник «героям нашего времени» со всеми их приметами – тотальным отсутствием вкуса и стиля, глубокими имперскими комплексами, наплевательским отношением к людям в сочетании с банальным непрофессионализмом во всем.

Так что все это должно остаться там именно таким, каким это все там изначально сотворили. А то, если потомки сочтут нужным сей памятник эпохе сохранить, им непременно придется снова вызывать скульптора Щербакова (или продолжателей его мощного дела), с тем чтобы вернуть на место плиту с чертежами оружия противника.

Гендерное

Стою на парковке напротив одной из «Шоколадниц». Передо мной туда-сюда ходит и курит молодая женщина, одновременно громко инструктируя кого-то по телефону:

– Нет, это ты слушай! Чувак показывает тебе классический пример мужского шовинизма… Да нет, мне не кажется, у него все гендерное – шутки, намеки, на хрена тебе такой нужен?!

Через какое-то время завершает разговор, смотрит на часы, закуривает еще одну сигарету. В этот момент из кафе выходит парень и с улыбкой обращается к ней:

– Простите, можно у вас сигу стрельнуть, а то у меня закончились…

Окинув его взглядом, девушка протягивает ему пачку, снова берет телефон, и через несколько секунд я снова слышу ее звучный возмущенный голос:

– Привет! Не, ну ты представляешь, подходит щас ко мне чувак, просит сигарету. Не, ну я дала, конечно. Но, блин, что вообще с мужиками происходит? Раньше только бабы вот так стреляли…

Будет ли правильным звонок?

Избирательный участок в районе Котловка. Две женщины лет шестидесяти у доски с портретами кандидатов в муниципальные депутаты.

– А может, вот за этого? Молодой, вроде серьезный.

– За этого? Так… смотрим. 1991 года рождения. Холост. А чё холост? Долго ищет? Определиться не может? Ну и зачем нам такой нерешительный?

– Ну да… А вот, смотри, барышня 1963 года. Замужем, двое детей.

– Ты читать умеешь? Написано же – домохозяйка! Ну и пусть дальше дома хозяйничает, толку от нее… Ты пойми, надо, чтобы везде все было в порядке – и с семьей, и с работой! И вот что еще важно – чтобы связи были с властью. Иначе как он проблему решит? Как ремонт сделает? Площадку построит?

– Ну да… Так вот же, смотри, и женат, и председатель во всех советах, и партия опять же. Вроде все при нем!

– Вот этот? Ой, точно, а я сразу и не заметила…

– А вас не смущает, что вот этот идеальный все решения будет принимать не в ваших интересах, а по звонку сверху? – аккуратно вклиниваюсь я.

Женщины поворачиваются ко мне, и та, что поактивнее, отвечает:

– Смущает. Это вы правы. Так часто бывает. Но у него хоть какой-то ресурс есть, понимаете? А у этих остальных вообще ничего нет! Так что нам остается надеяться, что звонок сверху будет правильный.

Смею утверждать, большинство из тех, кто голосует сегодня, руководствуется именно этой логикой. Не знаю, как на других участках, а на моем к 16 часам проголосовало ничтожное меньшинство зарегистрированных избирателей. Как сказала председатель комиссии, средний – еще раз, средний! – возраст голосующих – пятьдесят пять – шестьдесят лет.

Короче, не очень понимаю, зачем при таких показателях явки кому-то в принципе могут понадобиться какие-то нарушения. Молодцы все, кто не пришел. Не, давайте, пишите, что «выборы в этой стране ничего не решают», «тупо участвовать в этом цирке» и т. д. и т. п. Все верно, но при таком отношении «эта страна» никогда не станет вашей. Ни в каком смысле слова.

Камни, горошек, песок и вода

Одна из моих любимых притч, особенно хорошо идет в пятницу.

Профессор философии, стоя перед аудиторией, взял пятилитровую стеклянную банку, наполнил ее камнями, каждый не менее трех сантиметров в диаметре, и спросил студентов, полна ли банка.

Ответили: да, полна.

Тогда он открыл банку горошка и высыпал ее содержимое в большую банку, немного потряс ее. Горошек занял свободное место между камнями. Профессор снова спросил студентов, полна ли банка.

Да, полна.

Тогда он взял коробку, наполненную песком, и насыпал его в банку. Естественно, песок занял полностью существующее свободное место и все закрыл.

Еще раз профессор спросил студентов, полна ли банка. Ответили: да, и на этот раз однозначно, она полна.

Тогда из-под стола он достал кружку с водой и вылил ее в банку до последней капли, размачивая песок.

Студенты смеялись.

– А сейчас я хочу, чтобы вы поняли, что банка – это ваша жизнь. Камни – важнейшие вещи вашей жизни: семья, здоровье, друзья, дети – все то, что необходимо, чтобы ваша жизнь все-таки оставалась полной даже в случае, если все остальное потеряется. Горошек – это вещи, которые лично для вас стали важными: работа, дом, автомобиль. Песок – это все остальное, мелочи.

Если сначала наполнить банку песком, не останется места, где могли бы разместиться горошек и камни. И так же в вашей жизни: если тратить все время и всю энергию на мелочи, не остается места для важнейших вещей. Занимайтесь тем, что вам приносит счастье: играйте с вашими детьми, уделяйте время супругам, встречайтесь с друзьями. Всегда будет еще время, чтобы поработать, заняться уборкой дома, починить и помыть автомобиль. Занимайтесь, прежде всего, камнями, то есть самыми важными вещами в жизни; определите ваши приоритеты: остальное – это только песок.

Тогда студентка подняла руку и спросила профессора, какое значение имеет вода?

Профессор улыбнулся:

– Я рад, что вы спросили меня об этом. Я это сделал, просто чтобы доказать вам, что, как бы ни была ваша жизнь занята, всегда есть немного места для праздного безделья.

Кстати, почему?

Едем с дочкой (ей скоро пять) на велосипеде по Воронцовскому парку. Впереди вижу девушку с очень красивыми и длиннющими, почти до колен, светлыми волосами. Не могу также не заметить, что эти волосы покрывают непропорционально внушительных размеров попу.

– Маша, смотри, какие классные волосы у девушки, которую мы сейчас обгоняем! – тихо говорю дочке.

Маша бросает на девушку оценивающий взгляд и спрашивает:

– Папа, а почему ты говоришь почти шепотом?

– Хм… Хороший вопрос. Не знаю, люди по-разному могут на комплименты реагировать, вдруг она смутится?

– Смутится?

– Ну, застесняется.

– По-моему, это ты стесняешься. Вот если бы ты сказал, что у нее огромная классная попа, тогда бы застеснялась она. Люди почему-то стесняются, когда им говорят про попу… Кстати, почему?

Педикюр и маникюр

Открытый аквакомплекс в «Лужниках». Обитель влюбленных пар, семейных компаний, спортсменов и граждан/гражданок в поиске. И вот шагает посреди этой великолепной резервации для любителей ЗОЖ загорелый мужчина лет сорока с внешностью и выправкой Бельмондо времен «Профессионала». Все в нем чудесно, а потому женщины всех статусов и возрастов одаривают его одним и тем же продолжительным оценивающим взглядом – с головы до ног. Завершается блиц-осмотр… граничащим с полным охреневанием недоумением, приподнятыми солнечными очками, иногда смехом и перешептыванием с окружающими.

Потому что на ногах у «Бельмондо» – алый педикюр. А на руках – светло-зеленый (маникюр, соответственно). Сочетание сей детали с образом мачо производит действительно мощное впечатление.

Минут через десять мы оказываемся с этим парнем на одной дорожке спортивного бассейна. На поверхности воды я бы его не узнал, поскольку на голове «Бельмондо» появилась кислотно-розовая с пупырышками шапочка. Я узнал его, когда плыл под водой и сквозь очки узрел лягушачьи движения волосатых ног с алым педикюром. В этот момент я не смог сдержаться и заржал так, что чуть не захлебнулся, и мне пришлось вынырнуть.

Еще через пару минут «Бельмондо» подплыл к бортику, где я зависал, улыбаясь солнцу и своей дочке, нырявшей на соседней дорожке. Он вздохнул, посмотрел на меня, я кивнул и снова не смог сдержать улыбки.

– Короче, – оглянувшись по сторонам, приятным басом обратился ко мне обладатель неземного педикюра. – Ты не подумай чего… Просто я пари жесткое вчера проиграл. По условиям должен был или любовницу с женой познакомить, или вот так тут час провести. А мужики меня на телефон снимают…

– Респект тебе. Выбор не мальчика, но мужа. – Максимум реакции, на которую меня хватило, прежде чем я снова захохотал.

Пока есть народ, который устраивает такие пари и выполняет их условия, у страны есть будущее, я считаю.

Десять минут

Мультимедиа арт-музей. Выставка «Унаследовать пыль» фотографа-анималиста Ника Брандта. Мальчик лет двенадцати стоит и внимательно рассматривает фотографию под названием «Мусорная свалка и слон».

Вдруг к нему подбегает мать с внешностью светской дамы, которая успевает всегда и везде:

– Тема, ну сколько можно тут стоять? Я же говорила, у нас всего десять минут осталось, а нам еще две выставки осмотреть надо! Давай быстрее, а то так ничего не успеешь увидеть!

– Мама, это ты ничего не успеешь увидеть. А я уже посмотрел целых шесть фотографий, и, если ты не будешь меня отвлекать, у меня есть десять минут, чтобы посмотреть еще две, – спокойно отвечает мальчик, осознанно или нет формулируя суть искусства не пробегать мимо жизни.

Мораль

Маша – девушка с характером. Сдавать назад – не про нее. Сегодня мы, как д’Артаньян с Портосом, «поспорили по поводу одежды». В результате дочь в допустимо невежливой форме попросила меня удалиться из комнаты, и я сказал ей, что раз так, то, если и когда я ей понадоблюсь, пусть не зовет, а сама выйдет и найдет меня где-нибудь на просторах кухни или балкона.

Минут через пятнадцать из детской раздалось ожидаемое: «Папа!» Я, разумеется, сей зов проигнорировал. Еще несколько обращений из серии «Папа! Зайди сюда!», «Папа, я жду!», «Папа, приходи!» также остались без ответа – в них не было эмоций, указывающих на экстремальную ситуацию, так что сеанс воспитания, на мой взгляд, мог быть продолжен. Я понял, что зайти все же имеет смысл, когда услышал спокойное, но произнесенное с оттенком досады: «Папа! Мне нужна твоя помощь! Я не могу сама выбраться из шкафа…»

Минут сорок спустя, когда мы вместе уплетали печенье и резались в Uno, я решил все же озвучить «мораль»:

– Вообще-то не стоит залезать туда, откуда не уверена, что выберешься.

– Вообще-то я специально залезла туда, потому что захотела с тобой помириться… – с хитрой укоризной во взгляде ответила дочь.

А потом опять…

То ли день сегодня особенный, то ли лента моя неожиданной стороной повернулась, но к вечеру я прочел в Фейсбуке и получил в личку штук пять констатаций-просьб в духе «Мне хреново. Напишите что-нибудь хорошее». Поделюсь по такому случаю прогнозом, который сделал специально для меня (я как раз тогда пребывал в расстроенных чувствах) вождь Ирокезской конфедерации Леон Шенандо двадцать один год назад, незадолго до своего перехода в мир иной (он прожил восемьдесят один год):

«Все будет хорошо. А потом опять плохо. А потом опять хорошо. А потом опять плохо. А потом опять… И так до тех пор, пока ты не поймешь (если вообще поймешь), что на самом деле тебе хорошо могло (а значит, и может) быть всегда, что бы ни происходило с тобой и вокруг тебя. Я, дурак, это понял поздно, когда мне стукнуло семьдесят пять. К тому времени, правда, умерли почти все, из-за кого у меня портилось настроение, включая врагов, друзей и жену, – так что своей «мудростью» мне теперь приходится делиться с такими пацанами, как ты, которые, пока им самим не надоест ходить по этому кругу, все равно не оценят».

Дуэт

На рассвете, неспешно проезжая мимо Воронцовского парка, ловлю слегка расфокусированным после короткой ночи взглядом две фигуры, исполняющие на лужайке красивые плавные движения руками и ногами. В первых лучах солнца дуэт выглядит особенно вдохновляюще, и я с укором ухмыляюсь себе в зеркало: ну да, пока ты, мечтатель помятый, только в койку собираешься, настоящие волевые люди уже то ли тайчи, то ли ушу на природе практикуют.

Притормаживаю, сосредотачиваюсь, любуюсь, завидую и вдруг понимаю, что все это время я наблюдаю технику «пьяной обезьяны» в самом что ни на есть буквальном смысле. Передо мной два надравшихся до состояния Жени Лукашина мужика в спортивных костюмах, один из которых пытается правой рукой то ли ударить, то ли напоить «поллитром» собутыльника, а левой удержаться за воздух, чтобы не упасть. Его приятель, соответственно, стремится то поймать губами горлышко, то отмахнуться от бутылки, когда она оказывается слишком близко к его уху. Иногда оба «мастера ушу» обнимаются на долю секунды и снова расходятся в этом фееричном неосознанном танце. Все происходит словно в замедленной съемке – никаких внезапных резких движений, даже попадающиеся на пути деревья они обходят будто мастера китайских единоборств – стремительно, но плавно.

Преисполненный восхищения, я уже хватаю телефон, чтобы записать видео, но именно в этот момент на пути пары оказывается скамейка, и залевитировать над ней у них уже не получается. Бутылка улетает в пампасы, ноги возносятся к вершинам кленов…

Я выхожу из машины проверить, все ли в порядке, и через несколько секунд слышу ровный раскатистый храп одного, который принял горизонтальное положение на лавочке, и глухое сопение другого, который, стоя коленями на матушке-земле, уткнулся лицом в живот товарища. Вокруг бойко щебечут птички, легкие наполняют запахи свежей листвы, смешанные с ароматами перегара и политой водкой свежескошенной травы.

«Мастер ушу», приземлившийся на скамейку, причмокивает губами и расплывается в довольной улыбке. Они достигли гармонии солнечным воскресным утром.

А вы? А я?

Все в порядке

Зашел в любимый Воронцовский парк отметить день йоги короткой практикой под сенью клена. Сел в полулотос, прикрыл глаза, ушел в себя и вдруг слышу: «Стас! А слабо вон на то дерево залезть?!» Не успеваю принять вызов (штурмовать деревья люблю с раннего детства), как вместо меня кто-то отвечает совсем детским, но полным взрослой решимости голосом: «Это Стасикам слабо, а я на него еще год назад забирался!» Я открываю глаза и вижу неподалеку двух пацанов лет восьми-девяти, лицо одного, который мой тезка, кажется очень знакомым. Ну конечно! Это же герой той самой моей зарисовки, после которой меня в Фейсбуке народ обвинил в неоправданном вмешательстве в детские судьбы! А дело было так, воспроизвожу почти дословно.

У большого пруда высокая костлявая бабушка с внешностью типичной «училки» выгуливает мальчика лет пяти:

– Стасик, не подходи близко к воде! Стасик, не копайся в земле, здесь собаки писают! Стасик, не мешай дяде!

Дядя – это про меня. Я сижу под деревом, читаю книжку. Мальчик подходит, смотрит с любопытством на обложку (а там японский лучник изображен, книжка про дзен), спрашивает:

– А почему вы под деревом сидите, а не на лавочке?

