Марина Бурик

Виртуализированный мир капитализма

Рецензенты:

Е. Н. Ведута – доктор экономических наук, профессор, заведующий кафедрой стратегического планирования и экономической политики Факультета государственного управления ФГБОУ ВО «Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова» (МГУ);

Г. В. Лобастов – доктор философских наук, профессор кафедры философии ФГБОУ ВО «Московский авиационный институт (национальный исследовательский университет)» (МАИ)

© Бурик М. Л., 2022

© Издательство «Знание-М», 2022

Введение

Виртуализация как предмет исследования

О некапиталистической капиталистичности

Об отдельных явлениях, которые можно отнести к тому, что мы называем словосочетанием «некапиталистическая капиталистичность», писали многие исследователи на протяжении всего XX и пишут в XXI веке. Маркс об этом писал еще в XIX веке: «Но как только народы, у которых производство совершается еще в сравнительно низких формах рабского, барщинного труда и т. д., вовлекаются в мировой рынок, на котором господствует капиталистический способ производства и который преобладающим интересом делает продажу продуктов этого производства за границу, так к варварским ужасам рабства, крепостничества и т. д. присоединяется цивилизованный ужас чрезмерного труда. Поэтому труд негров в южных штатах Американского союза носил умеренно-патриархальный характер до тех пор, пока целью производства было главным образом непосредственное удовлетворение собственных потребностей. Но по мере того как экспорт хлопка становился жизненным интересом для этих штатов, чрезмерный труд негра, доходящий в отдельных случаях до потребления его жизни в течение семи лет труда, становился фактором рассчитанной и рассчитывающей системы. Тут дело шло уже не о том, чтобы выколотить из него известное количество полезных продуктов. Дело заключалось в производстве самой прибавочной стоимости. То же самое происходило с барщинным трудом, например, в Дунайских княжествах» [8]. Под некапиталистической капиталистичностью мы имеем в виду все то, что встроено в логику капитала – самовозрастающей стоимости – как сущностного и существенного общественного отношения и, тем не менее, выходит за пределы капиталистического товарного производства.

Можно условно выделить три разновидности некапиталистической капиталистичности.

К первой относится все то, что, базируясь на старых докапиталистических экономических укладах и способах эксплуатации, встраиваясь в логику самовозрастания стоимости, осуществляется как элемент воспроизводства капитала. Сюда относятся, главным образом, разнообразные возвратные формы, существующие на стадии империализма, а также приспособленные под себя капиталом разлагающиеся хозяйственные уклады и способы эксплуатации на всех этапах существования капитализма. В эпоху империализма докапиталистические формы эксплуатации человека человеком то вызываются к жизни, то опять разрушаются, а то и консервируются на целые десятилетия, в зависимости от изменения общего состояния экономики.

В частности, с этой точки зрения рассматривалось рабство в США и длительное существование крепостного права в России как важнейшие моменты развития капитализма в Европе. Основные подходы к этим явлениям обозначились в начале XX века. Они, так или иначе, идут от линий В. И. Ленина и Р. Люксембург. Отметим, что Ленин много писал о докапиталистических укладах как моменте существования капитализма в России. В частности, в своей полемике с народниками он, анализируя кустарные промыслы и сельское хозяйство, убедительно показывал, каким образом капитал подчиняет себе докапиталистические способы эксплуатации [2].

Роза Люксембург, в свою очередь, говорила о некапиталистической периферии с докапиталистическим укладом как об обязательном условии расширенного воспроизводства при капитализме, то есть существования капитала как господствующего общественного отношения и капитализма как такового [3]. В этом она, как и многие современные теоретики, усматривает всеобщую тенденцию к исключительному мировому господству капитала. Предел развития капиталистического способа производства ими видится, таким образом, в полном захвате периферии и превращении местных форм труда в форму капиталистического наемного труда, полной пролетаризации населения. «Если это состояние достигнуто, то вступает в силу марксова схема: накопление, т. е. дальнейшая экспансия капитала, становится невозможным, капитализм попадает в тупик, он не может больше функционировать в качестве исторического двигателя развития производительных сил, он достигает своей объективной экономической границы» [3], – утверждает Роза Люксембург. Ленин же, напротив, подчеркивал, что в эпоху империализма говорить о некапиталистической периферии не приходится, так как вся ее жизнь подчинена капиталу. И дело тут вовсе не в словах, а в том, как понимать движение капитализма, движение капитала и дальнейшие перспективы социализма как движения по уничтожению существующего положения вещей.

Тотальное господство капитала над трудом, на наш взгляд, заключается вовсе не в полной пролетаризации населения. Капитал как самовозрастающая стоимость является господствующим общественным отношением везде, где труд подчинен цели производства прибавочной стоимости, вне зависимости от характера этого труда.

У сторонников подхода Ленина и у сторонников подхода Розы Люксембург были диаметрально противоположные точки зрения на вопрос о месте и роли докапиталистических укладов в эпоху монопольного капитализма. Они не просто фиксировали момент сращения некапиталистических и капиталистических форм хозяйствования, но и ставили вопрос о значении этих форм для существования капитализма как такового. Таким образом, вопрос о докапиталистической капиталистичности поднимался и как теоретическая проблема, и как практический вопрос развития коммунистического движения. Под этим углом зрения интересны взгляды Фиделя Кастро, Эрнесто Че Гевары, Мао Цзэдуна и других лидеров, которые опирались в своей борьбе на пролетаризирующееся крестьянство. Ряд экономистов и социологов, так или иначе близких к марксизму, касаются в своих работах разнообразных аспектов докапиталистической некапиталистической капиталистичности (И. Валлерстайн, например).

Явления докапиталистической капиталистичности рассматривались также О. Шпенглером и многими другими теоретиками, однако не всегда в связи с пониманием тотальности капитализма как развитого товарного производства и логики капитала как самовозрастающей стоимости. В их работах можно найти ценные замечания на этот счет.

О докапиталистических укладах при капитализме многие экономисты и социологи писали также в том духе, что это еще недокапитализм. В частности, в кругу этих идей сформировано представление о «развитых» и «развивающихся» странах. Но работы подобных авторов мы можем брать во внимание только как источники данных разной степени надежности, а не как теоретический разбор вопроса. Момент вписывания докапиталистических отношений в логику капитала авторами не рассматривается. Наоборот, всячески подчеркивается недоразвитость капиталистических отношений как таковая, без надлежащего анализа ее взаимосвязи с мировой системой товарного производства. Это – чистой воды идеология.

Важно отметить, что докапиталистическая некапиталистическая капиталистичность (разнообразные возвратные формы) постоянно воспроизводится в зависимости от колебаний рынка и, в частности, колебаний на рынке рабочей силы. Наряду с развитием современной индустрии (которую некоторым удобнее называть постиндустрией, от чего суть дела не меняется) постоянно воспроизводится низведение живых человеческих индивидов до примитивного ручного доиндустриального труда. Воспроизводятся докапиталистические формы эксплуатации, предусматривающие натуральное или, в лучшем случае, простое товарное хозяйство. Люди в своем общественном бытии (во всех его аспектах) скатываются назад в докапитализм. На данном этапе развития общества это отчетливо видно на эмпирическом уровне. Мы наблюдаем и отношения рабства, и феодальные, и полуфеодальные отношения с их личной, а не вещной (собственно капиталистической) зависимостью людей, которые постоянно воспроизводятся именно в системе господства капитала. Так что эти явления должны быть поняты исходя из понимания современного общества как определенной исторической целостности, выведены из логики капитализма как целого. В конечном счете, они не могут быть действительно поняты вне этой логики целостности.

Вторая разновидность некапиталистической капиталистичности – это все то, что порождает функционирование и развитие логики капитала при социализме. Эта некапиталистическая капиталистичность, конечно же, совсем другого рода. Казалось бы, она имеет мало общего с докапиталистической некапиталистической капиталистичностью. Однако их объединяет одна важнейшая черта: и та и другая воспроизводятся по логике капитала как сущностного и существенного, если выражаться языком Гегеля, «действительного», необходимого общественного отношения.

Дело в том, что историческая роль капитала как существенного общественного отношения для развития производительных сил не может быть исчерпана при капитализме. Потому что прибавочный труд при капитализме не только создает свободное время для постоянно появляющихся новых отраслей производства, не только ведет «к большему разделению общественного труда, совокупного труда общества», но и создает предпосылки для передачи раздробленных производственных функций вещам. При безраздельном господстве капитал сам становится препятствием доведения развития производительных сил до предела, за которым преодолевается вещный характер живого человеческого труда. Капитал как самовозрастающая стоимость постоянно воспроизводит вещный характер труда там, где он уже достиг своего предела развития и может быть передан вещам. Развитие производительных сил отбрасывается назад там, где наметилась тенденция к преодолению капитала как общественного отношения. Это относится главным образом к характеру и способу использования технологий при капитализме, когда использование по-капиталистически новых технологий воспроизводит все тот же машиноподобный человеческий труд. Поэтому наука при капитализме не может окончательно превратиться в непосредственную производительную силу, а при воспроизводстве вещного характера труда воспроизводятся в том числе и самые отсталые его формы, о которых упоминалось выше. Потому последовательное проведение логики капитала как определяющей неуклонное развитие производительных сил является важнейшей задачей именно социалистического общества. То есть социализм должен завершить развитие капитала как общественного отношения для того, чтобы преодолеть его.

И здесь важно также всегда иметь в виду, что социализм собственной природы не имеет, а, будучи переходом от капитализма к коммунизму, является борьбой капиталистических тенденций и новых коммунистических. Капиталистические тенденции – социалистическая капиталистичность, – развиваясь стихийно, ведут назад в капитализм, в то время как коммунистические, к которым можно отнести также доведение социалистической капиталистичности до своего собственного исчерпания, а следовательно, и отмирания, могут быть развиты только сознательно, тем более что эти тенденции не просто переплетены, но и превращаются друг в друга. Без наработанной всей предшествующей историей теории здесь не обойтись. Более того, соотношение теория/практика меняется, так как речь идет о сознательном управлении обществом своим собственным развитием.

В связи с этим, а также в связи с вопросом понимания специфики социалистической некапиталистической капиталистичности стоит сказать несколько слов о теории. На наш взгляд, в Советском Союзе, где марксизм признавался официальной государственной теорией, после смерти Ленина не осталось теоретиков-марксистов достаточного масштаба. В этом вопросе мы спокойно можем сослаться на авторитет Ленина. В любом случае как его сторонники, так и противники не могут не признавать его верным последователем Маркса. В 1922 году Ленин в своем «Письме к съезду» говорил о личных качествах лидеров партии, уделяя особое внимание Сталину и Троцкому. Он писал: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью. С другой стороны, тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС, отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела». Ленин, который всегда подчеркивал важность теории, вообще не говорит о Сталине и Троцком как о теоретиках. В том же письме он отмечает: «Бухарин не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии, но его теоретические воззрения с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским (курсив наш – М. Б.), ибо в нем есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектику)» [7, с. 345]. Как известно, именно по Бухарину учились диалектике целые поколения советских людей. Таким образом, уже в 1922 году Ленин констатирует кризис в марксистской теории.

Спустя почти полвека, в 1966 г., один из лидеров Кубинской Революции Эрнесто Че Гевара, говоря об экономике Советского Союза, указывает на очень важное обстоятельство: «Я хочу сказать лишь, что мы являемся свидетелями некоторых феноменов, происхождение которых связано с кризисом теории, а теоретический кризис возник потому, что было забыто о существовании Маркса, и потому, что основываются только на части (курсив наш – М. Б.) трудов Ленина, ведь Ленин 20-х годов – это только малая часть Ленина» [6, с. 513]. В 70-х и 80-х годах, как известно, партийные лидеры и деятели СССР были очень далеки от теории и в основном бессознательно руководили процессом уничтожения социализма в СССР.

Мы вынуждены констатировать факт, что развитие марксизма не поспевало за реальным движением, и поэтому теория не давала ответов на насущные вопросы революции, на те вопросы, не решив которые, революция была обречена на поражение. То, что теории не уделялось достаточного внимания, привело к потере ориентиров, утрате пролетарской линии партией диктатуры пролетариата. Задача этой партии в первую очередь заключается в том, чтобы руководить уничтожением пролетариата как класса, то есть – преодолением разделения труда, всех отчужденных классовых форм человеческого бытия. Эта основная задача, которой должны быть подчинены все остальные задачи партии, была полностью забыта партией.

Конечно, нельзя сказать, что для развития марксизма в СССР вообще ничего не было сделано. Не следует забывать о вкладе в разработку марксистской эстетики (Лифшиц, Канарский и др.), марксистской психологии (Выготский, Леонтьев, Давыдов, Лурия), теоретическую разработку и практическое применение марксистской педагогики (Макаренко, Мещеряков, Соколянский), вкладе в развитие марксистской философии и диалектической логики (Лукач, Ильенков, Босенко и другие), огромный труд, проделанный В. М. Глушковым и не только. Однако это – капля по сравнению с огромным морем потребностей революции в развитии марксистской теории.

На самом деле философов и экономистов, которые были бы последовательными марксистами, в Советском Союзе было не так уж и много. Например, Э. В. Ильенкову часто приходилось защищать марксизм от прочно укрепившихся к шестидесятым годам в Советском Союзе антимарксистских воззрений рядящихся в марксистские одежды позитивистов, в том числе и в вопросах экономической теории.

А что касается того, что мы назвали социалистической некапиталистической капиталистичностью, Ильенков в свое время высказал ценное замечание: «Я тоже привык представлять себе нынешнюю полосу с точки зрения примерно тех же категорий, как фазу на пути от формального «обобществления» – к реальному, до которого, увы, видимо, еще далековато. Печально, однако, то, что во всем этом движении мало ясного теоретического понимания и слишком много фразы, много демагогии, отчего процесс и протекает так мучительно и с такими издержками, которые едва ли превышают потенциальные выгоды от формального обобществления, едва ли не сводят их на нет». Эти слова были написаны Э. В. Ильенковым в начале 1968 года в письме к Ю. А. Жданову. В том же письме (как раз для приобретения теоретической ясности) он настаивает на том, чтобы четко разделить те тенденции, которые ведут к реальному обобществлению, и те, которые являются враждебными этому движению, «то есть совершенно четко определить права формализма, вытекающие из его реальных возможностей, и ясно очертить ту сферу, которая формализму реально не подвластна» [1].

Нам не раз приходилось встречаться с трактовкой этих слов в том духе, будто бы Ильенков выступал за мирное сосуществование сфер общественной жизни, управляющихся научно, и рынка и предлагал для этого мирного сосуществования разделить их, чтобы государство не вмешивалось в то, что по праву принадлежит рынку Между тем мысль Эвальда Васильевича гораздо глубже, чем это представляется авторам подобной трактовки. Да, он действительно предлагает разделить то, что находится в компетенции рынка, и то, что реально может быть обобществлено (то есть обратно присвоено человеком), но никак не для того, чтобы пустить процесс «на самотек», а для того, чтобы ясно видеть «линию фронта» в войне капиталистического с коммунистическим в социалистическом обществе. Тем самым он ставил вопрос о социалистической капиталистичности как практическую проблему, требующую как можно более быстрого разрешения, опираясь на теоретическую ясность. А такой ясности как раз и не хватало. На деле даже отказались от простого, но очень четкого марксова и ленинского определения социализма как переходного периода от капитализма к коммунизму и объявили социализм отдельной общественно-экономической формацией.

Проблема отсутствия теоретического понимания вопросов социализма и, в частности, социалистической капиталистичности, поднятая Э.В. Ильенковым в письме к Ю.А. Жданову, проблема отсутствия видения «линии фронта» в борьбе нового со старым действительно остро стояла на протяжении всего периода существования советского социализма.

Еще задолго до этого письма по вопросам социализма проводилось множество публичных дискуссий, в которых участвовали представители различных экономических школ, философы и не только. Вопрос о том, что мы назвали здесь социалистической капиталистичностью, был как раз основным. Он ставился не только как проблема план/рынок, но и как вопрос о том, что и как, собственно, нужно планировать.

В брошюрке «Экономические проблемы социализма в СССР» И.В. Сталин на вопрос, что нужно планировать, отвечает так: «Следовательно, обеспечение максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества, – это цель социалистического производства» [4]. Далее он специально уточняет, что «непрерывный рост и совершенствование социалистического производства на базе высшей техники, – это средство (sic!!!) для достижения цели» [4]. Величайшая заслуга Сталина состояла в том, что он вовремя поставил этот вопрос. Однако, сталинский ответ на него как стратегическая линия социалистического правительства нес с собой много опасностей именно потому, что производство признавалось лишь средством для удовлетворения потребностей общества. Ту же ошибку мы находим у главного оппонента Сталина – Л. Троцкого. В «Преданной революции» он тоже поднимает вопрос об удовлетворении возрастающих потребностей: «Если считать, что задачей социализма является создание бесклассового общества, основанного на солидарности и гармоническом удовлетворении всех потребностей, то в этом основном смысле в СССР социализма еще нет и в помине». [5] И такое понимание у главнейших на тот момент теоретиков социализма было в то время, когда капитал стихийно начал уже заниматься непосредственным производством потребностей, а не просто их удовлетворением.

Эта идея об удовлетворении потребностей общества, в конце концов, не выходит за пределы круга идей, отвечающих именно капиталу как общественному отношению. Косыгин и Либерман тоже придерживались той же точки зрения, а косыгинская реформа имела своей целью не возврат к капитализму, а опять-таки удовлетворение постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества. Все мероприятия, проводившиеся в сфере производства, были лишь способами достижения этой цели.

Ответу Сталина можно и нужно противопоставить ответ Ленина, намеченный лишь в общих чертах в работе «Государство и революция» [14]. В разделе «Экономические основы отмирания государства» он указывает на тот минимальный уровень уничтожения общественного разделения труда, который смог бы коренным образом преобразовать отношения людей относительно управления обществом. Достижение этого, а затем и следующего уровня только и может быть целью социалистического производства. В таком случае основой плана (целью планирования) является не то, что должно получиться в результате процесса производства (удовлетворение потребностей или прибыль), а изменение самого этого процесса, роли и места человека. Только спланированное разотчуждение может быть альтернативой кризису плановой экономики.

Важнейшим вопросом социалистической капиталистичности является вопрос уничтожения товарного производства, который был одним из центральных в дискуссиях. В частности, Сталин, отвечая на замечания о товарном производстве, делал следующую, очевидную на сегодняшний день ошибку: «Следовательно, наше товарное производство представляет собой не обычное товарное производство, а товарное производство особого рода, товарное производство без капиталистов, которое имеет дело в основном с товарами объединенных социалистических производителей (государство, колхозы, кооперация), сфера действия которого ограничена предметами личного потребления, которое, очевидно, никак не может развиться в капиталистическое производство и которому суждено обслуживать совместно с его “денежным сектором” дело развития и укрепления социалистического производства» [4]. Упускалось из виду как раз то, что любое товарное производство, развиваясь, ведет к капитализму, так как воспроизводится отчужденный характер труда и связь производителей через рынок.

Определенную роль в разработке вопросов преодоления социалистической некапиталистической капиталистичности сыграли так называемые экономисты-нетоварники, которые, пусть и не всегда по-марксистски последовательно, рассматривали те или иные альтернативы товарному производству Однако, опять же, они составляли меньшинство среди экономистов.

Марксизм постепенно утрачивал свои позиции в среде советских политэкономов. В дискуссии 1962-64 годов в борьбе между учеными и хозяйственниками, отстаивающими ту точку зрения, что развивать товарное производство ни в коем случае нельзя, предлагавшими альтернативные товарному способы организации народного хозяйства, и рыночниками, выступающими за «экономические» механизмы регулирования производства, победили, как известно, рыночники. Многими теоретиками, в том числе ак. В. С. Немчиновым, ак. С. Г. Струмилиным, экспертами Госплана СССР, а главное, партией были поддержаны идеи уже упомянутого Е. Г. Либермана, изложенные в статье с кричащим названием «План, прибыль, премия». Его идеями руководствовались при проведении косыгинской реформы 1965–1971 гг., в результате которой все больше и больше применялись «экономические рычаги управления экономикой»: материальное стимулирование работников как способ повышения заинтересованности трудящихся в результатах своего труда (само по себе материальное стимулирование отдельных работников отнюдь не было спецификой реформы, оно применялось и до нее, специфика реформы состояла в том, что предприятия получали право оставлять у себя часть прибыли для коллективного “стимулирования”, что вело к противопоставлению коллективного интереса общественному, то есть создавало основу для анархо-синдикализма); самофинансирование предприятий; прибыль как главный критерий эффективности и цель деятельности предприятий, которые стали основной хозяйственной единицей. И это оценивалось не как отступление или поражение, а как развитие социализма. Развитие товарного производства понимали как шаг вперед. Аргументировалось это тем, что товарное производство развивается в социалистической стране, а это значит, что оно тоже социалистическое. А ведь от этого развитие товарного производства не переставало быть движением назад к капитализму, который есть не что иное, как общество развитого товарного производства.

Косыгинская реформа была всего-навсего закономерным результатом и моментом развития хозяйственной системы, которая начала складываться еще во времена НЭПа, вынужденного отступления, для того, чтобы обеспечить стране ресурс для дальнейшего развития социализма. Конечно, НЭП – развивающийся по собственным законам капитализм в государстве диктатуры пролетариата – был свернут, но от него осталась разрозненность предприятий, связанных между собой не только государственным планом, но и хозяйственным расчетом, то есть денежно-товарными отношениями. Родимые пятна старой капиталистической системы сохранились и в отношениях работников с предприятиями – имеется в виду сдельная оплата труда и вообще вся система материального стимулирования работников, которая воспитывает в трудящихся стремление к обогащению. При такой системе труд каждого отдельного работника осуществляется не как необходимость участвовать в важном деле всего общества, а как средство приобретения материальных благ.

Именно поэтому так важно было видеть «ясную картину – картину борьбы взаимоисключающих принципов, а не их «диффузии», что хуже открытой и честной борьбы, ибо диффузия превращает всю эмпирию в одну серую кашу» [1]. И, поскольку теоретической ясности было очень мало, Ильенков как марксист предлагал для начала открыто признать права денежно-товарных отношений там, где эти отношения реально господствуют, чтобы не было иллюзий, будто эта стихия управляется сознательно. «Видимо, иного противовеса формализму, возомнившему себя раньше времени «реальностью», кроме открытого признания прав товарно-денежных отношений, нет. Так что существующую ситуацию и надо, наверное, познать методом «раздвоения единого», – богу богово, кесарю – кесарево, то есть совершенно четко определить права формализма, вытекающие из его реальных возможностей, и ясно очертить ту сферу, которая формализму реально не подвластна. И пусть она конституируется сама, как знает, ибо стихия тоже содержит в себе свой «разум» – и иногда более разумный, чем формальный. Тогда и формальный разум сделается, может быть, несколько более самокритичным и поворотливым – каковым он сам по себе, боюсь, не сделается никогда.

Формально обобществить можно ведь с пользой только то, что уже реально для этого созрело. Иначе из этого выйдет только вред и издевательство, застой. Особенно при нынешнем состоянии теоретического разума. Не надо заглатывать больше, чем способен переварить желудок. Эту истину мы слишком часто забывали, оставшись без Ленина. Слишком часто принимали свой относительный разум за Абсолютный, за всемогущий, за всеведущий» [1].

Эрнесто Че Гевара, размышляя о развитии системы хозяйственного расчета в СССР, писал: «происходит возвращение к капитализму» [6, с. 511]. «Все проистекает из ошибочной концепции – желания построить социализм из элементов капитализма, не меняя последнего по существу» [6, с. 511]. Системе хозяйственного расчета Че Гевара противопоставляет систему бюджетного финансирования, рассуждая, в сущности, о социалистической некапиталистической капиталистичности.

Но здесь не место подробно разбирать весь этот опыт теоретической и практической борьбы. Социалистическая капиталистичность, а также теоретические и практические подходы к ней – это отдельная тема, которая нуждается в специальном обстоятельном исследовании. Здесь же хотелось бы просто отметить моменты, характеризующие ее специфику по сравнению с другими видами некапиталистической капиталистичности.

Третий вид некапиталистической капиталистичности – это собственно капиталистическая некапиталистическая капиталистичность. То есть та некапиталистичность, которая порождается дальнейшим развитием капитала по его собственной логике в пределах капитализма и выходит за пределы вещной логики товарного производства, являясь при этом условием его существования. Ее появление связано с определенным характером существования и развития современного капитализма.

Она заключается в том, что капитал как общественное отношение в своем становлении ведет к выходу производства за пределы товарной логики, и этот выход остается в этой логике, являясь условием того, чтобы товарное производство и воспроизводство капитала вообще было возможным. Общественные отношения в этой системе производства отрываются от своей основы, но именно в этом отрыве и через этот отрыв эта основа воспроизводится. Вот эта некапиталистическая капиталистичность, этот отрыв, который начинает определять и воспроизводить свою основу, нуждается в данный момент в особо тщательном исследовании. Это и есть то, что мы называем виртуализацией социально-экономических процессов в широком понимании. Она основана всегда на использовании передовых, не капиталистических уже по сути, технологий по-капиталистически. Это – перезревшие капиталистические отношения, осуществляющиеся в некоторых важнейших моментах.

Мы здесь лишь в общих чертах укажем на них. Некоторые из особенностей виртуализации социально-экономической жизни достаточно хорошо исследованы теоретиками начала XX века. Однако сами эти особенности в то время были еще недостаточно развиты. Другие же вообще еще не получили тогда своего развития. Однако на протяжении XX века они развивались и были так или иначе осмыслены.

1. Первый момент заключается в появлении финансового капитала и отрыве финансов от непосредственного производства товаров. Финансы начинают играть относительно самостоятельную и во многом определяющую роль с помощью различных механизмов перераспределения произведенной стоимости – через инвестирование в капитал. О новой роли банков при империализме и о появлении финансовой олигархии как важнейшей черте современной стадии развития капитализма (империализма) писали много, важнейшие выводы для научного коммунизма из этого сделал Ленин [11].

Дальнейшее развитие финансовой системы привело к привязке мировой экономики к одной мировой валюте, отмене золотого стандарта в обеспечении этой валюты, в конечном итоге, созданию современной системы финансов со своими институтами, в которой существуют современные инвестиционные и платежные системы. Эта система сейчас трансформируется с выходом на мировую арену новых крупных капиталистических государств. Как момент нового перекраивания мира осуществляется попытка выведения части мировой экономики из-под доллара, а также создаются новые финансовые институты. Но это не меняет сущности финансовой системы.

В свое время словосочетание “виртуальный капитал” использовалось еще Марксом. Рассматривая кругооборот производительного капитала, а именно накопление и воспроизводство в расширенном масштабе, Маркс пишет следующее: “Так как пропорции, в которых может расширяться процесс производства, определяются не по произволу, а предписываются техникой, то реализованная прибавочная стоимость, хотя бы она и предназначалась для капитализации, нередко лишь посредством повторения нескольких кругооборотов достигает такого размера (следовательно, должна быть накоплена до такого размера), при котором она действительно может функционировать как дополнительный капитал или войти в кругооборот капитальной стоимости, совершающей свой процесс. Следовательно, прибавочная стоимость затвердевает в сокровище и составляет в этой форме скрытый денежный капитал. Скрытый (latent), – потому что он не может действовать как капитал, пока остается в денежной форме. Следовательно, образование сокровища является здесь моментом, входящим в процесс капиталистического накопления, сопровождающим его, но в то же время и существенно отличным от него. Отличным, – потому что образование скрытого денежного капитала не расширяет самого процесса воспроизводства. Наоборот, скрытый денежный капитал образуется здесь потому, что капиталистический производитель не в состоянии непосредственно расширить размеры своего производства” [9].

Ф. Энгельс делает к этому следующее примечание. “Выражение «latent», «скрытый», заимствовано из представления физики о скрытой теплоте, почти устраненного теперь теорией превращения энергии. Поэтому в третьем отделе (позднейшая редакция) Маркс заменяет его выражением, заимствованным из представления о потенциальной энергии: «потенциальный», или, по аналогии с виртуальными скоростями Д’Аламбера, «виртуальный капитал» [9].

Маркс связывает виртуальный капитал с необходимостью для расширения производства иметь капитал именно в денежной форме, да еще и определенного размера, чтобы он мог функционировать как капитал. И, хотя это словоупотребление еще не было разработанным понятием, а как отмечает Энгельс, аналогией, тем не менее, Марксом было указано то “место” в движении производительного капитала, которое обуславливает появление фиктивного капитала и далее – финансового капитала. Маркс выделил пункт, из которого в дальнейшем исходит финансовая виртуализация. Необходимость капитала в денежной форме и способ образования этого денежного капитала создают дальнейшую возможность формирования и развития финансового капитала.

Финансовая виртуализация началась исторически первой и исходила она именно из указанного пункта. Из теоретических работ, где осмысливается этот процесс, представляет интерес работа Рудольфа Гильфердинга [10]. Наиболее ценной является работа В.И. Ленина, который, среди прочего, критиковал Гильфердинга за неполное, а потому и не вполне (это «не вполне» дорого стоило) верное понимание финансового капитала. На основе исследования развития системы финансового капитала и империализма вообще Ленин выводит понимание эпохи империализма как кануна социалистических революций. Однако Ленин совсем не пользуется термином виртуальный, виртуализированный, виртуализация.

Работы о виртуальном капитале стали появляться значительно позже. Исследователи так же, как и Маркс, пользовались терминами виртуальный и виртуализированный, опять же, по аналогии. Эти термины перекочевали в современные социальные науки, в том числе и экономическую из области компьютерных технологий, а не непосредственно из “Капитала” (о том, как это происходило, речь пойдет ниже). Однако, современные авторы связывают, а иногда и отождествляют виртуальный капитал именно с финансовым капиталом вообще, или с его особой исторической современной формой, капиталом, функционирующим и развивающимся на базе современных компьютерных технологий. Например, российские исследователи А.В. Бузгалин и А.И. Колганов в статье “Деньги XXI века: виртуальный фиктивный финансовый капитал” [12] пишут следующее:

“…информационные технологии и электронные деньги создают адекватную технологическую форму для сращивания денег «в узком смысле слова» и фиктивного капитала в мировом масштабе, рождая виртуальный фиктивный капитал <.. > ”.

“Тем самым деньги становятся виртуальными и по своей технологической природе, и по социальной форме.

В первом случае – это продукт развития информационных технологий, создающих вид виртуальной реальности, заменяющей золото (металл), и возможность неограниченного перемещения и преобразования форм в информационных сетях и финансовых системах.

Во втором случае деньги виртуальны как продукт тотального корпоративно-сетевого рынка (последний находит в виртуальных деньгах адекватную меру ценности товаров – тоже все более виртуальных – и средство своего функционирования) и виртуального финансового капитала, «живущего» в информационных сетях”.

“Соединение названного носителя и социальной формы превращает виртуальные деньги в особую (финансовую) суперсеть, «паутину паутин» (у которой, естественно, есть и свои «пауки»). Так виртуальный капитал как «суперсеть» (сеть – «всеобщий эквивалент») обретает особую роль – всеобщего полустихийного регулятора «сетевого рынка», ибо он играет роль универсального «оценщика» (NB! он же выполняет функцию меры стоимости) компаний-сетей и, опосредовано, всех товаров, плюс универсального средства (механизма, посредника, властителя) трансакций”.