– Трава чистая, земля теплая, и мне так больше нравится, – говорю. – Кстати, я твой тезка. Меня тоже Стас зовут.

Мальчик улыбается, и тут мы слышим звонкий голос фрекен Бок славянского разлива:

– А нас не Стас зовут, а Стасик. Или Станислав!

– А Стас разве не из этой же серии? – интересуюсь я и получаю за свое неуместное любопытство:

– Стас – не для нас. Это не по-русски. Это по-американски как-то!

Здесь необходим краткий исторический экскурс. Во-первых, я в детстве терпеть не мог, когда меня называли Стасиком, даже дрался из-за этого. В детсаду все воспитатели знали, что я «не Стасик, а Стас».

Во-вторых, у меня до сих пор стоит перед глазами лицо тетки-капитана из детской комнаты милиции, куда меня однажды привел сосед-алкоголик за то, что я, играя в индейцев, пообещал снять с него скальп. «Как тебя зовут?» – спросила тогда эта дама, заполняя протокол. «Стас», – ответил я. Тут она внимательно посмотрела мне в глаза взглядом эсэсовки Барбары из «Семнадцати мгновений весны» и отчеканила: «Станислав правильно. Или Стасик. Стас – это по-западному, не по-советски, понял?»

Мне было всего десять лет тогда, но сей нежный возраст не помешал мне понять, что «по-советски» – это не всегда правильно, а этой тетке в форме работа с детьми категорически противопоказана. В общем, вы понимаете, какие воспоминания нахлынули на меня, когда я услышал спустя тридцать пять лет: «Стас – это не по-русски, это по американски как-то».

Я обычно не вмешиваюсь в процесс воспитания чужих детей. Но здесь не сдержался. Не глядя на бабушку, я сказал мальчику:

– У тебя отличное имя – Станислав. Стас – тоже хорошо, коротко и ясно. А Стасик – совсем несолидно, так тараканов иногда называют. В общем, на твоем месте я бы выбирал между Станиславом и Стасом. Ну их, этих «стасиков»!

– Станислав – очень длинно… – начал было рассуждать мой тезка, но тут бабуля схватила его за руку и, как щенка на поводке, буквально вырвала из ареала моего тлетворного влияния. Мальчик пару раз оглянулся и чуть не упал – бабушкина хватка была жесткой, а походка уверенной.

Какой же кайф я испытал, когда через пару минут, когда они уже скрылись за деревьями, я услышал громкое, на весь парк:

– Я не Стасик, я Стас! И вообще, ты мне няня, а не бабушка!

И вот спустя почти три года и почти в том же месте я снова встречаю этого мальчишку! Мне хочется крикнуть ему: «Тезка, как там твоя домомучительница?», но в этот момент он с приятелем уже бежит в сторону спортивной площадки, откуда доносятся родительские голоса: «Стас, Артем, ну где вы там?» Я улыбаюсь. Он уже ходит в школу, друзья и родители называют его Стасом. Значит, все в порядке.

Алкоголь и юмор

Подходит к моей машине бабушка-алкоголичка очень характерной кинематографичной внешности – хоть сейчас в новый шедевр Звягинцева.

– Сигареткой не угостите?

– Извините, давно закончились.

– А выпить у вас, случаем, ничего нет? Очень надо.

– Не пью я, виноват.

– Хм… – Бабушка чмокает губами, хмурит брови и вдруг улыбается. – Ну тогда я тебя и в гости к себе звать не буду, на кой ты мне, такой скучный, сдался на ночь глядя?

Я не стал уточнять, знает ли она легендарный анекдот про девушку и бомжа или просто вот так красиво сымпровизировала. Я уже еду в ближайший магазин купить ей сигарет и бутылку. А будь она лет на сорок моложе, глядишь, и в гости бы зашел. Люблю алкоголиков, способных не пропить чувство юмора.

Благие намерения

Отец – не тот, на кого всю жизнь можно опереться, а тот, кто избавляет тебя от этой привычки. «Папа, ну ты же со мной так не поступишь? Я же девочка!» – игриво поинтересовалась моя четырехлетняя дочка, когда я рассказал ей эту историю. До сих пор думаю над ответом…

До поры до времени я наивно полагал, что тезис о благих намерениях, ведущих в ад, – не более чем избитое клише. То есть, если человек искренне желает ближнему добра, а ближний этого не ценит, значит, все дело в дурном воспитании либо низком уровне интеллекта ближнего.

Один из первых шагов на пути к осознанию истины я сделал однажды в Узбекистане. Наша съемочная группа прилетела брать интервью у президента Каримова (того самого политического долгожителя, что недавно присоединился к большинству на том свете, оставив после себя страну и окружение в состоянии душевного смятения). Принимали нас, соответственно, с таким восточным гостеприимством, что в Москву мы вернулись с заметно избыточным весом, «повзрослевшей» печенью и горой подарков – ковров, пиал, медных сосудов, ножей. Именно нож, что по сей день висит на видном месте у меня дома, с тех пор служит компасом, указывающим на возможные последствия благих желаний…

На церемонию вручения нам ценных подарков – ножей, которые местные умельцы смастерили по случаю нашего визита, – собралось едва ли не все население горного кишлака неподалеку от Ферганской долины. Церемония проходила в роще чинар, под сенью красивых древних деревьев, по мощи не уступающих баобабам, а по долголетию – секвойям. Глядя на одну такую чинару, я живо представил себе, сколько всего могло разбиться о ее ствол за почти тысячелетнюю историю – стрелы всадников Чингисхана, сабли басмачей и красногвардейцев… Да что там! Для такого дерева даже выстрел из гранатомета что слону дробинка – эта чинара, под стать горам, стояла и будет стоять века, напоминая всем о слабости человека и силе Природы.

Пока я фантазировал, местный хаким произнес нужные слова и протянул мне нож – с увесистой рукояткой и невероятно красивым стальным лезвием. В юности я всерьез увлекался метанием ножей и способен отличить сувенирную подделку от ножа, который действительно «полетит». Я был настолько счастлив, что захотел немедленно отблагодарить гостеприимных хозяев как полагается. Но как? Когда нам дарили винные кубки, тут же предлагали испить из оных до дна любого крепкого напитка. Подаренный ковер или циновку надлежало придирчиво пощупать, хурму – съесть, из пиалы – опять-таки выпить… Я решил показать всему кишлаку, что их мастера потрудились не зря и подарок попал в нужные руки. В общем, сказав «спасибо», я демонстративно подбросил нож в руке, взвесил его на пальцах, убедившись, что баланс между лезвием и рукояткой тот, что надо, и затем метнул его в ближайшее дерево. Эффектно сверкнув на солнце, лезвие на добрую четверть ушло в кору той самой чинары…

Когда днем раньше наша группа «испытывала» подаренные кубки, народ кричал и аплодировал, будто мы побили мировой рекорд. На сей раз ответом на мою благодарность была гробовая тишина. Даже у детей лица словно окаменели. Тишина длилась не больше нескольких секунд, хотя мне показалось – целую вечность. Затем народ стал молча расходиться. Приставленный к нам еще в Ташкенте сопровождающий присел на корточки, обхватил голову руками и, причитая на родном языке, начал раскачиваться из стороны в сторону.

– Что случилось, Ахмед? – спросил я, когда мы остались в роще одни. – Куда они ушли? Я же так красиво их отблагодарил!

Ахмед почти плакал:

– Это не простая чинара, Станислав. Это – священная чинара. К ней даже прикасаться не каждому можно, не то что ранить ее!

– Да разве такое дерево можно ножом поранить? Я же хотел как лучше…

– Теперь мне конец, – не унимался Ахмед. – А у меня семья, дети…

Уже на следующий день у нас был другой сопровождающий. Ахмеда на самом деле хотели уволить, и, чтобы вернуть его, мне пришлось пригрозить обратиться к самому Каримову.

Да, именно тогда я впервые задумался о неисповедимости путей благих намерений.

Больше и лучше

– Символично, что «friend» в переводе на русский латиницей пишется «drug»! – улыбнулся однажды мой американский друг Майкл Коннор. – Потому что «drug» по-английски и «лекарство», и «наркотик». Ведь это именно то, кем друзья для нас являются – для кого-то лекарством, для кого-то наркотиком.

– Если продолжать твой лингвистически-философский экзерсис, – выпендрился я, – получается, что здоровому и счастливому человеку друзья не нужны, как не нужны ни лекарства, ни наркотики?

– Точно! – с радостью принял подачу Майкл. – А поскольку мы с тобой оба пока здоровы, вполне счастливы и при этом друзья, делаем вывод: друг – это больше, чем лекарство, и лучше, чем наркотик!

Вспоминая этот разговор, я все время улыбаюсь и добавляю: а еще друг – это человек, с которым даже болтовня «ни о чем» превращается в нечто для вас обоих важное. Ну хотя бы в повод для той самой улыбки.

После урагана. О смерти и жизни

Я рассказывал смешную историю коллеге, когда наши телефоны одновременно выдали оповещение «Медузы»: ураган в Москве убил одиннадцать человек. Врать не буду, историю я как-то закончил, но на душе, конечно, стало тяжело. И остается, несмотря на профессиональную привычку спокойно реагировать на известия о смерти людей.

Смотрю тревожные фотографии, читаю посты, исполненные возмущения халатностью ответственных структур, не менее эмоциональные призывы помянуть погибших и – слава богу, что они есть, – рассказы о том, как люди помогали пострадавшим. Ставлю лайки хорошим и убедительным текстам, сопереживаю и просто переживаю, когда думаю, что под вырванное с корнем дерево или снесенную ветром остановку мог попасть я сам или кто-то из близких мне людей.

Но не могу, да и не хочу прогонять от себя простую мысль: я так реагирую на новость о погибших прежде всего потому, что это москвичи и их смерти случились рядом. Конечно, это обычная и естественная человеческая реакция: беда с соседом задевает за живое куда сильнее, чем гибель десятков, сотен и даже тысяч землян где-то далеко. Сколько за свою жизнь я читал известий о наводнениях, штормах, землетрясениях, ураганах, унесших тысячи человеческих жизней в Азии, Африке, обеих Америках? И сколько раз меня это по-настоящему трогало?

«Обычная и естественная реакция». Могло случиться со мной – буду переживать. Случилось с моим соотечественником – веское основание для сочувствия. С человеком, похожим на меня (по цвету кожи, месту жительства, взглядам и т. д.), – вообще железобетонная причина.

С некоторых пор мне кажется, что сопереживание по территориальному, расовому или национальному признаку – эмоция пусть и естественная, но, я пытаюсь подобрать уместное слово, скорее разрушительная, нежели созидательная. Потому что в ее основе – если быть честным – страх и ассоциация с собой любимым. А там, где страх, места нет любви.

Я не призываю плакать над каждой новостью о гибели рыбаков в Южно-Китайском море или, напротив, культивировать в себе равнодушие, когда речь идет о внезапной и нелепой смерти знакомого по подъезду. Я просто предлагаю помнить о том, что смерть всегда внезапна и никогда не нелепа. Что на самом деле, если хорошо подумать, человек, умерший под развалинами дома на Гаити, к Богу и к вам не дальше и не ближе, чем мужчина, погибший под деревом на Ломоносовском проспекте.

И пожалуй, главное. Лучшее, во что можно превратить энергии страха, сопереживания или негодования – если, разумеется, у вас нет возможности лично помочь пострадавшему или родным погибшего – это забота о живых. Услышал о гибели человека, испытал сильную эмоцию – позвони для начала и скажи что-нибудь хорошее и теплое тому, кто тебе дорог. А если абонент недоступен – хоть первому встречному.

Ретроград

Среди моих приятелей и подруг есть человек пять в возрасте от двадцати пяти до шестидесяти, кто в переписке в эсэмэсках или мессенджерах давно не ставят знаков препинания и подчеркнуто «с прибором» кладут на вопросительные знаки. Типа тренд, новая стилистика и вообще я ретроград. Ну и ладно.

Но сегодня было весело. Договариваемся о деловой встрече с редактором (двадцать девять лет), и в какой-то момент она мне в ответ на просьбу уточнить время и место пишет: «В понедельник днем там-то». Я отключаюсь, а через пару часов читаю подряд несколько сообщений «ну так что», «чего молчите», «мне надо график строить». Я пишу: «Так мы же договорились вроде, вы сами написали, что в понедельник там-то». Она: «Да нет! Там же вопрос был!» Я: «Там утверждение было, без всяких вопросов». Она: «Ну я всегда так спрашиваю».

И тут самое интересное.

– Может, стоило все-таки потратить килоджоуль энергии и поставить знак вопроса?

Кучу времени бы сэкономили. А то просто «казнить нельзя помиловать» получается.

– Как вы сказали? «Казнить нельзя помиловать»? Прикольно звучит. А это о чем ваще?

Встреча. С редактором. Отменил. Точно ретроград.

Планета, где я нашел жизнь

О том, что 7 мая – День радио, я знал с пеленок, поскольку именно в этот день родилась моя бабушка, Ольга Ивановна Лукина, посвятившая моему воспитанию больше времени, чем оба любимых родителя-журналиста, вместе взятые.

Геолог по профессии, она часто повторяла, что не только родилась в День радио и знает азбуку Морзе, но и воспитала дочь – прекрасного теле– и радиожурналиста Наталью Коробову (мою маму).

Я же со школьных лет радио ненавидел за будившую меня мрачными зимними буднями «Пионерскую зорьку» и вообще был уверен, что, в отличие от телика и журналов, от радио пользы ноль. Так вот, именно бабушка в 1986 году, когда мне стукнуло четырнадцать лет и я начал осознанно учить английский, достала с балкона древний, но мощный радиоприемник, починила его своими золотыми руками и показала, как ловить Би-би-си и «Голос Америки»! В итоге радио не только помогло парню из Орла подготовиться к экзаменам в МГИМО, но и открыло совершенно новый мир, которого не существовало ни в телевизоре, ни в журналах.

Впрочем, при всем юношеском пристрастии к «вражьим голосам» моими ролевыми моделями были люди, чьи голоса по радио я не слышал. Легендарные журналисты-международники Бовин и Боровик, Кондрашов и Стуруа… Путешествовать по свету, печататься в газете и вести свою передачу на телевидении – вот о чем я мечтал в четырнадцать лет и чего добился уже к двадцати пяти годам. Конечно, благодаря «Европе плюс», «Серебряному дождю», «Эху» и «Нашему радио» я стал свидетелем невероятной реинкарнации радио на постсоветском пространстве – на протяжении 90-х оно фоном играло во всех моих автомобилях, – однако представить в роли радиоведущего себя любимого я не мог и даже не пытался как минимум до начала нулевых. Зачем, если все, чем я полагал необходимым поделиться с человечеством, можно было сказать в общенациональном телеэфире?

Единственный эпизод, когда я позавидовал радиожурналистам, случился году в 97-м, когда я, путешествуя с мастер-классами новой журналистики по стране, оказался гостем утренней программы радиостанции в Пятигорске. После бессонной ночи и опасных для печени проявлений неуемного южнорусского гостеприимства выглядел я настолько «свежим», что меня бы прогнала родная бабушка, не то что зрители. «Но для нас это не помеха!» – бодро успокоил меня ведущий и плеснул в чашку приличную дозу того, что в ту историческую эпоху было в тренде употреблять в любое время суток. В течение часа я фонтанировал и взрывал эфир так, что послушавший его Эдуард Сагалаев посоветовал мне «сохранить эту интонацию» для моей программы на телевидении. Сие по понятным причинам было невозможно, однако неоспоримые плюсы радиожурналистики моя не вполне ясная голова прочно усвоила уже тогда.