Мы видим, что виртуализированный капитал понимается как фиктивный финансовый капитал, функционирующий на базе современных технологий (что специально подчеркивают авторы). Он рассматривается как особая современная историческая форма функционирования финансового капитала, отличающая его от “обычного” финансового капитала, как результат развития последнего. Тот же подход авторы развивают и в книге “Глобальный капитал. В 2-х тт. Т. 2. Теория. Глобальная гегемония капитала и ее пределы («Капитал» re-loaded)” [13]. В этом отношении А.В. Бузгалин и А.И. Колганов представляют собой определенное течение в рассмотрении виртуального капитала современными экономистами. Такое узкое и неверное представление о виртуальном капитале, с одной стороны, с уклоном в финансы, с другой – в “технологическую” сторону, на наш взгляд, связано как с невладением категорией идеального (непониманием идеальности денег), так и с отсутствием какого-либо понятия социальной виртуализации, вместо которого используются растиражированные маркетологами бытовые представления. Ряд современных экономистов вообще просто отождествляют виртуальный капитал с финансовым без каких-либо оговорок. В современной специализированной литературе не так уж редко можно встретить, когда пишут “виртуальный”, а в скобках уточняют – “финансовый” капитал. Виртуализация современной экономики в основном выделяется и осмысливается в форме финансов. Что же касается сферы производства, здесь виртуализация рассматривается чаще всего в прямом “компьютерном” или чуть шире – “коммуникационном” смысле и в основном связана с созданным маркетологами бытовым представлением о виртуальной реальности и ее непосредственным производством.

Однако, вернемся к нашему исследованию.

2. На стадии империализма производство товаров не просто дополняется нетоварным производством, но и начинает зависеть от непосредственного производства человека как потребителя товаров. Развивается непосредственное формирование потребностей, поскольку товары должны продаваться. Далее система производства и продажи отдельных товаров превращается в систему производства образа жизни. Таким образом, индивиды и их поведение вписываются в стандарты потребления. Развиваются целые отрасли по формированию потребностей, то есть по непосредственному производству человека, но только в целях самовозрастания стоимости. “Чистый” капитализм – это вещное производство, где живые люди – побочный продукт производства вещей. А тут уже напрямую производят человека, пусть даже и под вещи. Можно выделить основные этапы становления этой некапиталистической капиталистичности (производственной виртуализации): 1) реклама вещей, 2) переход к формированию образа жизни, 3) производство форм коллективности, через которые этот образ жизни становился культурным стандартом. Происходит трансформация системы производства и продажи отдельных товаров в систему производства образа жизни, где индивид в потреблении уже даже не выступает субъектом. «Семья Джонсов» становится идеалом и торговой маркой. Этот симулякр вписывает в стандарт потребления поведение индивида. Таким образом, не индивид движется и потребляет, а его движет, потребляет культурное поле потребления. Происходит отрыв производства человека от производства вещей, который в свою очередь начинает играть роль момента, определяющего производство вещей. В гуманитарных науках эти реальные тенденции давали основания для появления идей сначала «общества потребления», а потом «общества переживания» и о переходе от одного к другому. Эта тенденция наиболее чувствительна и воплощается в жизнь в странах, которые в мировой системе являются главными потребителями.

3. Третья тенденция, противоположная второй, развивающаяся на тех же, что и вторая, основаниях, заключается не в производстве, а в уничтожении как производителя, так и потребителя, а вместе с тем технологий, инфраструктуры и уже произведенных товаров как необходимом моменте существования современной мировой экономической системы. Речь идет о войне, которая не только является инструментом передела мира между монополиями, но и условием их существования, поскольку создает простор для нового капитала. Капитал, таким образом, создает себе сферы приложения там, где простора для этого приложения уже не было. Сама по себе война – прибыльный бизнес. Речь идет как о военных заказах корпорациям, так и о частных военных компаниях. Но дело не только в этом и не только в переделе мира, который осуществляется военными средствами, но и в том, что война как причина масштабных разрушений и уничтожения как производительных сил, так и людей, отбрасывая общество назад, открывает возможность для начала нового глобального цикла капиталистического производства. Послевоенная разруха является простором для восстановления, в процессе которого капитал функционирует как капитал.

4. Стоит выделить в отдельный пункт уже упомянутое выше производство действенных реальных форм ложной коллективности и коллективной деятельности. Эти формы коллективности относятся к трем вышеперечисленным моментам. Мы их выделяем потому, что они нуждаются в специальном рассмотрении. От понимания логики их производства и воспроизводства зависит понимание возможности построения реальной коллективности в современных виртуализированных общественных процессах.

Все эти моменты важно понять как единый процесс, осуществляющийся в общей логике современного капитализма и капитала как самовозрастающей стоимости. Поскольку изменять предмет мы можем только по его собственной логике, наша задача – трансформировать капитализм и тем самым перейти на более высокую ступень. В связи с этим нужно, во-первых, понять все вышеперечисленные моменты виртуализации, а также ее связь как с капиталом как сущностным и существенным общественным отношением, так и с другими разновидностями некапиталистической капиталистичности. Во-вторых, нужно установить, могут ли быть моменты виртуализации точками разрыва, позволяющими изменить характер использования технологий и тем самым двигаться дальше в направлении уничтожения вещных отношений и вещного характера труда, к коммунизму? Если могут, то какие и как? Для того чтобы стало возможным девиртуализирование, нужно раскрыть специфику и логику виртуализации социально-экономических процессов, а без этого современный капитализм не будет понят в достаточной мере и, значит, не будет преодолен.

Источники

1. Ильенков, Э. В. Письма Ю. А. Жданову / Э. В. Ильенков // Э. В. Ильенков: личность и творчество. – Москва: Языки русской культуры, 1999. – С. 258–261.

2. Ленин, В. И. Развитие капитализма в России / В. И. Ленин // Ленин В. И. Собрание сочинений в 55 томах. Том 3. – Москва: Издательство политической литературы, 1971. – 792 с.

3. Люксембург, Р. Накопление капитала: [перевод с нем.] /Р. Люксембург. – URL: http://www.leftinmsu.narod.ru/polit_files/ books/nakoplenie.html (дата обращения: 12.12.2021).

4. Сталин, И. В. Экономические проблемы социализма в СССР / И. В. Сталин. – Москва: Издательство политической литературы, 1952. – 96 с.

5. Троцкий, Л. Д. Преданная революция: Что такое СССР и куда он идет? / Л. Д. Троцкий. – URL: http://www.marxists.org/ russkij/trotsky/193б/betrayed/ (дата обращения: 12.12.2021).

6. Гевара, Э. Ч. Статьи, выступления, письма / Э. Че Гевара; пер. с исп. Е. Вороновой и др. – Москва: Культурная Революция, 2006. – 560 с.

7. Ленин, В. И. Письмо к съезду / В. И. Ленин // Ленин В. И. Полное собрание сочинений, издание пятое. Т. 45. – Москва: Издательство политической литературы, 1978. – С. 343–348.

8. Маркс, К. Капитал: перевод с нем. / К. Маркс. – Т. 1. Глава 8. – URL: https://www.esperanto.mv.ru/Marksismo/ Kapitall/kapitall-08.html#c8 (дата обращения: 12.12.2021).

9. Маркс, К. Капитал [перевод с нем.] / К. Маркс. – Т. 2. Глава 2. – URL: https://www.esperanto.mv.ru/Marksismo/ Kapital2/kapital2-02.html#c2.2 (дата обращения: 12.12.2021).

10. Гильфердинг, Р. Финансовый капитал: исследование новейшей фазы в развитии капитализма: перевод с нем. / Р. Гильфердинг. – URL: https://drive.google.eom/file/d/l-voRfNyyPhfEzehWEca54yZD 1Y JMzXs A/view (дата обращения: 12.12.2021).

11. Ленин, В. И. Империализм как высшая стадия капитализма / В. И. Ленин И ПСС. – 5 издание. Том 27 – С. 299–426.

12. Бузгалин, А. В. Деньги XXI века: виртуальный фиктивный финансовый капитал / А. В. Бузгалин, А. И. Колганов. – URL: https://www.alternativy.ru/ru/content/dengi-xxi-veka-virtualnyy-fiktivnyy-finansovyy-kapital-О (дата обращения: 12.12.2021).

13. Бузгалин, А. В. Глобальный капитал. В 2 т. Т. 2. Теория. Глобальная гегемония капитала и ее пределы («Капитал» reloaded) / А. В. Бузгалин, А. И. Колганов. – Издание 3-е, испр. и сущ. доп. – М.: ЛЕНАНД, 2015. – 904 с.

14. Ленин, В. И. Государство и революция: Учение марксизма о государстве и задачи пролетариата в революции / В. И. Ленин // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. – 5-е изд. – Т. 33. – Москва: Издательство политической литературы, 1974. – С. 1–120.

Виртуализация: термин и категория

Способ использования терминов «виртуальный», «виртуализированный», «виртуализация» в предлагаемом вниманию читателя тексте, очевидно, отличается от привычного словоупотребления. Это, конечно, касается не только этих слов. Но часть терминов, появившихся в первом варианте книги и в статьях, из которых этот вариант состоит, уже вошли в обиход настолько, что не предполагают ни ссылок, ни объяснений. Однако, выбор термина “виртуализация” и использования его для обозначения интересующего нас процесса вызывает вопросы. Поэтому недостаточно констатировать, что более удобного и подходящего слова просто не нашлось. Нужно еще и объяснить выбор.

Слово – это “живой”, функционирующий инструмент общения людей. Оно живет только в процессе его употребления, когда в нем и через него выражается общественно значимое представление, необходимое для деятельности человека. При помощи языка человек выражает способ деятельности с тем, что обозначается словами, или какую-то отдельную сторону этого способа (последнее характерно для однозначно определенных терминов, равных самим себе в процессе работы с ними). Тогда слово является, собственно, словом, связанным со своим значением, а не просто чисто материальным процессом колебания звуков, или сплетением начертаний, является непосредственным бытием идеального для нас. Речь идет о деятельности материальных существ в материальном мире, совместно производящих свою жизнь, – об общественном производстве. Оно и порождает, и имеет свой собственный идеальный план, выражающийся с помощью слов и языка как такового, понятого максимально широко, и не только при помощи его. Деятельность человека в материальном мире вызывает к жизни язык и даже выделяет внутри себя особую работу со словами. Однако, оторванные от своей основы, такие манипуляции, не будут идеальной деятельностью, то есть деятельностью с идеальным образом предмета.

При всей очевидности этого положения, связывание смысла со словом вне той общественной реальности, той культуры, где оно функционирует и наполняется смыслом, к сожалению, встречается еще в гуманитарных науках. В качестве такого рода казуса можно рассматривать то, как некоторые интерпретаторы терминов «виртуальный» и «виртуализация» ищут в античности истоки современного понятия виртуализации. Их взоры устремлены на корни «virtus» и «virt», характерные для слов, которые означали «возможный», «потенциальный» и даже «сила», «доблесть», «добродетель». В том же духе происходит обращение к более поздним трактатам, где встречается прилагательное «виртуальный». В частности, происходит отсылка к работе Фомы Аквинского, который употребил этот термин как синоним «потенциального»: «Ввиду этого следует признать, что в человеке не присутствует никакой иной субстанциональной формы, помимо одной только субстанциональной души, и что последняя, коль скоро она виртуально содержит в себе душу чувственную и душу вегетативную, равным образом содержит в себе формы низшего порядка и исполняет самостоятельно и одна все те функции, которые в иных вещах исполняются менее совершенными формами» [1]. Встречаются также указания на то, что в аналогичном значении данный термин использовался в работах Дунса Скота и Николая Кузанского.

Продемонстрированное выше обращение к истории слов может представлять лингвистический интерес, но не представляет никакого интереса для нашего исследования. Отсылки к теоретическим поискам Аквинского, Скота и Кузанского, когда речь идет о современной виртуализации, то есть к тому словоупотреблению, которое существовало тогда, когда не было не только современной виртуализации, но и предпосылок для нее, представляется нам нелепицей. История развития языка показывает нам, что слова постоянно меняют свое значение. Для новых явлений употребляются старые, оказавшиеся «под рукой», пригодные по ряду смысловых ассоциаций и внутренней форме слова. Первоначальное значение утрачивается, старый смысл заменяется новым. Л. С. Выготский в книге «Психология искусства» [2] указывает на то, что слово «мышь» когда-то означало «вор», и только со временем эти звуки стали обозначением мыши. Однако биолога, который изучение мыши начал бы с исследования происхождения названия этого животного, и уж тем более с апеллирования к его первоначальному смыслу, справедливо сочли бы сумасшедшим.

Современное употребление термина “виртуализация” пришло в социальные науки вовсе не из философии, а из технической сферы. Именно в технической сфере прочно закрепился этот термин и было сформировано современное понятие виртуального и виртуализации, которое имеет место там, где процесс воспроизводится на качественно новой основе, продолжается в этом воспроизведении и оказывает обратное влияние на свою основу. Как связаны техническое понятие виртуализации и понятие виртуализации социально-экономических процессов, на разработку которого и направлена наша работа, показал Миколай Загорский в рецензии на первую книгу о виртуализации [3]. Здесь же хотелось бы обратить внимание на то, что эти понятия, скорее, фиксируют схожие тенденции в развитии техники и в социальных процессах.

Хотелось бы только дополнить эти соображения некоторыми замечаниями. Это касается использования термина “виртуальная реальность”. В 1970-х годах в Массачусетском технологическом университете это словосочетание было введено в обиход для обозначения сконструированных при помощи компьютера трехмерных искусственных моделей реальности, создающих эффект присутствия в них. Этот эффект первоначально использовался в целях обучения в военной области в качестве тренажера для пилотов и т. и. Позднее эффект стал неотъемлемой частью развлекательных технологий: компьютерные игры, виртуальные экскурсии и т. д. Термин широко распространился благодаря маркетинговому ходу Жарона Ланье. Он использовал словосочетание “виртуальная реальность” как название нового класса продуктов, создаваемых при помощи компьютерных технологий. В таком значении это словосочетание стало частью массовой культуры. Соответственно, «виртуальность» и «виртуализация» в ряде случаев также стали восприниматься как производные от него – как на бытовом уровне, так и в социальных науках.

В самом узком смысле виртуализацию и виртуальность связывают исключительно с компьютерными технологиями и произведенными при помощи технологий эффектами. Далее шло расширение значения термина. Слова «виртуализация» и «виртуальная реальность» связывались не только с “компьютерной” реальностью, а с массовыми коммуникациями и масс-медиа в целом. Виртуализацию как особенность постмодерного общества, характеризующегося массовыми коммуникациями, рассматривали А. Бюль, М. Паэтау, М. Вэнстейм, А. Крокер.

Однако ряду авторов в социальных науках масс-медийная и «компьютерная» трактовка виртуальности и виртуальной реальности показалась слишком узкой и недостаточной. Они расширяют понятие виртуальности таким образом, что под него подпадает любая знаковая и символическая реальность, включая язык, а также любой идеальный образ и “система” образов – все, что относится к идеальному. Опираясь на такого рода понимание, например, А. Я. Флиер утверждает следующее: «Виртуальная реальность ведет свой генезис отнюдь не от компьютера и даже не от схоластической философии, а из самих глубин первобытности от начала символической деятельности человека, с создания системы симулякров, лишь условно и конвенционально обозначающих предметы и события слов, рисунков, лепных и резных изображений» [4]. В этом утверждении Флиер очень четко выразил суть одного из направлений в современном употреблении интересующей нас терминологии.

Такое широкое употребление терминов «виртуальное» и «виртуализация» обессмысливает их, сводя к уже созданным и разработанным в культуре вообще и в философии в частности, понятиям «идеальное» и «символическое». Это не проясняет специфику собственно виртуального и виртуализированного в современном обществе по отношению к идеальному как таковому, характерному для любого общества, а скорее, создает излишнюю тавтологичность. Слово здесь не служит для прояснения сути дела, а скорее затемняет ее.

Этого как раз мы и пытались избежать. Как подчеркнул в упомянутой выше рецензии Миколай Загорский: “Отношение ideele к виртуализации сложнее. Везде мы имеем дело с отрывом продукта деятельности от своей основы. Виртуализация явно подчеркивает не только противоположение продукта условиям своего возникновения (в этом нет ничего специфически капиталистического), но именно то, что продукт «желает» породить как свою основу то, что не предполагает его воспроизведения («передовые формы производства отсталости»). Именно эта логическая проблематика, которую Марина Бурик умещает в категории общественной виртуализации, никогда не была связана с категорией ideele. В то же время очевидно, что виртуализация как категория снимает ideele, а потому и может с последней путаться” [3].

Другое значимое направление в расширении употребления терминов “виртуальная реальность”, “виртуальный” и “виртуализированный” описывает А. Иванов. В своей брошюре «Виртуализация общества» он констатирует следующее: «Но не менее впечатляет тенденция расширительного, метафорического использования понятия “виртуальная реальность”. С его помощью в настоящее время обозначаются многие новые экономические, политические, культурные феномены, не связанные непосредственно с компьютеризацией, но обнаруживающие сходство логики человеческой деятельности с логикой виртуальной реальности. Сущностный принцип этой логики – замещение реальных вещей и поступков образами – симуляциями. Такого рода замещение можно наблюдать практически во всех сферах жизни современного человека, и это дает основание для целостного описания социокультурных изменений рубежа XX–XXI вв. как процесса/процессов виртуализации общества» [5]. К представителям этой традиции, на наш взгляд, относится и сам Иванов. В этом смысле акцентируется не знаковый, а симуляционный момент в оттенках значений. В таком контексте термин «виртуальная реальность» становится синонимом симулированной реальности. Это происходит вне зависимости от того, обозначается ли знаково-симулированная реальность, или как знаково, так и посредством других процессов. Это употребление тесно связано с концепцией симуляции Ж. Бодрияра. Симуляция, по Бодрияру, символична и возможна через символы, однако сама она – не символическая реальность, хоть и осуществляется через символы. В этом понимании симуляция предполагает разрыв символов и символизируемого содержания, и именно благодаря этому разрыву становится важнейшим моментом воспроизводства как содержания, так и символов как некоторой реальности вне содержания.

В такой трактовке терминов точно так же, как и в употреблении понятия «виртуального» в «компьютерном» и масс-медийном значении, а также в значении, отождествляющем виртуальное с идеальным и с символическим, сохраняется общий момент оторванности и дистанцированности виртуального от того, что составляет его основу. Этот оттенок значения наиболее ценен для нас. Благодаря ему слова “виртуальный” и “виртуализированный”, “виртуализация” и стали наиболее подходящими и были выбраны. Основываясь на общем моменте, характерном для всего спектра значений, мы посчитали возможным дальнейшее смещение акцентов именно на этот отрыв. Он более рельефно подчеркнут в техническом понятии виртуализации как абстракции средств воспроизведения некоторого процесса, при помощи которого процесс воспроизводится на качественно иной основе. Само смещение акцентов в науках об обществе позволяет передать необходимый нам смысл и делает возможным употребление термина «виртуализация» для обозначения предмета нашего исследования.

Следует отметить, что в том значении, в котором употребляется слово «виртуализация» в настоящей работе, оно не встречается у других авторов. Настоящая работа с разработками других авторов, употребляющих термин “виртуализация”, может не пересекаться вообще. При этом различные моменты того, что обозначается здесь этим словом, исследовались авторами, которые не пользовались им. Процесс общественной виртуализации начался тогда, когда технической виртуализации и соответствующего ей технического термина еще не было.

Для того чтобы избежать дальнейшей путаницы и превратных трактовок, мы считаем нужным еще раз обозначить здесь, что мы имеем в виду под «виртуализацией». Итак, виртуализация как социо-исторический процесс заключается в том, что капитал как общественное отношение в своем становлении ведет к выходу производства за пределы товарности, и этот выход остается в ее рамках, являясь условием того, чтобы товарное производство и воспроизводство капитала вообще было возможным. Общественные отношения в этой системе производства отрываются от своей капиталистической основы, но именно в этом отрыве и через этот отрыв эта основа воспроизводится. Этот процесс и является предметом нашего исследования.

Источники

1. Аквинский, Ф. Сумма Теологии / Ф. Аквинский. – URL: https:// azbyka.ru/otechnik/konfessii/summa-teologii-tom-1/ (дата обращения: 12.12.2021).

2. Выготский, Л. С. Психология искусства / Л. С. Выготский. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. – 480 с. – URL: https://www. marxists.org/russkij7vygotsky/art/psichologia-iskusstva.pdf (дата обращения: 12.12.2021).

3. Загорский, М. Заметки по книге Марины Бурик «Человек и экономика в виртуализированном мире» / М. Загорский. – URL: http://spinoza.in/theory/zametki-po-knige-mariny-burik-chelovek-i-e-konomika-v-virtualizovannom-mire-chast-pervaya.html (дата обращения: 12.12.2021).

4. Флиер, А. Я. Культура как виртуальная реальность / А. Я. Флиер. – URL: http://ifapcom.ru/files/Monitoring/flier_cult_ virt_reality.pdf (дата обращения: 12.12.2021).

5. Иванов, А. Виртуализация общества / А. Иванов. – СПб.:

Петербургское Востоковедение, 2000. – 96 с. ISBN 5-85803-154-4. – URL: https://thelib.ru/books/ivanov_andrey/

virtualizaciya_obschestva-read.html (дата обращения: 12.21.2021).

Гегелевская логика на службе у практического материализма

Разрабатывая учение о сущности [1], Гегель идет от видимости к основанию и тут же совершает обратное движение – от основания к миру явлений и далее к действительности. “Сущность как снятое бытие первоначально обнаруживает себя как видимость в самой себе, и определения этой видимости суть тождество, различие и основание. Последние есть единство тождества и различия, и как таковое оно есть вместе с тем различение себя от самого себя. Но отличение от основания столь же мало есть голое различие, сколь мало основание само есть абстрактное тождество. Основание есть снятие самого себя, и то, к чему оно снимает себя, результат его отрицания есть существование” [1]. Мысль движется через тождество и различие, доходящее до противоположности и до противоречия как живой жизни развития. Единый процесс осуществления и разрешения противоречия в основании понимается как порождающий все существующее. И то, что первоначально было видимостью, теперь выступает как положенные моменты движения отличающей себя от самой себя единой сущности – как явления, мир явлений. Таким образом вскрывается единство голой фактичности, и перед нами предстают не просто факты, а факты в логике их порождения.

Непосредственное единство сущности и существования понимается как действительность. Существующее в то же время действительно там и тогда, где и когда оно – существенный и не отживший момент движения сущности, – “острие”, “пик” ее развития, или, другими словами, – актуально-революционный момент. Далее в марксизме строится понимание действительной практики как изменения способа преобразования объективной реальности. Ставится вопрос отношения (связи) действительного, то есть актуально революционного момента движения с миром существующего, но недействительного. Создается методологическая оптика, позволяющая отличать действительную практику от псевдопрактики.

Первая часть изложенного Гегелем повторяющегося движения мысли (от видимости к основанию) изображает проникновение мысли в сущность. Вторая (от основания к действительности) – это реконструкция мыслью независимого от конструирующей мысли движения самой сущности, изображение движения к понятию предмета – пониманию предмета в его конкретности.

Таким образом, элементарное требование, выдвигаемое Гегелем к мысли, обязывает исследователя не просто анализировать, не просто сравнивать факты с фактами и делать выводы из этого сравнения, не просто классифицировать факты и искать связи между ними, какими бы разнообразными они ни были. Логическое требование обязывает вскрывать поверхностность эмпирии как видимости, искать единое основание всей пестроты относящихся к интересующему предмету явлений, в которых и через которые движется предмет. Факты не рассматриваются как отдельные, пусть даже связанные между собой и влияющие друг на друга (даже как конечная причина и следствие), так как вообще не являются чем-то самостоятельным. Исследовать их нужно как моменты движения тотальности, вскрывая закон предмета.

Предмет, таким образом, предстает не только со стороны своей “расчлененности” на отдельные факты и связи между ними, как при анализе, а, главным образом, как движущееся целое, через синтез всех существенных определений. Это тоже предполагает сравнение, сопоставление фактов с фактами. Однако здесь подразумеваются определенные условия их отбора и работы с ними. Факты, подлежащие изучению, должны быть узловыми точками развития предмета – различными ступенями этого развития. Должна быть исследована существенная связь между этими ступенями – последовательность и порядок, в которых они осуществляются.

В послесловии ко второму изданию “Капитала” Маркс специально привел большой кусок статьи из русского “Вестника Европы” с удачным описанием того, как материалистически проводить это требование в процессе исследования. Гегелевская же демонстрация такого подхода к познанию в чистой логической форме, пусть даже с позиций идеализма, уже сама по себе – основательная критика любого эмпиризма (даже если опустить прямые критические замечания, часто встречающиеся в “Логике” [2] Гегеля).

Неудивительно, что современный эмпиризм, там, где он выступает как философия (мышление о мышлении), вообще предлагает выбросить за борт категорию сущности и все, что с нею связано, как ненаучное. Это наблюдается даже у представителей некоторых направлений, относящих себя к марксизму. Самоотнесение таких школ к марксизму связано с общим критическим пафосом по отношению к капитализму. При этом отказ от гегелевских категорий подается как позиция материализма вообще. “Капитал” [3] – произведение прикладной логики, в котором с учетом требований, выдвигаемых гегелевской общей логикой, была переработана вся политическая экономия и исследован капитализм в его существенных определениях, представлен этим гносеологическим направлением как “тоже наука”, то есть как современный позитивизм (пост, нео– и т. д., даже так не называющийся).

Здесь не место критиковать позитивистов от марксизма и их концепцию “Маркс минус Гегель”. Это было блестяще сделано до нас лучшими представителями русской гегелевской традиции, в частности, Лениным. Важно только, что такие попытки подделать марксизм под нынешнее общее состояние науки как формы общественного сознания обусловлены той ролью, которая отведена науке в совокупности современных общественных отношений. Другими словами, отказ от категории сущности определяется состоянием и способом производства действительной сущности человека.

Современное понятие сущности человека является продолжением гегелевской традиции, точнее, материалистической критики Гегеля, сохраняющей все завоевания гегелевской диалектики в области мышления.

“Фейербах сводит религиозную сущность к человеческой сущности. Но сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений” [4]. В этом тезисе, по сути, заложено направление действительного (актуально революционного) развития гегелевской традиции и продуктивной критики Гегеля в области методологии: в “свернутом” виде содержится материалистический метод восхождения от абстрактного к конкретному

По этому пути далее идет формирование понятия. “Конкретное потому конкретно, что оно есть синтез многих определений, следовательно, единство многообразного. В мышлении оно поэтому выступает как процесс синтеза, как результат, а не как исходный пункт, хотя оно представляет собой действительный исходный пункт и, вследствие этого, также исходный пункт созерцания и представления. На первом пути полное представление испаряется до степени абстрактного определения, на втором пути абстрактные определения ведут к воспроизведению конкретного посредством мышления (речь идет о движении политэкономии как науки в понимании своего предмета от населения страны к все более абстрактным определениям (первый путь) и далее от абстракций к синтезу многих определений – М.Б.}. Гегель поэтому впал в иллюзию, понимая реальное как результат себя в себе синтезирующего, в себя углубляющегося и из самого себя развивающегося мышления, между тем как метод восхождения от абстрактного к конкретному есть лишь способ, при помощи которого мышление усваивает себе конкретное, воспроизводит его как духовно конкретное. Однако это ни в коем случае не есть процесс возникновения самого конкретного” [5].

Диалектико-материалистическое понимание сущности человека как совокупности всех общественных отношений и человеческого труда, в процессе которого производятся все общественные отношения как основания, входит в логический “прожиточный минимум” современного марксиста. Без него утрачивается материалистическое понимание истории. Это ведет к “кашеобразности” эмпирии, а освоение человеком производства своей действительности, в связи с которым только и могут разрабатываться исторически-продуктивные идеи, вообще остается “вне фокуса”.

Нас же интересует понятие движущегося предмета в его целостности, да и, к тому же, со стороны его имманентной границы. Задача, которая стоит перед нами, заключается в дальнейшей разработке рационально-адекватного понимания современного способа производства, осмыслении, необходимом для преобразования этого способа. Мы надеемся внести хоть немного больше ясности в дело понимания современных условий классовой борьбы. Соответственно, методологически мы должны опираться на всю предшествующую традицию теоретического мышления и особо аккуратно использовать гегелевскую оптику, позволяющую понять все явления как момент движения сущности, разворачивающейся в своей тотальности именно так, как ее взял на вооружение Маркс.

Источники

1. Гегель, Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Том 1. Наука Логики / Г. В. Ф. Гегель. – Москва: Мысль, 1974. – 452 с.

2. Гегель, Г. В. Ф. Учение о сущности. Наука Логики / Г. В. Ф. Гегель. – Типография М. М. Стасюлевича, 1916. – 242 с.

3. Маркс, К. Капитал. Критика политической экономии / К. Маркс // Маркс К. Соч. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2-е изд. – Т. 23. – М.: Издательство политической литературы, 1960. – 906 с.

4. Маркс, К. Тезисы о Фейербахе / К. Маркс // Маркс К. Соч. в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2 издание. – Т. 3. – Москва: Издательство политической литературы, 1955. – С. 1–4.

5. Маркс, К. Экономические рукописи 1857–1859 годов / К. Маркс // Маркс К. Соч. в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2 издание. – Т. 46. Ч. 1. – Москва: Издательство политической литературы, 1968. – 564 с.

Часть 1

Виртуализация

Раздел 1

Виртуализация и движение капитала

К вопросу о новой теории стоимости, изучения социальных параметров труда и теории субъективности

Майкл Хардт и Антонио Негри в книге «Империя» [1] отмечают один важнейший момент современной социально-философской и экономической теории, и делают это весьма точно. Речь идет об определенном понимании природы стоимости и, в связи с этим, об осознании современных социально-экономических процессов. Они сумели выразить эту господствовавшую уже почти полвека и продолжающую господствовать на сегодняшний день тенденцию весьма сжато, характеризуя работы итальянских экономистов, считающихся левыми. Но то же относится практически ко всем представителям теорий постмодерного и, главным образом, информационного общества. В большинстве своем они говорят о новом способе производства стоимости и, вследствие этого, о том, что теория стоимости Маркса, правильность которой для определенного этапа развития общества признают все, вне зависимости от их политических предпочтений, устарела.

Хардт и Негри пишут: «Мы сможем лучше понять отношения между общественным производством и биовластью, обратившись к работам группы современных итальянских марксистов, которые определяют биополитическое измерение в терминах новой природы производительного труда и его постоянного развития в обществе, используя такие термины, как “интеллектуальная сила масс”, “материальный труд”, а также марксистскую концепцию “всеобщего интеллекта”. Эти исследования выполнены в рамках двух скоординированных исследовательских проектов.

Первый посвящен анализу наблюдаемых в настоящее время изменений характера производительного труда и нарастающей тенденции к превращению его в аматериальный. Ведущая роль в создании прибавочной стоимости, прежде принадлежавшая труду работников массового фабричного производства, во все большей мере переходит к работникам аматериального труда, занятым в сфере производства и передачи информации. Таким образом, необходима новая политическая теория стоимости, которая могла бы поставить проблему этого нового капиталистического накопления стоимости как проблему изучения основного звена механизма эксплуатации (и, таким образом, вероятно, как главного фактора возможного восстания).

Второй логически отсюда вытекающий исследовательский проект, предпринятый в рамках этой школы, посвящен анализу именно социальных и коммуникационных параметров живого труда в современном капиталистическом обществе, и, таким образом, он настоятельно ставит проблему новых форм субъективности как в отношении их эксплуатации, так и в отношении их революционного потенциала. Именно социальное измерение эксплуатации живого труда в аматериальной сфере включает его во все те звенья соответствующего механизма, которые определяют социальное, но в то же самое время активируют критические элементы, развивающие потенциал неповиновения и бунта посредством всей совокупности трудовых практик[1]. После появления новой теории стоимости должна быть создана и новая теория субъективности, работающая в первую очередь со знанием, коммуникацией и языком» [1, с. 40–41].

Мы специально приводим такую большую цитату, так как состояние теоретического осмысления социально-экономических процессов обрисовано Хардтом и Негри очень точно. И, несмотря на то, что со времен ее написания прошло уже почти двадцать лет, ничего не изменилось. В своей книге они допускают ряд ошибок, причем, основополагающих, о которых есть смысл говорить отдельно. О них уже писали многие авторы. Мы же сконцентрируемся только на вопросе стоимости, важном для экономической науки и наук об обществе вообще.

Изучение изменения характера труда, появления новых видов труда, а также изменения коммуникативных и других социальных параметров труда, связанных с характером использования современных информационных технологий, действительно имеет важнейшее, чуть ли не центральное значение для современных общественных наук. Разработка круга проблем, с этим связанных, действительно необходима, как справедливо отмечают Хардт и Негри, для того, чтобы определить возможные пути перехода общества на качественно новый уровень развития, пути выведения общественных отношений за пределы капитализма.

Однако посмотрим, насколько на самом деле такие исследования логически связаны с пересмотром теории стоимости, насколько понятие «аматериального труда» может действительно стать основой переосмысления теории стоимости.

В трудовой теории стоимости Маркса важно то, что стоимость создается трудом вообще – абстрактным трудом – вне зависимости от того, какого определенного качества этот труд – каков это конкретный труд. Стоимость создается не специфическим трудом промышленного рабочего, не земледельческим трудом, на чем настаивали в свое время физиократы, не аматериальным или материальным трудом, если пользоваться предложенной терминологией, а трудом вообще, вне зависимости от его качественной определенности – от того, что именно делают.

Для определений стоимости никакого значения не имеет, что именно производит пролетарий и каким образом потребляется товар, который он производит. Этим товаром может быть что угодно, в том числе и информация и услуги, произведенные капиталистически, потребляемые в процессе их производства, и все то, что теоретики относят к продуктам аматериального труда. Для того чтобы четко зафиксировать этот важнейший, определяющий момент марксовой теории стоимости, специально были введены категории абстрактного и конкретного труда. Их теоретическое значение состоит в том, чтобы объяснить стоимость как продукт труда вообще, вне зависимости от его специфики, что и делает возможным меновую стоимость как выражение стоимости.

Именно это реальное приравнивание на рынке продуктов разных видов труда обезразличивает в действительности, а не в головах теоретиков все виды труда, как “материального”, так и относящегося к “аматериальному”, – поскольку их продукты реально сравниваются и приравниваются, то есть обмениваются, подводятся под общий знаменатель труда вообще, который Маркс называл абстрактным трудом. Фактически в требованиях создания новой теории стоимости в связи с новыми видами труда мы имеем дело с перепетыми на новый мотив взглядами на стоимость, характерными для конца восемнадцатого – начала девятнадцатого века, привязывающими стоимость к определенному труду. Именно из-за этой привязки возникает иллюзия, что изменение структуры труда и появление целых отраслей, не производящих продукт, который можно потрогать руками, создает новые реалии относительно производства стоимости.

В отрицании такой привязки была так высоко ценимая Марксом заслуга А.Смита. О ней Маркс писал следующее: «Огромным шагом вперед Адама Смита явилось то, что он отбросил всякую определенность деятельности, создающей богатство; у него фигурирует просто труд, не мануфактурный, не коммерческий, не земледельческий труд, а как тот, так и другой. Вместе с абстрактной всеобщностью деятельности, создающей богатство, признается также и всеобщность предмета, определяемого как богатство; это – продукт вообще или опять-таки труд вообще, но уже как прошлый, овеществленный труд. Как труден и велик был этот переход, видно из того, что Адам Смит сам еще время от времени скатывается назад к физиократической системе» [3, с. 41]. В этом замечании Маркса по отношению к теории А. Смита может смущать слово «овеществленный», то есть превращенный в вещь.

Но, как справедливо замечают современные теоретики, далеко не все продукты труда превращаются в вещи и являются вещами. В этом как раз и суть “аматериального” труда, что его продукты являются идеальными и, к тому же, часто потребляются в процессе их производства. Однако ни то, ни другое обстоятельство не имеет отношения к рассматриваемому вопросу о стоимости. Первое обстоятельство не выводит продукты труда за пределы логики вещей и не отменяет вещный характер труда. Об этом опять же свидетельствует приравнивание на рынке этих «невещей» к любым вещам. Это справедливо, поскольку информация непосредственно производится как товар или является элементом производства товара. Она, таким образом, обладает двумя характеристиками, которые только и делают ее товаром: 1) потребительной стоимостью, то есть способностью удовлетворять человеческую потребность (опять же, для того, чтобы продукт труда был товаром, не имеет значения, что это за потребность) и 2) меновой стоимостью – способностью товара обмениваться на другие товары, через всеобщий товар – деньги. Продукты аматериального труда реально приравниваются к вещам в процессе обмена, которые тоже как товары обладают этими характеристиками. Как стоимости они приравниваются как количественно разные, но качественно однородные, точнее, качественно безразличные. Что находит свое бытие во всеобщем товаре. В противном случае речь не идет о производстве стоимости.

То же относится и к услугам, производящимся капиталистически, труд по производству которых считается многими авторами, которые недопоняли трудовую теорию стоимости, принципиально иным. Связав производство стоимости исключительно с производством товаров-вещей, труд по производству услуг, который также часто относится к аматериальному, занесли в другую рубрику. Наличие этой рубрики якобы требует модификации и «развития» теории стоимости. Но, с точки зрения трудовой теории стоимости Маркса, услуга – это товар, который потребляется в процессе производства. То, как потребляется тот или иной товар, вообще лежит не в плоскости экономической теории, а относится к компетенции товароведения. Если бы услуги не были товарами или, другими словами, если бы они не обладали потребительной стоимостью и стоимостью, они вообще не могли бы продаваться, то есть быть посредством денег приравнены к любому другому товару.

Это вытекает из общей логики рассуждений в «Капитале». Маркс специально ставит вопрос: почему различные товары могут реально приравниваться друг к другу, то есть почему один товар может быть эквивалентом другому, и все – всем, – через всеобщий эквивалент? Далее он говорит, что приравниваться друг к другу может только качественно равное в определенном отношении, выводит понятия конкретного и абстрактного труда и категорию стоимости. По отношению к услугам логично было бы задать тот же вопрос. Услуга может быть товаром, а может им и не быть, точно так же, как и любая другая потребительная стоимость. Но, если она производится ради обмена и обменивается на другие товары (продается), то в самом этом акте фиксируется ее экономическая сущность как товара.

Стоимость услуги выражается в денежном эквиваленте точно так же, как и любого другого товара. Определяется же стоимость услуг (точно так же, как и стоимость любого другого товара) общественно необходимым рабочим временем, затраченным на ее производство. Капитализм – не что иное, как общество развитого товарного производства. При капитализме сохраняется то, что справедливо для простого товарного производства, а именно то, что товары, в общем и целом (а не в каждом отдельном случае), продаются по стоимости. Превращение стоимости товаров в цены производства не опровергает закон стоимости, а напротив, является его выражением.

Все же капиталистическое производство отличается от простого товарного производства, и все эти отличия так же важны и справедливы по отношению и к услугам, и к информации, когда они производятся как товар. Вот что Маркс пишет, например, о транспорте: «Результатом перевозки – перевозятся ли люди или товары – является перемена их местопребывания, например, пряжа находится теперь в Индии, а не в Англии, где она была произведена. Но то, что продает транспортная промышленность, есть само перемещение. Доставляемый ею полезный эффект нераздельно связан с процессом перевозки, т. е. с процессом производства транспортной промышленности. Люди и товары едут вместе с определенным средством транспорта, и движение последнего, его перемещение и есть тот процесс производства, который оно создает. Полезный эффект можно потреблять лишь во время процесса производства; этот эффект не существует как отличная от этого процесса потребительная вещь, которая лишь после того, как она произведена, функционирует в виде предмета торговли, обращается как товар. Но меновая стоимость этого полезного эффекта, как и меновая стоимость всякого другого товара, определяется стоимостью затраченных на него элементов производства (рабочей силы и средств производства) плюс прибавочная стоимость, созданная прибавочным трудом рабочих, занятых в транспортной промышленности (Курсив наш – М.Б.). Что касается потребления этого полезного эффекта транспортной промышленности, то и в этом отношении он совершенно не отличается от других товаров. Если он входит в индивидуальное потребление, то вместе с потреблением исчезает его стоимость; если он потребляется производительно, так что сам является стадией производства товара, находящегося в перевозке, то его стоимость переносится как дополнительная стоимость на самый товар» [2, с. 65–66]. Это справедливо не только по отношению к транспортным услугам, но и к любым другим услугам, производящимся капиталистически.

Таким образом, само требование и постановка задачи о создании новой теории стоимости в связи с наблюдаемой тенденцией появления и развития новых видов труда свидетельствует об отсутствии у теоретиков, выдвигающих его, таких основополагающих понятий трудовой теории стоимости, как абстрактный и конкретный труд, о смешивании их, а следовательно – об отсутствии понятия (понимания сущности дела) стоимости. Выделение материального и аматериального труда в капиталистическом производстве отнюдь не делает устаревшими ни марксову теорию стоимости, ни экономическое понятие “пролетарий”. Это не отменяет важности всестороннего изучения изменения социальных и коммуникационных параметров живого труда в современном капиталистическом обществе.

Логическая связь между двумя проектами, о которых писали Хардт и Негри, скорее, обратная. Она заключается в абсолютизации некритически (то есть не через призму развитых понятий) воспринимаемых современных тенденций, которые изучаются. Почему так происходит? Это уже другой вопрос, на который в общем можно ответить так: потому, что логика общественной жизни, логика борьбы сильнее логики мышления. Поэтому при всех заслугах в изучении отдельных аспектов изменения живого труда и благих намерениях ученых, при их отрицательном отношении к капитализму как таковому, такая экономическая наука и социальная философия, в конце концов, является одним из видов “оправдания существующего строя”. Собственно его разновидностью является и положение Хардта и Негри о том, что современный мир развивается от империализма к Империи, и это – прогресс.

Вопрос о создании новых форм субъективности действительно связан с вопросом производства стоимости. Но его постановка может быть лишь постановкой вопроса о производстве человеческой индивидуальности как таковой, моментом которой является субъективность. Вопрос о субъективности в связи с производством стоимости, следовательно, нужно ставить в таком виде: каким образом производство человеческой индивидуальности определяется и обуславливается производством стоимости, то есть товаров, имеющих стоимость, на современной стадии развития капитализма? Система производства и продажи отдельных товаров превратилась в систему производства образа жизни. То есть непосредственно, а не в товарах в процессе их производства создаются стандарты потребления, а индивиды и их поведение вписываются в эти стандарты. Индивидуальность, производящаяся в процессе производства богатства в какой-нибудь определенной форме или частичного элемента этого богатства (например, при каждой операции на конвейере производится оператор конвейера, в процессе производства компьютерных программ производится программист и т. д.), дополняется непосредственно произведенной индивидуальностью – непосредственным производством индивидов, способных потреблять богатства в определенных его формах, то есть те или иные товары.

Развитие целых отдельных отраслей по формированию потребностей, то есть по непосредственному производству человека, отделенных от производства вещей в пространстве и времени, ставит ряд вопросов перед наукой об обществе. Если, например, производится и продается готовый рекламный ролик или баннер, тут вопросов не возникает, так как он – тоже товар, и по отношению к нему справедливо все то, что относится к остальным товарам. Но во многих случаях современная индустрия потребностей и «практик» (индустрия человека) производит то, что не может быть продано – отчуждено в процессе продажи. Стало быть, продукты этого производства не обладают меновой стоимостью, а только потребительной стоимостью, то есть не являются товаром. Нельзя продать, то есть обменять на деньги желание, мысль, поведенческую установку или чувство человека, его образ жизни, нельзя отделить их от индивидуальности, которая ими обладает. Однако производство этих аффектов, желаний, мыслей и «практик» строго просчитано и выверено как в связи с издержками этого производства, так и с тем полезным для капитала эффектом, той потребительной стоимостью, который оно приносит. «Итак, производство создает потребление: 1) производя для него материал, 2) определяя способ потребления, 3) возбуждая в потребителе потребность, предметом которой является создаваемый им продукт. Оно производит поэтому предмет потребления, способ потребления и влечение к потреблению» [3, с. 32], – писал в свое время Маркс. Однако производство потребностей уже отделилось от непосредственного производства предметов потребления, о котором тогда шла речь.

Мы имеем дело с чисто экономическим моментом виртуализации социальных процессов как виртуализации процесса производства субъективности. Он заключается в отрыве производства индивидуальности от экономической основы этого производства. Поэтому совокупный доход от такого непосредственного производства человека определяется прямо или косвенно процентом с продаж тех или иных товаров, а не прямо общественно-необходимым трудом, затраченным на производство того, что производится в этих отраслях.

Продукт непосредственного производства человека не обладает меновой стоимостью. Но это производство непосредственно создает социокультурное пространство товарного производства, так как позволяет товарам обладать потребительной стоимостью, создавая потребности. Сами человеческие потребности, сам человек, таким образом, обладает потребительной стоимостью для капитала; не только его рабочая сила, но он сам, пусть даже и исключительно как потребитель. Таким образом, капитал как самовозрастающая стоимость двояко потребляет человека: как рабочую силу и как потребителя, и покупает социальный эффект, заключающийся в определенном поведении индивидов.

Однако он должен для этого сначала его произвести, тем самым он способствует созданию технологий (в широком смысле слова) непосредственного нетоварного производства, пусть даже и весьма ограничено. Но в этой связи возникает проблема, которую в общем можно сформулировать так: как развитие такого производства относится к развитию (развитию в том смысле этого слова, который в него вкладывает диалектическая традиция) производства товаров, обладающих стоимостью? Каким образом и при каких условиях можно использовать эти технологии для выведения производства человека из-под логики производства вещей, в которую так же вписывается и производство людей под вещи?

Источники

1. Хардт, М. Империя: пер. с англ. / М. Хардт, А. Негри; под ред.

Г. В. Каменской, М. С. Фетисова. – Москва: Праксис, 2004. – 440 с.

2. Маркс, К. Капитал: пер. с нем. Критика политической экономии.

Т. 2 / К. Маркс // Маркс К. Соч. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2-е изд. Т. 24. – Москва: Издательство политической литературы, 1961. – 644 с.

3. Маркс, К. Экономические рукописи 1857–1859 годов / К. Маркс // Маркс К. Соч. в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2 издание. – Т. 46. Ч. 1 – Москва: Издательство политической литературы, 1968. – 564 с.

Виртуализация и кругооборот капитала

Распределение, обмен и потребление, как известно, являются моментами общественного производства в самом широком понимании. Если производство функционирует по логике капитала, то характер распределения и потребления будет определяться логикой капитала. Поэтому такие вещи, как производство потребления, хоть и могут выходить за пределы капитала, но даже этот выход для них обусловливается капиталом – теми общественными отношениями, которыми этот выход порождается. Потребление и распределение, даже если это личное потребление, исходят, в конечном счете, из движения капитала и возвращаются в него обратно как специфические условия и предпосылки его функционирования. Это происходит вне зависимости от того, что по отношению к отдельному капиталу они могут выступать и зачастую выступают как внешние условия. Тем не менее, эти условия определяются движением совокупного производственного, а затем уже и других видов капитала вообще.

Основой движения является здесь именно производственный капитал. Функционирование других видов капитала при капитализме может основываться лишь на движении капитала в сфере производства товаров, поскольку только в этой сфере и осуществляется производство стоимости. Ведь именно стоимость и движение стоимости составляет сердце любой разновидности капитала. То, как она производится, в свою очередь, определяет все те способы, которыми она может быть распределена и перераспределена, изъята и т. д. Следовательно, возможность и основа виртуализации, то есть выхода капиталистического производства в процессе самовозрастания стоимости за пределы товарного производства, осуществляющегося в логике товарного производства, да еще и являющегося условием его постоянного возобновления, заключается в специфическом движении именно производственного капитала. Речь идет именно о производственном капитале (не путать с производительным капиталом как особой формой производственного капитала), и только потом, исходя из логики его функционирования, – о других его видах и способах приложения капитала. Поэтому источником виртуализации – производства визуализированных сфер капиталистической экономики и общественных отношений, – которая нас здесь интересует, в конечном счете, может быть только движение производственного капитала. Виртуализация как в специфически капиталистическом нетоварном производстве, так и в сфере распределения и перераспределения стоимости не может быть ничем иным, как продуктом функционирования производственного капитала или, если более точно, кругооборота производственного капитала.

Кроме того, в этом движении заключается специфика капиталистического производства по отношению к простому товарному и нетоварному производству, а также специфика капиталистического распределения и перераспределения по отношению к обществам, основанным на других хозяйственных укладах.

В этой главе нам предстоит установить, как именно то, что составляет необходимые условия возникновения виртуализации и порождает ее, происходит из специфики кругооборота производственного капитала вообще и тех определенным форм, которые капитал приобретает в этом кругообороте. Без этого невозможно понять процесс виртуализации в его существенных моментах.

Итак, производственный капитал в своем движении приобретает различные формы. Денежная, товарная, производительная форма – только особые моменты движения капитала как в процессе простого, так и расширенного воспроизводства. Эти формы важны для всякого капиталистического производства. Это также справедливо и по отношению к кругообороту капитала в капиталистическом производстве услуг. Здесь мы можем не возвращаться к разбору иллюзий насчет услуг. На этот счет ограничимся только замечанием, что в процессе производства услуг из общего кругооборота выпадает, по видимости, одна из стадий, а именно превращение в процессе производства сырья и рабочей силы в товар-вещь, в которой воплощается капитал в своей товарной форме и которая отчуждается в процессе продажи. Учитывая это обстоятельство, формулу кругооборота капитала, когда речь идет о производстве услуг, можно записать следующим образом:

Д-Т(рс+сп) – П…..-Д′,[2]

Она отличается от классической формулы кругооборота производственного капитала:

Д-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′

Но это отличие не должно нас сбивать с толку. Нужно просто иметь в виду, что при производстве услуг производство и продажа товара сливаются. Но это не значит, что товар – предмет, произведенный специально для продажи и обладающий как стоимостью, которую образует заключенный в нем труд, так и потребительной стоимостью – способностью удовлетворять человеческую потребность, – не имеет места. Формулу правильно было бы записать так:

Д-Т(рс+сп) – ПТ′…-Д′

Таким образом, товар как таковой (как второй пункт) никуда не исчезает из движения капитала в капиталистическом производстве услуг. Более того, в реальном движении капитала при капиталистическом производстве услуг товарность услуг всегда выходит на передний план. Услуга как товар составляет ту же «головную боль» капитала, как и вещь-товар – она должна быть продана. Она должна постоянно сбрасывать эту товарную форму (вне зависимости от того, что она сбрасывает ее, приобретая). Таким образом, затруднение, вызванное характером услуг как «не вещи» и соответствующего их потребления, об которое вот уже полвека ломают зубы экономисты, снимается в действительности каждодневно осуществляемым фактом движения производственного капитала при производстве услуг через стадии Д-Т, Т-Д. Услуга продается, то есть через деньги приравнивается ко всем другим товарам. Потому просто обозначим, что, когда мы говорим «товар» и обозначаем его в дальнейшем через Т или т., под товарами понимаются также и услуги.

Для нашего исследования целесообразно пользоваться общей формулой кругооборота производственного капитала:

Д-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′

В ней более четко видны отдельные формы капитала как необходимые моменты его движения: Д – денежный капитал,

Т – товарный капитал, П – производительный капитал. При множестве повторений она выглядит таким образом:

Д-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′…

и так далее.

Из формулы видно, что, хотя по видимости деньги являются начальным и конечным пунктом движения, а само движение капитала создает видимость того, что «деньги делают деньги», меняя ряд определений в самом процессе этого функционирования (если брать не один, а несколько циклов и предполагать, что производство должно каждый раз возобновляться), движение денег ради денег становится движением производства ради производства. Производительный капитал ради производительного капитала. Здесь, если рассматривать беспрерывный процесс самовозрастания стоимости в целом, в качестве опорных членов выступает собственно производство – П…П. Маркс не зря называл этот процесс производством ради производства. Разбирая кругооборот капитала, он показал, каким образом производство ради денег в движении индивидуального капитала становится производством ради производства, и как это определяет характер всего совокупного общественного капитала: его органическое строение и логику его изменения [5].

Присмотримся поближе к производительному капиталу как к особой форме производственного капитала. Производительный капитал (П) в этом движении принципиально отличается от денежного и торгового капитала. В товарном и денежном капитале одна и та же по величине стоимость приобретает попеременно различные формы. Пребывание капитала в производительной форме имеет значение, не просто заключающееся в специфике этой формы, как в случае с денежной и товарной формами стоимости Д-Т-Д-Т-Д. Последние существуют в сфере обращения и свидетельствуют о том, что меняется лишь форма, но не величина стоимости. Производственный капитал – выход из сферы обращения.

Но производство товара выступает в кругообороте производственного капитала только как одна из стадий, которая, в свою очередь, обусловлена покупкой и продажей товара. Купленные капиталистом специфические товары – рабочая сила и средства производства – выпадают из сферы обращения и функционируют за ее пределами, чтобы вновь войти в нее как товар и по стоимости выше, чем они сами. Для нормального течения процесса эти товары должны быть целиком потреблены в процессе сохранения, переноса старой и создания новой стоимости. Предположим, что это всегда имеет место. Полученный в итоге совсем иной товар в свою очередь должен обладать потребительной стоимостью и стоимостью как своими двумя нерасчлененными моментами, как и товары, потребление которых являлось процессом его производства. Поэтому сам процесс производства стоимости как характеристики товара завязан не просто на его потребительную стоимость, но и на отношение «потребительная стоимость – стоимость». Поэтому, хотя стоимость создается исключительно в этом процессе, чтобы быть стоимостью (специфическим отношением людей как отношением продуктов труда), да и, тем более, самовозрастающей стоимостью, она должна, проходя через потребительную стоимость, двигаться к чистой, не обезображенной специфическими потребительными характеристиками товаров меновой стоимости как форме бытия стоимости.

Перейдем теперь к товарной форме. Товарная форма, которая является непосредственным результатом функционирования производственного капитала, заключает в себе дальнейшую специфику движения капитала. Товар, обладающий потребительной стоимостью и меновой стоимостью, должен реализоваться в обмене. Он должен реализовать свою потребительную стоимость и стать чистой меновой стоимостью. Но, если рассматривать товар как начальный и как конечный пункт процесса производства, проглядывается специфика капиталистического производства, отличающая его от простого товарного производства, и уж тем более – от нетоварного:

Т(рс+сп) – П…..Т′

Для того чтобы понять сущность П, следует зафиксировать и не выпускать из виду эти два пункта кругооборота капитала, между которыми лежит П (процесс производства): Т(1) состоящий из рабочей силы и средств производства, и Т(2) – товар, полученный в процессе производства. Они здесь нас интересуют как формы капитала, из которых исходит и в которые возвращается производительный капитал П. Производство (производительный капитал) определяется этими своими исходным и последующим пунктами – товарной формой капитала. Специфика этой формы заключается в специфике товара как такового, а именно в том, что в товаре потребительная стоимость и стоимость существует в своей неразделенности. Так вот, процесс производства П всецело обусловлен специфическими потребительными и стоимостными характеристиками тех товаров, производительным потреблением которых он является.

То, каким образом эти товары потребляются, определяется как их потребительными стоимостями, так и потребительной стоимостью того товара, который производят, а также стоимостью этих товаров. Потому, если рассматривать процесс производства капитала, важно его органическое строение.

В свою очередь, продукт производства существует как товар только в сфере обращения, опять вернувшись в нее. Без этого он не товар, а просто продукт, а значит, стоимостью он не обладает. Это обстоятельство свидетельствует о том, что производство стоимости не может быть сведено собственно к производству, а капитал – к производительному капиталу, к этой своей особенной форме. При этом стоимости (и прибавочной стоимости) неоткуда взяться, кроме как из этого процесса. Налицо противоречие капиталистического производства, которое разрешается именно в смене форм капитала. В этой смене форм производство может быть не просто производством продуктов, а именно производством стоимости. И, хотя противоречие уже заключено в самом производстве (в функционировании производительного капитала) как в процессе потребления специфических товаров и в специфически общественной двойственности абстрактного и конкретного труда, оно может быть реализовано только в единстве всего процесса функционирования производственного капитала – как в сфере производства, так и в сфере обращения. Поэтому производительный капитал, несмотря на то, что является непосредственным процессом производства стоимости, не только не может быть отождествлен с капиталом вообще, но и производство капитала как общественного отношения не может быть редуцировано до процесса функционирования производительного капитала, собственно до процесса производства.

Такое упрощение – фокусирование лишь на процессе производства стоимости, которое является основой капитализма, на какой бы исторической стадии своего развития он не находился, привело бы к тому, что из виду упускались бы те специфические условия, без которых производство является только производством потребительной стоимости, но не стоимости, производством продукта, но не капиталистическим производством товара. Капитал последовательно должен менять свои формы, где два фактора товара – потребительная стоимость и стоимость – должны выражать друг друга Д-Т и Т-Д. Другими словами, попеременное пребывание капитала то в форме особой потребительной стоимости, обладающей стоимостью, то в виде чистой меновой стоимости в виде денег является необходимым моментом производства стоимости как общественного отношения. Во втором томе «Капитала» Маркс специально обращает внимание на это обстоятельство, исследуя эти формы как стадии кругооборота как отдельного капитала, так и всего общественного капитала.

Посмотрим теперь на это движение с точки зрения противоположности и единства потребительной стоимости и стоимости.

Если смотреть на движение капитала под этим углом, формулу кругооборота производственного капитала

Д-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д-Т(рс+сп) – П…..Т-Д..

следует записать следующим образом:

Мс→ПсМс→Пс→ПсМс→Мс→ПсМс→Пс→ПсМс→ Мс…[3]

и так далее.

Самовозрастающая стоимость как общественное отношение реализуется, таким образом, через постоянное чередование факторов товара – потребительной стоимости и стоимости. Более того, если рассмотреть тут смену относительной и эквивалентной форм стоимости товаров, то бросается в глаза, что потребительная стоимость товара постоянно оказывается эквивалентом стоимости и наоборот. Потребительная стоимость товара должна то и дело выступать для своего владельца эквивалентом стоимости всех остальных товаров. Это обстоятельство и обуславливает возможность товарной виртуализации. Потребительная стоимость не содержит ни грана стоимости, и, тем не менее, именно она является формой стоимости. В потребительной стоимости, в свою очередь, есть только способность товара удовлетворять какую-то человеческую потребность. Значит, сама эта потребность должна иметь место, чтобы товар был продан. В свою очередь, потребность – это не характеристика вещи, а исключительно характеристика человеческих индивидов в их общественной жизни. Таким образом, капитал как самовозрастающая стоимость становится в своей товарной форме, где потребительная стоимость выражает стоимость и всецело зависит от определенных свойств не денег, не других товаров, а людей.

Этот момент нерасчлененности потребительной стоимости и стоимости в производстве товаров собственно в фазе производства как производства стоимости имеет определяющее значение в дальнейшем движении товарного производства, порождающем и обуславливающем виртуализированные производственные отношения. Производство стоимости в общественном, а уж, тем более, в определяющем общественном масштабе является процессом постоянного производства слитых, воплощенных в товаре потребительной стоимости и стоимости. И эти моменты – потребительная стоимость и меновая стоимость – отрицают друг друга в процессе кругооборота производственного капитала. В этом разделении, получившем полное развитие в раздельности этих сторон, в само-разорванности товара на потребительную стоимость и стоимость, а значит, в специфически-капиталистическом характере саморазорванности труда, в конечном счете, заключены виртуализационные моменты капитала.

Уже в самом капитале – общественном отношении вещей, или вещном отношении людей – кроется как раздельность, так и постоянная необходимость преодоления раздельности человека и предмета для человека. Именно это в определенных условиях делает возможным отделение потребительной стоимости товара от товара и, соответственно, отделение сферы производства этой потребительной стоимости от производства товара. Потребительная стоимость товара становится внешней по отношению к товару и потому может производиться внешним по отношению к нему образом. Отношение меняется. Сначала предмет производился как товар потому, что он был кому-то нужен, удовлетворял человеческую потребность, и только потому обменивался как товар. В дальнейшем движении товарного производства свойства товара сами по себе уже не могут гарантировать, что он обладает потребительной стоимостью. Вместе с товаром производилась и его потребительная стоимость как его собственная характеристика. Но далее на передний план выходит то, что сама потребительная стоимость существует только и исключительно в отношении человека к вещи, а не в вещи самой по себе. Потребительная стоимость товара все больше выступает не как его собственные характеристики, а как общественное отношение, которое может и должно быть произведено соответствующим образом – не как вещь, а непосредственно как общественное отношение – в конечном счете, как характеристики живых человеческих индивидов. На определенном этапе развития капитализма само движение капитала вызывает к жизни сферу производства потребления и потребительной стоимости товаров, отдельную от непосредственного производства товаров.

Следует зафиксировать еще следующее обстоятельство. Хотя способность потребительной стоимости отрываться от товара и порождать в движении капитала целые сферы производства характеристик не товаров, а людей и заложена в простом кругообороте производственного капитала, то есть характерна для капитализма вообще, для того, чтобы возможность стала реальностью, капиталистическое производство товаров должно натолкнуться на преграду в самой потребительной стоимости как характеристике товара. Капиталистическое товарное производство в своем движении должно упереться в свою собственную товарность. Должна быть исчерпанной возможность реализации товаров без того, чтобы специально производить сначала потребности, а потом потребление как таковое. Это происходит на стадии монопольного капитализма поначалу только в странах-метрополиях, где имеется платежеспособный спрос, но ввиду большой конкуренции за рынки далеко не все товары могут быть проданы просто так, исходя из того, что у членов общества есть постоянная жизненная потребность в них. Поэтому конкуренция вынуждает капитал отдельно заниматься вопросами производства потребления. Но поскольку сам производственный капитал может производить только товар, а сами человеческие индивиды, осуществляющие те или иные культурные «практики», товарами не являются, эта сфера нетоварного производства отделяется от него. Тем не менее, она, будучи отдельной, обеспечивается функционированием капитала как общественного отношения ровно в той мере, в которой она обеспечивает его функционирование.

Итак, мы рассмотрели товарную форму функционирования производственного капитала

Д-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д-Т(рс+сп) – П… Т′…..

Мы выделили товар Т′ как пункт движения капитала, который благодаря нерасчлененности потребительной стоимости и стоимости и необходимость для дальнейшего движения капитала преодолевает эту нерасчлененность как точку, из которой в определенных условиях исходит производственная виртуализация. С развитием этой виртуализированной сферы общественного производства, в соотношении всего совокупного общественного производства, в котором обычно выделяли производство средств производства и производство средств потребления, появляется еще один этаж – производство потребления (третье подразделение).

И, соответственно, с учетом производственной виртуализации следует рассматривать тенденции движения общественного производства уже не только исходя из соотношения производства средств производства и производства средств потребления, а из соотношения всех трех сфер. Для успешного функционирования системы в этом соотношении должен устанавливаться определенный баланс.