А потом в моей профессиональной биографии случился Путин, доктрина информационной безопасности и вынужденное расставание с большим телевизором на целых двенадцать лет. Сыграв из ящика, я открыл для себя несколько новых планет во вселенной под названием «Журналистика», и одной из тех, где обнаружилась жизнь, стало именно радио.

Сначала я регулярно гостевал на «Эхе», где делился своим регулярно не совпадавшим с «линией партии» особым мнением, потом полгода вел философско-развлекательный эфир под скромным названием «Формула счастья» на РСН, затем начал делать программу о моих автомобильных приключениях на «Авторадио».

Я не просто втянулся – в этих эфирах я ловил кайф от всего: от музыкальных заставок и джинглов до интонаций и внешности девушек-ведущих. Ну и, не буду скромничать, от звучания собственного голоса в наушниках. В газете можно обмануть читателя красивым словом. На экране – сбить зрителя с толку, переключив внимание на «правильную» картинку или играя собственной внешностью. Слушатель радио считывает фальшь моментально. Радиоэфир – единственное медийное пространство, где живая эмоция будет всегда востребована больше, чем навыки актера или пропагандиста, где искренность может быть оружием более мощным, чем конвейерный профессионализм. Собственно, способность быть одновременно искренним, информативным и нескучным и есть главная составляющая профессионализма радиоведущего.

Все это я, впрочем, сформулировал для себя позже – уже после того, как на излете 2009 года неизвестный мне человек по имени Дмитрий Солопов позвонил мне и сказал, что они с Лешей Воробьевым и Женей Ревзиным (обоих я давно знал) запускают новую информационную станцию и хотят видеть меня в команде.

– А давай я буду делать у вас уик-энд и рассказывать о путешествиях и духовных практиках? – предложил я Солопову.

– А давай ты будешь каждый день рассказывать все, что думаешь о том, что происходит в стране? – нахально сформулировал задачу Дима и добавил: – Да, я знаю твою репутацию, и да, я готов к звонкам «сверху». Потому и зову. Но учти: на все про все у тебя в эфире три минуты!

Три минуты?! И это после того, как я вел часовые еженедельные информационно-аналитические программы?! Да даже мои шесть минут об автопутешествиях на «Авторадио» казались мне ничтожно узким пространством.

Конечно, я вспомнил Чехова и сестру таланта, но… Главное, что окончательно убедило меня в необходимости попробовать себя и в этом… хм… новом для себя формате, – это расшифровка аббревиатуры ХС. Оказавшись на «Токмаке» – так мы называли усадьбу, где располагался офис «Ъ FM», – я постоянно встречал эти две буквы в разных редакционных бумагах, особенно в эфирных верстках. ХС Кучера (политического обозревателя), ХС Буткеви-ча (культурного), ХС экономического (Богданова). Долгое время я не хотел признаваться в профессиональном невежестве, но в итоге все же распахнул дверь кабинета главреда.

– ХС – наш внутренний неологизм, – пояснил Солопов. – Это значит «Х…ь Суть».

Сначала я один, а потом Костя Эггерт и Олег Кашин – три года мы «х…и суть», и, смею утверждать, наши трехминутки сыграли не последнюю роль в пробуждении москвичей от спячки в гламурные нулевые, более известном как «протесты 2011–2012 годов».

Впрочем, суть не в этом. Суть в том, что я счастлив и благодарен судьбе за то, что в моей профессиональной жизни случилось радио, и я, несмотря и вопреки, продолжаю на нем звучать. Ничто так не расширяет воображение и не пробуждает смелую фантазию, без которой и жизнь не жизнь.

Папа, ты уже не поймешь

Пятнадцатилетний сын моего приятеля-предпринимателя обиделся на отца за то, что тот отказался дать ему двести пятьдесят тысяч рублей на покупку виртуального ножа для виртуальной игры Counter Strike. А его одноклассник, сын чиновника муниципалитета, купил, и теперь в чате Steam его реально уважают. Но круче всех все равно выступает парень, который приобрел для виртуального автомата (цены от ста тысяч) виртуальную наклейку за сто двадцать тысяч.

Ага, я сам попросил товарища трижды все это повторить и, слушая, каждый раз выходил на новый уровень охреневания.

А вчера юноша пришел к отцу с деловым предложением – не брать его летом в семейный трип по Испании, а запланированные на его персону расходы (хотя бы половину) перевести на карточку, с тем чтобы он смог все-таки накопить на необходимое оружие. Мой приятель не выдержал и пустился объяснять, что реальность, которую можно потрогать, круче той, которую потрогать нельзя. Вспомнил о том, как в детстве узнавал мир на ощупь, дрался до первой крови, играл в викингов, а вместо щита использовал крышку от мусорного бака. Попугал сына тем, что с такими темпами погружения в параллельный мир он даже близость с женщиной по достоинству оценить не сможет, и в итоге резюмировал:

– Мне же не денег для тебя жаль, хоть я и не чиновник и не миллионер. Мне смотреть больно, как ты бежишь от настоящей жизни в виртуальную!

Заливая искреннюю боль настоящим виски, ответ «потерянного ребенка» приятель цитировал мне тоже не один раз, так что воспроизвожу максимально близко к оригиналу:

– Ты не понимаешь, папа. Вот вы с мамой устраиваете себе «дни без Интернета», рассуждаете о какой-то моей и своей зависимости. Это… Ну, это как если бы наши предки так и не перестали есть сырое мясо из страха подсесть на жареное. Или считали больными тех, кто читает книги. Настоящая жизнь – там, где больше кайфа. Мне лучше там, тебе здесь, хотя никакого «там» и «здесь» на самом деле нет, все это одна реальность, просто ты этого еще не понял. И может, уже не поймешь. Ладно, не можешь сто двадцать, дай, пожалуйста, хотя бы сто тысяч! И все будут счастливы. А с женщиной я сам разберусь, не переживай.

Школа логики, или почему погрустнел папа

Детское кафе. За соседним столиком папа объясняет пятилетней дочке причинно-следственные связи.

– Вот смотри, Аня, если ты будешь хорошо есть, ты будешь здоровой, сильной, веселой. Если плохо – будешь болеть и грустить. Логично?

– Логично! – энергично кивает Аня.

– А, раз логично, доедай скорее свою порцию, я свою уже доел!

– Нелогично… – замечает Аня, кладя ложку на стол.

– Что нелогично?

– То, что у нас порции одинаковые, а у тебя живот в сто раз больше!

– Хм… ну не в сто, но вообще молодец, правильно рассуждаешь.

– Рассуждает бабушка, а я хочу хрюкать, как маленький поросенок. Хрю-хрю, хрю-хрю!!!

– Аня! Разговаривай как взрослая! Люди смотрят.

– Папа, это тоже нелогично. Я же не прошу тебя разговаривать как ребенок из-за того, что дети смотрят!

Наблюдавшая вместе со мной за этим диалогом четырехлетняя Маша поворачивается ко мне:

– Пожалуй, мне стоит познакомиться с этой девочкой.

– Ага, она умная.

– Она научит меня правильно разговаривать с тобой и с мамой.

– Ну допустим. А ты ее чему научишь?

– Как чему? Хрюкать! Она же хотела. А еще мы будем вместе работать над чувством юмора.

– Чьим?!

– Твоим и ее папы, конечно! Он как-то совсем погрустнел…

Старые фотографии

Иногда устраиваю себе такую медитацию-путешествие во времени (секрет в том, что она больше про настоящее и будущее, чем про прошлое). Беру старую фотографию (например, эту, которую мне только что прислал друг-однокашник), всматриваюсь в ее детали, в лица людей и, главное, в свою собственную физиономию. Потом закрываю глаза, «улетаю» в тот день и в ту обстановку и в течение минут двадцати живу в том своем теле. В какой-то момент случается прорыв, и я уже без усилий вспоминаю все: события того дня, звуки и запахи, собственное самочувствие, настроение, мысли. В этом прыжке запахи играют, возможно, главную роль: как только я отчетливо слышу, чем пахнет ветер из форточки, или ощущаю «аромат» пролитого на клеенку пива, происходит почти полный обмен сознанием с тем двадцатилетним парнем-третьекурсником.

И это нереально клево! Я снова снисходительно улыбаюсь, слыша, как двадцативосьмилетние женщины называют друг друга «девчонками», с легкой грустью отмечаю, как «сдал» мой сорокатрехлетний отец и насколько бесполезны его искренние попытки понять, почему ты радостно летишь навстречу «идиотским» ошибкам и не слушаешь его мудрых советов. Я понимаю умом избитую мантру про то, что «в сорок лет жизнь только начинается», но желаю себе прожить ближайшие двадцать лет так, чтобы потом не заниматься этим «аутотренингом». Я вспоминаю, как вчера пил водку с тридцатилетним соседом, которому изменила жена, и он хотел от нее уйти, но у них двое детей, и вообще «секс и брак не одно и то же», и думаю, какой же он слабак и как вообще так можно жить. Я смотрю на то, как за год повзрослели и возмужали мои друзья, и в очередной раз поражаюсь идиотизму политиков, которые уверены, что лучше нас знают, какой должна быть страна, в которой нам жить. Ну и, конечно, я чувствую, как учащается пульс, когда я вдруг встаю, улыбаюсь, говорю друзьям «Пока!», потому что в эту секунду решил не ждать, а встретить у метро и поцеловать ее прямо сейчас.

Очень полезная медитация. Когда открываешь глаза и возвращаешься в сегодня, совершенно иначе смотришь на мир вокруг. Совершенно в ином свете предстают люди, даже самые близкие, особенно те, кого ты считаешь детьми. И главное, ты вдруг понимаешь, что опыт далеко не всегда полезное оружие и вообще много интересного про свою сегодняшнюю жизнь. Состояние этого осознания продлится недолго, а потому, если, «проснувшись», ты понял и решил нечто важное, лучше сразу запиши или сделай это, прежде чем окончательно вернешься в сегодняшнего себя. Короче, рекомендую попробовать, какой бы замечательной ни была сейчас ваша жизнь.

Статистика счастья

В дзонг-кэ, официальном языке Бутана, нет слова «депрессия». Есть «грусть», «беспокойство», а «депрессия» – нет.

– А бывает так, что человек испытывает грусть и беспокойство неделями, месяцами и если да, как сие состояние называется? – спрашиваю Дордже Пенджо, директора Центра изучения валового национального счастья Бутана.

– Хм… Неделями? Месяцами? – переспрашивает тот. – А зачем так долго? Если жизнь тяжелая и денег нет, тем более важно быть счастливым! Чем ты несчастнее, тем сложнее заработать, разве нет? Если близкий умер, долгая грусть мешает вам обоим: ему – найти новое хорошее перерождение, тебе – жить дальше и помогать живым.

– О’кей, а вот вы так много путешествовали по Бутану, неужели не встречали несчастных? – Этот вопрос я уже адресую маститому путешественнику Евгению Ковалевскому, который исколесил Бутан вдоль и поперек.

– В одну из поездок я специально опросил пятьсот человек и в итоге все-таки нашел одну женщину, которая так и сказала: «Я несчастлива». Ее муж был неисправимым алкоголиком, и из-за этого она не могла чувствовать себя счастливой. Сам муж при этом просто светился счастьем!

– Наверное, эта дама здорово портит вам статистику по валовому национальному счастью, – сочувственно замечаю я, но не могу скрыть улыбку.

Мои собеседники смеются. Дордже Пенджо тоже улыбается:

– Кстати, слова «сарказм» в нашем языке тоже нет! – и уже серьезнее продолжает: – Мы не производим, не экспортируем счастье и не претендуем в этом плане на мировое лидерство. Но нам приятно, что именно наш король первым из правителей официально признал: душевное благополучие граждан говорит об успешности страны больше, чем военные и экономические успехи, вместе взятые. И мы, по крайней мере, стараемся его измерять.

Просто и надежно

Цветочный магазин, огромная очередь к кассе. Парень в «ленноновских» очках держит охапку тюльпанов и взглядом молодого влюбленного мужа поглядывает то на цветы, то куда-то сквозь пространство, видимо, туда, где его ждет та самая единственная. Вдруг вспомнив о чем-то, достает открытку, ручку, порывается что-то написать, задумывается, закусывает губу – в общем, демонстрирует муки творчества.

– Помочь? – спрашиваю.

– Да вот… – смущенно улыбается парень. – Хочу что-то совсем короткое, но чтобы… В общем, самое главное в двух-трех словах.

– Напиши: «Все ради тебя!» – оборачивается к нам бодрый мужичок лет шестидесяти. – Я жене всю жизнь так пишу. Просто и надежно. Дарю!

Парень смотрит на меня, я, не смея оспаривать опыт старшего, киваю, он начинает писать и вдруг…

– Блин! Ну на тебе… Испортил открытку!

Я наклоняюсь посмотреть и вижу исполненное трогательно неровным почерком: «Все из-за тебя».

– Великолепно! – уверенно констатирую я. – Теперь будет то, что надо. Поставь многоточие и с новой строки пиши: «И все ради тебя». Можно с восклицательным знаком. Если оценит, точно сможешь каждый год повторять.

Парень написал и, снова взглянув куда-то сквозь нас всех, улыбнулся. Надеюсь, она тоже улыбнулась, когда прочла.

Старость и радость

Еще одни нескучные старики

Как заметил Марк Твен, морщины должны только обозначать места, где раньше были улыбки. В последние несколько лет мне везет на нескучных стариков, глядя на которых понимаешь: в длинной жизни тоже есть свои плюсы.

Американцы с удовольствием празднуют День святого Валентина, плюс на сей раз он выпал на солнечное воскресенье, а потому вчера на Torrance Beach, несмотря на прохладный ветер, высыпало много симпатичных пар и целых семейств. Юные влюбленные обнимались, накрывшись с головой пледами, а чайки, пользуясь случаем, таскали из их пакетов чипсы и печенье. Пары постарше расслаблялись в шезлонгах, потягивали пиво и иногда неспешно наклонялись друг к дружке, чтобы поцеловаться в щечку, а потом хором крикнуть что-нибудь для профилактики носящемуся по песку потомству. Был прилив и большие волны, которые бодро седлали серферы, и благодаря им картина славного калифорнийского выходного становилась законченной.

Я сделал много снимков на телефон и присел на скамейку, чтобы отобрать удачные и сразу запостить. Телефон, увы, быстро сел, и я просто откинулся назад, вдыхая ветер и коллекционируя ощущения. Мимо на двух велосипедах, пытаясь на ходу обниматься и хохоча, пронеслась очередная молодая пара. Я проводил их взглядом и посмотрел на соседей по скамейке – пожилого мужчину в ковбойской шляпе и женщину в инвалидном кресле. Они сидели с суровыми лицами и молчали, глядя на горизонт. Я, видимо, задержал на них взгляд неприлично долго, потому что старушка, не отрывая взора от океана, громко заметила:

– По-моему, он думает, что мы им завидуем…

– Кому именно? – в тон ей поинтересовался дед.

– Ну, этой молодежи на велосипедах, и вообще…

– А мы им не завидуем?