Здесь только следует еще раз обратить внимание на то, что сфера производства образа жизни как производства потребления – это сфера нетоварного производства. Исходя из изложенного выше, видно, что доля ее во всем общественном производстве должна увеличиваться вместе с усугублением отмеченного выше предела капиталистического производства, заключенного в сущности товара. Это связано с появлением все новых и новых товаров, в производстве которых капитал ищет новое приложение в стремлении обеспечить себе большую норму прибыли, потребность в которых должна быть создана. Вторым полюсом этого же тупика является уничтожение товаров, которые нельзя продать, которые обладают потребительной стоимостью, но не могут реализоваться как стоимость. Это относится ко всем товарам, в том числе и к рабочей силе.

Наиболее крайней формой такого уничтожения и, соответственно, регулирования капиталистического производства является война. Производство ради производства оборачивается производством ради уничтожения. Война как «естественный» регулятор производства, который уничтожает уже произведенные потребительные стоимости и уже произведенное потребление, чтобы расчистилось место для нового приложения капитала, для его роста. Война интересна в экономическом отношении не только как инструмент передела сфер влияния между монополиями, но и как виртуализированная общественная «практика», обеспечивающая существование (воспроизводство) не только определенного победившего капитала, но и капитала как такового – капитала как общественного отношения.

С товаром как необходимым моментом движения производственного капитала мы встречаемся дважды. До сих пор мы делали упор на вновь капиталистически произведенный товар Т′. Что же касается «первой встречи» Т(рс+сп), то некоторые ее аспекты остались вне нашего внимания. Однако, «первая встреча» не менее важна, чем вторая Т′. Присмотримся теперь к Т(рс+сп) повнимательнее. Здесь стоит отметить следующее. Для капитала не имеет значения, были ли такие товары, как рабочая сила и средства производства произведены капиталистически, или в результате простого товарного производства, или вынесены на рынок как излишек, появившийся в натуральном хозяйстве. Это безразличие существенно. С ним связано воспроизводство и производство докапиталистической отсталости в капиталистическом мире.

Для капитала в его функционировании важно только то, чтобы за как можно меньшую стоимость, воплощенную в деньгах, получить как можно больше потребительной стоимости. Это обстоятельство, когда капитал становится господствующим общественным отношением, играет важнейшую роль. Оно обуславливает существование и производство докапиталистических форм эксплуатации при капитализме. С этим было связано столь долгое существование крепостного права в России, рабства в Америке. Производство и в помещичьем хозяйстве, где использовался труд крепостных, и на хлопковых плантациях Юга США было товарным, но способ эксплуатации человека человеком здесь докапиталистический. И эти докапиталистические способы, в конечном счете, определялись именно капиталистическим производством и функционированием производственного капитала в Европе, а не наоборот.

В зависимости от конъюнктуры рынка капитал и сейчас постоянно возрождает те или другие формы эксплуатации, которые господствовали или были в наличии при феодализме или рабовладельческом строе. Именно это обстоятельство свидетельствует о том, что пока капитал будет господствующим общественным отношением, эти способы эксплуатации будут с необходимостью воспроизводиться в том случае, если они будут выгодны для функционирования производственного капитала. Это справедливо как относительно производства средств производства, в основном, сырья, так и для производства рабочей силы.

В своем стремлении дешевле купить как можно более качественную рабочую силу капитал, наступая на труд, заставляет трудящихся часть потребительных стоимостей, нужных для производства рабочей силы, доставлять себе с помощью натурального хозяйства. Это относится не только к выращиванию картошки на дачном участке, но и к ежедневной домашней эксплуатации, поскольку заработная плата не позволяет работнику покупать на нее все, что нужно, полностью готовым для употребления, и поэтому полное восстановление рабочей силы работника вынужденно обеспечивается трудом членов его семьи.

Таким образом, капитал не просто консервирует, а, в зависимости от ситуации, вновь вызывает к жизни такие в условиях промышленности, казалось бы, бессмысленные разнообразные виды труда в индивидуальном домашнем хозяйстве. Произведенные капиталистически с помощью современных технологий вещи, которые нужны для восстановления рабочей силы, конечно же, продукты меньших трудозатрат, чем в условиях личного хозяйства, но последние не обладают стоимостью, а только потребительной стоимостью для трудящихся, а потому и ничего не стоят капиталу при покупке рабочей силы. Поэтому различные виды домашнего рабства тоже, в зависимости от ситуации на рынке, то отмирают, то опять возрождаются.

Все рассмотренные выше общественные свойства моментов кругооборота капитала как Т, так и Т′, соответствуют общей для них товарной форме – срощенной в товаре потребительной стоимости и стоимости, а потому в движении общественного капитала постоянно переплетаются и обуславливают друг друга. Хотя Т′ порождает, казалось бы, собственно виртуализацию, а Т докапиталистическую некапиталистическую капиталистичность, однако и то, и другое воспроизводит частный характер присвоения продуктов труда и держится на нем. Производство более дешевой рабочей силы, которая обеспечивает себя сама потребительными стоимостями, часто совпадает с определенными практиками потребления, а потому в таком производстве докапиталистической некапиталистической капиталистичности задействованы самые передовые технологии производства потребления.

Рассмотрев свойства товара как основы виртуализации, мы переходим к собственному, заложенному в его же специфике, полюсу товара – к деньгам. Эту форму производственного капитала мы до сих пор не рассматривали. Однако она не менее существенна, чем остальные формы.

Д-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′-Т(рс+сп) – П…..Т′-Д′..

Деньги выполняют здесь функцию капитала потому, что они – деньги, то есть квитанции на право пользования чужим трудом. Однако деньги являются деньгами только в отношении с другими товарами. Потому чистый рост стоимости в форме меновой стоимости – рост денег, не связанный с товаром (потребительной стоимостью, слитой со стоимостью), в общественном масштабе является бессмыслицей. В каждом отдельном случае, когда такое имеет место, налицо реальная (действительная, а не только в сознании) общественная иллюзия. Эта иллюзия тоже исходит, в конечном счете, из движения производственного капитала, производится в результате его функционирования как побочный продукт товарного производства. Эта иллюзия – не обман, а момент идеальности денег.

Деньги в своих идеальных функциях действуют точно так же, как и религия, будучи иллюзорным отражением в сознании реальных общественных отношений, она влияет на вполне реальные жизни людей и определяет их. И точно так же, как религия становится отдельной профессией, чистая меновая стоимость становится функцией отдельных капиталов. Этот момент характерен для денег вообще и для капитала вообще; наиболее точно он выражен в ростовщическом капитале, где в отличие, скажем, от торгового капитала, деньги вообще не меняют своей формы – Д…Д′. Этот капитал, точно так же, как и торговый капитал, существовал еще задолго до производственного капитала. В таком случае, скажут, причем здесь виртуализация – капиталистическая некапиталистическая капиталистичность?

Но ростовщический капитал не оказывает обратного влияния на организацию товарного производства. Поэтому разгадку особой роли денег при капитализме следует искать в той роли денег, которую они играют в производственном капитале, в функциях денег как производственного капитала. Об этом в свое время писал Ленин, в частности, о новой роли банков в эпоху империализма и особенностях финансового капитала. Он выделил основные существенные черты, характерные для монопольного капитализма. Для отдельного капиталиста и для целых отраслей приложение денежного капитала в современную эпоху приобрело особое значение. Оно играет в известной мере самостоятельную и даже определяющую по отношению к функционированию отдельных производственных капиталов роль. Но деньги сами по себе не обладают стоимостью. Они обладают ею только в отношении со всеми другими товарами, как эквивалент их стоимости, как всеобщий эквивалент. И в процессе делания денег интерес представляет именно это отношение, деньги как это отношение. Чтобы это отношение вообще имело место, стоимость должна постоянно производиться как характеристика товаров вместе с ними. И только в связи с этим процессом производства она в дальнейшем может входить потенциально или реально в сферу чистой меновой стоимости. Только потом она может быть перераспределена, причем, только способом, который уже заключается в товарной форме продуктов труда.

Деньги как товар, потребительной стоимостью которого является его меновая стоимость, в движении капитала перестают быть связаны с потребительной стоимостью того товара, который первоначально был деньгами. В своих функциях деньги заменяются денежными знаками, и от этого процесс нисколько не страдает. В ряде функций они используются лишь как воображаемые счетные деньги, в своей функции средства платежа могут служить гарантией множества потенциальных платежей и т. д. Мало-помалу эти функции начинают сливаться с денежными знаками, а не с денежным товаром, который они когда-то обозначали. Это первоначально происходило потому, что раньше денежные знаки представляли собой «твердые» деньги (то есть такие, которые гарантировались товаром). Однако дальнейшее движение меновой стоимости отрывается и от денег-товара, срастаясь с денежными знаками (бумажные они или электронные – значения не имеет). Для процесса обмена как такового и для процесса кругооборота капитала, где эти знаки выступают как деньги, важно только то, чтобы они могли выполнять общественно-значимые функции денег: служить средством обмена, обращения, средством платежа, средством накопления и мировыми деньгами. В «Капитале» Маркс подчеркивал, например, что когда дело касается международной торговли, то в качестве денег обращаются не денежные знаки, принятые для хождения в одной стране, а золото – реально обладающее стоимостью. Рынки, ставшие теперь единым разветвленным мировым рынком, могут обслуживаться в этой функции денежными знаками, лишь бы только они приобрели всеобщее значение. Это, между прочим, и было констатировано фактом отмены золотого стандарта доллара. Доллар после этого не перестал выполнять функцию денег. Более того, с того времени появились такие разновидности денежных знаков, полноправно выполняющих функции денег, которые никогда не были связаны с определенным реальным товаром, обладающим потребительной стоимостью и стоимостью, как это было со знаками золота. Вот где царство симулякра французских постмодернистов!

Но деньги не производят стоимость, деньги не есть стоимость, а только форма ее существования и проявления как чистая меновая стоимость. Само существование симулякра означает, что есть реальная материальная основа – реальные общественные отношения, порождающие симуляцию, да еще и в возрастающем масштабе. Разгадку тайны господства финансового капитала над производственным в современном мире нужно искать в самом характере товарного производства, в специфике производства товаров, в кругообороте производительного капитала и тех функциях, которые деньги выполняют в процессе этого кругооборота. Финансовая виртуализация собственной природы не имеет. Разновидности капитала, связанные с обращением и перераспределением стоимости, а также сферой нетоварного производства, функционируют капиталистически только в связи с функционированием производственного капитала при империализме. Здесь стоит лишь указать на это обстоятельство, чтобы отослать читателя опять к товару и ко всему тому, что было сказано выше о товаре, так как финансовая виртуализация – лишь свое другое товарной виртуализации в обществе господства капитала – проявление проявления. Поэтому сам по себе анализ виртуализации, исходящий из денег, представляет для того, чтобы понять ее сущность, такой же малый интерес, как и анализ религии без изучения тех общественных условий, которые порождают те или иные ее формы. Поэтому мы сосредоточимся на производственной виртуализации, исходящей из товара.

Источники

1. Маркс, К. Капитал. Критика политической экономии: пер. с нем.

Т. 2 / К. Маркс // Маркс К. Соч. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2-е изд. Т. 24. – Москва: Издательство политической литературы, 1961, —644 с.

Производство и потребление образа жизни как момент виртуализации

Настоящая работа публиковалась по ходу написания. Это позволило увидеть, услышать и учесть разные точки зрения на поднятую проблему, услышать критику. Поэтому позволим себе напомнить, что общая цель работы – раскрыть логику виртуализации социально-экономических процессов, которая состоит вовсе не в использовании современных компьютерных технологий, а в том, что капитал как общественное отношение в своем становлении ведет к выходу производства за пределы товарной логики и, тем не менее, этот выход остается в рамках этой логики, являясь условием того, чтобы товарное производство и воспроизводство капитала вообще было возможным. Общественные отношения в этой системе производства отрываются от своей основы, но именно в этом отрыве и через этот отрыв эта основа воспроизводится. Такое положение вещей определяет использование передовых, некапиталистических уже по сути технологий по-капиталистически и определяется таким их использованием. С другой стороны, оно неразрывно связано с откатами на доиндустриальный уровень производства и производственных отношений в эпоху империализма.

Если не понять, как возможно разрешение этого вполне реального противоречия, невозможно и разработать стратегию выхода на новый уровень общественных отношений. Поэтому важно найти ответ на вопрос: могут ли быть моменты виртуализации точками разрыва, позволяющими изменить характер использования технологий? Если возможно, то как через них общественные отношения могут двигаться дальше в направлении уничтожения вещных отношений и вещного характера труда, к коммунизму?

Варианты ответов на этот вопрос («да» или «нет»), которые доводилось слышать в ходе обсуждения такой его постановки, основаны, к сожалению, только на общеисторическом оптимизме или пессимизме. Хотя, справедливости ради, нужно отметить, что как для одного, так и для другого есть основания. Именно поэтому все эти доводы нельзя оставить без внимания. Но для нас поднятый вопрос является чисто практическим. Его можно сформулировать и так: какие необходимые и достаточные социальные условия для перехода на новые основания общественного развития должны быть налицо в мире виртуализированных социальных процессов? Или, если еще проще, что делать для того, чтобы стало возможным девиртуализирование, выход за пределы современного товарного производства? Нужно понять, при каких условиях это возможно, а при каких точно нет, и, что самое важное: как одни условия можно превратить в другие. На этот вопрос хоть сколько-нибудь удовлетворительного ответа пока, к сожалению, нет.

В связи с этим хотелось бы прояснить саму постановку вопроса, изложенную в главе «О некапиталистической капиталистичности».

Но сначала надо ответить на одно замечание, чтобы обозначить позицию – точку ангажированности, с которой вообще затеяно это исследование. Из всех устных и письменных комментариев по существу внимание привлекла точка зрения о переоценке значения теории для социализма, который, по сути, и есть период революции. Автор этого замечания утверждает, что крах социализма не может быть объяснен недостаточностью развития марксистской теории и допущенными ошибками. «Наоборот, сама эта недостаточность, ошибки и предательство могут и должны быть гораздо проще объяснены вполне материалистически, исходя из определенных объективных условий времени и места, которые не давали возможности человечеству выйти за пределы развития капитализма, поскольку сам капитализм к этому времени еще не достиг определенной степени зрелости, позволяющей успешно реализовать этот переход», – утверждает критик. Что ж, утверждение вполне материалистическое. Общественное бытие определяет общественное сознание – важнейшее положение материалистического понимания истории.

Вопрос заключается только в том, можем ли мы абсолютизировать это положение, распространив его на всю историю человеческого общества (прошлую и будущую). То, что общественное сознание будет всегда осознанием общественного бытия, бесспорно[4]. Но на определенном этапе само это общественное бытие должно сообразовываться с сознанием, если сознание – не только продукт, но и условие развития общества. По мере выхода за пределы общественно-экономических формаций, где сознание было лишь продуктом и отражением, это соотношение с необходимостью должно переворачиваться. Движение от формального обобществления к реальному, освоение социальной формы движения материи как раз и заключается в переворачивании этого отношения. Необходимо сознательное построение общественной жизни, с использованием понятых законов общественного развития и законов преобразования этих законов, чтобы вырваться из-под их стихийного действия. Потому наличие достаточно развитого сознания является необходимым, хоть и недостаточным условием для развития по социалистическому пути, условием перехода к коммунизму. Общественное сознание должно определять общественное бытие, а следовательно, в конечном счете, само себя. А для этого такое сознание должно хотя бы просто быть в наличии. Для начала должны быть теоретики, чтобы оно было живым.

А теоретики в эпоху экономических общественных формаций и до определенного момента в переходный период являются, к сожалению, отнюдь не массовым и даже не серийным «продуктом». Теоретики в силу существования общественного разделения труда остаются штучным продуктом. Капитал непосредственно марксистских теоретиков производить никогда не станет, да и непосредственное общественное бытие легко формирует сознание чиновника, кассира, программиста, специалиста по продажам и т. д., но не революционно-теоретическое сознание. Более того, если в эпоху Модерна воспроизводилась рациональность как момент самосознания культуры, то на современном этапе целостно-рациональное сознание уже не воспроизводится даже в такой сфере, как философия. Это происходит в той мере, в какой она остается замкнутой в своем поле. Неслучайно во второй половине XX века начался поход против логоцентризма и логоцентрического пафоса Модерна. И именно эта философия становится наиболее доступной и наиболее популярной. Потому еще большую актуальность как в переходный период, так и сейчас, в эпоху отката в капитализм, приобретают эти слова Ленина: «В особенности обязанность вождей будет состоять в том, чтобы все более и более просвещать себя по всем теоретическим вопросам, все более и более освобождаться от влияния традиционных, принадлежащих старому миросозерцанию, фраз и всегда иметь в виду, что социализм, с тех пор как он стал наукой, требует, чтобы с ним и обращались как с наукой, т. е. чтобы его изучали» [2, с. 27]. Потому мы специально обратили внимание на это важнейшее обстоятельство во введении.

Тут не менее важен еще такой момент. Необходимым условием для перехода является не развитие капитализма самого по себе, а развитие производительных сил при капитализме. Именно развитие производительных сил имеет важнейшее определяющее значение и является необходимым условием перехода. В этом весь гвоздь, а не в развитии капитализма как такового. Более того, капитал как сущностное и существенное условие для развития производительных сил не может до конца выполнить свою историческую роль при капитализме. Доводить логику капитала до конца нужно сознательно. Именно поэтому при империализме, поскольку не осуществляется этот переход, социально-экономические процессы виртуализируются.

Перейдем теперь к постановке вопроса о виртуализации как о некапиталистической капиталистичности. От некоторых критиков, которые в идее некапиталистической капиталистичности, кроме тавтологичности терминологии, увидели собственно идею, поступило следующее замечание о том, что чистых форм не бывает в принципе: «При переходе от родоплеменного строя к классовому из натурального хозяйства возникают одновременно все уклады классового общества – мелкотоварное производство, рабовладение, феодальная зависимость, наемный труд, частный капитал, государственный капитал, и это при том, что натуральное производство никуда пока не исчезает, а продолжает существовать наряду с другими формациями и укладами». И с этим сложно не согласиться, но существенна методологическая основа критики: «Способ производства определяется по ведущему укладу. В этом случае можно, конечно, вести речь о «неазиатской азиатчине», нерабовладельческом рабовладении, нефеодальном феодализме, некапиталистической капиталистичности, то есть о том, как другие уклады и формации существуют в условиях азиатского способа производства, рабовладельческого, феодального и капиталистического». Можно, конечно, подойти к делу и так, тем более, что, когда речь идет о вопросах перехода, эти моменты важны. Полностью чистых форм действительно не бывает. Однако суть дела вовсе не в этом. И даже дело не в том, что все докапиталистические уклады, так или иначе, основаны на натуральном, а не на товарном производстве.

Методологически такой подход, с нашей точки зрения, абсолютно неверен. Способ производства определяется вовсе не по ведущему укладу, если понимать ведущий уклад преобладающим количественно, а по определяющему все остальные экономические отношения, то есть общество как целое. И дело именно в этой логике целостности. Без нее нельзя понять современный империализм именно как целое. Потому-то автор этого весьма дельного замечания и говорит о капитализме и внешней по отношению к нему некапиталистической периферии, рассуждая именно об империализме, об эпохе, когда капитал как общественное отношение определяет существование всех докапиталистических укладов. Все эти уклады важно понять как единый процесс, осуществляющийся в общей логике современного капитализма и капитала как самовозрастающей стоимости. И с этих позиций анализируются упомянутые в первой главе моменты виртуализации, а также ее связь как с капиталом как сущностным и существенным общественным отношением, так и с постоянно воспроизводящимися докапиталистическими отношениями в капиталистическом обществе.

Теперь вернемся к современной виртуализации, а именно к такому моменту виртуализации, как производство образа жизни как потребительной стоимости для капитала и потреблению образа жизни. Важнейшим ее моментом является капиталистическое использование и развитие технологий, которые вполне могут позволить анализировать, планировать и производить определенную деятельность людей. Налицо частичная практическая освоенность социальных процессов. Такие технологии, то есть освоение социальной формы движения материи, причем на уровне индустрии практик, начиная с математического анализа больших массивов данных как инструмента учета и контроля, до разнообразнейших маркетинговых стратегий, которые предполагают не просто воздействие на индивида, чтобы он что-то покупал (и даже не просто формируют образ жизни, который предполагает определенное поведение потребителя-покупателя), а и дальнейшую работу самих индивидов в свое «свободное» время на продуцирование тех или иных паттернов поведения – факт. Бесспорно, с этим фактом нужно не только считаться, но научиться иметь дело. Социализм предполагает освоение этих технологий и применение их в общественных масштабах с целью всестороннего развития членов общества.

Но именно поэтому важно учитывать, что в современном капиталистическом обществе освоение социальной формы движения на уровне отдельных процессов жизнедеятельности (причем, все более дробных) не ведет к освоению, то есть сознательному управлению развитием общества как целого. Глядя на современные глобальные процессы, на надвигающуюся мировую войну, становится очевидно, что такое частичное освоение на выходе лишь усиливает стихийность и неподконтрольность человеку действия законов общественного развития, ускоряет и усиливает те неизбежные тенденции, определяющиеся конкуренцией между монополиями, которые связаны с реализацией этих законов. И это просто факт, который не только нужно констатировать, но и понимать.

Такое точечное освоение социальной формы движения материи позволяет, в том числе, утилизировать протест, вводя его в приемлемые рамки на уровне постоянно репродуцирующихся законсервированных способов действия, не выходящих за пределы виртуализированных практик. И, тем не менее, появление таких технологий, по сути уже некапиталистических, в определенных социальных условиях может стать одной из важнейших предпосылок перехода на высшие основания общественного развития. Капитал создал и создает технологии непосредственного нетоварного производства, пусть даже и весьма ограниченно. Но в этой связи возникает проблема, которую в общем можно сформулировать так: как развитие такого производства относится к развитию (развитию в том смысле этого слова, который в него вкладывает диалектическая традиция) производства товаров, обладающих стоимостью? Каким образом и при каких условиях можно использовать эти технологии для выведения производства человека из-под логики производства вещей, в которую также вписывается и производство людей под вещи? А для этого нужно разграничить их с теми условиями, которые препятствуют этому, понять те существенные ограничения их использования в борьбе с капиталом, которые заключены в тех способах их использования, которые определяются их функционированием в процессе воспроизводства капитала.

Присмотримся к этому процессу поближе. Что именно имеется в виду под словом «непосредственное», когда говорят о непосредственном производстве человека? Об этом уже шла речь выше, однако, важно специально обратить внимание на это.

В первую очередь, имеется в виду то производство, когда именно люди, а не какое-либо другое сырье, являются материалом труда. В результате труда они преобразуются в людей с определенными социальными органами, определенными качествами, установками и стереотипами поведения, нужными тем, кто оплачивает это производство. Речь идет как о производстве потребителя, так и рабочей силы. До определенного возраста (а отчасти вообще до конца жизни человека) это производство – абсолютно кустарное, вынесенное в домашнюю сферу. Став пригодным сырьем, произведенным в семье или в ее суррогатных заменителях[5], индивид попадает в различные сферы индустрии человека, где непосредственно становится материалом труда. С одной стороны, в сфере образования человеческого индивида производят как рабочую силу и как лояльного властям гражданина, способного бунтовать только в приемлемых для системы формах. С другой стороны, его производят как потребителя, и в этом отношении технологии пошли намного дальше, чем образовательные – от общества потребления не просто к обществу переживания, как утверждали западные теоретики, а к обществу потребления переживания.

Дело в том, что человеческие индивиды, как действующие определенным образом существа с определенными социальными органами, могут быть произведены двояким образом: или опосредованно, то есть опосредованно вещами, как побочный продукт их производства и функционирования, или непосредственно, но не с помощью воздействия на каждого индивида по отдельности, а путем производства коллективов и коллективности, в которой они формируются. В этом смысле, например, страшилки о том, что посредством информационных технологий зомбируют каждого отдельного человека, уже не актуальны даже как фантастика.

Жизнь пошла намного дальше, поскольку производятся коллективы, причем интернет, разнообразнейшие коммуникации и социальные сети здесь являются просто технической базой, а не технологией. К идее о коллективе, разрабатываемой в советской педагогике и философии, подошли совсем с другой стороны: ее взяли на вооружение и успешно используют в разнообразнейших стратегиях продвижения продуктов – от банальных предметов быта до политической идеологии. Экономика уже превратилась в непосредственную педагогику. Причем в педагогику коллективов. То, что капитализм по большому счету не освоил в сфере образования, он прекрасно освоил в выросшей и все более возрастающей другой сфере производства человека.

И тут важна природа производимой коллективности. Ведь характер этой коллективности, по большому счету, является определяющим для производства образа жизни. Во многом производство образа жизни полностью совпадает с производством этой коллективности. Выше не зря была упомянута семья как место, где человек производится, если так можно выразиться, кустарным способом. Но на создание именно таких кустарных производственных ячеек семейного типа, именно такой коллективности, где индивиды производятся ремесленно, не с использованием всех достижений современной науки о человеке, передовых технологий работает целая передовая индустрия. Такая коллективность тиражируется через функционирование индивидов в более дробных по сферам жизнедеятельности, и в то же время, более глобальных частичных коллективах. И даже неуспешность семьи здесь заложена.

Неполная семья – это тоже семья, распадающаяся семья – это тоже семья. И даже живущий без семьи в собственном доме отдельный индивид тоже является семьей в хозяйственном плане постольку, поскольку он осуществляет потребление и присвоение в индивидуальных формах. Такие семьи – тоже часть индустрии. Идеал потребления-переживания как непосредственного общения членов семьи не должен быть досягаем, а запросы – удовлетворяться лишь частично, да еще и таким образом, чтобы это формировало новые запросы. Причем семьи сами их продуцируют, для чего достаточно лишь запустить процесс. Это необходимое условие существования современной индустрии человека. Поэтому-то тенденция к отмиранию семьи как социального института остается только тенденцией.

Индустрия семьи является важнейшим элементом индустрии человека более высокого порядка, в котором налагаются друг на друга различные элементы мнимой коллективности и мнимого СОбытия с другими людьми как мнимых соБЫТий. И в этом производстве учет и контроль осуществляется именно в событийности и самой этой событийностью. Производство действия подменяется информацией о нем, и производство этой информации становится неотъемлемой частью как рабочего, так и свободного времени современного индивида. Перепроизводство информации – и затрата огромнейших человеческих ресурсов на это производство, что неразрывно связано со все усиливающейся бюрократизацией сфер общественной жизни, связанных с капиталом опосредованно (образование, гос. управление и т. д.), вытекает из этой логики виртуализации. И дело тут даже не в том, как через нее производятся и консервируются определенные способы поведения. Бессодержательность формы – это ее определенное содержание, как бы странно это ни звучало. И это содержание неразрывно связано со всеми другими моментами виртуализации.

Большой брат может смотреть за тобой, но ему это не нужно. Он может поглядывать лишь изредка, потому что ты сам смотришь за собой и за другими, сам производишь себя под нужды корпораций. Тут «экономика лайка» еще более антиутопична, чем все известные антиутопии. Причем, что важно, это экономика создания человека как потребительной стоимости для капитала, а не создания стоимости, без которой стоимость как общественное отношение не может воспроизводиться. И тут, если уж дальше продолжать образный ряд, скорее уместна аналогия с огромнейшим Шоу Трумана[6], в котором мы все являемся и Труманами, и актерами, и статистами, и зрителями.

В этой ситуации и с этими технологиями может иметь колоссальные значение сочетание двух идей. Уже упомянутой идеи Макаренко о коллективе и организации его работы так, чтобы он был ориентирован и обеспечивал непосредственную деятельную связь коллектива и каждого его члена с обществом, которую капитал может использовать только наполовину. Поскольку в макаренковской формуле «самоуправление + пром. фин. план» [3] заложена не просто идея развития коллектива, а включение каждого его члена в общественную жизнь как действующего по меркам общества как целого, а не частичных и часто мнимых коллективов, в которые включен индивид. Ведь дело не только в том, чтобы создать для всех и каждого формальную возможность освоения и развития всех достижений человеческой культуры, а в том, чтобы каждодневная деятельность создавала у каждого человека потребность в их освоении и развитии. Действие, которое на первый взгляд является частичным, должно создавать потребность в развитии человеческой культуры, и, таким образом, сам труд становился бы универсальным – трудом по производству сущности человека. Суть дела тут заключается в его общественном масштабе и непосредственной ориентации на общественное производство людей. Та же логика целостности, а вовсе не давно устаревшие технические решения, ценна и в идеях Виктора Михайловича Глушкова [1]. Если мы исходим из того, что общество – это целое, и если мы хотим задавать обществу направление развития, то управляющие системы должны внедряться не только и не столько для увеличения производительности труда в отдельных отраслях, сколько для того, чтобы управлять экономикой в целом для производства коммунизма, непосредственно-коллективных форм свободной человеческой деятельности. Если не упускать из виду цель социалистического производства как изменение самого характера человеческой деятельности, нельзя не согласиться с Николаем Ивановичем Ведутой: «Только единство функций планирования, учета, анализа и регулирования составляет процесс управления. Однако по своему значению они не равнозначны. Управление требует прежде всего вполне определенной цели, траектория движения к которой формулируется планом. Учет и анализ предназначаются для определения, а регулирование как комплекс тех же функций на более низкой ступени управления – для достижения цели. Поэтому планирование в процессе управления занимает ведущее место, подчиняя себе все остальные функции» [4, 189]. Таким образом, все действия по планированию подчиняются развитию свободной деятельности людей в общественную норму.

Капитализм, развивая непосредственные технологии производства человека, создает множество социальных препятствий для осуществления дальнейшего движения: на базе тех же технологий, производя и потребляя образ жизни, постоянно тиражируя и ранжируя в главном не просто однородные, а одни и те же социальные практики, отличающиеся друг от друга огромным множеством несущественных деталей.

Источники

1. Глушков, В. М. Макроэкономические модели и принципы построения ОГАС / В. М. Глушков. – Москва: Статистика, 1975. – 160 с.

2. Ленин, В. И. Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения / В. И. Ленин // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 6 / В. И. Ленин. – Москва: Государственное издательство политической литературы, 1963. – С. 1–192.

3. Макаренко, А. С. Флаги на башнях / А. С. Макаренко // Макаренко А. С. Собрание сочинений в 8 томах / А. С. Макаренко. – Москва: Педагогика, 1983.

4. Ведута, Н. И. Экономическая кибернетика / Н. И. Ведута. – Минск: Наука и техника, 1971. – 318 с.

Человек как потребительная стоимость

Итак, разбирая теории стоимости, мы установили, что человек как продукт отраслей, которые постоянно работают над его непосредственным производством, не обладает стоимостью, не является товаром. Чувства, мысли и поведенческие установки людей нельзя продать, поскольку их нельзя отделить от того, кто испытывает их и кто обладает ими, а производятся именно они. Развитое товарное производство предполагает личную юридическую свободу индивида. Люди непосредственно не продаются, как рабы при рабовладельческом строе[7], и именно поэтому вынуждены продавать свою рабочую силу.

Более того: эти отрасли производят промежуточный продукт, который не является для его потребителя товаром. Он не обладает стоимостью для индивида, но зато обладает потребительной стоимостью для него. К таким вещам относятся социальные сети, телепрограммы, разнообразнейший интернет-контент или, например, внутреннее убранство торговых центров, часть развлекательных программ, сериалы и многое другое. Само их потребление как раз и является производственным моментом. Именно поэтому множество продуктов люди получают бесплатно, и часто вне зависимости от того, хотят они этого или нет. Но для того, чтобы процесс был эффективным, люди не только должны хотеть этого, но и формировать такое желание у других, делиться этими продуктами и этим желанием. Например, публика смотрит видео популярного блогера о том, как хорошо кататься на сноуборде: красивые виды гор, здоровые люди, захватывающая скорость. И часть публики покупает сноуборд и множество сопутствующих товаров, которые раньше вообще не были нужны. К тому же, поисковики начинают подбрасывать соответствующую контекстную рекламу. Те, кто все это купил и съездил в горы, выкладывает фотографии, сделанные в поездках, выполняя роль того же блогера, но в меньшем масштабе, вступают в группы, где делятся впечатлениями и заодно обсуждают достоинства и недостатки соответствующих курортов, трасс, снаряжения. Таким образом, в расширенном масштабе воспроизводится потребление товаров через воспроизводство соответствующего образа жизни.

Часть современных технологий разрабатывается и используется именно для производства взаимодействия и, таким образом, встраивания индивидов в производственную цепочку в так называемое «свободное» время. К таким технологиям относятся социальные сети, мессенджеры, сервисы типа YouTube и социальные сети и мессенджеры. Производящиеся в них способы взаимодействия вписаны в логику производства культурного контекста потребления. Это и накладывает ограничения на взаимодействие людей при помощи таких средств и на возможности их использования для выхода за пределы логики виртуализированного капитала, работает на создание культурных анклавов, не пересекающихся между собой. Люди, таким образом, встраиваются в производственную цепочку, задействуются в производственном процессе в так называемое «свободное» время. Причем момент мнимой «свободы» здесь имеет огромнейшее значение, и это даже не просто «свобода» выбора в рамках предложенного, а «свобода» взаимодействия по поводу потребления промежуточных продуктов (в самом широком смысле слова) нетоварного производства – производства людей. Такая «свобода» позволяет индивидуализировать промышленно штампованные «практики», чувства и установки, субъективировать их, то есть сделать их субъективными, но не субъектными.

Через действия огромных масс людей, которые имеют свой ритм, цикличность, повторяемость, воспроизводится несубъектная субъективность и частичная квазиколлективность как способ и пространство ее осуществления. Расширяется зона культивируемого и контролируемого комфорта. Если вы не лайкаете, не расшариваете, не обсуждаете, что является необходимым звеном продуцирования «практик», значит, эффект или не достигнут производителями, или достигнут только отчасти. Но для того, чтобы вы это делали, продукт должен содержать то, что представляет для вас ценность вне зависимости от тех «бонусов», которые идут с ним в комплекте, удовлетворять вашу потребность в co-переживании, со-бытии.

Причем речь идет об идеальных продуктах, а делиться идеальными продуктами, тем более на базе современных технологий, не значит отчуждать их от себя.

Возьмем, к примеру, сериал или работу коммерческого YouTube-канала, поскольку этот пример наиболее наглядный. Коммерческая успешность напрямую зависит от популярности. Имеются в виду те сериалы, зритель которых не покупает право их смотреть, как это происходит с кино в онлайн– и обычных кинотеатрах, где прибыль зависит от сборов. Наоборот, задача состоит в бесплатном «впаривании» продукта, обладающего для зрителя потребительной стоимостью, но не стоимостью. Потребитель платит временем, на него потраченным, причем это – «свободное» время. Но потребление этого продукта налагает на потребителя обязанности: формировать себя определенным образом в процессе или в результате этого потребления. Речь идет не только о рекламе, как прямой, так и скрытой (всех разновидностей), но и об усваивании определенных образцов поведения. На приведенном выше примере с работой канала блогера-сноубордиста это видно еще лучше.

При производстве сериала или ролика на YouTube экономический смысл исчисляется разницей между бюджетом и доходом от рекламы, которую он приносит, или разницей между тем же бюджетом и прямым финансированием. Может иметь место и то, и другое в различных пропорциях. Это не так уж важно. Важно, что продукт формирует определенные поведенческие установки, необходимые тому, кто его финансирует прямо или косвенно, покупая рекламу, удовлетворяя при этом имеющуюся у населения потребность в зрелище и сопереживании.

Рассмотрим теперь эти хорошо известные всем и мало интересные сами по себе факты в понятиях теории стоимости.

1. Продукт не является непосредственно товаром ни для потребителя, ни для производителя. Грубо говоря, он не производится непосредственно на продажу, не продается и не покупается (продажу прав на трансляцию мы здесь не рассматриваем).

2. Следовательно, в процессе производства не создается стоимость – отношение людей как отношение продуктов их труда в обмене.

3. Соответственно, соотношение необходимого и прибавочного рабочего времени не определяет норму прибавочной стоимости.

4. Прибыль от сериала зависит от масштабов его социального функционирования, которое, конечно, связано с количеством общественно-необходимого рабочего времени, содержащегося в продукте, но определяется не им, а теми социальными эффектами, которые сами по себе стоимости не имеют.

5. Продуктом (результатом) потребления этого товара индивидами являются мысли, чувства, способы восприятия, другие состояния (переживания) и установки зрителей.

Не трудно заметить, что все эти пункты выпадают из логики капиталистического производства. Более того, даже из логики товарного производства как такового, поскольку и производство, и распределение, и потребление продукта осуществляется не через обмен. В логике товарного производства остается только оплата труда актеров, операторов и остального персонала, задействованного в процессе производства. Однако экономически в данном случае они подпадают под категорию непроизводительных рабочих. Они не производят стоимости, а обменивают одну потребительную стоимость (свою собственную деятельность с ее специфическими характеристиками) на массу потребительных стоимостей, выраженных в сумме денег, уплачиваемой им. О чем, опять же, свидетельствует то обстоятельство, что сама эта сумма для части работников, как правило, поставлена в зависимость от рейтинга сериала (от того полезного эффекта, который приносит их труд), а не от издержек, необходимых для производства и воспроизводства их рабочей силы. Последнее, правда, касается далеко не всех задействованных в процессе производства контента. Часть таких работников продают свою рабочую силу по среднерыночной цене.

Но производство и социальное функционирование такого контента выпадает из логики капиталистического производства, только если остановить анализ на вышеизложенных пунктах. Конечно, как способ проведения досуга такой контент выполняет ряд других функций, без которых он не обладал бы потребительной стоимостью для индивида. Но то, что получается в результате его функционирования, обладает потребительной стоимостью не только для индивида, но и для капитала. И производство осуществляется лишь постольку, поскольку производится потребительная стоимость для последнего. Для капитала контент обладает потребительной стоимостью не сам по себе. Он интересен только постольку и в той мере, поскольку и в какой мере он обладает потребительной стоимостью для целевой аудитории, – но, главным образом, поскольку это меняет поведение этой аудитории.

Для тех, кто прямо или косвенно оплачивает такой контент, имеет экономический смысл только то, чтобы посредством его производить человеческих индивидов, наделенных определенными качествами, обеспечивающими их поведение как покупателей массы товаров. Если этот эффект не достигнут, сериал, к примеру, экономически нецелесообразен. Если образ жизни массы зрителей не меняется должным образом (пусть даже это микроизменения, в общем-то незаметные для индивида, но очень заметные и исчисляемые вполне определенными суммами – для капитала), он закрывается.

Таким образом, не просто обычное товарное, а капиталистическое производство в конечном счете определяет производство нетоварное, а не наоборот, как это может показаться на первый взгляд, если рассматривать только влияние нетоварного производства на товарное. Последнее не просто имеет место, а постоянно возрастает и на сегодняшний момент является необходимым моментом товарного производства, существуя отдельно от него в пространстве и времени в виде совокупности отраслей, где в процессе производства непосредственных продуктов не производится стоимость. Поэтому мы и выделяем его в отдельное подразделение общественного производства. Оно определяется возрастанием стоимости, работает на это возрастание и связано с товарным производством. Поэтому зависимость такого нетоварного производства от капиталистического двоякая.

С одной стороны, его продукт является необходимым элементом производства прибавочной стоимости, с другой же – этому соответствует способ финансирования как получения части доли прибавочной стоимости создаваемым в производстве, основанном на классической капиталистической эксплуатации. Это имеет важнейшее и определяющее значение для понимания места, роли и, главное, характера развития отраслей нетоварного производства (производств человека), а также значения их для воспроизводства общества как исторически определенной целостности. Причем речь идет не только о том, что эти отрасли обеспечивают формирование людей под нужды капиталистического производства. Без них уже невозможно воспроизводство – как простое, так и расширенное – общества как капиталистического. Однако отношение этой сферы общественного производства к товарному производству как таковому несколько сложнее и доходит до самой сути производства товаров как потребительных стоимостей постольку, поскольку наличие потребительной стоимости товаров определяется не характеристиками вещей, а характеристиками живых человеческих индивидов. Производство потребности для товара является частью создания потребительной стоимости товара в той мере, в которой она зависит от “свойств” людей. Однако это производство, хоть и выходит за рамки товарного, тем не менее, обслуживает его, поэтому здесь тоже имеет место капиталистическая эксплуатация. Капиталистическое производство потребления не только не устраняет ее, а усиливает, распространяя не только на работников всех отраслей общественного производства, но и на потребителей бесплатных продуктов в их “свободное время”.

В идее того, что современное общество уже имеет черты общества некапиталистического, есть глубочайший смысл. Причем эти черты существенны. Разнообразнейшие теории современности как посткапитализма и прямого эволюционного перерастания современного общества в общество более высокого порядка как раз вытекают из этой фактической основы. Но, будучи представителями рядящейся в разные одежды старой партии в общественной науке, теоретики останавливаются на уровне констатации отдельных черт только этой тенденции, придавая им всеобщее значение. При этом они всячески стараются не замечать того, что эти черты, в свою очередь, определяются капиталом как сущностным общественным отношением.

К таким теориям относятся, например, не забытые в общественной науке поныне теории информационного общества, разнообразнейшая апология Постмодерна и т. д. Теоретики правы, отмечая это пост. Но, в любом случае, даже подчеркивая посткапитал истинность (постмодерность), они не в состоянии определить это общество, указав на экономические основания его бытия, отличные от капиталистических. В лучшем случае в экономических определениях этого общества фигурируют все те же категории, которыми описывается классический капитализм, если теоретики не скатываются в своем понимании к представлениям докапиталистическим, или характерным для ранней стадии капитализма, связывая производство стоимости с определенным видом труда. И это в том числе как раз вскрывает отсутствие собственных некапиталистических оснований развития и у этого общества в целом, и у нетоварных отраслей в частности.

Как мы уже отмечали, общественный уклад определяется теми производственными отношениями (в эпоху экономической общественной формации), которые подчиняют себе все производственные отношения. Таким отношением является капитал как самовозрастающая стоимость. Поэтому экономическую специфику этих отраслей производства имеет смысл рассматривать как некапиталистическую капиталистичность. Ее существенная связь с остальной экономикой осуществляется путем денежно-товарных отношений – продажи социального эффекта как потребительной стоимости для капитала, который выступает здесь как товар на рынке наряду с другими товарами.

Все некапиталистические производственные уклады основываются на производстве членов производящей общности. Поэтому, например, философы Древней Греции, рассуждая об общественном богатстве, говорили не о стоимости (в виде денег, например), а о том, какими должны быть условия для наилучшего и наиполнейшего развития граждан. Поэтому с развитием отношений стоимости античный полисный уклад приходит в упадок. То же самое происходит и с феодализмом. И только капиталистический уклад базируется на производстве вещественного, отдельного от индивидов, из которых состоит общество, богатства как такового – стоимости. Здесь потребительная стоимость имеет только то значение, что через нее производится стоимость.

В этом смысле вышеупомянутые отрасли, производящие потребительные стоимости, но не стоимости для индивидов, которые их потребляют, не платя за них, абсолютно вписываются не просто в логику товарного, а именно капиталистического производства. Конечным результатом производственного процесса в этих отраслях, далеко выходящим за рамки производственных процессов предприятий этих отраслей, является потребительная стоимость для капитала, которую он покупает на рынке. Точно так же, как и рабочая сила, эта потребительная стоимость осуществляется как таковая только в процессе самовозрастания стоимости. Но то, что капиталистическое производство не может существовать без порожденного высокоразвитым капитализмом нетоварного производства, в котором задействованы самые сложные и самые передовые, причем массовые, технологии, – факт более чем показательный, заслуживающий пристальнейшего внимания.

Сам факт специального непосредственного производства людей под вещи свидетельствует о наличии тотального перманентного кризиса перепроизводства общественного богатства, отделенного и противопоставленного индивидам в форме стоимости. Здесь еще больше обнажается противоречие между потребительной стоимостью и стоимостью, что требует постоянного разрешения. Но такое частичное решение не только полагает это противоречие снова и снова (в том, что человек все снова и снова должен подвергаться обработке, чтобы было возможно производить противопоставленную ему стоимость), но и создает не только техническую, но и технологическую базу для того, чтобы капитал при других общественных условиях смог окончательно выполнить свою историческую роль [1].

Источники

1. Бурик, М. Об исторической роли капитала / М. Бурик. – URL: http://propaganda-journal.net/7713.html (дата обращения: 12.12.2021).

Воспроизводство всего общественного капитала с учетом производства потребления (простое воспроизводство)

Разбирая виртуализацию социально-экономической жизни общества, мы сконцентрируемся на производственной виртуализации, связанной с тем, что товарное производство столкнулось с ограниченностью собственной товарности. С необходимостью оно должно дополняться нетоварным производством. Для товарного производства непосредственным производством человека под вещи специально создаются условия, чтобы товары обладали потребительной стоимостью и могли быть проданы. Закономерно возникает вопрос: как это влияет на нормальный ход процесса производства и обращения всего общественного капитала? Каким образом капитал, потребленный в процессе производства, возмещается по своей стоимости и натуральной форме из вновь созданного продукта? Как этот процесс возмещения переплетается с потреблением прибавочной стоимости капиталистами и заработной платы работниками? То есть как происходит процесс возмещения всего общественного капитала с учетом сферы производства потребления? Как происходит расширенное воспроизводство капитала? Попытаемся найти ответы. Тот случай, когда товары даже при производстве потребления не могут быть реализованы, и в действие вступают механизмы уничтожения, мы пока оставим в стороне. Любой сбой нельзя понять, не понимая нормального течения процесса.

Возьмем сначала, вслед за Марксом, простое воспроизводство, то есть предположим, что вся произведенная прибавочная стоимость идет на потребление класса капиталистов. Простое воспроизводство, то есть воспроизводство в неизменном масштабе, всегда является частью расширенного воспроизводства, при котором часть прибавочной стоимости капитализируется. Поэтому Маркс исследует модель, основываясь на предположении, что “общественный капитал данной стоимости как в прошлом, так и в текущем году снова доставляет прежнюю массу товарных стоимостей и удовлетворяет прежнюю массу потребностей, хотя бы формы товаров и изменились в процессе воспроизводства” (“Капитал”, Т.2, Отдел третий. Воспроизводство и обращение всего общественного капитала [1]). Мы исходим из построений Маркса.

Так же, как и Маркс во втором томе “Капитала”, мы берем годовой цикл функционирования всего общественного капитала и основываемся на фигуре обращения.

Поскольку Маркса интересовало воспроизводство товарного продукта, обладающего стоимостью, конечным и начальным пунктом анализа он брал произведенный товар. Поскольку нас интересует здесь этот же процесс, да еще и плюс к этому производственная виртуализация, без которой в современном мире ход этого процесса невозможен, мы делаем то же самое.

Предполагается нормальное течение процесса, то есть тот случай, когда благодаря производству потребления весь товар, как тот, в котором заключена капитальная стоимость, так и тот, в котором содержится прибавочная стоимость, полностью продается и превращается в деньги.

Мы предполагаем также, что все товары, которые капиталист покупает на рынке для своего процесса производства и которые составляют его постоянный капитал, не только продаются по стоимости, но и были произведены капиталистически, точно так же, как и все жизненные средства, составляющие фонд потребления. Мы абстрагируемся как от натурального хозяйства, которое уменьшает стоимость рабочей силы потому, что часть потребительных стоимостей семьи пролетариев производят самостоятельно, так и от простого товарного производства, которое тоже в том или ином виде существует при капитализме и обусловливается им. Такое производство всецело подчинено и определяется производством прибавочной стоимости. Понимание этих процессов должно основываться на логике движения капитала. Это движение нужно сначала исследовать в чистом виде. Таким образом, в нашей модели в годовой продукт входит как все то, что нужно для возмещения постоянного капитала, так и все то, что составляет фонд потребления пролетариев и капиталистов.

Мы используем марксовы обозначения везде, где ход нашего исследования не предполагает введения новых. Стоимость товарной массы Т′, созданной за год, содержит стоимость постоянного капитала с, которая сохраняется и переносится на товар (сюда входит как перенесенная часть стоимости основного постоянного капитала, так и стоимость оборотного постоянного капитала, примененного за год), стоимость переменного капитал v и прибавочную стоимость m.

T-c+v+m

При нормальном течении процесса все товары, составляющие товарную массу, реализуются и уходят в сферу производственного или личного потребления.

Мы рассматриваем движение произведенных обществом товаров и их стоимости, а потому абстрагируемся пока как от отклонений цены от стоимости, так и от финансовой виртуализации. Последняя хотя и имеет влияние на производительный капитал, однако это влияние в общественном масштабе выступает как перераспределение созданной стоимости в пользу части капиталистов. Оно позволяет концентрировать крупный производственный капитал в борьбе с конкурентами, иметь долю в разных производственных капиталах, концентрировать управление ими и т. д. Здесь лишь вскользь обратим внимание на вред той часто встречающейся у экономистов путаницы, которая связана с тем, что деньги с их собственными функциями часто смешивают с капиталом в денежной форме и теми функциями, которые присущи деньгам не потому, что они деньги, а потому, что они представляют собой денежную форму капитала. Эта путаница требует специального отдельного разбора. Все модификации и представители денег именно как денежной формы капитала, все спекулятивные процессы, связанные с денежной формой, которую капитал с необходимостью принимает в своем обороте, в том числе относительная обособленность и самостоятельность финансов, в конечном счете определяются общественным производством стоимости: процессами в этом производстве и стоимостью как господствующим общественным отношением.

Основой движения всего общественного капитала, как мы это уже подчеркивали, является движение капитала, применяемого в сфере производства товаров, поскольку только в этой сфере действительно производится стоимость. Поэтому для уяснения нашего вопроса финансовую виртуализацию мы не трогаем. В дальнейшем рассмотрении моделей простого и расширенного воспроизводства, говоря обо всем общественном капитале, мы имеем в виду капитал, применяемый в действительном создании товаров, обладающих стоимостью, или в производстве потребления, если обратное не вытекает из самого хода изложения. Не только финансовую виртуализацию, но и денежное обращение мы пока не рассматриваем. Однако мы предполагаем, что все произведенные товары приобретают и сбрасывают денежную форму, поступая в сферу потребления, учитываем, что капитал должен всегда авансироваться в денежной форме.

Мы должны рассмотреть процесс общественного производства с точки зрения как стоимостного, так и натурального возмещения. К тому же, у нас появляется дополнительная трудность, связанная с тем, что производство потребления, если брать его по его продукту, является нетоварным производством, хотя всецело подчиненным капиталистическому товарному производству, создающему условия для его существования.

Чтобы рассмотреть воспроизводство всего общественного капитала с учетом его вещных составляющих, нужно рассмотреть его как движение товарных масс в соответствии не только с их стоимостью, но и с их натуральной формой и местом в структуре общественного производства, учитывать специфику их потребления (как жизненных средств или как средств производства). Здесь мы, опять же, всецело опираемся на логику исследования Маркса (К. Маркс “Капитал”, Т. 2, Отдел третий. Воспроизводство и обращение всего общественного капитала)[8]. Фактически мы только дополняем работу Маркса рассмотрением вопросов, связанных с появлением сферы производства потребления наряду с производством средств производства и производства средств потребления.

В нашей модели в течение года товары воспроизводятся в том же масштабе не только по стоимости, но и воспроизводится их натуральная форма так, чтобы они могли удовлетворять те же производственные потребности общества или доставлять аналогичные предметы в фонд потребления.

Производительность труда в различных отраслях производства тоже пока предполагается неизменной. Этот вопрос мы также рассмотрим позднее. Здесь отметим только, что изменение производительности труда вызывает соответствующее изменение органического строения капитала. Повышение производительности труда в той или иной отрасли увеличивает постоянную часть капитала по сравнению с переменной.

Три подразделения общественного производства

Рассматривая воспроизводство и обращение всего общественного капитала, Маркс выделяет два подразделения общественного производства и рассматривает связь между ними. Эти две сферы он берет как две большие общественные отрасли: производство средств производства I и производство средств потребления II. Совокупное движение капитала в обеих этих сферах составляет движение всего общественного капитала. С учетом производственной виртуализации эти два подразделения дополняются третьим – производством потребления III.

Весь товарный общественный продукт и все товарное производство общества распадается, таким образом, на 3 подразделения, в каждом из которых есть с – постоянный капитал, v – переменный капитал, который капиталист тратит на покупку рабочей силы, m – прибавочная стоимость.

В подразделении I создаются средства производства для подразделений I, II и III, то есть товары, для которых возможно только производственное потребление.

В подразделении II создается совокупность товаров, составляющих потребительный товарный фонд для всего населения, к которому относятся работники трех подразделений и класс капиталистов. Группы лиц, участвующие в потреблении путем перераспределения заработной платы работников всех трех подразделений и прибавочной стоимости, нами специально рассматриваться не будут. Их потребление ничего не меняет в общей структуре именно потому, что товары, которые они покупают, куплены или с заработной платы, или с прибавочной стоимости. Поэтому рассмотрение v – заработной платы и m – прибавочной стоимости, которая составляет доход капиталиста, включает в себя и его.

В подразделении III создаются продукты, которые конечный потребитель получает не как товары, – бесплатно. Однако, потребляя их, человек создает себя как потребителя товаров. Производится потребление. Без этого товары подразделения II не обладали бы той ценностью для потребителя, которую они имеют, поскольку эта ценность заключается не только в свойствах товаров, но и в самих людях – в отношении человека к вещи.

Подразделение III – производство потребления, очевидно, нуждается в более подробном рассмотрении. Здесь производство в конце концов выступает как нетоварное производство, но функционирующее как обязательное дополнение непосредственного производства товаров, осуществляется для обеспечения функционирования товарного производства. Продуктом производства потребления является сам человек: его переживания, мысли, способ поведения, в конце концов образ жизни, которые неотделимы от самого человека. Тем не менее именно здесь совершается производство потребности, чтобы товары из подразделения II действительно обладали потребительной стоимостью. Нам следует рассмотреть ряд обстоятельств осуществления производства в подразделении III, определяющих его специфику по сравнению с первыми двумя отделами общественного производства, исследованными Марксом.

Специфика подразделения III

С одной стороны, если брать движение всего общественного капитала, это нетоварное производство можно отнести к издержкам, поскольку товары в этой сфере непосредственно не производятся. Даже те промежуточные продукты этой сферы, которые производятся и продаются как товар, далее не входят как товары ни в личное, ни в непосредственное производственное потребление (потребление в производстве товаров, в качестве орудий и сырья). Для купившего такой продукт (например, ведение соцсетей на аутсорсе) – это, подобно издержкам обращения, необходимые затраты, обеспечивающие реализацию товара, но не участвующие непосредственно в его производстве. Производство потребления в конечном счете оплачивается при покупке товара.

Потребительная стоимость, которая является ничем иным, как способностью товара удовлетворять ту или иную человеческую потребность, создается не только в сфере непосредственного производства товаров. В сфере производства потребления создается потребность, без которой у товара не было бы потребительной стоимости. Чтобы удовлетворять потребность, нужно произвести эту потребность и образ жизни, в который она встроена. Потребительная стоимость товара в эпоху виртуализированного капитализма все чаще выступает не как его собственные характеристики, а как общественное отношение. Она может и должна быть произведена соответствующим образом – не как товар, а непосредственно как общественное отношение: в конечном счете как характеристики живых человеческих индивидов. Хотя способность потребительной стоимости отрываться от товара характерна для капитализма вообще, существование и необходимость целого подразделения в общественном производстве, где производится человек под вещи, определяется исчерпанием в общественном масштабе возможности реализации товаров без того, чтобы специально производить потребление как таковое.

Таким образом, если рассматривать движение товарного производства в общественном масштабе, производство потребления при всей его специфике относится к капиталистическому производству товаров как особый цех одной большой капиталистической фабрики к остальным ее цехам. Этот цех точно так же, как и остальные, нуждается как в рабочей силе определенной квалификации, так и в средствах производства. К тому же, работа этого цеха, если рассматривать его не обособленно, а в системе общественного производства, всегда предполагает эксплуатацию живого человеческого труда в процессе создания прибавочной стоимости.

Ранее мы говорили о том, что продукт производства потребления не обладает стоимостью, так как не является товаром, а стоимость – это свойство товара. Этот существенный момент не следует выпускать из виду. Эмоции, мысли и поведенческие установки людей, формы их фрагментарной коллективности нельзя продать, поскольку их нельзя отделить от самой жизни людей. Однако все это заставляет людей действовать определенным образом, вести определенный образ жизни, который включает в себя покупку тех или иных товаров.

Необходимый образ жизни создается в процессе и при помощи потребления человеком разного рода продуктов труда, которые он получает непосредственно, а не через обмен, не как товары. Производство этих продуктов прямо направлено на производство культурного пространства потребления. Например, небольшие резиновые игрушки одинакового размера с точки зрения их непосредственного производства при равных технологических условиях обладают примерно одинаковой стоимостью и одинаковыми шансами быть проданными. Однако если эта игрушка – персонаж любимого детьми мультсериала, то и шансов быть проданной у нее больше, и цена выше.

Ценность этой игрушки для ребенка, очевидно, создается не только работниками, занятыми ее непосредственным производством на заводе игрушек, но и людьми, задействованными в создании мультфильма с этими персонажами. Возьмем, к примеру, такого персонажа, как свинка Пейпа. Ее мультипликационная жизнь в 2019 году уже насчитывала более 250 серий, которые бесплатно смотрят дети во многих странах мира на 40 с лишним языках. Свинка Пейпа – это игрушки (персонажи сериала, домик и автомобиль семьи свинки, а также детский транспорт, различный спортивный инвентарь и многие другие игрушки с изображением свинки и других персонажей мультфильма), детская одежда, аксессуары, мебель, канцтовары и т. д. В конце 2019 года компания Hasbro, специализирующаяся главным образом на производстве игрушек, купила компанию Entertainment One Ltd. (еОпе), владеющую правами на Свинку Пейпу. Сумма сделки – $4 млрд. Для сравнения: бюджет такого государства, как Монголия, меньше этой суммы. Мультипликационные персонажи – это один из самых простых примеров производства потребления. Компании, специализирующиеся на создании таких мультсериалов, в основном получают доход от продажи прав на использование бренда.

В подразделении III создаются, как мы видели, определенным образом устроенные идеальные продукты. Однако, чтобы создавать идеальный продукт, необходимы вполне материальные условия. Нужны материальные средства производства и материальные жизненные средства для занятых в этой сфере людей. Все это при капитализме является товаром и присваивается как товар посредством обмена. Уже одно это само по себе свидетельствует об определяющей роли характера и специфики капиталистического материального производства жизни людей по отношению к подразделению III. Но это относится к любому производству идеального, является ли оно продуктом свободного творчества, товаром, предназначенным для того, чтобы войти в сферу потребления через рынок, или идеальным продуктом, обеспечивающим продажу товаров. Об определяющем характере материального производства по отношению к подразделению III говорит и сам характер этой сферы, выросшей из капиталистического материального производства и обслуживающей его. Появление и особенности функционирования этого подразделения общественного производства вообще нельзя понять, не усвоив базовые понятия материалистического понимания общественной жизни. Здесь мы пока не будем говорить о понимании идеального с позиций последовательного диалектического материализма. Об этом читайте в работах Э.В. Ильенкова [2], также об этом же речь пойдет в следующем разделе.

Для дальнейшего исследования важно только отметить, что в подразделении III, которое со стороны движения всего общественного капитала можно рассматривать как одну большую отрасль (так же, как подразделения I и II), производятся промежуточные продукты. Формирование человека под вещи происходит в процессе потребления этих продуктов. Индивиды получают их не через обмен. К таким вещам относятся, например, телепрограммы и сериалы, интернет-контент, социальные сети, внутреннее убранство торговых центров, распространяемые не по подписке видео и стриминговые сервисы вместе с прямой и косвенной рекламой, не говоря уже о собственно рекламной продукции, идущей в комплекте со всем этим. Потребление индивидами таких промежуточных продуктов подразделения III является производственным моментом работы этого подразделения.

Промежуточный продукт производства в третьем подразделении не является товаром для потребителя. Что касается капиталистического производителя и его отношения к таким промежуточным продуктам, возможны следующие случаи.

1. Первый случай: в подразделении III производится продукт, который функционирует как товар на рынке и продается капиталистами подразделения III капиталистам подразделения II именно как готовый продукт или непосредственно как постоянно оказываемая услуга (что то же самое с точки зрения политэкономии), а не как полезный социальный эффект от него. То, что этот продукт производится по предзаказу, дела в данном случае не меняет. Возьмем самые простые примеры – рекламная продукция или, допустим, внутреннее оформление торговых центров. Посредничество торгового капитала мы оставляем в стороне. Стоимость этого товара, как и стоимость любого другого товара, определяется общественно необходимым трудом, затраченным на его производство. Превращение стоимости в цену производства, то есть необходимое отклонение цены производства от стоимости, обеспечивающие среднюю норму прибыли, если брать общественное производство в целом, тоже можно не учитывать. Отношения труда и капитала здесь такие же, как и в первых двух подразделениях – капиталистическая эксплуатация в производстве товара. Работники продают свою рабочую силу капиталисту, в процессе своего труда воспроизводя стоимость своей рабочей силы и создавая прибавочную стоимость как стоимость определенного товара. Далее продукт посредством его купли-продажи попадает в сферу потребления капитала второго подразделения. Ранее мы не рассматривали этот случай, поскольку продукт производится как товар. Но нас тогда не интересовало потребление этого товара, так как потребительная стоимость для того, чтобы товар был товаром, должна просто иметься в наличии. Какая именно потребительная стоимость, как она потребляется и какие именно потребности она удовлетворяет, ранее для нас не имело значения. Но если нас интересует воспроизводство всего общественного капитала, дело обстоит иначе. Здесь мы уже не можем абстрагироваться от потребительной стоимости товара. Нас интересует, как потребляется этот товар: как жизненные средства (тут Маркс тоже выделял необходимые жизненные средства и предметы роскоши) или как средства производства? В общественном воспроизводстве, как простом, так и расширенном, специфика потребления товаров имеет важнейшее значение.

Для капиталиста II купленный им товар у капиталиста подразделения III при должном его функционировании обеспечивает полезный эффект. Этот эффект капиталист подразделения II потребляет именно как капиталист, но не в силу потребления в процессе создания товара, как это происходит с орудиями и сырым материалом. Здесь отсутствует потребление этого эффекта в процессе производства товара на капиталистическом предприятии. Но этот эффект используется в создании потребительной стоимости товара или целого комплекса товаров подразделения II.

Деньги, потраченные на такой товар, являются не просто необходимыми для реализации своего собственного товара издержками обращения. Они обеспечивают не обращение, а само наличие у товара, который производится на предприятии капиталиста, ценности для покупателей – потребительной стоимости.

Товары реализуются лишь тогда, когда имеется потребитель, а это последнее делает необходимым дополнительный производственный процесс идеального продукта. Точно так же в случае с транспортом необходим дополнительный производственный процесс, чтобы товары были доставлены туда, где они представляют ценность. Поэтому вложенный в этот процесс капитал присоединяет стоимость к произведенному продукту отчасти вследствие перенесения стоимости средств производства, отчасти – вследствие того, что стоимость присоединяется трудом в самом этом производстве. Стоимость товара, использованного в производстве потребления, является надбавкой к стоимости товара, который продает капиталист подразделения II. Однако далее аналогия с транспортом заканчивается.