– А что им завидовать? – Бабушка достала из кармашка ингалятор, лениво пару раз прыснула себе в рот и лениво продолжила: – У нас это все уже было: и велосипеды, и серфинг, и секс на пляже. А вот они еще не факт, что доживут до наших лет и не разведутся раз по десять… Вот щас возьму да заколдую вот этих двоих, под пледом! Или лучше тех, на велосипедах, что думаешь?

Не успел я решить, как этот диалог прокомментировать, как оба они вдруг повернулись ко мне и захохотали так, что я сам расплылся в немного смущенной улыбке.

– А ты купился, да? – Старичок фамильярно похлопал меня по плечу. – Мэгги, он точно купился! Классно мы тебя разыграли, ага? Да ты не обижайся, мы всю жизнь народ разыгрываем, а сейчас тем более сам бог велел… Давай, сфотографируй нас веселых! – И он приобнял свою боевую подругу за плечи.

– Сфотографировать вас? – переспросил я.

– Ну да, – приветливо улыбнулась старушка. – Мы заметили, как вы нас «щелкнули», только мы такие серьезные были…

Я вспомнил, что и правда на ходу сфотографировал их, надеясь, что они не обратят внимания – прайваси и все такое. Достал телефон и виновато развел руками:

– Он минут пять назад сел…

– Ну и ладно, – махнул рукой дед.

Еще минуту мы все молчали, а потом старушка, снова глядя на океан, сказала:

– На самом деле мы, конечно, всем вам завидуем. И на велосипед хотим, и на доску…

– И особенно под плед! – хохотнул дед.

– И особенно под плед, – совершенно серьезно повторила старушка.

– Даже если потом развестись? – не удержался я.

– А вот тут не уверена, – все так же серьезно ответила она. – Кто бы меня сейчас сюда привозил? Хотя черт его знает… Может, если б не он, я бы до сих пор сама бегала. Столько соков из меня выпил!

И они снова легко рассмеялись. А я ужасно пожалел, что, дурак, не взял в эту поездку нормальную камеру.

Где-то садится, а где-то встает

Было ветрено, а потому на всем пляже я оказался единственным, кто рискнул взять каяк и проводить солнце в открытом море. Возвращаюсь на берег, улыбаюсь стайке пенсионеров. Они приходят сюда встречать закат каждый вечер – вальяжно потягивают вино в шезлонгах, азартно играют в карты, компетентно обсуждают цены на недвижимость во Флориде, а потом красиво и красноречиво молчат. Ровно три минуты – когда солнце, само с собой играя в «лучший закат», позирует сотням фотохудожников, в которых здесь перевоплощается каждый, у кого есть смартфон.

У этих пенсионеров, похоже, есть все, но они достаточно наснимали за свою жизнь, чтобы понять: ты или фотографируешь закат, или по-настоящему любуешься им. Поэтому они просто молчат и смотрят. А смотреть на них для меня иногда еще больший кайф, чем смотреть на солнце.

– В следующий раз, когда отправитесь в море, возьмите меня с собой! Только не бойтесь и гребите подальше! – бросает мне вслед старушка в широкополой шляпе. Судя по тону, возрасту и яркому педикюру, она легко могла служить Кэмерону прототипом героини «Титаника», утопившей алмаз на месте гибели Ди Каприо.

– Заметано! – принимаю подачу я. – Главное, чтобы муж не ревновал!

– Да я уже лет тридцать ее не ревную, – подключается к курортному трепу дед в бейсболке с надписью «Мой дом там, где я его паркую». – Тридцать лет! Ровно с тех пор, как она перестала мне изменять.

Я хохочу вместе со всей этой компанией «стариков-разбойников», желаю хорошего вечера и откланиваюсь.

– Погодите! – Старик протягивает мне бокал шардонэ. – Выпейте с нами за рассвет.

– За новый рассвет! – соглашаюсь я и, сделав глоток, не могу удержаться от философского дефиле. – Как говорят мистики, закат – это рассвет вверх ногами. Здесь солнце садится, а в Китае в эту минуту встает. Живое доказательство бесконечности жизни.

– Как-как? – не расслышав или не переварив мою бестактность, переспрашивает старичок.

Старушка, подмигнув мне и наклонившись к мужу, громко «переводит»:

– Он сказал: где-то садится, а где-то встает. Не расстраивайся, дорогой, тридцать лет назад твое солнце не погасло – оно взошло у какого-то китайца и будет светить бесконечно!

Везет мне на веселых стариков, способных посмеяться над собственным прошлым и будущим…

Человек не должен становиться старым

«Кто не научился играть в волейбол, преферанс и на бильярде, тот не обеспечил себе достойную старость». Этот прелестный афоризм я вспоминаю всегда при виде пенсионеров в состоянии восторженного самозабвенного азарта. Так часто бывает, например, когда, гуляя с дочкой в Воронцовском парке, я не могу глаз оторвать от игры энергичных старичков-волейболистов, выходящих к сетке и в жару, и в дождь, и в стужу. В эти минуты они перестают быть «физиками» и «лириками», «патриотами» и «либералами» и, что еще важнее, перестают быть стариками.

Пенсионеров, оживающих от одной идеи собраться и «расписать пулю» или сыграть партейку в домино, или в шахматы, или в нарды, встречал на своем жизненном пути, я уверен, каждый.

Не сказать, что я часто думаю о пенсии – с моей похожей на дневник то ли моряка, то ли гейши трудовой книжкой я вряд ли когда-нибудь смогу рассчитывать на заслуженное, а тем более приятно оплачиваемое тунеядство.

И все же временами отрадно осознавать, что за свои волейбольные, карточные и бильярдные навыки мне не стыдно, а значит, если доживу до таких лет, в кругу занудных старперов точно не пропаду.

Но однажды я понял, что риск остаться не у дел все же есть. Потому что я не умею играть на барабанах и бить в бубен (музыкальный).

Мы остановили машину у пляжа со старинным индейским именем Накомис близ городка с не менее романтичным названием – Венеция. Двухлетняя Маша упорно не хотела спать и все убедительнее требовала освободить ее из детского кресла. Оказавшись на ногах, она буквально потащила маму с папой к деревянному тротуару, ведущему к доселе незнакомому нам пляжу, повторяя одно слово: «Балабаны!»

Детский слух острее взрослого, он обращает внимание на новое и интересное и вообще не прислушивается к привычной ерунде типа участливого «Может, все-таки макароны с сыром? Или банан? Или поспишь еще полчасика?» Именно Машка сделала нам этот вечер.

На песке у моря происходило два действа. Слева, ближе к южному концу пляжа, несколько совсем молодых людей с завидным упорством безуспешно доказывали, что Венеция во Флориде ничем не уступает Венеции в Калифорнии. Они притащили с собой доски для серфинга и на глазах у терпеливых подруг смешили чаек, пытаясь устроить на робких волнах Мексиканского залива то же, что творят их ровесники у побережья Тихого океана. Но не к ним поспешила наша Маша. Призывно оглядываясь, она устремилась направо, к небольшой, человек пять, группе совсем пожилых дядь и теть.

Стоя и сидя, приплясывая или притоптывая, с закрытыми глазами или подмигивая друг другу, они исполняли крутейший концерт на тамтамах, отбивая ритм, достойный гастролирующей команды профессиональных индейских музыкантов. Прямо на наших глазах перед ними формировался идеальный геометрический круг из благодарных зрителей – люди всех возрастов садились на песок, на пледы и в раскладные кресла, доставали термосы и бумажные стаканчики, начинали покачиваться в такт. Одновременно расширялась и компания барабанщиков. Бравые седовласые земляне приходили с парковки и расчехляли разных форм и размеров барабаны, тамтамы, перкуссии и бубны (больше ударных инструментов не знаю, если не считать бас-бочки, которой там точно не было).

Минут через пятнадцать число участников drum-circle достигло как минимум сотни, и четверть из них играла на барабанах! Заходящее солнце, учащающийся ритм, танцующие и кувыркающиеся в центре круга дети, взлетающие в воздух хулахупы – все это создавало уютное и одновременно мистическое ощущение погружения в приятный транс. Вибрации спонтанной радости буквально пронзали всех от мала до велика: наша дочурка давно перестала хныкать и то зачарованно слушала барабаны, то пускалась в пляс и смеялась от души. Мне случалось видеть и слышать шаманские обряды – на Чукотке, на Алтае, в резервациях бушменов в Танзании и навахо в Америке: уверяю вас, эти бледнолицые пенсионеры-любители устроили шоу ненамного слабее!

– Вы здесь главный? – наконец спросил я у похожего на кастанедовского Дон Хуана старичка с фигурой профессионального танцора в расцвете сил. С момента, когда зазвучали первые тамтамы, он не покидал центр круга: пританцовывал в такт, простирал руки к небу, кланялся до земли всем сторонам света – словом, «зажигал» народ и, судя по счастливому блеску в глазах, успешно зажигался сам. Сейчас он отошел сделать глоток воды, и я воспользовался моментом. Подойдя, я невольно принюхался, ожидая услышать аромат хорошей травы, настойки мухоморов или хотя бы бурбона, но, как выяснилось, дед ловил совершенно естественный кайф.

– Я? Главный? Это как президент, что ли? – Он искренне расхохотался. – Нет, тут главные солнце и барабаны. А человеки все равны. Я просто танцую дольше всех – потому что кунг-фу полжизни занимался. Ну и еще я шаман по профессии…

От шестидесятивосьмилетнего Мика (так звали «Дон Хуана») я узнал, что проводы солнца под бой тамтамов его друзья, местные пенсионеры, устраивают здесь вот уже тринадцать лет подряд. Никто не припомнит точно, как все началось: однажды кто-то шел по пляжу и увидел, как кто-то другой поигрывал на барабане. Они разговорились и стали играть вдвоем. Потом к ним присоединился еще один из тех, кто вчера просто гулял на закате. И еще один. И еще. С тех пор одни, из тех, кто живет здесь, приходят регулярно. Другие приезжают пару раз в год на каникулы. Третьи появляются вообще неизвестно откуда и исчезают неизвестно куда. Кто-то умирает, но кто-то всегда появляется на его месте. Все чаще в «строй» вступают дети и внуки. Что удивительно: профессионально играющих любителей с каждым годом становится все больше. Раньше собирались один раз в неделю, сейчас как минимум три.

– Вы, наверное, теперь одна огромная банда, дружите семьями? – интересуюсь у другого барабанщика, семидесятилетнего Боба.

– Да нет, большинство из нас только здесь и встречаются. У всех же свои дела, свои интересы. Одни паркуются на новеньких «мерседесах», другие на битых «тойотах», третьи вообще приезжают на велосипеде.

На этих словах я неожиданно вспомнил печаль знакомого москвича и спросил у Боба:

– Хорошо, наверное, быть стариком во Флориде?

Боб посмотрел на меня, на небо… Было видно, что он формулирует ответ.

– Тут такое дело… Человек не может не стареть. Но он не должен становиться старым. Старым. Понимаешь, о чем я? Потому что старому везде будет плохо, и во Флориде, и на Аляске, и… Вот ты сам откуда?

– Из России.

– И даже в России!

– А почему «даже»? – удивился я. – Россия рай для стариков, что ли?

– Ну, рай не рай, а все, наверное, веселее, чем у нас. Америка скучная страна стала. То ли дело было в 60-х! Ладно, мой перекур закончился. Барабан без меня тоскует…

– Секундочку! – Я не удержался и рассказал Бобу старый русский анекдот про барабаны Страдивари, ну, про то, что скрипки Страдивари делал для лохов, а для «настоящих пацанов» – барабаны.

Боб, как «настоящий пацан», от души посмеялся, забычковал в переносную пепельницу сигарету и вернулся к своему тамтаму. А я – к жене и к дочке, которая еще не понимает, чем дети отличаются от взрослых, взрослые от стариков, а Флоридский пляж от нашего любимого Воронцовского парка. Там тоже, кстати, летом красиво и пенсионеров много.

Тайна старого ирокеза

Старики-индейцы – великолепные сказочники. Не болтуны – они могут часами многозначительно молчать, а потом обронить пару фраз на вес «золота Маккены», – а именно сказочники. Сидел однажды передо мной один такой – вождь ирокезского народа онондага по имени Леон Шенандо, – курил трубку и молчал, впиваясь одним глазом сквозь меня и дым в бесконечность. Второй глаз, стеклянный, только прибавлял взгляду суровой проницательности, а моменту – почти священной торжественности.

Сидел он так минут пятнадцать и вдруг изрек:

– Странные вы, белые, люди. Загадываете желания в рождественскую ночь, в новогоднюю, когда звезды падают… На чудеса надеетесь…

– А индейцы разве не надеются? – поинтересовался я.

– Для вас чудо – когда Бог исполняет волю человека. Для нас – когда человек исполняет волю Бога, – по-прежнему глядя сквозь меня, ответил вождь.

Я всем своим неопытным существом (мне было лет двадцать тогда) попытался постичь эту глубокую мысль, а старик Леон продолжил:

– Но, главное, вы не тогда желания загадываете.

– А когда надо?

– Надо в самую длинную ночь, в ночь с 21 на 22 декабря. Это древняя ирокезская традиция. Дарю.

– Спасибо, вождь! – восхищенно воскликнул я. – А ведь это и правда имеет смысл!

– А еще имеет смысл в эту ночь долго заниматься любовью. Тем более что обычно в это время погода дрянь. Что еще в такую ночь и в такую погоду делать? Я всех своих шестерых детей именно в эти ночи сделал! – признался индеец и вдруг разразился хриплым старческим смехом, переходящим в кашель обреченного курильщика.

Я потом нескольких его соплеменников спрашивал об «ирокезской традиции» самой длинной ночи. Никто больше о ней не слышал. Но, согласитесь, красивая байка. Каждый год в эти дни ее вспоминаю. Как и слова о том, что такое чудо. Вот в них я точно верю.

Кого берегут боги

Сегодня на парковке к моей машине подошла милая старушка лет восьмидесяти. Я уже начал искать в бардачке мелочь, но женщина оказалась интереснее, чем я ожидал.

– Простите, молодой человек, – с полной достоинства улыбкой обратилась она ко мне. – Если у вас есть лишние пять минут – может, подвезете меня до метро?! А я вам по дороге что-нибудь интересное расскажу…

– Например? – улыбнулся в ответ я.

– Ну, например, о том, как я дожила до своих лет и осталась такой бодрой и везучей!

Конечно, я подвез ее. И конечно, уже думаю, как лучше написать об этой такой обычной и такой удивительной встрече. А пока – читайте рассказ, которым я сам с удовольствием поделился с ней, когда мы заговорили о жизни, Боге, возрасте и везении.

– Как вам удалось прожить столько лет и сохранить столько здоровья?! – спрашиваю у очаровательной пары старичков-индонезийцев, хозяев гестхауса, в котором я трое суток прятался от людей и тропического ливня.

Обоим, как утверждает их англоговорящая внучка, прилично за восемьдесят, выглядят еще старше, но энергии на небольшую электростанцию хватит. Дед с утра до ночи сидит на крылечке, аппетитно дымит папиросой, потягивает местный арак, улыбается постояльцам, демонстрируя штук шесть внушительных клыков и время от времени разражается хохотом, заглушающим шум дождя. Бабка увлеченно щебечет с кем-то по мобильнику, перетаскивает на голове неизвестно откуда неизвестно куда какие-то безделушки, носит дары духам океана и увлеченно ругается с прислугой.

– Видите вот эту лестницу? – показывает старушка на крутую горную тропу длиной метров двести, которая отпугивает от их замечательного геста и пляжа добрую половину забредающих сверху туристов. – С тех пор как я вышла за него замуж и переехала сюда, каждый день по ней поднимаюсь и спускаюсь по нескольку раз! Поэтому и здоровая такая!

Внучка старательно переводит мне этот пассаж, а дед, доставая банку с араком, комментирует:

– А я вообще ходить не люблю, я люблю снизу смотреть, как она поднимается и спускается, поднимается и спускается… И так много лет подряд. Все хочу дождаться, когда она споткнется. А она не спотыкается! Вот споткнется – тогда меня и сожгут с миром.

Все хохочут над своими рецептами счастья и долголетия, а потом внучка поясняет мне:

– Он шутит, бабушка себе уже два раза ногу на этой лестнице ломала! – И совсем серьезным тоном добавляет: – На самом деле все проще: их боги берегут.

Чем и с кем дурачиться в старости?

Бесплатные занятия цигун в Москве делают счастливыми сотни пенсионеров.

«Через две недели занятий она перестала смотреть программы Киселева, через месяц завязала с Соловьевым и Малаховым, а через полгода вообще забыла, что такое телевизор! Чувствует себя помолодевшей лет на десять! По ящику не скучает, но без гимнастики и новых друзей уже точно не может!»

Мой приятель Андрей потратил океаны энергии, безуспешно пытаясь отвлечь свою семидесятипятилетнюю бабушку от голубого экрана, который на глазах превращал ее из некогда бодрой, жизнерадостной женщины в вечно сердитую зомбированную старушенцию. Логика, аргументы, попытки переключить внимание на Интернет – ничего не работало. После смерти деда ее единственным верным другом оставался телевизор. В какой-то момент Андрей решил, что процесс необратим, и махнул рукой. Но однажды старинная приятельница чуть ли не силой отвела бабушку в парк Сокольники, где какой-то молодой тренер проводил для пенсионеров бесплатные занятия цигун. Теперь на примере этой женщины и ее друзей можно снимать социальную рекламу на тему «Жизнь после семидесяти» или писать очередную главу в книгу Володи Яковлева «Возраст счастья».

А началось все пять лет назад, когда аспирант-культуролог Маша Терехова вернулась со стажировки в Гуанчжоу:

– Приехав в Китай, я решила по утрам бегать. Прибежала в парк около семи утра и поразилась: все дорожки и полянки были заняты пенсионерами, которые синхронно делали плавные движения, приседали, вытягивались к небу – короче, занимались гимнастикой цигун. А к девяти утра многочисленные компании тех же бабушек и дедушек заполнили все кафе в округе и настолько увлеченно общались, что одно наблюдение за ними радовало и вдохновляло!

Вернувшись домой, Маша вместе со своей мамой, психологом Людмилой Тереховой, решила организовать нечто подобное в Москве. Начали с организации «чаепитий для бабушек» во дворе и раздачи листовок в парках. На первое занятие в Сокольниках пришли трое. Через три недели группа выросла до двадцати участников. Сейчас занятия в группах по пятьдесят человек проходят от трех до пяти раз в неделю в пяти парках в центре, на севере и северо-востоке Москвы. Разумеется, Маша и Людмила мечтают о том, чтобы «цигун для пенсионеров» завоевал всю столицу.

Все занятия бесплатные, деньги спонсоров идут только на оплату труда инструкторов (1000 рублей за тренировку, есть еще люди, готовые работать за такие гонорары!). Иными словами, от своего проекта мама и дочь не получают ничего. Точнее, ничего, кроме эндорфинов и радости от осознания того, что они помогли сотням людей вернуть вкус к жизни. Как любит повторять бабушка Андрея, если мне есть чем и с кем дурачиться в старости, значит, я – счастливый человек.

Война и мир

Что я привез с дерьмовой войны

Одного взгляда на этого деда было достаточно, чтобы понять: значок с большими буквами VIETNAM на лацкане джинсовой куртки он носит не просто так, он действительно там был и много чего видел. Он сидел на лавочке неподалеку от знаменитой стены Вьетнамского мемориала с именами погибших на той войне, смотрел не отрываясь на цветущую вишню и, глубоко и долго затягиваясь, курил. Мне всегда интересны такие люди. Присев рядом, я спросил:

– Сколько раз вы там были?

Дед перевел взгляд с вишни на меня, приветливо улыбнулся и сказал, что не слышал вопроса, потому что его «сорок пять лет назад контузило, в последние годы слух совсем хреновый стал, а слуховой аппарат пора или чинить, или выбрасывать». Я повторил вопрос громче.

– Я на флоте служил. Четыре командировки, – ответил дед после небольшой паузы. – С 68-го по 74-й. Последняя в 74-м.

– То есть с самого разгара до самого конца?

– Точно. А у тебя что, отец во Вьетнаме воевал?

– Да нет, отец мой там не был. Он в Чехословакии несколько дней был в 68-м, но воевать, слава богу, не пришлось. Я из России, журналист, просто путешествую здесь.

– Ух ты! – оживился дед. – Это ему повезло, что воевать не пришлось. Война – это дерьмо, которое ты носишь в себе всю жизнь. Никакое слабительное не спасает.

Он потушил бычок в переносную компактную пепельницу и тут же закурил новую сигарету. Я понял, что встретил человека, которого давно хотел спросить о статье ветерана Вьетнама Уильяма Бройлза. Эту статью, опубликованную в Esquire еще в 86-м, прислал мне пару месяцев назад близкий друг. Цитату из нее я специально выписал себе в телефон.

– Сейчас я вам кое-то прочту, можно? – снова обратился я к деду. – А вы мне скажете, что об этом думаете, хорошо?

– Без проблем. Я никуда не спешу.

Я достал телефон, открыл записную книжку и процитировал:

– «Война – это чудовищная, смертельная игра, но это именно игра, лучшая из всех. А мужчины любят игры… Война чудовищна, безобразна, жестока, было бы логично, если бы мы ее ненавидели. Но я подозреваю, что большинству мужчин, прошедших войну, если они не перестанут себе лгать, придется признаться, что где-то глубоко внутри она нравилась им, нравилась больше, чем все, что им довелось пережить до или после. Что они любили ее…»

Я читал громко, чтобы дед услышал каждое слово, но в итоге каждое слово услышали все прохожие, некоторые с детьми. Я поймал на себе несколько удивленных и возмущенных взглядов. Дед, видимо, тоже обратил на это внимание, но, как выяснилось, прервал меня по другой причине.

– Достаточно, – сказал он и пристально посмотрел мне в глаза. – Достаточно. Я читал эту статью еще тридцать лет назад. И все наши ее читали. И не только ее, таких статей много тогда было. Понимаешь… Сначала, когда война началась, в газетах были восторги и размахивание флагами. Потом, когда из Сайгона в Америку полетели гробы, начались протесты, и стало ясно, что мы вляпались, в газетах появилась правда и всякий антивоенный пафос. А потом, при Рейгане, когда мы опять стали размахивать флагами и вошли в Гренаду, газеты снова стали петь гимны войне.

– Но это же не просто репортер пишет, а ветеран, такой же, как вы…

– На всякую блажь политиков найдется свой правильный ветеран. – Дед говорил это уже не просто громко, но еще и с сердитой горечью, которая заставляла прохожих опасливо оглядываться и ускорять шаг. – Каждый раз, когда политики начинают новую войну, находится «великий» писатель-ветеран, который талантливо объяснит молодым идиотам, почему убивать и умирать – это самое крутое, что может случиться с мужиком в жизни. Ты думаешь, мы таких статей не читали в свое время? Да перед началом Вьетнама их вслух на школьных переменах зачитывали. Дерьмо!

– А как же военное братство, подвиг, самые интенсивные переживания победы над смертью?

– Победы над смертью? – Дед снова затянулся, а потом резко выбросил вперед руку с сигаретой, указывая на Вьетнамскую стену. – Вон на этой стене все мои двадцать шесть друзей, да-да, тех самых братьев по оружию, которые «победили смерть»! Это смерть победила всех нас: и тех, кто на этой стене, и тех, кто выжил. И парня этого, Билли, которого ты цитировал, она тоже победила. Слабак он, и слабак каждый, кто пытается оправдать свою зависимость перед войной. Значит, ничего стоящего он не сумел больше создать в своей жизни, ничего, что оказалось бы сильнее, важнее этой тоски по войне.

– А вы сумели? – спросил я.

– Не знаю, – спокойно ответил дед. – Но я точно знаю, что вся эта военная романтика – дерьмо, которым травят себя старики, которым больше нечем похвастаться. Себя и молодых, которые войну только в кино и видели.

– Ну а сюда-то вы зачем тогда приходите?

– А чтобы вот она увидела, как много славных парней, ее ровесников, умерли только потому, что наши политики однажды решили доказать русским, что они круче.

И дед показал на девушку, которая только что подошла к нашей скамейке. Рядом с девушкой притормозила коляска-электроскутер, которыми здесь часто пользуются пожилые и инвалиды. В кресле сидела грузная седая женщина с большим добрым лицом.

– Это моя жена, а это наша внучка.

Похоже, я не мог скрыть легкого удивления, и все трое заметили это. Дело в том, что, в отличие от пожилых супругов, девушка была явно восточных кровей – смуглая кожа, раскосые глаза…

– А я вот с русским журналистом о дерьмовой войне спорю, – доложил дед.

– Ну, русские о дерьмовой войне тоже кое-что знают, – внимательно глядя на меня, сказала бабушка в инвалидном кресле. – У них Афганистан был…

– И не только Афганистан, – кивнул я.

– У нас тоже потом был Афганистан. Никто ничему не учится! – махнул рукой дед и вдруг хитро улыбнулся: – Знаешь, а ты прав, кое-что из той войны я вспоминаю с удовольствием. Вот тебе история. Я в начале 70-х вывозил оттуда беженцев, тех, кому вьетконговцы точно бы голову оторвали, если бы они остались. Там разные люди были – в основном семьи военных и просто богатые вьетнамцы. Так вот, встретил я там девчонку местную, стройную, миниатюрную такую, женился на ней, привез в Штаты, а она тут вон как растолстела, аж глаза округлились! Ходить сама ленится!

– Хватит уже одну и ту же идиотскую шутку по сто раз повторять! – сердито остановила деда жена. – Он всегда, когда правду говорить стесняется, так по-дурацки шутит. А на самом деле вот как все было. Он сделал мне предложение перед своей последней командировкой. Я согласилась. А оттуда он вернулся с двумя пятилетними узкоглазыми близнецами, мальчиком и девочкой. Они были сироты, всю их деревню разбомбили, родственников не осталось. Он решил их усыновить. И потом, много лет спустя, сказал мне, что, если бы я тогда отказалась или рассердилась, он бы на мне не женился. Теперь они выросли, у каждого свои семьи. И это единственные наши дети.

– Тот мальчик стал моим папой, – вступила в разговор девушка. – А у тети четверо детей, так что у дедушки аж пять внуков!

– Ладно, ладно, все мои тайны выдали! – попыхивая очередной сигаретой, проворчал дед и встал со скамейки. – Ну что, пойдем, а то солнце садится… – Он повернулся ко мне и протянул руку: – Рад был с тобой поговорить, извини, что тебе кричать пришлось. Зато теперь ты знаешь, что, кроме контузии, я привез с этой дерьмовой войны.

Петь, читать и путешествовать

– Привет! Вас можно сфотографировать?

– Привет! А зачем?

– Соотечественников хорошим кадром порадовать.

– А вы откуда?

– Из России.

– Здорово. Фотографируйте.

– Почему здорово?

– Ну, Россия… Достоевский! Хотя он мрачноват, конечно. Мне больше нравится другой ваш классик, тот, который хиппи такой…

– Хиппи?!

– Ну да. Толстой! Вот.

– Толстой – хиппи?!

– Конечно! Против войны, за мир. «Война и мир», я читала.

– Да ладно, читала. Сериал, наверное, смотрели!

– Нет, правда читала. Я вообще читать люблю. Петь, читать и путешествовать – чем еще занимать эту жизнь?

– А деньги?

– Ну, на бензин и сэндвичи пока хватает.

– «И если есть в кармане пачка сигарет…»

– Что?

– Да так, это еще один русский хиппи спел. Спасибо за снимок. Хорошей вам дороги!

– И вам. Привет соотечественникам!

Каков ты к миру…

Гуляем с трехлетней Машей по Воронцовскому парку, точнее, гуляю я, а Маша скачет на плюшевой лошадке. Впереди стоят две женщины в хиджабах, тихо разговаривают на своем языке, с заметной опаской поглядывают на прохожих – в общем, чувствуют себя явно не в своей тарелке (может, недавно приехали?).

– Папа, а почему тети грустные? – интересуется Маша.

– Не знаю, – отвечаю.

– Наверное, стесняются. А ты их развесели!

Маша задумывается на секунду, затем с криком «И-го-го!» уверенно летит прямо на женщин и, прежде чем они успевают отойти, наезжает на ногу одной из них. Поднимает глаза, снова поворачивается ко мне и громко спрашивает:

– Папа, а что это у тети на голове?

– Это, дочка, платок, называется хиджаб.

Маша широко улыбается:

– Тетя, у вас такой красивый платок! Папа, я тоже такой хочу!

Женщины мгновенно меняются в лице. На смену тревожному взгляду приходят светлые улыбки. Одна из дам, тщательно подбирая слова, произносит:

– Какая прекрасная девочка! Какие у тебя волосы! Какая у тебя хорошая лошадка! – И через короткую паузу: – Извините, мы еще плохо говорим по-русски. Но мы учимся…

Так дочка преподнесла мне урок межкультурной коммуникации. Каков ты к миру, таков мир к тебе.

Инструмент работы с любовью

Воронцовский парк. Стоим с дочкой в небольшой очереди за горячим шоколадом. Перед нами – семья мусульман. Молодые папа с мамой (женщина в хиджабе) и двое трехлетних мальчишек. Профессиональное любопытство позволяет мне легко заговаривать с незнакомцами на любые темы.

– Добрый вечер! Можно вопрос?

– Здравствуйте! – приветливо кивает молодой человек. – Мне или моей жене?

– Обоим, – отвечаю, приятно удивленный таким уточнением.

– Тогда я, наверное, знаю, о чем вы хотите спросить. Вы же журналист, правда? Мы вас по каналу «Совершенно секретно» видели.

После счастливого исхода из федерального эфира меня на улицах узнают, мягко говоря, нечасто.

– Спасибо, что смотрите. И о чем я вас хотел спросить?

– Наверное, о том, что мы думаем о предложении северокавказского муфтия делать женщинам обрезание? Нас вчера даже соседи об этом спросили.

– И что вы об этом думаете?

– Примерно то же самое, что и о словах господина Чаплина, – уверенно вступила в разговор женщина в хиджабе. В отличие от мужа она говорила по-русски легко, чисто и совершенно без акцента. – Это люди, которые используют религию для оправдания своих страхов и комплексов, для них религия – инструмент работы с ненавистью, а не с любовью.

Я, признаться, обалдел от столь отточенной формулировки.

– Здорово сказано. А вы, простите, кто по профессии и откуда?

– Моя жена – математик, – с довольной улыбкой мужа, гордящегося своей второй половиной, пояснил мужчина. – Кстати, она – русская, приняла ислам после того, как мы поженились. Мы сейчас живем в Азербайджане, здесь у родных гостим…

– А можно теперь вам вопрос? – посмотрела на меня его жена.