Потребление капиталистами подразделения II продуктов подразделения III не имеет ничего общего с потреблением транспортных услуг. В случае с транспортом идет работа с тем, что нужно для производства товара, или с самим товаром. Производственное потребление полезного эффекта от транспортных услуг осуществляется в связи с натуральной формой товара. В случае с купленными капиталистами товарами, направленными на производство потребления, капиталист покупает их именно как капиталист и потребляет их именно как капиталист, и тоже в процессе создания потребительной стоимости товара, в отличие от простых издержек обращения[9]. Но это происходит не в сфере производства товара.

Для капиталиста это – производственное потребление. Однако это потребление совсем иного рода, оно отличается от потребления средств производства, стоимость которых переносится на товар в процессе производства, и от потребления рабочей силы, которая в процессе воспроизводит свою стоимость и производит прибавочную стоимость. Потребление этого продукта в пространстве и времени отделено от производства товара в подразделении II. Его потребление предполагает, что сам этот продукт будет бесплатно отдан его “конечному потребителю”. Эффективность потребления капиталом будет определяться полученным социальным эффектом, произведенным этой продукцией. Налицо двойное потребление продукции подразделения III: индивидуальное, в которое продукция поступает не как товар, и потребление капиталом полезного эффекта от купленного им товара, использующегося для обработки людей. Такое потребление мы назовем виртуализированным производственным потреблением в отличие от потребления средств производства и рабочей силы в непосредственном производстве товаров.

2. Второй случай: капиталист подразделения II покупает у капиталиста подразделения III не продукцию, которую он употребит для производства потребления, а самый социальный эффект, который обеспечивает такая продукция. Имеет место тот же вид потребления – виртуализированное производственное потребление. В данном случае продукт производства потребления не обладает стоимостью, так как не является товаром, а стоимость – это свойство товара. Это – существенный момент. Этот социальный эффект продается капиталистами подразделения III как товар капиталистам подразделения II. Продукты подразделения III в личное потребление входят не как товары. Однако дополнительный труд, обеспечивающий наличие потребления, а значит, и продажу товаров, в конечном счете оплачивается членами общества при покупке товаров. Капиталист подразделения II покупает именно социальный эффект, затраты труда на производство которого далеко не всегда можно сопоставить с результатом в каждом отдельном случае. Но если брать общественное производство в целом, то определяющее значение затраченного труда становится очевидным. При нормальном течении процесса труд, потраченный на производство потребления, в конечном счете должен учитываться в стоимости товара.

3. Третий случай: капитал наряду с производством товаров создает производство потребления для этих товаров. В таком случае капитал производит потребительную стоимость своих товаров сразу в обеих сферах общественного производства: и во втором, и в третьем подразделении. Производство потребления точно так же отделено в пространстве и времени от непосредственного производства товара. По сути, это разные производства, где кардинально отличается и предмет труда, и средства труда, и характеристики применяемой рабочей силы. Параллельно с производством потребления для своей продукции этот же капитал может производить потребление для других капиталистов подразделения II и торговать либо промежуточными продуктами производства потребления, либо самим социальным эффектом от индивидуального потребления таких продуктов.

4. Производством потребления занимается товарно-торговый капитал. В данном случае части одного и того же капитала задействованы в разных сферах, обеспечивающих производство стоимости. Это разные функции. Как собственно товарно-торговый капитал, этот капитал существует не в сфере производства, а только в сфере обращения, уменьшает издержки обращения для всего класса капиталистов и получает свою долю прибавочной стоимости. В производстве потребления, напротив, капитал задействован в производстве потребительных стоимостей различных товаров.

Все эти случаи объединяет специфика как индивидуального, так и производственного потребления продуктов производства. В индивидуальном потреблении речь идет о потреблении продуктов непосредственно как потребительных стоимостей, полученных не как товары. Это потребление не опосредовано обменом и является производственным моментом производства потребления. В капиталистическом производстве товаров это виртуализированное производственное потребление для создания потребительной стоимости товаров. При рассмотрении движения всего общественного капитала как движения товаров виртуализированное производственное потребление имеет важнейшее значение.

Обмен между тремя подразделениями

Стоимость продукта каждого из подразделений или больших отраслей содержит две составляющие. В произведенном товаре содержится стоимость средств производства, которая сохраняется и переносится на товар (с), и вновь созданная стоимость. Последняя состоит из стоимости рабочей силы (v), которую работник получает в форме заработной платы, и прибавочной стоимости, которая при простом воспроизводстве составляет доход капиталиста (m).

Движение общественного капитала осуществляется как движение товаров. Выделив три подразделения общественного производства, мы должны рассмотреть обмен между этими тремя подразделениями:

Обмен l(v+m) на lie и lllc

Продукт подразделения I реализуется следующим образом. Часть, необходимая для восстановления своих собственных средств производства, cl, остается в пределах подразделения. Она соответствует постоянному капиталу, заключенному в произведенных в этой сфере товарах. Вторая часть продукта, стоимость которой соответствует вновь созданной стоимости I (v+m), должна быть обменена на продукты остальных сфер общественного производства. Чтобы процесс шел нормально, работники, производящие средства производства, должны обеспечить ими как свою собственную отрасль, так и подразделения II и III. То есть v+m подразделения I, существующие в натуральной форме средств производства, должны быть обменены на равные по стоимости средства потребления, полученные от подразделения II. В стоимость средств потребления входит и соответствующая часть, затраченная капиталистами второго подразделения на покупку продуктов подразделения III. Эта сумма соответствует постоянному капиталу обоих подразделений.

vl+ml=cll+clll

Другими словами, чтобы товар, произведенный в подразделении I, был реализован полностью, сумма, на которую покупают средства производства капиталисты подразделения II и III, должна соответствовать вновь созданной стоимости в первом подразделении. В свою очередь пролетарии и капиталисты сферы производства средств производства, поскольку речь идет о простом воспроизводстве, должны истратить ту же сумму на средства потребления, произведенные в подразделении II, какую истратили капиталисты подразделений II и III на покупку средств производства.

Как мы отмечали выше, в случае с продуктами подразделения III мы имеем дело с двумя различными видами или способами потребления – личным потреблением и виртуализированным производственным потреблением. При нормальном течении процесса труд, потраченный на производство потребления, должен учитываться в стоимости товара. Таким образом, стоимость всей товарной массы подразделения II включает производство потребления.

T(II)=cII+vII+mII+cIII+vIII+mIII

Или, другими словами, стоимость всей совокупности товаров, произведенных в сфере производства средств потребления, состоит из постоянного капитала и вновь созданной стоимости во втором подразделении, а также производства потребления.

Стоимость товаров, предназначенных для потребления, чтобы они все могли быть реализованы, равняется сумме заработных плат и прибавочной стоимости во всех трех отраслях.

Или, другими словами, стоимость предметов потребления, произведенных за год, равна сумме вновь произведенной обществом стоимости в течении этого периода.

II (c + v + m) + III (c + v + m) = I (v + m) + II (v + m) + III (v + m)

Что касается третьего подразделения, тут важна одна особенность. Реализуется социальный эффект, который производится. Непосредственные производители этого эффекта в форме заработной платы получают, как и в остальных отраслях, эквивалент стоимости своей рабочей силы, или процент от продаж товаров произведения II. Все, что сверх этого, составляет прибыль капиталистов – это их часть созданной обществом прибавочной стоимости. Чтобы продукт этой сферы был реализован, а процесс и дальше шел нормально, эффект должен быть куплен производителями средств потребления. На вырученные деньги покупаются новые средства производства и рабочая сила.

Если весь общественный продукт оказывается реализованным, цикл запускается снова. У капитала есть средства на то, чтобы возобновить свои средства производства и выплачивать заработную плату. Пока баланс между подразделениями общественного производства более или менее сохраняется, то есть разнонаправленные акты купли и продажи взаимно уравновешивают друг друга, экономика функционирует нормально.

Обмен в пределах подразделений II и III

Поскольку речь идет о простом воспроизводстве, вся вновь созданная обществом стоимость за выбранный период равна стоимости товаров, предназначенных для личного, а не для производственного потребления членами общества. Стоимость, заключенная в средствах производства при простом воспроизводстве, остается неизменной, хотя вещественный состав их постоянно изменяется: изношенные средства производства заменяются новыми средствами производства того же вида, или аналогичными им.

Стоимость всей массы предметов потребления, как мы уже отметили, определяется не только общественно-необходимым трудом, затраченным на непосредственное производство товаров, но и общественно-необходимым трудом, затраченным на производство потребления – современными издержками производства стоимости.

В свою очередь вся стоимость предметов потребления равна сумме стоимости переменного капитала и прибавочной стоимости всех трех подразделений. Чтобы получить стоимость товаров, обменивающихся в пределах подразделений II и III, нам необходимо из этой суммы вычесть стоимость постоянного капитала этих подразделений. Она, в свою очередь, равна заработной плате и прибавочной стоимости первого подразделения, потраченной пролетариями и капиталистами первого подразделения на предметы потребления.

Т(II)=сII+vII+mII+cIII+vIII+mIII

Т(II)-cII-cIII=vII+mII+vIII+mIII

Обозначим стоимость совокупности товаров, обменивающихся в пределах подразделения II и III через t(II) в отличие от Т(П), которым обозначается стоимость всех товаров, произведенных во втором подразделении.

t(II) =vll+mll+vlll+mlll

В пределах t (II) выделяются необходимые жизненные средства и предметы роскоши. Товары, купленные на vll+vlll, как правило, состоят из необходимых жизненных средств. Исключения составляет лишь часть товаров, купленных представителями редкостных и востребованных профессий, рабочая сила которых в данный момент продается выше стоимости, или они имеют долю от социального функционирования продукта, оказавшегося успешным, и в данном случае выступают и как работники, и как капиталисты. Этот случай мы оставим в стороне и будем предполагать, что на заработную плату (v) всегда покупаются только необходимые жизненные средства, а все доходы работников этой сферы, потраченные на предметы роскоши, отнесем на счет их участия в прибавочной стоимости, произведенной обществом.

Нелишне будет отметить, что к необходимым жизненным средствам относится вся совокупность товаров, которая позволяет работникам восстановиться и функционировать как рабочей силе. Сюда относится все, что необходимо для воспроизводства как живого организма работников и продолжения рода, так и то, что нужно для воспроизводства социальных характеристик людей, позволяющих функционировать как рабочая сила определенной квалификации и жить в современном обществе. Например, смартфон, который еще 10 лет назад был роскошью, сейчас является необходимым жизненным средством. Без него невозможно жить и работать во многих городах мира. Наличие интернета и мобильной связи для представителей многих профессий является настолько необходимым жизненным средством, что, когда стоит выбор между покупкой еды и оплатой этих жизненных средств, с большой вероятностью выбор будет сделан в пользу последнего. Все это в современном мире не является предметами роскоши.

Совокупность жизненных средств, необходимых для восстановления рабочей силы членов общества, – динамическое историческое явление. То, что не было необходимым жизненным средством, становится таковым, и, наоборот, потребность в некоторых вещах исчезает. Она также изменяется в зависимости от страны и региона проживания. Критерии нормальной жизни и необходимые для нее жизненные средства в различных странах отличаются. Кроме чисто социальной обусловленности, это зависит еще и от климата. И, наконец, совокупность жизненных средств, необходимых для воспроизводства рабочей силы, зависит от квалификации работников. Высококвалифицированная рабочая сила объективно стоит дороже и требует большего объема и разнообразия жизненных средств для своего восстановления. Сюда входят, например, расходы на образование и необходимость дольше содержать детей, которые учатся для получения аналогичной квалификации. Мы здесь предполагаем, что рабочая сила, как и все остальные товары, полностью воспроизводится.

Часть жизненных средств буржуазии всех подразделений тоже является необходимыми жизненными средствами. Поэтому мы вслед за Марксом объединим как необходимые предметы потребления для пролетариата, так и необходимые жизненные средства для буржуазии под рубрикой “необходимые жизненные средства” – IIа, в отличие от предметов роскоши – IIb. Таким образом, tII состоит из IIа и IIb.

Имеется еще одно затруднение. В рамках подразделения II работники сами производят свои жизненные средства. Однако в стоимости приобретаемых ими (и всеми остальными членами общества) товаров заключен также и труд, потраченный на производство потребления, в той мере, в которой продукты третьего подразделения были употреблены в процессе виртуализированного производственного потребления. В самих товарах, таким образом, исчезает различие этих видов труда. В потребительной стоимости товаров они объективированы как разновидности конкретного труда – безразлично, направлен ли труд на непосредственное производство вещи[10], имеющей определенные свойства, или на производство потребителя этой вещи, имеющего соответствующую потребность. В стоимости же товаров, как известно, заключен лишь абстрактный человеческий труд. Как выражался Маркс в первой главе первого тома «Капитала», «товары как стоимости – простые сгустки лишенного различий человеческого труда».

Для нормального процесса воспроизводства капиталисты подразделения II должны полностью оплатить социальный эффект, произведенный в подразделении III. То, что в его производстве участвуют не только работники третьего подразделения, но и потребители промежуточных продуктов этого подразделения посредством самого акта потребления этих продуктов и социального взаимодействия по поводу и вокруг этого потребления, к делу не относится. Это духовное порабощение капиталом миллионов людей будет рассмотрено в своем месте. Здесь пока учитывается только стоимость средств производства и труд работников третьего подразделения, который, собственно, и оплачивается капиталистами второго подразделения, приобретающими продукты для виртуального производственного потребления.

В качестве предметов потребления работники обоих подразделений, труд которых (работников) кристаллизуется в итоге в необходимых жизненных средствах (а), получают продукты своего собственного труда. Так же дело обстояло во времена Маркса, когда работники подразделения (а) полностью производили свои собственные жизненные средства. Работники просто покупают часть своего собственного продукта. Авансированный на заработную плату капитал возвращается к капиталистам второго и третьего подразделений. Но это возвращение происходит неодинаково. В случае капиталистов второго подразделения это происходит непосредственно. При покупке жизненных средств работники второго подразделения платят как за свой собственный продукт, так и оплачивают предметы виртуализированного производственного потребления, создающие потребление этого продукта. В стоимости всего продукта можно выделить составляющую долю производства потребления.

В случае капиталистов третьего подразделения возврат авансированного переменного капитала происходит посредством обмена с капиталистами подразделения II. Здесь имеет место обмен между подразделениями. Капиталисты второго подразделения покупают продукты у капиталистов третьего подразделения и потребляют их, то есть имеется в виду тот же процесс, как и при взаимодействии с капиталистами подразделения I. Производство потребления переносится на товар-предмет потребления. В этом виде оно оплачивается работниками третьего подразделения с их заработной платы, поскольку заключено в стоимости товара.

Возвращение вложенного переменного капитала происходит путем товарообмена между капиталистами обоих подразделений.

Если, допустим, доля производства потребления, заключенная в стоимости необходимых жизненных средств, составляет 30 %, то, соответственно, вышеописанный кругооборот совершает 30 % заработной платы, уплаченной капиталистами третьего подразделения. В свою очередь, в жизненных средствах, потребляемых работниками второго подразделения, заключены эти 30 %, которые капиталисты этого подразделения уплатили капиталистам третьего. При росте доли производства потребления в необходимых жизненных средствах обмен между двумя подразделениями соответственно расширяется.

Что касается предметов роскоши, здесь нужно отметить следующее. Доля производства потребления в необходимых жизненных средствах и в предметах роскоши вовсе не обязательно совпадает. Эти доли не зависят друг от друга. Если доля производства потребления в необходимых жизненных средствах растет или падает под действием разного рода обстоятельств, то это само по себе не окажет никакого влияния на долю производства потребления в предметах роскоши. Однако на падение или рост производства потребления как в необходимых жизненных средствах, так и в предметах роскоши могут оказывать влияние одни и те же обстоятельства. Их мы пока оставим в стороне. Здесь важно только зафиксировать, что эти доли различны. Их равенство возможно лишь как случайность.

К тому же, доля производства потребления в необходимых жизненных средствах при нормальном течении процесса и отсутствии перепроизводства, как правило, будет ниже, чем в предметах роскоши. Предметы роскоши уже сами по себе составляют избыток над необходимыми для воспроизводства членов общества жизненными средствами. Потребление тех или иных предметов роскоши не является необходимым для представителей буржуазии, которые тратят на них прибавочную стоимость. Это обстоятельство делает производство их потребления более трудным делом и требует дополнительных усилий от общества.

Стоимость, созданная работниками, производящими предметы роскоши (Ь), реализуется только посредством обмена между капиталистами, а не непосредственно между капиталистами и пролетариями, как в случае с продуктами Па. В случае с предметами роскоши, как указывал Маркс, переменный капитал, затраченный на их воспроизводство, возвращается к капиталисту только через продажу его товара другому капиталисту.

Но работники, производящие предметы роскоши, свою заработную плату тратят исключительно на необходимые жизненные средства Па. «Следовательно: делает вывод Маркс, v, затраченное на производство предметов роскоши, по величине своей стоимости равно соответствующей части ш, произведенной в форме необходимых жизненных средств, а потому должно быть меньше всего этого ш».

(lla) m+(IIIa)m > (IIb)v+(IIIb)v

(llb) v+(IIIb)v реализуется путем обмена на часть (IIa)m+(IIIa)m, которая по величине стоимости равна (IIb)v+(IIIb)v.

Источники

1. Маркс, К. Капитал. Том 2 / К. Маркс. – URL: https://www.esperanto.mv.ru/Marksismo/Kapital2/index.html (дата обращения: 12.12.2021).

2. Ильенков, Э. В. Идеальное / Э. В. Ильенков. – URL: http://caute.ru/ilyenkov/texts/enc/ideale.html (дата обращения: 12.12.2021).

3. Ильенков, Э. В. Проблема идеального / Э. В. Ильенков. – URL: http://caute.ru/ilyenkov/texts/vf/prideala.htm (дата обращения: 12.12.2021).

Особенности третьего подразделения со стороны воспроизводства и реализации продукта

Теперь присмотримся поближе к тому, как происходит реализация в подразделении III и подытожим вышеизложенное:

1. Поскольку мы предположили, что все производство у нас не только товарное, но и капиталистическое, в рамках нашей модели простого воспроизводства продукт третьего подразделения всегда реализуется путем продажи его капиталистам подразделения II.

2. Далее, при простом воспроизводстве, капиталисты третьего подразделения покупают рабочую силу, средства производства и тратят прибавочную стоимость на предметы потребления.

3. Пролетарии расходуют заработную плату на необходимые жизненные средства. Стоимость этих жизненных средств определяется не только общественно-необходимым трудом, затраченным на их непосредственное производство, – сюда входит труд, затраченный на производство потребления.

Однако при продаже капиталистами третьего подразделения своего товара капиталистам второго, они фактически продают не то, что производится на их предприятиях. На этих предприятиях осуществляется лишь часть производственного процесса. Мысли, переживания и поведенческие установки людей, которые заставляют их действовать определенным образом (а социальный эффект именно в этих действиях и заключается), производятся в процессе потребления людьми промежуточных продуктов третьего подразделения. Потребление этих продуктов и взаимодействие, связанное с их потреблением, как мы уже отмечали, – часть производственного процесса. Но эта часть осуществляется уже не самими производителями потребления. На предприятиях производится только продукт, предназначенный для встраивания индивидов в цепочки производства потребления. Какие бы иллюзии на этот счет не испытывали работники этих предприятий, экономически дело обстоит именно так, будь то непосредственно промежуточный продукт производства потребления или продукт, обеспечивающий взаимодействие индивидов: соцсети, мессенджеры, платформы.

Потребительная стоимостью товаров, которые продают капиталисты подразделения III капиталистам подразделения II, отлична от той потребительной стоимости, которая создается предприятиями этой сферы. По отношению к индивидам, потребляющим эти продукты, это производство, как мы уже видели, выступает как нетоварное. Такое нетоварное производство на службе капиталистического товарного – это, по большому счету, и есть то, что мы понимаем под производственной разновидностью виртуализации. Капитал ведет к выходу производства за пределы товарности и, тем не менее, этот выход остается в этих пределах, являясь условием того, чтобы осуществлялось товарное производство и воспроизводство капитала.

Мы видим, что эта виртуализация, этот разрыв проходит по самой потребительной стоимости продуктов третьего подразделения, если рассматривать ее с точки зрения общественного функционирования. Как товары, которые продаются капиталистами третьего подразделения капиталистам второго, продукты обладают одной потребительной стоимостью, как предметы потребления для индивидов – совершенно иной.

Этот разрыв между тем, что производится на предприятиях капиталистов третьего подразделения, и тем, что производится в конечном счете и продается капиталистам второго подразделения, характерен именно для современного виртуализированного капитализма, составляет его отличительную черту. Возможность такого разрыва кроется в самой стоимостной форме продуктов труда и, в частности, в иррациональности формы цены товара, приобретающей особое значение, когда товарное отношение становится тотальным, то есть определяет все остальные общественные отношения (эту иррациональность Маркс рассматривал в третьей главе первого тома “Капитала”). Однако, чтобы такая возможность стала не просто реальностью (в отдельных случаях она становилась реальностью на протяжении всего существования товарного производства), а основой для функционирования целого подразделения общественного производства, без которого больше не может существовать товарное производство вообще, должны быть соответствующие общественные условия – завершенность и исчерпанность товарного отношения как такового.

Рассматривая воспроизводство и реализацию капитала в общественном масштабе, мы, как показал Маркс, не можем абстрагироваться от потребительной стоимости товаров. Само деление на подразделения общественного производства, с которого начинается построение марксовой модели реализации, связано с признанием этого факта. В отличие от движения индивидуального капитала, где не имеет значения, что именно производится, для общественного производства в целом важен баланс между отраслями промышленности. Такое раздвоение потребительной стоимости продуктов третьего подразделения выдвигает определенные требования как к процессу производства, так и к процессу реализации.

Особенности производства

Для капитализма как такового характерно, что в самом трудовом процессе отсутствует качественно обусловленная целостность конечного продукта, в отличие от простого товарного производства.

При разложении трудового процесса на элементы с отдельной просчитываемостью результата каждой обособленной операции единый продукт перестает быть предметом труда для индивидов. Не только капитал, для которого создание потребительных стоимостей является лишь средством создания стоимости, но и труд обезразличивается по отношению к создаваемым им вещам. Процесс производства стоимости обезразличивает потребительную стоимость. В системе машинного производства происходит все большая специализация, заточенность под ту или иную операцию. Объединение “функционала” работников, то есть необходимость выполнять попеременно разные функции, сути дела не меняет.

Такой разделенный, узкоспециализированный и калькулируемый труд, будучи основой человеческого существования, основой капитала как господствующего общественного отношения, обусловливает социальные процессы вообще. Он определяет способ производства общественного сознания и продолжается в способе его функционирования. В работе “История и классовое сознание” [1] Георг Лукач хорошо показывает основные моменты этого процесса и проблемы, которые в связи с этим требуют осмысления.

Далее на основе овеществления как определенного способом производства материальной жизни общества, способа производства общественного сознания, происходят процессы, характерные именно для виртуализированного капитализма. В организованный капиталистическим трудом процесс производства общественного сознания встраивается производство человека как потребителя: создание тех или иных отдельных, не связанных между собой фрагментов сознания. При разложении целостного трудового процесса и разрозненности его элементов появляется возможность “механической” сборки сознания индивидов из различных деталей-фрагментов с безболезненной заменой одних деталей другими и растворением деталей, чтобы на их место или рядом с ними встроить другие. Причем “сборщик” вовсе не должен заботиться о целом, а только о встроенности и кондиционности своей детали и выполнении ею своей функции. Этот характер процесса труда распространяется и на виртуализированное подразделение – производство потребления. Эти детали – фрагменты индивида – должны обладать определенными характеристиками, чтобы их можно было легко встроить в него, модифицировать и заменять новыми. Можно выделить следующие характеристики:

• экономически оправданная скорость формирования фрагментов индивидов, необходимых для создания потребляемого капиталом социального эффекта;

• целостность и внутренняя законченность, определяемая их функцией;

• встраиваемость фрагментов в повседневные “практики” и овеществленную структуру сознания;

• заменяемость фрагментов, каждый из которых не затрагивает не только индивида как целостную личность, но и другие его фрагменты;

• массовое производство фрагментов индивида посредством встраивания индивидов в фрагментарную коллективность. Там, где речь не идет о массовом производстве, вопрос о производственной виртуализации ставить просто бессмысленно.

Производство одного и того же необходимого социального эффекта при различных обстоятельствах может требовать большего или меньшего количества и разнообразия промежуточных продуктов третьего подразделения, необходимых для потребления индивидами. Причем они могут полноценно функционировать как идеальные продукты, при этом не давая необходимого социального эффекта.

Средства производства определенного вида, например, станки, производственные здания всегда имеют для капитала одну и ту же потребительную стоимость. Здание есть здание, станок есть станок, они не обладают потребительной стоимостью, отличной от их натуральных тел. Два станка при одних и тех же условиях сохранят и перенесут в два раза больше стоимости на созданный при их помощи товар, чем один. И прибавочного труда два станка высосут вдвое больше, чем один.

Но для производства товара для виртуализированного производственного потребления, в отличие от станков, в зависимости от различных общественных обстоятельств нужно произвести то большее, то меньшее количество потребительных стоимостей и пустить в индивидуальное потребление. Кроме того, даже, например, более интенсивное потребление этих потребительных стоимостей, чем это было раньше, может не обеспечивать того же социального эффекта, который был при менее интенсивном потреблении.

Для иллюстрации можно вернуться к мультперсонажам. При общем падении доходов населения дети будут смотреть те же мультсериалы не в меньшем количестве. Создание новой серии при неизменном уровне развития технологий требует тех же затрат труда. Для того, чтобы рынок совсем не “рухнул” и дожил до “лучших времен”, персонажей не должны забыть, и мультфильм не должен надоесть, поэтому для поддержания производства социального эффекта новые серии все равно должны появляться регулярно. Однако при том, что дети точно так же будут любить этих персонажей, товаров, связанных с этими брендами, будет продаваться меньше.

Тут важно отметить, что при неизменности условий производства промежуточных продуктов могут измениться условия производства социального эффекта, подлежащего реализации – как вследствие общего состояния экономики, так и вследствие расширения этого подразделения, повышения конкуренции.

При повышении конкуренции социальный эффект достигается сложнее, становится более размытым из-за взаимной заменяемости промежуточных продуктов в индивидуальном потреблении. С ростом этого подразделения при бОльших трудозатратах на производство промежуточных продуктов потребления может достигаться такой же и даже меньший социальный эффект. Эта тенденция указывает на границы возможностей производственной виртуализации в поддержании производства стоимости и нормального функционирования капиталистической экономики. Имманентные границы расширения этой сферы определяются ее собственной спецификой.

Относительно реализации

Условия реализации всех товаров отличаются от условий их непосредственного производства. В подразделении III на это обстоятельство, характерное для реализации любых продуктов, накладываются свои специфические особенности. Они связаны с тем, что, как мы отметили выше, реализуется не то, что непосредственно производится на предприятиях этой отрасли. Однако в процессе реализации постоянно должна устанавливаться связь между произведенными промежуточными продуктами производства потребления и социальным эффектом как результатом работы отрасли вообще.

Эта связь при реализации устанавливается путем измерения количества людей, вовлеченных в потребление промежуточных продуктов, степени их вовлеченности, степени их участия в дальнейшем распространения этих продуктов. Эти показатели лишь косвенно показывают эффективность производства потребления. Вовлеченность в потребление промежуточных продуктов этой отрасли не обязательно автоматически приводит к нужному поведению индивида как потребителя-покупателя товаров. Там, где это поведение определяется другими, не связанными с потреблением этих продуктов обстоятельствами, влияние производства потребления заканчивается. Сама связь между потреблением промежуточных продуктов и дальнейшим поведением их потребителей становится предметом изучения, вводятся интегральные сравнительные показатели этой связи.

В том, что условия производства и реализации товаров отличаются между собой, кроется возможность перепроизводства и возможность скрытого перепроизводства во всех сферах. Это характерно для капитализма вообще и было показано в теории реализации и экономических кризисов Маркса. Что касается перепроизводства промежуточных продуктов производства потребления, оно может выражаться как в том, что потребление этих продуктов падает (тогда в системе реализации, ориентированной на косвенные показатели, они реализуются лишь частично), либо в том, что при полном их потреблении они не обеспечивают нужного эффекта для второго подразделения. Как результат, во втором подразделении оказываются нереализованными товары, в которых заключается в том числе и производство потребления. Запускается “механизм” экономического кризиса, “заваливающий” все три подразделения капиталистической экономики, который, как это убедительно показал Маркс, вызывается любым дисбалансом между различными отделами общественного производства.

Источники

1. Лукач, Г. История и классовое сознание / Г. Лукач. – URL: https://www.marxists.org/russkij/lukacs/1923/history_class/index.htm (дата обращения: 12.12.2021).

Расширенное воспроизводство

Здесь, как и прежде, мы отсылаем читателя к изложению вопроса во втором томе “Капитала” Карла Маркса и будем говорить только о том, что добавляет к изложенному им наше расширение модели – введение в нее производства потребления как отдельного подразделения.

Относительно производства и реализации произведенных товаров Маркс делает [1] следующее замечание, которое нелишне будет привести и здесь: “…при изображении простого воспроизводства предполагалось, что вся прибавочная стоимость подразделений I и II расходуется как доход. Но в действительности одна часть прибавочной стоимости расходуется как доход, а другая часть превращается в капитал. Только при таком предположении происходит действительное накопление. Утверждение, будто накопление совершается за счет потребления, рассматриваемое в такой общей форме, само по себе представляет иллюзию, противоречащую сущности капиталистического производства, так как оно предполагает, что целью и побудительным мотивом капиталистического производства является потребление, а не получение прибавочной стоимости и ее капитализация, т. е. накопление». Далее речь идет о том, что, по сравнению с простым воспроизводством, части общественного капитала во всех сферах производства товаров имеют качественно другую группировку и качественно отличаются, если брать во внимание, что возрастание стоимости требует постоянного расширения производства.

Рассматривая далее этот процесс, Маркс говорит, что расширение производства не только должно идти в определенных пропорциях, чтобы все части общественного капитала были реализованы, но и предполагает в качестве исходного пункта избыток средств производств. Для производства средств производства часть прибавочной стоимости этого подразделения превращается в капитал. Это, в свою очередь, требует превращения в капитал части прибавочной стоимости, заключенной в продуктах второго подразделения. Важный вывод Маркса состоит в том, что накопление в первом подразделении происходит быстрее и обеспечивает дальнейший рост в производстве средств потребления и, добавим мы, производства потребления. В самом деле, величайшей нелепицей было бы предположение, что расширение производства возможно без необходимых для этого средств производства, даже если абстрагироваться от увеличения производительности труда, меняющей органическое строение капитала в сторону увеличения доли постоянного капитала в этом строении. Это касается и производства средств производства, и производства средств потребления, и производства потребления. Поэтому первый отдел расширяется быстрее остальных.

Производственная виртуализация нисколько не затрагивает этого обстоятельства. Тут не берется пока во внимание новый вид потребления (виртуализированное производственное потребление). Пока мы фиксируем только то, что для производства нужны средства производства, а для производства в расширенном масштабе нужно больше средств производства, и они должны быть произведены в первом подразделении.

Но для того, чтобы произвести дополнительные средства производства при прочих равных условиях, нужно задействовать и дополнительные рабочие руки. Капитализация прибавочной стоимости – расширение производства, предполагает покупку не только дополнительных средств производства, но и рабочей силы.