– Конечно!

– Вот верховный муфтий России высказал свое отношение к теме женского обрезания, объяснил, что в исламе такой нормы нет, что такими методами воспитывать добропорядочность глупо, и после этого северокавказский муфтий стал оправдываться, что он, мол, пошутил, что его неправильно поняли. А почему выступление Чаплина, который сказал, что людей можно и нужно убивать, так публично и не прокомментировал патриарх? Или хоть кто-то еще из высоких православных иерархов?

– Может быть, потому, что он давно уволен из патриархии, и они считают, что его слова не нужно комментировать? – неуверенно предположил я.

– Ну вот до тех пор, пока они будут так себя вести, православие будет терять своих сторонников! – неожиданно жестко резюмировала русская женщина в хиджабе.

Я был не в настроении спорить на религиозные темы, к тому же дочка тянула за рукав и просилась к лошадкам. Мужчина, видимо, уловил мое состояние и, забирая стаканчики с горячим шоколадом, сказал:

– Очень приятно было вас здесь увидеть! И, извините, может, мы ошиблись, вы нас о чем-то другом хотели спросить?

Я улыбнулся, поблагодарил за разговор, пожелал их семье здоровья и пошел с дочкой к лошадям. Но на самом деле он был прав: изначально я собирался узнать, как случилось, что их трехлетние черноволосые малыши болтают по-русски так свободно, как я в свои пять лет не умел. Впрочем, послушав их маму, я понял, в чем секрет.

Самец кролика

«Если ты позволишь обществу за тебя определить, кем ты являешься, то ты никто».

«Настоящие непристойности не имеют отношения к сексу. Настоящие непристойности – это война, нетерпимость и убийство друг друга».

На девяносто втором году жизни в мир иной ушел старина Хеф. Хью Хефнер – человек, создавший империю «Плейбой», философ, сексуальный революционер, повлиявший на мозги сотен миллионов землян не меньше, чем «Битлз», Че Гевара и Стив Джобс.

В двадцать один он воевал, в двадцать три женился, в двадцать семь выпустил первый номер своего детища с Мэрилин Монро на обложке, в тридцать три развелся и в следующие тридцать лет жил холостяком с семью девушками, в шестьдесят три женился снова, в семьдесят три снова развелся, в восемьдесят шесть женился в третий и последний раз. «Жить с семью женщинами оказалось проще, чем с одной» – это теперь одна из самых знаменитых его цитат.

Я хорошо помню статьи советских международников, разоблачавших Хефнера как воплощение паразитического капитализма и общества потребления, но всегда между строк в этих статьях читались зависть образу жизни и восхищение его талантами. В разные времена Хефа ненавидели и одновременно превозносили феминистки – особенно увлеченные темой американки по сей день не могут понять, помог ли Хеф женщине стать свободнее, или просто заработал на ней как на популярном объекте потребления, или преуспел и там и там.

Уже к началу 60-х Хефнер превратил «Плейбой» в хайповый, выражаясь сегодняшним языком, журнал, в котором публиковались все сильные, стильные и яркие литераторы эпохи от Яна Флеминга и Владимира Набокова до Джона Апдайка и Курта Воннегута. Интервью «Плейбою» давали популярнейшие артисты, музыканты и политики, включая моего любимого Леннона. Кстати, интервью Джона «Плейбою» стало по продолжительности беседы и объему публикации самым длинным в его жизни. Именно в нем, рассуждая о неосознанности, в которой живет большинство из нас, Джон сформулировал мысль, вошедшую потом в одну из его песен: «Жизнь – это то, что происходит с тобой, когда ты строишь планы на жизнь».

Тот факт, что «Плейбой» на самом деле не столько про секс, я сообразил лет в девятнадцать, когда впервые оказался в Штатах и наткнулся на подшивку журнала в доме одного гарвардского профессора. Иллюстрации большого впечатления не произвели – в те годы в московских киосках уже продавалось такое, по сравнению с чем софткором казался не только «Плейбой», но и Hustler. По-настоящему у меня перевернулись мозги, когда я увидел там рассуждения Фиделя Кастро о революции, Мартина Лютера Кинга о ненасильственном протесте и Ясира Арафата об арабо-израильском противостоянии.

Короче, Хеф был крутым парнем во всех смыслах. Не знаю, кем он станет в следующей инкарнации (сам шутил, что предпочел бы самцом кролика), но, глядя на жизнь таких, понимаешь, почему есть смысл жить долго.

У меня есть мечта…

Специально для тех, кто в ожидании совсем хреновых времен упал духом, опустил руки или потерял веру в силу ненасильственной борьбы за лучшее будущее. Ненасильственная борьба – при условии, что это не игры разобщенной тусовки, а организованное движение граждан, для которых лучшее будущее своих детей важнее собственного унизительно-стабильного рабского настоящего, – способна сотворить чудо и изменить любую систему. Какой бы порочной, несправедливой и внешне нерушимой она ни была. Да, и еще одно условие: это не должна быть борьба одной части народа против другой. Это должна быть борьба за единство нации на основе прогрессивной системы ценностей, которую рано или поздно признают общей все.

Ровно пятьдесят четыре года назад, 28 августа 1963-го, чернокожий проповедник Мартин Лютер Кинг в центре Вашингтона выступил перед 250-тысячной армией людей, вооруженных самым мощным оружием, какое только знало человечество – силой духа. Эти люди пришли не штурмовать Белый дом и не просить подачек от его хозяина. Они пришли с тем, чтобы на всю страну заявить: их борьба не прекратится до тех пор, пока не прекратятся унижения тех 10 процентов населения США, которые они на этом марше представляли. Окажись их в 5—10 раз меньше – их разогнала бы нацгвардия, как это не раз случалось в прошлом. Но на сей раз власть не просто услышала тех, кого традиционно презирала, чьи гонения благословляла или организовывала сама. Власть поняла, что эти люди действительно не остановятся и готовы бороться вдолгую, как не смирятся и не уедут те самые 10 процентов американцев. Именно после этого марша и ставшей легендарной речи Кинга «У меня есть мечта» были приняты поистине революционные для Америки тех времен законы о гражданских и избирательных правах. Именно этот марш, ставший хрестоматийным примером той самой ненасильственной борьбы угнетаемого меньшинства, сделал необратимым процесс, который скоро привел к равенству черных и белых американцев.

Кстати, методам ненасильственного протеста американский негр Мартин Лютер Кинг учился у индийца Махатмы Ганди, который, в свою очередь, полагал своим учителем русского мыслителя по имени Лев Толстой.

Жена или интересы родины?

Толпа на подходе к security-check («Открытие-Арена», концерт Depeche Mode) – несколько тысяч человек. Девчонка хочет сделать селфи с росгвардейцем, тот отказывается, шутит:

– Меня жена не поймет!

Девчонка во весь голос:

– Тогда я пойду на митинг Навального и сфоткаюсь там! Ты этого хочешь?! Выбирай: или жена, или интересы Родины!

Толпа смеется, парень нехотя соглашается. Несколько человек требуют пропускать народ быстрее, «а то лозунги против Путина орать будем!». Один из гвардейцев улыбается:

– Да орите ради бога! Мы тут только за безопасность, нам пофиг, главное, чтобы не передавили друг друга. Орите, мешать не будем…

Короче, концерт еще не начался, а уже нескучно.

The greatest generation. Величайшее поколение

В 1988-м в Орел, где я тогда учился в 9-м классе, по программе обмена приехала группа школьных учителей из американской провинции. В качестве корреспондента «Орловского комсомольца» (и просто любопытного пацана, который американцев в глаза не видел и мечтал поупражняться в английском) я сопровождал туристов всюду, куда их возили, от Дворца пионеров до Дворянского гнезда и сквера Танкистов. Именно напротив легендарного Т-34 и Вечного огня случился этот диалог. Собеседником моим был пятидесятилетний преподаватель из Миннесоты по имени Дэн. Мы общались без переводчика: Дэн старался говорить просто и четко.

Проводив полным уважения взглядом моего ровесника, который только что с автоматом в руках занял свое место в почетном карауле, Дэн повернулся ко мне и спросил:

– Скажи мне, Стас, а в твоей семье кто-нибудь участвовал в войне?

– Конечно! – Я даже удивился вопросу. – Все дедушки и бабушки участвовали. У нас в стране в каждой семье кто-то обязательно воевал.

– Да, да, я знаю… Извини за вопрос, Стас, а кто-нибудь из твоих родных погиб?

– Нет, все живы… – немного виновато ответил я и тут же поспешил сгладить «вину» семьи. – Но один мой дедушка был ранен и стал калекой, а другой… двоюродный дедушка, он погиб, только на другой войне, но тоже с фашистами – в Испании!

Я не знал тогда еще, что мой двоюродный дед, летчик, воевавший против франкистов в небе Испании, погиб уже на родине – был расстрелян как шпион за несколько месяцев до начала войны с Германией.

– Это здорово, что никто не погиб, что твои бабушки и дедушки остались живы! – с блеском в глазах сказал Дэн (причем, поскольку он сказал: «That’s great!», а слово «great» нас учили переводить строго как «великий, великое», то для меня его слова прозвучали особенно высокопарно, что ли). – Ваша страна и так больше всех пострадала в той ужасной войне… Ты передай, пожалуйста, своим дедушкам и бабушкам от меня большое спасибо за то, что они сделали. Так и скажи каждым дедушке и бабушке: «Спасибо вам от моего американского друга Дэна!» О’кей?

Я обещал и, разумеется, в тот же вечер передал эти слова бабушке. Помню, она улыбнулась и сказала: «Какой тебе хороший янки попался!» На следующий день в газете вышел мой репортаж об их визите, в котором я просто написал, что «группа возложила цветы к Вечному огню». Почему-то в тот момент ничего особенного я в этом «скажи спасибо» не услышал. А когда мы провожали американцев в Москву, на платформе у поезда Дэн подошел ко мне и, словно наш разговор в сквере Танкистов не заканчивался, сказал: «А это мои отец и дядя. Они тоже воевали». И протянул мне фотографию двух молодых парней, почти мальчишек, в незнакомой военной форме. Парни по-голливудски улыбались, даже смеялись, и потому от фотографии совсем не веяло подобающей геройской торжественностью.

Дэн рассказал, что оба они участвовали в высадке союзников в Нормандии 6 июня 1944 года. Его отец был морпехом, прошел с боями Северную Африку и Сицилию и погиб от пули снайпера через день после взятия Парижа. А дядя был десантником, он дожил до победы над Германией, затем был переброшен на Тихоокеанский фронт, где и пропал без вести на одном из Японских островов.

Я до сих пор не понимаю, почему накануне, у Вечного огня, спросив меня о моих родных, которые выжили, он не стал делиться историей своих, которые погибли. Почему не тогда, сразу? Может, не посчитал это уместным на фоне проникновенных рассказов гида о битве на Курской дуге и жертвах советского народа. Может, промолчал, потому что ему, в отличие от меня, «спасибо» передавать было уже некому. Не знаю.

А еще я не знаю, почему я не нашел ничего лучше, кроме как, вернув ему фото, ответить вновь выученной разговорной фразой «That’s great!» («Это здорово!»). И только ей.

Поезд уехал, и я пошел домой. Врать не буду, ощущение недосказанного улетучилось быстро. Ну, воевали и воевали. Ну, погибли и погибли. И вообще, как нам наша «историчка» рассказывала, «могли бы свой второй фронт раньше открыть. Или вовсе не открывать – мы бы все равно Берлин взяли».

Повторяю, не знаю почему, но сказать американцу слова благодарности мне просто в голову не пришло.

Зато я точно знаю сейчас (что бы ни писали военные историки о причинах открытия и роли второго фронта во Второй мировой): те солдаты и офицеры, что высадились тогда в Нормандии, воевали с немецкими войсками, переброшенными в том числе с Востока. И одним этим спасли тысячи, а может, сотни тысяч жизней советских солдат. Быть может, и в том, что моя бабушка, Екатерина Семеновна Кучер, командир санитарного батальона, дошла до Вены и вернулась с войны живой, есть заслуга отца и дяди американского учителя Дэна, чье «спасибо» я ей передал тогда, в 87-м.

Сегодня я хочу «вернуть» эту благодарность. Спасибо всем, кто сделал ближе нашу общую победу над фашизмом! Спасибо американцам, канадцам, англичанам, французам – всем, кто сделал возможной эту великую десантную операцию. Вечная память всем, кто воевал и погиб, всем, кто вернулся из Европы, и всем тем немногим, кто еще жив. Не зря в Америке вас называют «The Greatest generation» – «Величайшее поколение».

А еще спасибо учителю Дэну, благодаря которому для меня Величайшее поколение – это все, кто воевал с нацизмом на всех полях сражений Второй мировой. Начиная, разумеется, с моих дедушек и бабушек.

А зачем маршировать?

Впервые смотрим с четырехлетней дочкой «Крокодила Гену», серию, где Гена и Чебурашка просятся в пионерский отряд, а их не берут, потому, в частности, что они маршировать не умеют. В конце пионеры их все-таки принимают и начинают учить маршировать.

– Папа, а зачем Чебурашке и крокодилу Гене мар-ши-ро-вать? – интересуется Маша.

– Потому что они хотят стать пионерами.

– А пионерам зачем?

– Я же тебе рассказывал: потому что пионеры должны были быть готовы стать солдатами.

– Папа! – вдруг восклицает Маша, ставя мультик на паузу. – Значит, дальше будут серии про то, как крокодил Гена и Чебурашка выросли, стали солдатами… пошли на войну и всех победили?!

– Хм… Да нет, Маша, про это мультфильм не сделали.

– Но почему?! Ты же сам говоришь, каждое дело надо доводить до конца!

Зеркало как провокация

Зеркало, возможно, самая грандиозная провокация в истории человечества. Приручение огня, одомашнивание животных, появление колеса, паруса, стремян, электричества, Интернета – ни один из этих прорывов, ставших парадигмальными сдвигами на пути развития homo sapiens, даже рядом не стоит по значению с открытием возможности видеть себя со стороны.

В списке жизненных потребностей современного человека зеркало занимает уверенное третье место после воды и еды. Люди месяцами, а некоторые годами живут без секса. Без роскоши человеческого общения. Не вставая с постели, не выходя из дома. Но чтобы без зеркала?

Зависимость от зеркала – одна из самых неизлечимых форм человеческих маний. Люди успешно переживают расставание с любимыми, с алкоголем, с наркотиками, но случаев отказа от зеркала человеческая история не знает. Об отношениях с зеркалом написаны сказки, сняты фильмы. Фантастических книг или фильмов, которые проследили бы развитие человеческой жизни в отсутствие зеркала, нет и, подозреваю, не скоро появится.

А жаль.

Только когда вы поймете роль в вашей жизни зеркала как физического объекта, вы сможете адекватно воспринять и использовать мысль о том, что весь этот мир – не что иное, как огромное зеркало, состоящее из миллиардов зеркал поменьше.

Мысль эту мы слышим с детства, но большинство из нас воспринимает ее как банальную констатацию, неплохой материал для шлягеров и пошлых философствований, абсолютно бесполезный в реальной жизни. Между тем именно осознание этой «банальности» способно помочь увидеть вещи вокруг такими, какими они являются на самом деле, сделать восприятие себя и мира трезвее, а жизнь – насыщеннее и попросту эффективнее.

Ушел не так давно в мир иной Фидель Кастро, и склонное к активности в соцсетях человечество в очередной раз раскололось на два лагеря. Те, кто всю жизнь видел в Фиделе великого команданте и величайшего государственного деятеля планеты XX века, бросились сначала спорить, а затем вычеркивать из френдов тех, для кого Кастро был и остается диктатором, преступником, палачом или в лучшем случае политическим лузером. В России, с ее удивительным коктейлем из великодержавного, мессианского и одновременно абсолютно большевистского менталитетов, этот раскол проявился особенно ярко.

Если бы все эти люди прочли биографию Фиделя и применили к ней «теорию зеркала», не было бы ни убитых в виртуальных ссорах нервных клеток, ни разорванных (у кого-то в Сети, у кого-то в реале) отношений. Жизнь и борьба Кастро предстали бы в форме увлекательного кино, в котором нет ни абсолютно позитивных, ни абсолютно негативных героев. Кино, которое может многому научить, а потому только объединить.

Потому что судьба Фиделя – не что иное, как живое доказательство той самой «теории зеркала». Один эпизод.

1952 год. В результате военного переворота диктатором Кубы становится Фульхенсио Батиста. Двадцатипятилетний адвокат Фидель Кастро подает иск в суд, требуя преследовать Батисту в уголовном порядке за антиконституционный захват власти. В суде молодой революционер произносит пламенную речь, которая заканчивается словами: «Если Батиста не будет наказан, а продолжит оставаться хозяином государства, президентом, премьер-министром, сенатором, генералом, военным и гражданским начальником, владельцем жизней и состояний, значит, правосудия не существует». С тех пор проходит всего десять лет, и за это время бывший адвокат и революционер превращается в зеркальное отражение Батисты – он становится тем самым «хозяином государства, премьер-министром, военным и гражданским начальником, владельцем жизней и состояний». Диктатором, при ком уже сложно было представить себе молодого юриста, который бы выступил с разоблачительной речью в гаванском суде или отделался годом тюрьмы за участие в антикастровском вооруженном восстании.

Наблюдая в Сети за ожесточенными схватками интеллектуалов после смерти Кастро, я мысленно организовал несколько «трипов» во времени и вот что увидел. Окажись большинство его фанатов-государственников на Кубе 50-х, они бы со своей позицией «Любая стабильность лучше любой революции» точно оказались бы в рядах сторонников Батисты, а адвоката Кастро окрестили бы выскочкой и провокатором. Точно так же абсолютное большинство российских оппозиционеров, поздравлявших планету с кончиной диктатора, случись им жить в эпоху кубинской революции, оказались бы с Фиделем в одном лагере, сделали бы его своим лидером и восторгались бы его харизмой не меньше, чем еще недавно восхищались фигурой того же Навального.

Поводом для вспышки самой ожесточенной войны отражений последнего времени стала гибель девяносто двух наших соотечественников в небе над Черным морем. В одном и том же зеркале (адском котле, ведре с дерьмом, кому какой образ ближе) отразились все – русские и украинцы, консерваторы и либералы, патриоты и русофобы. Одни за «недостаточную скорбь» или отсутствие таковой публично выражали готовность в лучшем случае объявить «неправильно скорбящим» бойкот, в худшем – наказать как врагов народа. Другие поспешили записать всех, кого потрясла трагедия, в «оболваненных пропагандой ватников». Все – я настаиваю, – все, кто активно поучаствовал в этой, слава богу, виртуальной драке, доказали только одно, а именно то, что являются зеркальным отражением друг друга. Отношение к миру по принципу «Кто не с нами, тот против нас», несокрушимая уверенность в собственной правоте, готовность «порвать» оппонента за «неправильные» убеждения… Общий большевизм связал враждующие стороны настолько крепко, что с одинаковым ожесточением и «красные» и «белые» набрасывались на каждого, кто пытался остановить эту бессмысленную виртуальную «гражданку». Либеральные публицисты стремительно освоили стилистику кремлевских политруков и превратились в тех самых пропаган… дистов, которых презирали всю жизнь.

Сами того не замечая, люди однажды становятся олицетворением всего того, против чего боролись. Революционеры превращаются в диктаторов, либералы – в консерваторов, поборники нравственности – в эталонных развратников, сбежавшие из семей дети – в копии своих родителей. Уверен, собственный опыт позволит каждому продолжить список до бесконечности. Происходят все эти на первый взгляд невероятные перерождения именно потому, что люди не принимают или не хотят принимать элементарное: каждый человек в этой жизни для тебя – зеркало. И чем больше этот человек тебе не нравится, чем сильнее он тебя раздражает, чем более мощные эмоции вызывает – тем большее вас на самом деле объединяет и тем выше вероятность того, что однажды вы станете таким же. Потому что этот человек был вашим отражением, а вы этого вовремя не увидели.

Увидели бы – вели бы себя по-другому. Так как ведут себя, увидев собственное отражение в обыкновенном зеркале в ванной. Вы же не бросаетесь биться лицом о стену, если вдруг узрели морщину, раздражение или просто кислую мину? Вы используете крем, спорт, развлечения, медитацию или алкоголь, чтобы через какое-то время обнаружить в зеркале то, что вам понравится больше. А теперь представьте, насколько интереснее и симпатичнее стал мир, если бы точно так же люди относились друг к другу и, прежде всего, к тем, кто вызывает у них самые сильные отрицательные чувства!

Проще всего усмехнуться и окрестить все это рассуждениями идеалиста. Я и сам когда-то был настолько прожженным прагматиком, что мне было легче назвать подобные советы наивной чушью, чем рискнуть применить их на практике. Увидеть себя в других и других в себе – задача непростая, и ее решение становится часто болезненным, небезопасным для психики и пугающим, как перспектива купания в крещенские морозы. Но это – единственный способ слезть с «зеркальной зависимости» и увидеть себя настоящего. Если, разумеется, вам хватит смелости встретиться с настоящим собой.

«Разберись, кто ты – трус иль избранник судьбы!»

Я очень хорошо помню тот день. Мне было восемь лет. Отец повел меня в кино смотреть «Вертикаль». Там были горы, бородатые мужики и песни, от которых почему-то по телу бежали мурашки. Я, как ни странно, очень остро помню сейчас то, абсолютно интуитивное, восприятие этих песен. Хотелось быть сильным и честным – и видеть таких же людей вокруг. А через два часа, когда пришли домой, отцу кто-то позвонил и сказал, что Высоцкий умер. Этот момент я знаю только со слов отца, сам его не помню и знаю почему: я совершенно не понимал, что такое смерть. И как мог «умереть» этот радист с гитарой, который только что пел: «Так лучше, чем от водки и от простуд…»

Потом я не раз задавал себе этот вопрос: от чего, точнее, почему Высоцкий умер так рано? Я читал и про водку, и про наркотики, и про слабое сердце, но всех этих объяснений как-то не хватало. Ну, не от наркотиков на самом деле умер Джим Моррисон. И Пушкин не от пули погиб. И Есенин не от перелома шейных позвонков. «Просто время приспело. Из-за синей горы понагнало другие дела». А способ ухода – вопрос второстепенный. Я абсолютно убежден, что все люди приходят и уходят для того, чтобы исполнить некую миссию на этой Земле. У одних эта миссия – научиться любить, у других – научить любить других. Высоцкий, уверен, появился среди нас для того, чтобы разбудить нас и научить Любви к Жизни.

Недавно у меня в гостях был сын Владимира Высоцкого, Никита. Мы говорили о разном, в том числе и о причине раннего ухода его отца. «Знаешь, у меня создалось ощущение, что он словно чувствовал, когда его рукой водил Бог, а когда он его оставлял, – сказал Никита. – И когда он понял, что все, что ему свыше было дано сказать, он сказал, тогда он и ушел». Никита это сказал очень спокойно, без всякого сыновьего пафоса – и его слова только подтвердили то, что с некоторых пор думал я сам.

Есть вот такой ряд мощных личностей – Будда, Иисус, Махавира, Лао-цзы. Их называют просветленными. То есть они сначала искали, потом нашли, а потом показывали путь другим. А есть другой ряд – эти вечно в поиске сами. Но их поиск настолько смел, искренен и красив, а способ, которым они делятся своими открытиями с миром, настолько талантлив, что для миллионов они становятся пророками в своем отечестве. Высоцкий – из таких. Он вне времени и вне пространства. Говорят: иностранец его не поймет. Я с некоторых пор не делю людей на своих и чужих. Перед глазами стоит лицо старика-ирокеза, которому я поставил «Парус». «Это голос бунтаря. Такие живут недолго, но горят ярко!» – сказал индеец. Он понял.

Конечно, кто-то слушает «Баньку по-белому» и пьет по-черному, жалея себя и проклиная весь мир в дешевой вселенской тоске. Кто-то хихикает под «Диалог у телевизора», а потом врубает очередную «Фабрику» и живет чужой жизнью, как и те, над кем только что потешался. Но еще я знаю человека, который шел продаваться в «Единую Россию», по дороге услышал «Охоту на волков», развернулся и ушел в оппозицию. Другой, слушая «Я люблю, и, значит, я живу», встал, собрал вещи, купил билет на самолет и улетел на другой конец страны к той самой единственной своей женщине. Как говорят на Востоке, один и тот же дождь поливает и садовые розы, и болотные колючки.

Индийский мистик Ошо сказал: «Жизнь случается только с теми, кто живет опасно. Кто готов к приключениям. Кто храбр. Кто почти сорвиголова. Только с ними случается жизнь. Жизнь не случается с тлеющими людьми». Осознанно или нет, но именно такому отношению к жизни и к себе Высоцкий учил и продолжает учить меня. Хотел написать: «учил народ», а потом решил за народ не отвечать. Меня. Моих друзей. И еще очень многих людей, с которыми лично я разговаривал. Учить ведь не значит проповедовать.

«Разберись, кто ты – трус иль избранник судьбы, и попробуй на вкус настоящей борьбы». Конечно, он просто пел свои стихи. Но он делал это так, что, как и тогда, в восемь лет, я сегодня, слыша Высоцкого, хочу быть сильным и честным. И никогда не уставать от жизни.

Уроки японского

Передо мной – два хокку. Одно принадлежит перу поэта начала XIX века по имени Исса. Однажды, увлекшись эстетикой дзен, я обнаружил его в Интернете:

Чужих меж нами нет!

Мы все друг другу братья

Под вишнями в цвету…

Другое хокку написал мастер дзен Гемпачи. Я его встретил в Калифорнии, в Эсалене, Институте изучения человеческих возможностей. Мы сидели на скале, и, глядя в вечность Тихого океана, туда, где в нескольких тысячах километров лежали его родные острова, Гемпачи со спокойной улыбкой произнес:

Самими собою мы

Давно перестали быть.

За это заплатим болью…

Это было в 2011-м. Когда я узнал о главном событии года – землетрясении в Японии, оба хокку появились у меня перед глазами, как выплывают в кино на большом экране из черного самые важные титры.

Когда прошло какое-то время и самые страшные кадры стали частью свежего, но все-таки архива, я очень четко понял, насколько серьезный урок всему миру преподнесла японская трагедия. Этот урок – как черно-белый символ «инь-ян». Для меня он красноречивее всего выражается именно в этих двух трехстишиях.

Не буду писать о том, что чувствовал лично я на эмоциональном уровне, когда видел те самые кадры перевернутой, затопленной или сожженной жизни таких же землян, как я сам. Как гласит японская же пословица, «чувства мешают видеть и слышать истину». Я хочу сказать об этом уроке, точнее, о двух уроках, которые подарила нам Страна восходящего солнца.

Урок первый: «Япония первой расплачивается за всех нас»

Тогда, в Эсалене, с мастером Гемпачи мы говорили о высоких материях, а именно о духовном кризисе, в который загнал себя так называемый «золотой миллиард». О том, что человечество стоит на пороге парадигмального сдвига, когда символами человеческого успеха на смену нынешним «врать», «иметь», «брать» придут глаголы «любить», «уметь», «создавать». Такой разговор идеалистов у нас получился бы, но Гемпачи вдруг сказал довольно резкие для моего тогдашнего слуха вещи.

– Когда же он случится, этот сдвиг? – вопрошал я.

– А ты не торопись, – с улыбкой отвечал Гемпачи. – Все произойдет. Но ты уверен, что так этого хочешь? Потому что всем будет очень больно. Послание о том, что он живет не так, каждый народ получит на том языке, который лучше понимает.

– В смысле? – не сразу сообразил я.

– В прямом. – Гемпачи, продолжая все так же спокойно улыбаться, посмотрел мне в глаза. – Каждый получит то, что ждет. Точнее, то, чего больше всего боится. Американцы больше всего боятся остаться без денег. Значит, у них будут большие проблемы с экономикой. Мы, японцы, больше всего боимся за наши маленькие острова. Значит, нам угрожает, например, потоп. Вы, русские, боитесь самих себя и новых революций…

Не буду пересказывать весь наш разговор. Главный тезис моего собеседника был в следующем. Когда человек изменяет самому себе – расплата неотвратима. Когда себе изменяют целые народы, масштабы этой расплаты задевают все человечество. О собственной родине он говорил примерно так. Страна, стереотипными символами которой когда-то были высокая этика и тонкое искусство (одни бусидо и хокку чего стоят!), в XX веке стала символом сначала безудержно жадной агрессии, а затем не менее алчного потребления. После Хиросимы и Нагасаки мастера дзен, сострадая погибшим и умирающим, напоминали: «Ничего не напрасно». Япония возродилась. Но, возродившись, еще раз изменила себе, рванув вдогонку за не настоящей, а суррогатной чужой мечтой. К началу нового тысячелетия в мировом индексе потребления Япония заняла уверенное первое место. Караоке, суши-бары, корпоративное пьянство, скупки голливудских студий – какие ассоциации со Страной восходящего солнца у большинства сегодняшних потребителей?

Когда случилась японская трагедия, я конечно же первым делом стал искать своего эсаленского знакомого. Я даже нашел его тот, американский телефон. Он теперь у какого-то жителя Сан-Франциско. Где он сейчас? Что думает? Не переживает ли по поводу силы собственной мысли?

Конечно, я сразу вспомнил и об экономическом кризисе, встряхнувшем Америку так, что она впервые выбрала себе чернокожего президента. Естественно, подумал о своей стране. Намного ли сегодняшняя Россия отличается от Японии? Если Гемпачи считал, что его родина изменила себе, то что могу сказать я о России? Где все те хваленые духовные ценности, которыми всегда кичились наши патриоты, сравнивая великую Россию с той же «поверхностной бездуховной» Америкой? Знает ли большинство из нас, зачем вообще живет? Я уже молчу о том, что когда-то, совсем недавно, большинство легко могло ответить на вопрос: «За что я готов умереть?»

В этом мире ничего не происходит просто так. Я не хочу думать, что десятки тысяч японцев погибли просто потому, что все их 183 сейсмостанции не смогли вовремя спрогнозировать землетрясение. Я так же, даже слыша логику дзенского поэта, с которым меня свела жизнь, не хочу считать, что те, кто погиб и кто еще умрет, отдали свои жизни в наказание. Вопрос «За что?» задавать надо, но куда важнее спрашивать «Для чего?». Потому что этот вопрос зовет вперед. Потому что ответ на него приводит к пониманию: они умерли не зря. В метафизическом смысле землетрясение в Японии – это звонок всему миру. Если хотите, и теракт в Домодедове, и восстания на Ближнем Востоке, и даже эпидемия гриппа – разные трели одного и того же звонка. Звонка, который напоминает для кого-то банальное, для кого-то до откровения свежее «Так дальше жить нельзя».