Для дополнительных рук, в свою очередь, должны быть произведены средства потребления, замечал Маркс, а вслед за ним Ленин, разъясняя марксову теорию реализации [2]. Расширение производства средств производства, таким образом, предполагает и расширение производства средств потребления, так как, с одной стороны, создает средства для этого расширения, а с другой стороны, обеспечивает рынок для произведенной в расширенном масштабе продукции. Поскольку в стоимости продуктов потребления заключается и стоимость производства потребления, речь, таким образом, идет в том числе и о расширении производства потребления. Опять же, в данном случае предполагается, что доля производства потребления также остается неизменной, как и общественная производительность труда. Не происходит того, что Маркс называл революциями в стоимости. А дополнительные руки берутся из тех сфер, которые раньше капитал держал в докапиталистических формах эксплуатации. И, действительно, изменение конъюнктуры рынка может как призывать руки для капиталистической эксплуатации, так и воспроизводить докапиталистические формы эксплуатации человека человеком. Предполагаемые здесь условия возможны в действительности лишь на короткое время.

Если рассматривать движение товарного производства в целом, в центре внимания всегда должно быть то положение вещей, которое порождает и обуславливает товарную виртуализацию и является для нее основанием – товарность, точнее, ее исчерпанность. Производственная виртуализация состоит в том, что пределы товарности раздвигаются путем специального производства потребления у давно включенных в капиталистическую экономику членов общества (в эпоху империализма не включенных просто нет). Движение товарного производства предполагает поэтому как важнейшую тенденцию постоянное увеличение доли производства потребления.

Поэтому при рассмотрении расширенного воспроизводства в мире виртуализированного капитала нам следует ответить на два вопроса: 1) как влияют друг на друга расширение производства средств потребления и расширение производства потребления? 2) каковы место и роль производства потребления в воспроизводстве всего общественного капитала в расширенном масштабе?

1. Производство потребления вызвано к жизни потребностями развивающегося производства во втором подразделении. Эта сфера получила развитие поскольку, поскольку реализация товара требовала специального производства потребности в нем. Исторически производство потребления отталкивалось от рекламы готовых товаров. Такая реклама не оказывала сколько-нибудь существенного влияния на сферу производства средств потребления и на воспроизводство всего общественного капитала в целом. То, что товары, выносящиеся на рынок, должны, по меткому выражению Маркса, одолжить у своего владельца его пять чувств и его язык, чтобы он говорил за них на рынке, – важнейшая предпосылка для производства потребления. Функция такой рекламы заключалась не в формировании “социальной ценности” товаров, а в распространении информации о его натуральных свойствах, составляющих его потребительную стоимость, неотделимую от их натуральных тел. Такое расхваливание товара характерно для любой торговли, в том числе при торговле излишками и простом товарном производстве, а не только при капитализме.

В дальнейшем движении капиталистического производства товаров такое расхваливание товара становится недостаточным для его реализации в той мере, в которой натуральных свойств товара недостаточно для того, чтобы он действительно был способен удовлетворять человеческую потребность. В рекламе готовых товаров меняется лишь акцент с образа самого товара на образ потребителя и характерное для этого образа поведение. Это, на первый взгляд, несущественное смещение акцента дает начало производственной виртуализации. Дальнейшее движение в этом направлении ведет к тому, что сам товар должен в восприятии соответствовать образу жизни, предполагающему потребление целого ряда различных товаров. С этого момента производство потребления стало оказывать обратное влияние на производство средств потребления. Появился новый вид производственного потребления, необходимый для функционирования капитала. Этот факт и обязывает нас выделить производство потребления в отдельное третье подразделение.

Определенный уровень виртуализированного производственного потребления капиталистами второго подразделения становится безусловной необходимостью для того, чтобы оставаться на плаву Он колеблется вокруг некоего общественно-необходимого значения – необходимой доли производства потребления в стоимости товара.

Но в силу конкуренции товаропроизводителей и перманентного перепроизводства эта доля все время растет (пределы этого роста кроются в самой специфике этого подразделения). Тут следует выделить следующее:

• Ведущей стороной во взаимодействии подразделений II и III является не производство потребления, а классическое товарное производство – производство средств потребления. Поэтому при относительной самостоятельности отрасли состояние дел в ней определяется состоянием дел в производстве предметов потребления. Производство потребления определяется производством стоимости, в том числе производством стоимости определяется его самостоятельность, а не наоборот. Именно производство стоимости в конечном счете выдвигает определенные требования, создает условия для работы третьего подразделения, критерии эффективности и жизнеспособности предприятий в этой отрасли. Поэтому пытающиеся чисто по-капиталистически конкурировать в этой сфере вынуждены в итоге делать то, что, выходя за рамки товарности, не выходит за них, не преодолевает их, а наоборот, воспроизводит, вынуждены делать промежуточный продукт, соответствующий описанным ранее критериям.

• Расширение производства во втором подразделении, которое в свою очередь опирается на расширение производства в первом, определяет расширение воспроизводства в подразделении III. Но дело этим не ограничивается. Расширение производства во втором подразделении в условиях, когда товарное производство уперлось в собственную товарность, ведет к постоянному возрастанию доли производства потребления в стоимости произведенных обществом товаров.

• Увеличение доли производства потребления в годовом общественном продукте в форме имеющегося спроса на соответствующие средства производства в свою очередь влияет на повышение доли средств производства для этой отрасли в общем объеме производящейся продукции в подразделении I. Это движение может компенсироваться техническими переворотами в производстве этих средств производства.

Неравномерное развитие различных сфер общественного производства ведет, как известно, к расшатыванию всей экономической системы, к экономическому кризису перепроизводства.

Перепроизводство и подразделение III

Что касается перепроизводства в этой сфере, в силу ее специфики может иметь место перепроизводство следующего характера:

1) перепроизводство промежуточных продуктов производства потребления, которые члены общества просто не в состоянии потребить;

2) перепроизводство самого социального эффекта и, как следствие, отсутствие возможности его потребления капиталом. Это делает невозможной полную реализацию производимого социального эффекта. Для капиталистов третьего подразделения это выглядит как невозможность реализовать произведенный социальный эффект от успешно функционирующих промежуточных продуктов производства потребления. Для капиталистов подразделения II перепроизводство выглядит как невозможность реализации товаров, предназначенных для потребления, из-за того, что население, у которого потребность в этих товарах произведена, просто не в состоянии их купить. Впрочем, в других отраслях оно тоже выглядит как отсутствие платежеспособного спроса, однако само это отсутствие является только выражением кризиса, а не его причиной (Маркс едко высмеял теорию того, что отсутствие платежеспособного спроса – причина кризиса), обусловленного неравномерным, диспропорциональным расширением общественного производства.

Перепроизводство в сфере производства потребления, которая является сферой производства человека, нужно рассмотреть еще и с той стороны, с которой не рассматривается и не может рассматриваться производство вещей-товаров. Здесь возможно перепроизводство на уровне индивидов, перепроизводство фрагментов индивидов. Это специфические для современного виртуализированного капитализма способы и формы разрушения человеческой индивидуальности за счет гипертрофии тех или иных фрагментов и фрагментарных “практик”, или конфликта “практик”, составляющих те или иные фрагменты. Это специфическое, характерное для нашей эпохи выражение противоречий капитализма как способа общественного производства вообще, в жизненном процессе, за пределами собственно трудовой деятельности. Изучение форм проявления такого перепроизводства на уровне индивидов, его специфики, как и вообще процесса производства человека, выходит далеко за рамки собственно политэкономической проблематики. Это уже проблематика педагогики, психологии, эстетики и других наук о человеке. Перепроизводство фрагментов индивида сопровождается обезразличиванием (по Канарскому) уже не только процесса отчужденного труда, но и части деятельности в так называемое “свободное время”. Это предполагает как включенность в свободное время в обезразличенные процессы коммуникации, так и максимальную вовлеченность на уровне ощущений, не доходящей до чувственности, в виртуализированные практики, не утверждающие человека.

Однако вернемся к политэкономии. Ленин в “Развитии капитализма в России” писал, разъясняя теорию Маркса: “Гг. В. В. и Н. -он воображали, что они глубоко оценивали противоречия капитализма, указывая на затруднения по реализации сверхстоимости. На самом же деле они оценивали противоречия капитализма крайне поверхностно, ибо если говорить о “затруднениях” реализации, о возникающих отсюда кризисах и проч., то должно признать, что эти “затруднения” не только возможны, но и необходимы по отношению ко всем частям капиталистического продукта, а отнюдь не по отношению к одной сверхстоимости. Затруднения этого рода, зависящие от непропорциональности распределения различных отраслей производства, постоянно возникают не только при реализации сверхстоимости, но и при реализации переменного и постоянного капитала; не только при реализации продукта в предметах потребления, но также и в средствах производства. Без этого рода “затруднений” и кризисов вообще не может существовать капиталистическое производство, производство обособленных производителей на не известный им мировой рынок» [2].

Это неотъемлемое от капитализма непропорциональное, неравномерное развитие различных отраслей общественного производства в эпоху виртуализации получает новые стороны своего проявления. Производственная виртуализация создает не только возможности дальнейшего расширения товарного производства благодаря производству потребления, но и, благодаря тем же экономическим “механизмам”, возможности расширения скрытого перепроизводства, усиления дисбалансов создающего еще более острые кризисные ситуации.

Источники

1. Маркс, К. Капитал. Критика политической экономии. Т. 2: пер. с нем. / К. Маркс // Маркс К. Соч. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2-е изд. – Т. 24. – Москва: Издательство политической литературы, 1961. – 644 с. – URL: https://www.esperanto.mv.ru/ Marksismo/Kapital2/index.html (дата обращения: 21.01.2021).

2. Ленин, В. И. Развитие капитализма в России / В. И. Ленин. – URL: https://www.marxists.Org/russkij/lenin/l 899/03/len03v01.htm (дата обращения: 21.01.2021).

Что дает для понимания современного капитализма понятие производственной виртуализации и введение подразделения III? (вместо выводов)

Разрабатывая понятие виртуализации, которое включает производственную виртуализацию и выделение третьего подразделения, мы всецело опираемся на теорию прибавочной стоимости, разработанную Карлом Марксом, и на материалистическое понимание истории. Именно эти два открытия, по словам Энгельса, превратили социализм из утопии в науку. Вся теория капитализма и коммунизма Маркса основана на них и на доведении понимания классовой борьбы до диктатуры пролетариата. Эти три фундаментальные идеи позволили Марксу:

• совершить гносеологический переворот – последовательно-материалистически подойти к обществу и исследовать его развитие как “естественно-исторический процесс” при помощи логической “оптики”, развитой Гегелем;

• на основе такого исследования сделать кардинальный переворот в политической экономии, переработав все ее наследие, и сформировать понятие капитала и капитализма;

• понять общее направление развития отношений труда и капитала.

Понятие отражает необходимые моменты движения предмета как целого в их необходимой взаимосвязи. Предмет берется с точки зрения его имманентной границы, содержит ее, учитывает. В таком идеальном изображении предмета категории не просто появляются, не просто вводятся автором как не связанный с предшествующим движением мысли объяснительный инструмент для нового эмпирического материала. Они выводятся исследователем с опорой не только на эмпирический материал, но и на все предшествующее изложение движения предмета. Таким образом, категория схватывает не просто новое, а существенный момент дальнейшего развития предмета. Каждая категория сохраняет в себе предыдущие, предполагает их. Это обеспечивает совпадение исторического и логического. Этот марксов способ исследования позволяет вести дальнейшую разработку теории капитализма, создавать его более четкое теоретическое изображение, говорить о капитализме в его высшей стадии. Этот подход мы видим во всех имеющих теоретическое значение работах, в ленинском понимании империализма. Из изложенных в этом разделе результатов исследования видно, что, вводя категорию виртуализации вообще, и в частности производственной виртуализации, мы всецело опираемся и пытаемся продолжить эту теоретическую традицию.

Это позволяет нам:

1) Удерживать производство стоимости в условиях исчерпания товарности как единое основание всего многообразия явлений виртуализации. В то же время это позволяет сделать само производство отрыва от собственного основания специфическим предметом рассмотрения. Процесс отрыва товарного производства от своего собственного основания и воспроизводство товарного производства через этот отрыв становится в центре исследовательского внимания;

2) Рассматривать, как порождаются все процессы, которые составляют виртуализацию, состоянием современного способа материального производства. Выбранный ракурс исследования позволяет, в частности, двигаться в сторону понимания того, как именно движение материального производства определяет производство идеального.

Таким образом, выделение производственной виртуализации и специфического виртуализированного производственного потребления и построение общей модели, включающей третье подразделение общественного производства, позволяет наметить поле для дальнейших исследований:

– непосредственное производство человека – производство фрагментов индивидов и фрагментарного индивида, а также способ преодоления специфически виртуализированного характера производства человека. Здесь политическая экономия смыкается непосредственно с эстетической, гносеологической проблематикой, проблематикой психологии и педагогики, разрабатывающих проблемы становления целостной, универсально развитой коммунистической личности и подлинной коллективности.

– прослеживание цепочек производственных связей материального и духовного общественного производства. Опираясь на понятие виртуализации, становится возможным дальнейшее развитие понимания того, как именно в современном мире общественное бытие определяет общественное сознание на уровне существенных моментов воспроизводства общественной жизни в целом в условиях господства капитала;

– в сфере разработки проблем планирования и управления общественным производством как целым в проблематике установления господства людей над вещами открывается аспект, связанный с преобразованием виртуализированных производственных связей, процесса производства человека как потребительной стоимости для капитала в процесс производства универсально развитой коммунистической личности и соответствующих непосредственно-коллективных форм свободной человеческой деятельности. Эту проблематику можно считать частью того, что мы обозначили в первом пункте, поскольку управление в конечном счете неотделимо от практического освоения существа дела;

– исследование диспропорций развития экономики, определяющих специфику производственной виртуализации и влияния виртуализации на движение нормы прибыли;

– виртуализация как капиталистический процесс в социалистическом обществе.

Как видите, открывается целый ряд важнейших вопросов, на которые пока нет ответов, а есть только какие-то их фрагменты. Мы надеемся своей работой привлечь интерес других исследователей, предметом изучения которых тоже в конечном счете является коммунизм, побудить рассматривать интересующую их проблематику под углом зрения производственной виртуализации.

Выделив производственную виртуализацию, мы надеемся избежать и помочь избежать другим типичных ошибок, связанных с тем, что производство потребления рассматривается обособленно от создания стоимости и, тем самым упускается существенная связь между ними. В классических образцах такой путаницы, где производство потребления исключается из процесса воспроизводства стоимости и всего общественного капитала и относится всецело и исключительно к области распределения, может служить теория, разработанная Полом Бараном и Полом Суизи (США, 1966) [1]. Она основана на “понятии” экономического излишка [1]: «Разделение национального продукта между прибавочной стоимостью и зарплатами теперь определяется не только процессом производства, но и процессом обращения» [2].

Эти авторы фокусируются в том числе и на исследовании виртуализации: «Но ключевое отличие между конкурентным капитализмом прошлого и его текущей монополистической стадией заключается в том, каким образом формируются человеческие желания и характер товаров, эти желания удовлетворяющих. При конкурентном капитализме, до возникновения гигантских корпораций с их гигантскими продажами, эволюция желаний и разработка товаров, одновременно формировавших и удовлетворявших эти желания, являлись стихийным процессом, на первый взгляд напоминающим естественный, который подталкивался конкуренцией между всеми капиталистическими предприятиями без сознательных попыток управлять им. Господствующие на рынке цены, как и физические свойства товаров, реализуемых отдельной фирмой, являлись для этой фирмы данностью. В случае производителя-монополиста ситуация оказывается совершенно иной. В плане продаж его задача более не заключается в предложении товаров, предназначенных для удовлетворения насущных потребностей людей. Его задача – создать желания, которые будут провоцировать спрос на его продукцию. Таким образом, производитель-монополист может манипулировать не только ценой и объемом выпускаемой продукции, но и подгонять физические свойства своих товаров под требования своей политики продаж. Иными словами, стимуляция сбыта превращается из дополнения к процессу производства в его неотъемлемую и, по сути, определяющую часть. Отныне не продается то, что произведено, а наоборот, производится то, что можно продать. В таких условиях формирование человеческих желаний и разработка продукции для их удовлетворения больше не являются результатом овеществленных рыночных сил и становятся продуктом сознательной манипуляции со стороны относительно небольшого числа корпораций-монополистов», – утверждают они. Как видите, существенная сторона производственной виртуализации, как она понимается нами, схватывается Бараном и Суизу. Однако, базируясь на своем понимании реального и потенциального экономического излишка, они относят виртуализированные практики исключительно к утилизации общественного продукта, стоящей за пределами производства стоимости. Труд, направленный на производство потребления, рассматривается исключительно как непроизводительный, который ничего не добавляет к стоимости товаров и не влияет на процесс производства стоимости, потому, строго говоря, не является с этой точки зрения даже необходимыми общественными производственными издержками стоимости (издержками производства стоимости). Ошибка здесь заключается в односторонности взгляда. Она связана с тем, что труд в сфере производства потребления рассматривается вне связи с производством стоимости и в общественном масштабе, а только в связи с обменом и распределением произведенного продукта.

«Сбытовой штат современной корпорации включает не только продавцов, специалистов по рекламе и менеджеров по кредитам, но и значительную часть персонала, задействованного в самом производственном процессе. Разработчик новой модели потребительского товара длительного пользования, инженер, переоборудующий фабрику под производство этой модели, «синий воротничок», крепящий хромированную накладку на автомобиль или смешивающий состав «новой редакции» зубной пасты, печатник, изготавливающий новую броскую обертку для старого мыла, и строитель, участвующий в возведении нового «хрустального дворца» корпорации, – все они являются членами громадной армии продаж, на поддержку которой уходит значительная доля общественного продукта. Все они, вне зависимости от того, белый или синий у них воротничок, работают они в офисе продаж или у конвейерной линии, не являются производительными работниками и не создают прибавочную стоимость, хотя это может так выглядеть» [2]. Все эти работники, вне зависимости от того, работают они в сфере обращения или в сфере производства, являются с точки зрения упомянутых авторов непроизводительными потребителями экономического излишка. Это утверждение основано на смешивании понимания производительного труда при капитализме, то есть труда, который в процессе производства потребительной стоимости создает прибавочную стоимость, которая и является целью производства, и труда, направленного на создание потребительных стоимостей, удовлетворяющих потребности членов общества.

К тому же, идея “экономического излишка” логически является возвратом от трудовой теории стоимости на ступень ниже. Что касается понимания социализма, общетеоретически идея потенциального экономического излишка не дает ничего нового по сравнению с марксовым и Энгельсовым рассмотрением экономии общественного труда при условии снятия частной собственности и уничтожения социальных барьеров, которые мешают рационально использовать производительные силы и трудовые ресурсы общества.

В теории Барана и Суизи распределение и перераспределение выходит на передний план. Такой крен в теории происходит потому, что важнейшую роль в современном мире и на самом деле играет перераспределение произведенной трудом стоимости. Оно осуществляется при помощи как финансовых механизмов – подчинения финансовому капиталу производительного, так и при помощи прямого государственного перераспределения (гос. финансирование, гос. заказы и т. д.). Свою роль в этом процессе играет закон выравнивания нормы прибыли и превращения стоимости в цену производства. Поэтому вопрос распределения становится предметом пристального внимания. В частности, некоторые исследователи именно с распределением связывают проблему неравенства людей в современном мире. К таким относятся, например, ученые, считающие основой неравенства доходы от ренты. Но, фокусируясь на распределении и перераспределении, исследователи начинают терять связь со специфическим для империализма способом производства того, что перераспределяется, теряется примат общественного производства, для которого распределение является относительно самостоятельным моментом.

Мы надеемся, что введение понятия производственной виртуализации и развитие исследований процесса виртуализации позволит лучше понять эпоху империализма как кануна социалистических революций.

Источники

1. Baran, Р. Monopoly Capital / Р. Baran, Р. Sweezy. – New York: Monthly Review Press, 1966. – URL: http://digamo.free.fr/barans66.pdf (дата обращения: 21.12.2021).

2. Баран, П. Некоторые теоретические выводы (глава, не вошедшая в «Монополистический капитал») / П. Баран, П. Суизи. – URL: http://digamo.free.fr/barans66.pdfhttps://scepsis.net/library/id_3906.html (дата обращения: 21.12.2021).

Раздел 2

Виртуализированное производство человека

Фрагментарный коллектив = фрагментарный индивид

Вопрос о производстве человека, в любом случае, является вопросом о производстве определенного типа коллективности, то есть связей между людьми, в которых и через которые осуществляется воспроизводство культуры. Эта коллективность в разных обществах приобретала различный характер. Но даже когда мы имеем дело якобы с отдельными индивидами, не связанными, слабо связанными или почти не связанными между собой, связь которых только частична, только фрагментарна, по касательной, или даже только негативна, мы все равно так или иначе говорим о разного рода коллективности. Индивиды выступают модусами коллектива, пусть даже это квазиколлективность, не предполагающая для членов коллектива единой цели и, тем более, самого коллектива и его членов как цели. Определенный исторически сложившийся тип коллективности и есть способ вписывания индивида в дело общественного производства, вне зависимости от того, осознает индивид это дело и свое место в нем или нет. И даже наличие или отсутствие индивидности как таковой тоже определяется характером коллективности. В свою очередь способ воспроизводства культуры – само дело — определяет те отношения между людьми, в которые они вынуждены вступать в процессе дела.

«Человек есть в самом буквальном смысле £coov tioXitikov, не только животное, которому свойственно общение, но животное, которое только в обществе и может обособляться» [6] – заметил когда-то Маркс и поставил вопрос об условиях этого обособления, о производстве связей между людьми; связей, характерных для общества обособившихся индивидов. Вопрос о коллективности – это вопрос о характере непосредственных связей. Они могут быть очень разными и приобретать самые разнообразные формы – точно так же, как и вещное опосредование (например, при простом товарном производстве и при капиталистическом – это не одно и то же). Однако и они, и способы их изменения закономерны, имеют свою логику[11]. Даже если по видимости это логика «броуновского» движения, в конечном итоге через нее прокладывает себе дорогу закономерность. Знание этой закономерности необходимо даже для частичного, фрагментарного освоения социальной формы движения материи на практике. Это видно хотя бы по тому, как много средств тратится разнообразными компаниями для того, чтобы выявить и использовать эту закономерность.

Человеческие индивиды как действующие определенным образом существа, с определенными социальными органами, могут быть произведены двояким образом: или опосредованно, то есть опосредованно вещами, как побочный продукт их производства и функционирования, или непосредственно – путем производства коллективов и коллективности, в которых они формируются. Обычно, когда говорят о производительных силах и производственных отношениях, обращают внимание на их несоответствие друг другу на определенных этапах развития общества, особенно когда говорят о капитализме. Из работ Энгельса эта идея перекочевала в популярную марксистскую литературу в урезанном виде. И здесь акцент делается на том, что производственные отношения – это нечто другое по отношению к производительным силам и даже внешнее по отношению к ним. При этом абсолютно забывают об их единстве, то есть о том, каким образом производительные силы и производственные отношения – одно и то же, о том, что они по отношению друг к другу не просто другое, а свое-другое. Этот момент нельзя упускать из виду, размышляя о коллективности. И в этом единстве речь может идти только о человеке с его органическим и неорганическим телом: о единстве человека как производительной силы и совокупности всех общественных отношений.

С тех пор как вещь отделилась от человеческого индивида, и мир вещей стал противостоять живым людям (а этот процесс произошел в истории не сразу), вещное опосредование стало составлять основу коллективности определенного типа. Отношения между людьми выступают как отношения между вещами, с характерной для них вещной логикой. Это видно не только по тому, что рабочая сила (сама способность к труду) с помощью денег (как представителя всех вещей, ставших товарами) реально приравнивается к другим вещам, но и по тому, что человек в таких вещных производственных функциях может заменяться и заменяется машиной, то есть вещью, если это выгодно. Логика вещей определяет функционирование тела индивида, и именно поэтому отпадает необходимость прямого физического принуждения к тому или иному виду деятельности. Она, таким образом, стоит над индивидами как чуждая, объективная внешняя сила, диктующая те или иные виды деятельности, те или иные способы взаимодействия, определяет связи между людьми.

Это, конечно, так. Но вполне правомерны возражения в духе того, что связи между людьми через вещи или через деньги как представители всех вещей – это далеко не все связи и не все отношения. И пусть процесс создания и функционирования предметного мира, который является неорганическим телом человека, происходит как создание внешних по отношению к индивиду предметов, воспроизводство живых человеческих индивидов как членов общества всегда предполагает непосредственные контакты между людьми, непосредственные отношения, определяемые самим этим производством.

Здесь под непосредственностью связей имеется в виду только то, что отношения людей не выступают как отношения вещей и не являются таковыми через деньги. Разговор по телефону, коммуникация в соцсетях и т. д. в этом смысле являются актами непосредственной связи. Сами эти коммуникации являются условиями этой непосредственности точно так же, как и воздух, проводящий звуки, является необходимым условием того, чтобы люди могли говорить. Важна сама «природа», сам характер этих отношений, а не технические средства, с помощью которых они осуществляются.

Но эти непосредственные отношения не могут не быть зависимы от исторически выработанного характера вещного опосредования. Частный характер присвоения продуктов труда, без которого невозможно товарное производство, определяет непосредственную связь между индивидами в первичных коллективах и их непосредственную связь с другими первичными коллективами. Последние в современном мире являются общностями, не только воспроизводящими индивидуализацию индивидов [1], но и воспроизводщие их исключительно в определенных функциях и качествах.

Нас интересует специфика современной виртуализированной коллективности, которая разворачивается не просто в пространстве и во времени, а как пространство и время культурных “практик”.

Семья, школа, производство, сфера досуга включают индивида в коллективы, занятые разными, а не одним и тем же делом, которое, несмотря на его разные аспекты, едино. Если в производственной функции индивид теряет себя, свою самость, то это компенсируется в сфере частной жизни, в сферах воспроизводства себя как индивида. Благодаря обобществлению труда происходит разграничение сфер проживания и работы, а дальше – сфер проживания, работы и отдыха, на что в свое время обратил внимание М. Вебер [2]. Но на этом процесс размежевания сфер деятельности, а следовательно, и дробления коллективов, не заканчивается. Причем эти сферы четко разграничены, хотя все это может происходить в одном и том же физическом пространстве.

Виртуализация социальных процессов предполагает точечные коллективы и точечное включение в них индивидов. Поскольку первичные коллективы связаны между собой или опосредовано, через деньги, или только потому, что один и тот же индивид является их членом или входит в коллектив, образованный на их пересечении, индивид воспроизводится в таких коллективах тоже не целостно, а частично, фрагментарно. Не просто одномерно, а именно фрагментарно. На различные аспекты этой фрагментарности уже обращали свое внимание современные исследователи. «Вместе с разделением труда разделяется и сам человек», – пишет Энгельс в «Анти-Дюринге». «И это – как нельзя более краткая и емкая характеристика мира «дивидуумов» («делимых»), людей, раз за разом расщепляющихся вместе с тем, как они сталкиваются все с новыми и новыми закрытыми, «замкнуто-органическими» общностями, частью которых вынуждает их становиться мир частной собственности. Новые встречи и новые люди вместо того, чтобы стать еще одной ступенькой на пути становления универсальной, открытой навстречу миру личности, лишь усугубляют ее внутреннюю раздробленность. Ведь подлинная универсальность никогда не родится из нагромождения частичных масок» [8], – добавляет Дмитрий Столяренко, рассуждая об этой тенденции разделения, доведенной до крайности.

Тотальная фрагментарность человеческой жизни основана на том, что в различных сферах жизнедеятельности и различных «практиках» человек занимается не различными аспектами одного и того же дела, а разными делами. На этом основывается и такое явление, как межролевой конфликт, хорошо знакомый каждому современному человеку, в нем же – корень одиночества людей, которые являются фрагментарными членами фрагментарных и тоже делимых первичных коллективов, в которых человек живет только как отдельный какой-то аспект, фрагмент себя же.

Если говорить о производстве живых человеческих индивидов, то в этом процессе особое место занимает семья как форма коллективности. Но семья, как первичный коллектив по производству людей, может сама не являться индивидуумом в греческом значении этого слова – то есть чем-то неделимым в той мере, в которой любой член этого коллектива может быть не столько целью, но и средством, а значит, заменимым и даже лишним элементом. И именно поэтому семья оказывается отделенной от таких отношений, как любовь и дружба – такого предполагающего универсальность отношения, где другой человек – цель, а не только средство. Не являясь коллективом по воспроизводству таких отношений, современная семья далеко не обязательно распадается, так как совсем не эти функции она выполняет в современном стандартизировано-фрагментирован-ном обществе. И, хотя это может разрушить отдельные семьи, это не колеблет семью как тип коллективности – как потребительскую ячейку по воспроизводству индивидов, который предполагает все разнообразие ущербных семей и недосемей, даже сводящихся к одинокому индивиду.

Любое дело предполагает коллективность. Вопрос состоит только в отношении и соотношении коллектива и общества. Процесс отделения непосредственного коллектива от общества как от целого, а затем отделение индивида от коллектива и противопоставление себя ему, далее – включение в коллективы лишь частично – продукт длительного исторического развития, доведенного до конца как раз в эпоху империализма. Эта отделенность во многом завершилась с появлением капитализма как такового, но именно в эпоху монополистического капитализма она становится тотальной, в той мере, как капитал становится общественным отношением, обязательным для всех.

Именно поэтому психика такого индивида могла быть стандартизированной и быть мыслимой как психика человека вообще, а вопрос отделения внутреннего от внешнего через призму включения в практику по отношению к индивиду обернулся вопросом о природе человека и человеческого общества. С этих позиций (диспозиций, контрпозиций) рассматривались различные состояния индивида: страдание, счастье, идентификация с самим собой в XX и XXI веках. Именно так вопрос о субъективности был поставлен Зигмундом Фрейдом. В его интерпретации подавление обществом личной свободы как возможности удовлетворения своих желаний, деформирующее индивида, – главная беда цивилизованного человека.

Речь идет о характере связей, характере отношений индивида с обществом, то есть о характере коллективности, даже если мы не употребляем этого слова, а все время сконцентрированы на индивиде и только на нем, на его проблемах, страданиях, желаниях, удовлетворении. Последователи и критики Фрейда так или иначе крутились вокруг не просто осознанной, а поднятой на щит Фрейдом границы обособления индивида как границы внутреннего и внешнего, на которой разворачиваются все драмы личности. Не просто вопрос соотношения индивида и общества, который был поставлен еще в эпоху Нового времени и много раз поднимался в классической и неклассической философии, а также в марксизме, но именно вопрос о границе, отделяющей одно от другого, поставленный, что немаловажно, с точки зрения такого индивида, да еще и практически: как вопрос воздействия на индивида через эту границу и вопрос воздействия на эту границу, вопрос ее модификации.

Вроде бы ничего нового Фрейд не сделал – просто смена акцента. Но смена, имеющая практическое значение для производства и воспроизводства общества индивидов – общества товарного производства, которое уже не просто определяет индивидов как побочный продукт, а становится зависимым от их определенности. Поэтому именно вокруг этой границы в XX и в XXI веках разворачивается мысль об индивидуальности и о коллективности. Как последователи Фрейда, в том числе такие, как представители франкфуртской школы (Маркузе [7]), Фромм), пытавшейся соединить фрейдизм с марксизмом, так и его критики, среди которых выделяются французские постмодернисты, перерабатывающие и критиковавшие идеи Фрейда (тоже иногда соединяя их с марксистскими), и многие другие исследователи говорили об этой границе – о ее характере, о ее изменении, о ее построении. В этом духе, например, и метафора «машины желаний» Делеза и Гваттари [3].