Урок второй: «Доверие и бесстрашие»

«Чужих меж нами нет». Далеко не все японцы читали Иссу. Но тот пример единства, который показал и продолжает показывать всему человечеству этот народ, говорит о том, что самосознание себя как ОДНОЙ семьи у японцев в крови. «Мы все друг другу братья». Можно сколько угодно произносить эти красивые слова, совсем другое – жить их смыслом. Для того чтобы действовать сообща, нужно доверять друг другу. Доверять соседу, начальнику, власти. Все эти модные у нас в последние годы разговоры: «У нас нет гражданского общества! Что вообще это за общество такое?» Просто залезьте в Интернет, почитайте репортажи репортеров-газетчиков разных стран из Японии, посмотрите архивные телесъемки, и вы получите ответ на этот вопрос. Гражданское общество – это когда человек в своих бедах винит не власть (жену, начальника ЖЭКа, евреев, грузин и далее по списку), а прежде всего спрашивает с самого себя. Что я сделал не так? И что я могу сделать, чтобы жизнь стала лучше?

В первые же дни трагедии японцы установили такую планку самоорганизации и самоуправления, что их опыт, я уверен, уже изучают в самых продвинутых мозговых центрах и университетах мира. Перед моими глазами – лицо Саши, моего приятеля-япониста. Он преподает русский язык в Токио и рассказывает по телефону удивительные вещи:

– Когда у нас вырос уровень радиации и об этом не говорил только ленивый, император гулял по городу без зонтика! Представляешь?! Ты представляешь, что ни один министр, ни одна «звезда» от политики, никто вообще ни сам не уехал, ни даже детей не отправил?!! И это – уже после первых взрывов на Фукусиме!

– А ты сам-то чего не едешь? – спрашиваю его.

В трубке пауза. Как будто Сашка пытается переключить что-то в своем «испорченном» Японией сознании.

– Я просто думаю, – говорит. – Как бы так тебе ответить, чтобы нас всех не обидеть… Куда ехать? Туда, где каждый готов глотку перегрызть тому, кто его подрезал в пробке? Где во власти одно ворье, у которых даже собак иностранными именами называют? Уехать отсюда? Где сейчас-то и просыпается все самое настоящее и… прекрасное?

Оставлю пафос моего друга. Безэмоциональное наблюдение политического обозревателя. Обратите внимание, как быстро в префектурах, разрушенных цунами, люди находили замену погибшим или пропавшим без вести начальникам. Как быстро они самоорганизовывались в группы спасения, как брали управление в свои руки, как не допускали паники и мародерства. Да, информагентства не врали: в первые дни японское правительство и правда поразил паралич. Там, в центре, чиновники просто не знали, что делать. Но в пострадавших районах ни «мудрость», ни «указующий перст» центра не понадобились. На местах людям хватило своей политической и просто воли для того, чтобы оперативно принимать самые сложные решения. Именно местная власть занялась спасением Японии. Потому что Япония – это не Токио с его элитами, не император и не премьер. Япония – это тысячи городов, поселков, деревень, в которых живут люди, способные взять ответственность за свою жизнь и жизнь страны на себя.

Именно они спасли Страну восходящего солнца. И что бы ни случилось еще на Фукусиме, обязательно спасут свои любимые острова.

И император без зонтика…

И ядерные самураи, которые верят, что жертвуют своими жизнями ради БРАТЬЕВ и СЕСТЕР, потому что на самом деле считают других японцев таковыми.

Политолог Лилия Шевцова побывала в Японии вскоре после землетрясения. В интервью «Свободе» она рассказала о встрече, на которой были люди из близких к Фукусиме префектур. Шевцова спросила: «Не хватает же воды, туалетной бумаги, ведь надо потребовать от правительства!» А ей молодой человек, вставший, очевидно, на место погибшего префекта, ответил: «Как же – потребовать? Значит, отнять у кого-то другого?» После этого Лилия Шевцова сказала просто: «Ну, я поднимаю руки перед этой нацией…»

Есть пример беды. И есть пример того, как народ справляется со своей бедой. Можно тупо смотреть на это, сентиментально восхищаться или, не отрывая задницы от дивана, эмоционально сопереживать. А можно взять и просто перечислить немного денег или хотя бы отправить немного одежды – адресов фондов, которые собирают сейчас помощь Японии, полно в Интернете. Но есть еще кое-что, что имеет смысл сделать. Это – оглядеться вокруг и как минимум задать себе вопросы: «А ощущаем ли мы, русские, себя одной СЕМЬЕЙ? И если нет, то почему? И если верить прогнозу Гемпачи, что можем сделать мы, чтобы не быть застигнутыми врасплох той бедой, которой больше всего боимся мы?»

Так называемые элиты живут воровством и стратегией «2020». Я не шаман майя и не намерен ни им, ни вам грозить 2012-м. Но я хочу напомнить всем: конец (подберите любое комфортное для вас слово) может наступить для каждого абсолютно в любой момент. И чтобы встретить этот момент со спокойной улыбкой, как самураи из простого красивого кино, было бы неплохо как минимум четко знать ответы на эти простые вопросы. Те, кто у руля прогнившей плоскодонки, которую у них еще хватает совести называть государством Российским, ни на что уже не ответят. Но нормальные люди – вы, кто читает меня сейчас, можете очень многое сделать для того, чтобы изменить мир и себя, не изменив себе.

Не бойся!

До поры до времени со мной обязательно происходило в жизни то, чего я в разное время боялся. Если в школе на уроке я не был готов и боялся, что вызовут меня, так и происходило. В начале урока, в середине, в конце. Тяжесть «наказания» всегда была прямо пропорциональна силе «страха». Чем больше боялся, чем больше думал «Только бы не меня!», тем скорее наступала «расплата». Я жил в провинциальном городе, поделенном молодежными бандами на «сферы влияния». Когда мы компанией шли через мост в чужой район и нас встречала компания местных, в неизбежной драке я становился спарринг-партнером самого классного бойца именно потому, что душой и телом боялся именно такого его выбора.

Даже опыт детско-юношеской любви совершенно четко привел меня к пониманию: чем больше боишься потерять расположение девочки, которая тебе нравится, тем быстрее ты увидишь, как она учится целоваться с самоуверенным пижоном из класса постарше.

А еще, помню, классе в 7-м, на соревнованиях по дзюдо я вышел в финал и по всем расчетам просто обязан был в решающей схватке занять первое место. Соперник мой был явно слабее, болельщики и, главное, болельщицы были на моей стороне. Однако во мне сидел страх, какой-то гнусный голос предательски говорил мне: «Что-то пойдет не так, какая-то хрень сейчас случится…»

И что бы вы думали?! За минуту до финала я, разминаясь, повредил себе ногу, а во время схватки поскользнулся…

Мне грех жаловаться: удач и побед на всех фронтах в моей жизни всегда было куда больше, чем провалов и поражений. И тем не менее уже в школе я твердо понял две вещи.

Первая – нет более опасной и заразной болезни, чем страх.

Вторая – страхи обязательно рано или поздно материализуются.

Сколько я себя помню, общество предлагало следующий тезис на эту тему: «Не боятся только дураки. Страх – следствие естественного инстинкта самосохранения. Надо просто учиться собирать волю в кулак и преодолевать страх».

Довольно много лет сознательной жизни я «развлекался» как раз тем, что учился преодолевать страх. Особенно много веселых эпизодов было во время журналистских командировок в разные «теплые» точки. Однажды на таджикско-афганской границе с таким же, как я сам, любителем экстремального самоанализа мы половину минного поля исходили, выбирая лучшую точку для стендапа.

Идиоты, конечно, хотя вспоминать весело. Примеров «борьбы со страхом» больше приводить не буду – они все очень внешне привлекательные, а потому заразительные и, естественно, дурные. Но, главное, я пришел к простому выводу: борьба со страхом – занятие абсолютно бесполезное. Победить его можно, но он все равно материализуется.

То есть можно в драке победить самого сильного или получить от него по физиономии, но ничуть этого не испугаться. Можно побороть страх, что тебя уволят с работы, и отнестись к увольнению со спокойствием трупа. Можно ловить кайф от того, что ты победил страх перспективы, что тебя бросит возлюбленная. Но все эти вещи все равно случатся, поскольку ты позволил соответствующим страхам родиться.

Короче, в тридцать с чем-то лет жизнь моя стала намного проще, интереснее и веселее, потому что я понял одно: утверждение о том, что «не боятся только дураки», возможно, само по себе гениально, но мне не подходит.

Возможно, это подходит кому-то другому, но не мне. Мне кажется, его придумали слабые люди, которым заняться нечем, кроме как преодолением страхов и фобий.

Мой тезис прост, как дерево: не надо бояться. Вообще ничего. Надо воспитывать в себе бесстрашие и не пускать страх к себе в душу. Помню, так было приятно, когда через пару лет после этого личного «открытия» я посмотрел «Апокалипсис» Гибсона и услышал из уст одного из его героев, старого воина, которому через пять минут перерезали горло, дословно следующее: «Страх – это болезнь. Поселившись в сердце человека, он уничтожает человека изнутри. Нет ничего хуже страха. Я не для того растил тебя, сын мой, чтобы ты впускал в себя страх. Не бойся и неси бесстрашие в деревню».

В этих словах – вся наука жизни. Об этом же говорили просветленные всех культур, религий и народов. Просто одно дело – читать об этом, другое – пропустить через себя, почувствовать на собственном жизненном опыте.

Поверьте, это великое удовольствие и потрясающее открытие. Бояться не нужно, потому что бояться – нечего.

Как только понимаешь, что во Вселенной нет вообще ничего, что может вызвать у тебя страх, становится поразительно легко. Нет, разумеется, есть вещи, которых не стоит допускать, люди, с которыми для их же блага лучше не пересекаться, но внимательность, осознанность действия для предотвращения всяких неприятностей типа боли или ядерной войны к страху не должны иметь вообще никакого отношения.

Одна наша известная рок-команда как-то процитировала известную мысль из «Махабхараты»: «Там, где страх, места нет любви».

Это следующий мощнейший в своей энергетике тезис, который я хочу всем нам напомнить. Вообще, по моему убеждению, все чувства, понятия и человеческие проявления в конечном итоге сводятся именно к этим двум категориям – любви и страху. Все замечательные понятия: «доброта», «радость», «красота», «свобода» – это производные любви.

И наоборот, весь негатив: «агрессия», «раздражение», «ревность», «жадность» – не что иное, как производные страха. Не верите? Попробуйте на себе. Последите за собой – и вы обнаружите: каждый раз, когда вас посещает некий негатив от непонятной грусти до банальной злости, за этим стоит страх.

Как правило, страх что-то потерять.

В теме номера есть еще слово «заблуждение». Я думаю, под этим словом понимается «неверное представление», некий «стереотип». Если так, то в основе заблуждения стоит такая штука, как невежество. Из которого, кстати, проистекают очень и очень многие страхи. Например, не знает человек, что жажда власти – это болезнь, от которой рано стареют, теряют потенцию и умирают несчастными.

И – боится всю жизнь. Сначала в страхе добивается этой самой власти, потом в страхе живет, боясь ее потерять.

А знал бы с самого начала – не стал даже прикасаться к этому наркотику.

Я знаю, как от политического обозревателя, от меня, наверное, ждут рассуждений на тему «страх и политики». Но здесь все настолько просто и скучно, что я лишь кратко обозначу то, что многие и так наверняка знают. Большинством так называемых политиков

в априори авторитарных обществах типа российского по жизни движут производные страха, о которых я уже писал. Жажда власти, денег, славы. Разнообразные комплексы. Кого-то недолюбили родители, кого-то девушки. Кто-то не вышел ростом, а кто-то умом. Вечная борьба с детскими страхами и комплексами становится единственным смыслом жизни. А потому во власти – не только у нас, но у нас это всего заметнее – в большинстве своем люди, место которым в лечебницах при монастырях.

По мере того как люди будут развивать в себе бесстрашие, больше читать, наблюдать за собой и радоваться жизни, количество параноиков во власти будет уменьшаться. Это дело не одной сотни лет и, соответственно, не одной нашей с вами жизни. Но вы не будете бояться и переживать, если вспомните две вещи. Первая: уже в этой жизни лично вы можете сделать многое для того, чтобы страха вокруг стало меньше, а любви – больше. И вторая новость, совсем хорошая. Жизнь бесконечна, так что вы, если не в этом своем воплощении, так в следующем, непременно оцените всю прелесть жизни среди истинно веселых и бесстрашных людей.

Content

Станислав Александрович Кучер
На одном дыхании
Хорошие истории

От автора

В пути

Uber-Girl

Философский «Сапсан»

Христос воскресе, или скучно быть правильным

Добро пожаловать в Напервилль!

Родиться коровой

История одной маленькой реинкарнации

Мой веселый папа

Назад в будущее

Палатка и подвесной мостик

Просто мы любим друг друга

Настоящие мужики после смерти нигде не валяются

От тех, кто там сидит, пейзаж не зависит

Ты тоже сын божий

Ведьма

Первая любовь

На что похожа мужская жизнь?

Первый шаг к свободному плаванию

Темнота и пиво – друзья белых медведей

Хорошую религию придумали индусы

Хорошими были меньшевики!

Я вообще очень внимательный!

С днем советской печати!

Как я вступал в комсомол

Это твое время, дружище

Бывает же…

На «ты» с вселенной

«Мелочи» жизни

Просто еще один пляж

Блондинка

Лицо партийной национальности

Червь сомнения

Этот мир придуман не нами

Пока не кончится рыба

Убунту

Любовь и покер

Мастерам психологического мазохизма

Хроника пикирующего пеликана

Средство от депрессии

Педагогика

Соня кактамаэ

Просто любовь

Мастер дзен

Жизнь

Лучшие дни всегда впереди

Не пропадать же двум афоризмам!

Блондинка и айфон

Кого мы любим?

Паноптикум

Сборная Исландии

Ко дню йоги

О йоге

Апельсиновое дерево, или история моего брата

Странное дело

Фортепиано

О Невзорове, боевых бакланах и йоге

Дождь и кайф

Группа инвалидности

Кому памятник?

Гендерное

Будет ли правильным звонок?

Камни, горошек, песок и вода

Кстати, почему?

Педикюр и маникюр

Десять минут

Мораль

А потом опять…

Дуэт

Все в порядке

Алкоголь и юмор

Благие намерения

Больше и лучше

После урагана. О смерти и жизни

Ретроград

Планета, где я нашел жизнь

Папа, ты уже не поймешь

Школа логики, или почему погрустнел папа

Старые фотографии

Статистика счастья

Просто и надежно

Старость и радость

Еще одни нескучные старики

Где-то садится, а где-то встает

Человек не должен становиться старым

Тайна старого ирокеза

Кого берегут боги

Чем и с кем дурачиться в старости?

Война и мир

Что я привез с дерьмовой войны

Петь, читать и путешествовать

Каков ты к миру…

Инструмент работы с любовью

Самец кролика

У меня есть мечта…

Жена или интересы родины?

The greatest generation. Величайшее поколение

А зачем маршировать?

Зеркало как провокация

«Разберись, кто ты – трус иль избранник судьбы!»

Уроки японского

Не бойся!