Заслуга Фрейда, за которую западное общество поныне платит ему дань уважения, несмотря на всю несостоятельность его теории, в том, что не индивидуальность как таковая, а именно граница индивидуальности была зафиксирована как предмет познания, да еще и с определенных позиций – с позиции деятельного вмешательства.

Непонимание природы человека и его желаний, отождествление индивидуализма цивилизованного человека с зоологическим индивидуализмом, другие вульгарно-материалистические философские выводы из психоаналитической теории, – все эти аспекты фрейдизма, вся его несостоятельность в дальнейших разъяснениях и рассуждениях меркнут перед идеей о том, что можно выйти (точнее войти) за эту границу, можно ее расширить или сузить, видоизменить, двигать, покопавшись в прошлом, что она сама носит процессуальный, неустойчивый характер, а значит, поддается воздействию. Это имело огромнейшее влияние на гуманитарное знание XX века, и, хотя основные идеи Фрейда, отождествляющие человека с индивидом, характерны для всей эпохи капитализма, здесь была найдена своеобразная точка опоры для бурно развивающихся социальных наук как наук практических, а именно частично-практических, индивидуализированно-практических. Именно как частично-практические они и стали востребованы в воспроизводстве стоимости.

Вместе с концентрацией на границе в комплекте «2 в одном» была дана и ее интерпретация, которая очень быстро перешла в науки, изучающие деятельность масс людей – социальную психологию и социологию. Урезание идущей от Декарта традиции в познании субъективности от «Я мыслю» (то есть по-латыни «просто мыслю» – глагол в определенной форме, но даже без личного местоимения) до этого местоимения, зажатого между абсолютно животным и общественным началом, как внешним, так и интериоризированным, было свидетельством завершения процесса индивидуализации в западном обществе. Направить прожектор именно на границу индивида – вот в чем соль. Фиксация исторически созданной границы индивидуальности как основы такого типа индивидуальности оказалась важной для виртуализирующегося капитализма – как в стратегии выживания индивидов, так и в глобальном экономическом масштабе. Производя эту фиксацию, он заявлял о существующих и общезначимых, с необходимостью воспроизводящихся моделях взаимодействия индивидуализированного индивида с социальным миром. Эдипов комплекс Фрейда – не что иное, как попытка осознания таких стандартных «практик» по установлению психологической границы в самоидентификации индивида. И здесь не столько имеют значение отдельные положения (их истинность или ложность), сколько сам подход к различным аспектам становления (производства) индивидуальной психики.

К различным аспектам бытия (а значит, и производства) таких индивидов как раз в XX и XXI веках было и продолжает быть прикованным внимание исследователей, интересующихся тем, как возможна солидарность в таком мире. Вопрос об индивиде оборачивался вопросом о коллективности, где самое главное – природа того дела, которое в ней осуществляется.

Виртуализация коллективности заключается в виртуализации самих социальных процессов, порождающих отделение общения по поводу дела от дела. Это связанно с фрагментарностью и дальнейшей фрагментализацией, когда коммуникация становится отдельным делом, приобретающим самостоятельное значение по отношению к тому делу, по поводу которого она осуществляется. Поэтому она вполне может полностью «заминать» дело или занимать намного больше места, чем дело, быть более важной, значимой и более обязательной, чем дело и в конечном счете выполнять совсем не те функции, которым она якобы служит.

Потому перепроизводство никому не нужной информации является неотъемлемой и обязательной частью современных социальных процессов, неотъемлемым элементом производства частичной коллективности. Оно вовлекает и утилизирует значительные человеческие ресурсы в любой «реальной» сфере деятельности. Этот процесс, беспощадный в своей бессмысленности, превращает человека в машину по производству бессмысленной информации. Особенно это относится к воспроизводству управления некоммерческими сферами в формах, необходимых для функционирования капитала как господствующего общественного отношения.

Источники

1. Бауман, 3. Индивидуализированное общество: пер. с англ. /

3. Бауман; под ред. В. Л. Иноземцева. – М.: Логос, 2002. – 324 с.

2. Вебер, М. Избранное. Образ общества: пер. с нем. / М. Вебер. – М.: Юрист, 1994. – 704 с. – ISBN 5-7357-0048-0. – (Серия «Лики культуры»)

3. Делез, Ж. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения / Ж. Делез, Ф. Гваттари; пер. с франц, и послесл. Д. Кралечкина; науч. ред. В. Кузнецов. – Екатеринбург: У-Фактория, 2007. – 672 с.

4. Хардт, М. Империя: пер. с англ. / М. Хардт, А. Негри; под ред. Г. В. Каменской, М. С. Фетисова. – Москва: Праксис, 2004. – 440 с.

5. Маркс, К. Капитал. Критика политической экономии: пер. с нем. Т. 2 / К. Маркс // Маркс К. Соч. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2-е изд. – Т. 24. – Москва: Издательство политической литературы, 1961. – 644 с.

6. Маркс, К. Экономические рукописи 1857–1859 годов / К. Маркс // Маркс К. Соч. в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2 издание. – Т. 46. Ч. 1 – Москва: Издательство политической литературы, 1968. – 564 с.

7. Маркузе, Г. Эрос и цивилизация. Одномерный человек: Исследование идеологии развитого индустриального общества / Г. Маркузе; пер. с англ., послесл., примеч. А. А. Юдин; сост., предисл. В. Ю. Кузнецова. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2002. – 564 с.

8. Столяренко, Д. О коллективности действительной и мнимой / Д. Столяренко // Э. В. Ильенков: диалектика и культура (к 90-летнему юбилею): материалы XVI Международной научной конференции «ИЛЬЕНКОВСКИЕ ЧТЕНИЯ» (Москва, 10–12 апреля 2014 года) – Москва: Изд-во СТА, 2014. – С. 391–394.

Особенности производства фрагментарных индивидов и кризис рациональности в виртуализированном мире

На восходящей стадии развития капитализм устами Декарта постулировал, что «телом движет не мысль, а другое тело», манифестируя тем самым подчиненность тела логике вещей. Именно логике ВЕЩЕЙ подчинено тело индивида в процессе производства вещей при капитализме. В этом производстве индивид сам приравнивается к вещам через деньги, приравниваясь на рынке труда к другим вещам. Логика вещей уже определяет его одномерность, но еще не предполагает фрагментарность. Постоянно воспроизводится атомизация индивидов и операционализация их тел в процессе производства товаров. «Дисциплина капитала» определяет каждое движение рабочего: «Измеряемое и оплачиваемое время должно быть также временем без примесей и исключений, высококачественным временем, когда тело тщательно отдается работе. Точность и прилежание являются наряду с размеренностью основными добродетелями дисциплинарного времени» [5, с. 220], – удачно подметил вслед за Марксом М. Фуко. Рабочий определяется возложенной на него частичной производственной функцией. Это предусматривает углубление и культивирование профессионального кретинизма, о котором так хорошо писал Маркс [3]. Вещные производственные функции человека не только могут делиться, образовывая отдельные профессии, но и делятся – с тем, чтобы быть делегированными машинам. Но эти функции относятся к производству вещей, и только через вещи – к производству человека. Массовое мануфактурное и особенно индустриальное производство требует стандартизации вещи и способа ее использования, что приводит, опять же, к редукции ее функции. Но такое положение вещей и человека в вещном производстве с необходимостью воспроизводит рациональность в сфере мышления на уровне теории. Оно требует познания логики вещей.

Для людей, непосредственно не задействованных в производстве, оно предполагает определенную универсальность мышления. Производство и воспроизводство всеобъемлющей рациональности становится важнейшей общественной функцией науки и образования, необходимого для части общества, призванной управлять логикой вещей как логикой функционирования людей в вещном производстве. Между прочим, и в этом, а не только в том, что механика первая стала наукой, кроется причина абсолютизации механистического стиля мышления как собственно научного на протяжении долгого времени. Но и социальная механика, и немеханистическое, стоящее в отрицательной связи с механикой вещей и тел, рациональное в трансцедентальной философии признаются как необходимыми, так и определяющими по отношению друг к другу. Об этом красноречиво свидетельствуют как материалистические, так и идеалистические концепции мира и рациональности эпохи Модерна. Наиболее яркий и самый простой пример такого признания – концепция общественного договора, где социальная механика всегда дополняется телеологией.

Капиталистический способ производства делает возможным выделение из их синкретической нерасчлененности таких форм общественного сознания, как наука, мораль и искусство, а также собственно философия. Становление этих отчужденных форм сознания является отражением реального развития отчужденных как ВЕЩИ форм общественного бытия в процессе производства. Отделение производства вещей от производства человека (общины, рода и т. д.) создает основу для выделения и существования этих отдельных форм. Поэтому они возможны только в классовом обществе, да еще и не во всяком, а только в том, в котором соблюдается это условие отделения.

Ничего подобного нет ни при феодализме, ни в тех общественных формах, которые получили общее название азиатского способа производства и которые современная наука тоже в основном относит к феодальным. Потому там до появления капитализма можно говорить только о синкретических формах, в которых, безусловно, например, были философские идеи, но не было философии. И только форма разложения рода, характерная для античности, где логика вещей начинает становиться логикой общественной жизни, дает выделение из мифологии философии (она же наука) как чистого рационального мышления, основанного на доказательстве, а не на вере.

Человек, правда, только как раб становится здесь вещью и функционирует как вещь среди вещей по их логике. Чтобы мир идей мог отделиться от мира вещей, должен быть мир вещей, отделенный от человека (свободного грека), а потому и воспринимаемый как нечто самостоятельное. Так же начинается процесс превращения мифологии в религию и отделение эстетического момента. Скульптура из сакрально-культовой вещи, обладающей эстетическим измерением, начинает превращаться в искусство как пространство чистого бытия эстетического.

Этот процесс так и не был завершен, поскольку для наиполнейшего становления отчужденных форм общественного сознания нужно наиполнейшее становление отчужденного труда. А развитие последнего просто разрушило античное общество. В Средневековье этот процесс вообще был прерван, и синкретизм был восстановлен снова, но уже в религиозной форме. И только капитализм как тотально вещное производство, в котором человек выступает вещью наряду с другими вещами, как тотальное отчуждение в общественном производстве дал все эти формы общественного сознания.

И хоть общественное разделение труда все углублялось, формы производства целостной рациональности, пусть даже разделяющейся внутри себя на ценностную рациональность и целерациональность, оттачивались и работали в эпоху становящегося капитализма. Особенно это было важно на уровне философии как мышления о мышлении и мышления о бытии, достигшей предела в движении по линии рациональности в форме трансцендентальной философии в работах Гегеля [1], в его ЛОГИКЕ. Переход этой логики из чистой философии в универсальную науку о человеке в марксизме дал серьезные основания Энгельсу еще в XIX веке говорить о «ныне покойной философии» [6].

Путь науки как путь по линии рациональности как логики вещей не только сделал ее отдельной формой общественного сознания, но и положил тенденцию дальнейшего снятия науки как такой отдельной формы, поскольку она становится непосредственной производительной силой, главным образом как сила управляющая: «В своем действительном развитии капитал комбинирует массовый труд с мастерством, но делает это таким образом, что массовый труд утрачивает свою физическую мощь, а мастерство существует не в рабочем, а в машине и в фабрике, действующей как единое целое посредством научной комбинации людей и машин. Общественный дух труда получает свое объективное существование вне отдельных рабочих» [4, с. 21].

Но как только акцент опять смещается в сторону производства человека, пусть даже под вещи, под товары, ситуация начинает меняться. Производство вещей и непосредственное производство потребления и потребителя как его агента – важнейшее условие формирования социокультурного пространства товарного производства – осуществляется не по одной и той же логике. Получается, что осознанная вещная логика – старая добрая рациональность – уже не «работает» в мышлении, поскольку и общественное бытие ей больше не подчиняется в полной мере, но снятия отчуждения рациональности, снятия вещной логики в человеческой все же не происходит. Поскольку даже непосредственное производство человека, но под вещи, под товары не предполагает ни действия по отношению к нему, ни его бытия, ни его сознания как чего-то целостного.

Потому, когда капиталистическое производство становится невозможным без непосредственного производства человека как потребителя, такие формы общественного сознания, как наука и философия, переживают этап своего разложения на отдельные идеи, мини– и микроотрасли, а целостно-рациональный взгляд на мир исчезает. Он производится только в маргинальных кустарно-штучных формах, в существовании которых огромную роль играет случайность, в то время как университеты, которые стараниями Гумбольдта когда-то подняли знамя рациональности, сменили его на знамя узкой специализации. Массово воспроизводятся только фрагменты рациональности.

И это диктуется самим характером производства, которое в полной мере не осуществляется ни по логике производства вещей (а значит, и логике управления вещами и вещными процессами, где человек выступает как вещь), ни по логике производства человека как определенной целостности. Частичное освоение социальной формы движения материи предполагает целенаправленное производство определенных качеств, состояний индивидов, производящихся в фрагментарных коллективах, но не производство человека как общественной целостности. Отсюда и клиповость (фрагментарность) сознания.

В рамках этого процесса исчезает как субъект мышления, так и мышление, претендующее на универсальность. «Сначала было слово, и слово было у бога, и слово было бог». В этой библейской формуле слово – это греческий логос: одновременно и разум, и идея, и закон. Виртуализирующееся общество нашло себе нового бога-слово, но это слово – не логос, а информация. Это божество уже не претендует ни на рациональность, ни на целостность, ни на всеобъемлющее абсолютное значение, как религиозный бог в Средние века или философский бог в философских системах капиталистического общества, находящегося на восходящей стадии развития. Слово-логос – как философский бог – было целостным по определению, рациональным само в себе. С ним соотносили рациональность мира. Слово-информация (или визуальный образ, сути это не меняет), ставшее на его место, само по себе даже по видимости не обладает ни всеобъемлющей рациональностью, ни значимостью. И, тем не менее, ему «молятся», возводят «храмы», а его «алтарь» имеется в каждом доме и у каждого человека. И даже общество с определенного времени называют «информационным», или еще недостаточно «информационным», подчеркивая стремление к информационности.

Информация рассматривается как нематериальное топливо, приводящее, или, по крайней мере, могущее приводить в движение общественный механизм. Поэтому общение с этой точки зрения сводится к постоянно повторяющимся и возобновляющимся актам обмена информацией, каждый из которых сам по себе закончен. Законченность эта определяется объемом сообщения, которое может быть целостным, внутри себя логичным, но вовсе не обязательно логически связанным с другими сообщениями или с тем, о чем оно, и пригодным только для единичного акта потребления. Жизнь протекает в потоке информации точно так же, как и в потоке вещей.

Единица информации точно так же, как и вещь, выступает как функциональное единичное, на уровне потребления имеющее ценность как таковое, вне зависимости от ценности другой информации, и теряющее ее, будучи потребленным. Как и в массовом производстве вещей за одной вещью следует другая, так и в массовом производстве информации как промежуточного продукта в производстве человека за одной единицей информации идет следующая, такая же частичная, но и такая же целая, как любая вещь.

Массовое производство вещей породило как товарный фетишизм, так и в дальнейшем развитии кризисы перепроизводства товаров. Порожденное массовым производством вещей массовое производство людей, в котором люди выступают не только как конечный продукт, но и встроены в свое собственное производство как агенты, то есть, по вещному принципу, предполагает фетишизацию и перепроизводство информации, без которой невозможен современный «конвейер» частичных качеств индивидов.

Информация является промежуточным продуктом непосредственного производства человека, который в свою очередь сам еще требует переработки посредством индивидов. Поэтому информация как общественно значимый феномен имеет самостоятельное значение по отношению к тому, о чем эта информация. И даже живые люди, участники коммуникации, наделяются значением как функции слова-информации (автор как функция текста у Фуко). Этот факт самим своим существованием разрушает производство рациональности как таковой, не только в области теории, где рациональность на протяжении всего XX века подвергалась критически-теоретической деструкции, но на уровне тех или иных производственных процессов, особенно когда речь идет о производстве человека. Поскольку самостоятельное социальное значение имеет все, что может быть единицей информации, пока эта информация способна социально функционировать как таковая, сознание, как общественное, так и индивидуальное лишается целостности и ЦЕЛО (не путать с целе)рациональности.

Поскольку речь всегда идет не о моментах целого, а постоянно о разных вещах, значимых или не значимых в данный момент, для того или иного действия.

Эта возможность, ставшая реальностью, была заложена с самого начала капиталистического применения машин, где общая логика вещей определяет человека. Дальнейшее развитие машинной логики, порождающее «машину желания» [2] в самом широком смысле, в котором только можно употребить этот термин, вытесняет логику вещей в пользу логики единичной вещи. Но логика единичной вещи является продолжением общей логики вещей и не выходит за ее пределы – это все та же логика товарного производства, хоть и стремящаяся к самоотрицанию.

Это приводит к отсутствию мировоззрения, то есть целостной картины мира и потребности в нем. Этим современный фрагментарный индивид, произведенный на конвейере людей и сам являющийся частью этого конвейера, отличается от людей предшествующих эпох. Каким бы темным не был крестьянин или рабочий, какой бы убогой не была его картина мира, она должна была быть в наличии, чтобы он мог существовать в качестве члена общества. Целостная картина мира определялась степенью отношения индивида к общественным и общественно-значимым формам воспроизводства сознания. Тем не менее, каждое событие и каждое знание должно было найти свое место в картине мира. То же самое можно сказать о представителях всех классов. Поэтому в свое время, например, представление о том, что Земля не плоская и вертится вокруг Солнца, выступало в качестве разрушителя религиозной картины мира, было прямым выпадом против бога и влекло за собой серьезные последствия для тех, кто его высказывает. Такую же роль, разрушения картины мира, играла во второй половине XIX века теория Чарлза Дарвина. Это имело место именно потому, что любое осознаваемое явление, любая идея должны были соотноситься с представлением о том, как устроен мир в целом.

Но по мере виртуализации социальных процессов империалистической стадии капитализма, по мере того, как в производственных процессах взаимодействие индивидов не просто становится взаимодействием по поводу производства и функционирования вещей, а отрываясь от этого непосредственного производства и функционирования вещей, приобретает самостоятельную значимость, эта необходимость отпадает. Происходит отход от целостной картины мира в сторону способности функционировать в разрозненных актах восприятия, переработки и передачи информации во всех сферах общественного производства, в том числе и в воспроизводстве себя как члена общества. Это предполагает деструкцию философии, науки, религии и морали как форм общественного сознания. Самим характером производства мышления отрицается образующий мировоззрение (то есть целостную картину мира) принцип всеобщей связи, какие бы формы он не принимал. Место картины мира занимают сменяющиеся информационные картинки, предназначенные для одноразового, пусть даже и повторяющегося потребления. Единственное, что остается – контекст и поликонтекстуальность, то есть различный характер потоков информации, позволяющий отличить один поток от другого, например, спортивные новости от прогнозов погоды.

Производство целостной картины мира становится невыгодным и ненужным в системе виртуализированного капитализма, а потому излишним. Оно отмирает. Его заменяет производство способности восприятия и переработки информации определенного рода, способность проводить операции над ней и самому операционализироваться с ее помощью. Требуются только общие навыки, необходимые для восприятия любой информации, без которых индивид не смог бы функционировать в системе производства образа жизни, и частичная компетенция, позволяющая быть рабочей силой в определенной отрасли. К общим навыкам относится, например, навык чтения и умение пользоваться средствами коммуникации для того, чтобы воспринимать и передавать информацию дальше, а также умение соотносить свое действие с полученной информацией в результате переработки сообщения, но не более того.

Образование превращается в производство “способности восприятия и переработки” поданной порциями информации, которая должна быть забыта практически сразу же после того, как потреблена, обработана и произвела определенное качество фрагментарного индивида, выразившееся в его действии. В этом кроется причина деструкции достижений Модерна в области сознания. По мере становления индустрии людей, цело-рациональность перестает воспроизводиться даже на уровне тех форм общественного сознания, которые были формами ее производства. Отсюда и пафос логомахии философии Постмодерна.

Так производится клиповость сознания современного фрагментарного индивида. Клиповое сознание предполагает разобщенность и несвязность взглядов на мир. Индивид верит в самого примитивно представляемого бога (по религиозным праздникам) и в науку одновременно, разделяя единицы информации, относящиеся к науке и к религии, но не связывая их между собой. В одном и том же индивидуальном сознании могут соседствовать, не пересекаясь и не вступая в конфликт, и обломки древнего анимизма, и мировые религии, и вполне современные научные знания. И все это определяет те или иные не связанные между собой действия индивида, осуществляющиеся в непересекающихся, разрозненных сферах жизнедеятельности. Наряду с этим существуют и функционируют политические, экономические и т. д. мемы-кли-пы. Их объем может быть больше, может быть меньше. Для индивида все выступает как единица информации – мем, не связанный с другими мемами. Они существуют как бренды, рассказывающие о неизвестных практиках или маркирующие старые определенные «практики», которые должны быть воспроизведены, раз информация поступила.

Современный фрагментарный индивид может обладать знанием массы отдельных фактов, которые не связаны между собой, ибо относятся к разным контекстам. Например, представление о боге никак не связано со сведениями о медицинских новинках или информацией о том, что Волга впадает в Каспийское море, если только Волга попала в поле зрения. Все это может быть одинаково хорошо воспринято. И одинаково легко индивид переходит от восприятия одной к восприятию другой, даже самой невероятной информации. Ничто не рушит его картину мира потому, что ее нет, могут быть разрушены только отдельные мемы, но наибольшую разрушительную силу на них оказывает простое забвение при переходе к другим мемам, актуализирующимся и распространяющимся во фрагментарных коллективах. Есть механизм восприятия и переработки информации, а поэтому и фрагментарный индивид, например, может воспринимать информацию о количественных показателях ВВП, даже не зная, что такое ВВП. Такой индивид не только может быть потреблен капиталом как потребитель, а исключительно пригоден для того, чтобы быть потребленным таким образом, воспринимая этот акт как акт личной свободы.

Выходом, снятием отчужденных форм общественного сознания может быть только производство всеобщей коллективности и полное выведение человека из-под вещной логики, пока же происходит процесс не снятия, а деструкции. Потому формы общественного сознания становятся лишь разрозненными потоками информации и аффектов, а не формами развития рациональности и чувственности.

Источники

1. Гегель, Г. В. Ф. Наука логики / Г. В. Ф. Гегель. – Москва: Наука, 2005. – 800 с.

2. Делез, Ж. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения / Ж. Делез, Ф. Гваттари; пер. с франц, и послесл. Д. Кралечкина; науч. ред. В. Кузнецов. – Екатеринбург: У-Фактория, 2007. – 672 с.

3. Маркс, К. Капитал. Критика политической экономии: пер. с нем. / К. Маркс // Маркс К. Соч. / К. Маркс, Ф. Энгельс – 2-е изд. – Т. 23. – М.: Издательство политической литературы, 1961. – 906 с.

4. Маркс, К. Экономические рукописи 1857–1859 годов: пер.

с. нем. / К. Маркс // Маркс К. Соч. в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – Т. 46. Ч. 2 – 2-е издание. – Москва: Издательство политической литературы, 1969. – 618 с.

5. Фуко, М. И. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы / М. И. Фуко; пер. с франц. В. Наумова. – М.: Ad Marginen, 1999. —460 с.

6. Энгельс, Ф. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии / Ф. Энгельс. – URL: https://www.esperanto.mv.ru/Marksismo/Feuerbach/lfeuerbach.html (дата обращения: 21.01.2021).

Фрагментарный индивид по ту сторону прекрасного и безобразного: несколько тезисов об эстетическом измерении виртуализированных практик

В предыдущих главах речь шла о логике производства фрагментарных индивидов с клиповым сознанием. Предпринималась попытка показать логику функционирования индустрии человека как индустрии «практик», обеспечивающих и создающих социокультурные условия существования товарного производства. Однако важнейший эстетический момент этой индустрии остался практически не затронутым. Хотя и говорилось о производстве аффектов, но вопрос об их специфике и об общих закономерностях их производства до этого момента не рассматривался. Тем не менее, эстетическое измерение промежуточных продуктов непосредственного производства человека и потребления этих продуктов индивидами, а также тиражирования их через индивидов в производстве индивидов имеет важнейшее значение.

Эстетический момент делает промежуточные продукты производства человека (которые он получает не как товар) пригодными для его восприятия, потребления и дальнейшего распространения посредством индивидов. Это – важнейший момент удовлетворения в формировании или формирования в удовлетворении эстетических потребностей и чувственных «практик». И это – не только упаковка товаров, которую индивид получает как бонус к ним, не только дизайн как «эстетика функциональности», но и производство самой деятельности индивидов, тех или иных действий, обладающих для индивида исключительно чувственной ценностью – ценностью переживания. И это не просто гедонистическая сторона потребления. Погоня за наслаждениями, характерная для господствующих классов периода упадка предшествующих капитализму способов производства, не была моментом производства стоимости.

Хотя, есть одна существенная черта, роднящая современное производство чувственности с этим гедонизмом, а именно – культивирование ощущений в повседневной жизни и тотальное производство ощущений при разложении чувств.

Но в современном мире эти «практики» направлены на постоянную «переподготовку» индивидов как потребителей (на это обратил внимание Бодрийяр [1]). Чувственное познание составляет основу производства и трансляции социальных смыслов, обеспечивающих функционирование товарного производства. В свою очередь эта возможность коренится в самой специфике человеческой чувственности и человеческих ощущений как таковых.

Мы имеем дело с противоречием, которое Алексей Валериевич Босенко в свое время сформулировал таким образом: «Почему бессмертные по своей природе чувства умирают и заменяются ощущаловкой?». Почему они вообще могут быть приравнены к ней и заменены ею, в какой плоскости социального пространства и как происходит это приравнивание? Ответ на этот вопрос станет и ответом на вопрос, каким образом в массовом сознательном производстве человека можно будет перейти от производства ощущений (которые тоже являются культурным историческим феноменом) к планомерному производству чувств? Чтобы чувства в наивысшей точке их развития, достигнутого человечеством, сделать личным достоянием и способностью каждого представителя общества точно так же, как это делается сейчас, на базе современных социальных технологий в производстве тотальной ощущаловки.

Тут необходимо сделать ряд замечаний, прежде чем перейти к дальнейшему изложению мыслей на этот счет.

1. Фрагментарный индивид – существо, произведенное индустриально и, можно сказать, конвейерно, но не планомерно. Фрагменты индивидов производятся планомерно, фрагментарный индивид – нет. Сама практика социальных технологий не направлена на производство индивидов как таковых, а только отдельных их фрагментов: отдельных мыслей, чувств и, в конце концов, поведенческих установок. Остальные характеристики индивида во время производства его фрагмента интересуют производителей лишь постольку, поскольку они могут способствовать или, наоборот, препятствовать их цели. Это хорошо видно, если присмотреться к социометрическим методам анализа т. н. целевой аудитории рекламы того или иного товара или СМИ. Таким образом, произведенный промышленно фрагментарный индивид является сам по себе продуктом стихийности производства. Планомерное производство фрагментов в человеческой индустрии еще не делает планомерным производство человека как такового. Поэтому он оказывается новым выражением стихии и анархии рынка, новым выражением противоречия между общественным характером производства и частным характером присвоения, в системе, где капитал для обеспечения своего функционирования двояко потребляет человеческих индивидов – и как рабочую силу, и как потребителей. Этот момент всегда следует иметь в виду, изучая закономерности производства фрагментарных индивидов, поскольку эти закономерности прокладывают себе дорогу точно так же стихийно, как и закон стоимости, который реализуется в том числе и через них.

2. Фрагментарный индивид – это мощнейшая тенденция, характерная для виртуализации социально-экономических процессов. Однако, когда речь идет о фрагментарном индивиде, вовсе не имеется в виду, что это – единственная тенденция в современном обществе, и что все индивиды тотально-фрагментарны. Не случайно фрагментации на уровне сознания часто противостоит, например, религиозный фундаментализм (не только он, конечно), претендующий на целостность мировоззрения. Выражая свою непримиримость, в том числе и в виде убийств и терактов, он выступает за целостность определенного рода. Причем он, в сущности, является проявлением одних и тех же закономерностей производства человека в мире глобального капитала, все той же необходимой некапиталистической капиталистичности (передовые технологии производства отсталости – тема, требующая отдельного изучения).

3. В методологическом отношении для изучения эстетического измерения производства фрагментарных индивидов важно наследие А.С. Канарского, М.А. Лифшица, А.В. Босенко, а также психологов Л.С. Выготского и А.Р. Лурия, которые разрабатывали культурно-историческую концепцию человеческой психики и, в частности, чувственности, Ильенкова и других теоретиков-марксистов, поскольку нас интересуют именно общие закономерности.

4. Также важно принять во внимание разработки представителей франкфуртской школы, в первую очередь, Теодора Адорно, французских постмодернистов и приверженцев концепции “общества потребления”. На то, что товарное производство дополнилось индустриальным производством индивидов и «практик», которое стало условием его существования, именно теоретики общества потребления обратили внимание почти 60 лет назад. Констатация и попытки осмысления этого факта сами по себе ценны, в том числе как исторический материал. В частности, ценны замечания Жана Бодрийяра, некоторые замечания Фуко насчет производства контролируемой сексуальности, разработки Делеза. Однако, например, бодрийяровская интерпретация такого производства через знаки и в терминах производства и потребления знаков как отличительных моментов во всеобщей социометрии фокусирует внимание лишь на некоторых, лежащих на поверхности, хотя, безусловно, важных сторонах этого производства. Не раскрывается его специфика. Но признание факта сексуальности и знаков сексуальности как инструмента производства потребления (не просто потребностей, а потребления), тема страха и насилия, которую затрагивал автор в своем труде [1] и даже фиксация особенностей этого насилия и интереса к нему, как и многие другие замечания автора об обществе потребления, заслуживают внимания.

Теперь от замечаний методологического характера перейдем собственно к изложению некоторых соображений насчет этой, интересующей нас, стороны дела. Здесь необходимо сразу же сделать следующую оговорку. В этой главе мы фактически от одних замечаний переходим к другим, не претендуя на сколько-нибудь удовлетворительную разработку проблемы. Однако они направлены на то, чтобы хоть немного прояснить общие закономерности чувственного измерения производства фрагментарных индивидов и культурного пространства функционирования капитала как общественного отношения, а также логику их трансформации. Это только замечания, не более того. Детальное внимание этой проблеме мы уделим далее.

1. Чувства предполагают универсальность по меркам рода, разворачивающуюся через единичное. Они тотальны, хоть и историчны (тотально-человечны) и дают возможность побыть Человеком по сущности в бесчеловечном социальном мире. Но фрагментарному индивиду вовсе не обязательно быть Человеком, в смысле, представителем рода в его (рода) универсальности ни в одном из своих проявлений. Это не входит в меню потребительных стоимостей для капитала, поскольку не вписывается в логику вещей. Достаточно быть человеческим индивидом с универсально-совместимыми и универсально-заменимыми эмоциями-ощущениями (что, кстати, не нужно было в предыдущие эпохи). Сейчас же этого достаточно, чтобы индивид осуществлял свои социальные функции в «практиках» потребления как производства. Такая универсальная сменяемость и заменимость в то же время создают самоценность для индивида этих «практик» и самоценность индивида в этих «практиках». В ощущаловке (которая тоже – продукт истории) точно так же, как и в развертывании чувств, важно ощущать единичное. Для чувств это отправная точка. Для эмоций-ощущений это тоже отправная точка. И в этой точке они сходятся, выступают как одно (не просто, как одно и то же, а как одно) в своей неразличенности. Поэтому чувства и могут заменяться эмоциями-ощущениями (употребляя через дефис эти слова, хочется подчеркнуть именно продуктивный момент, который проявляется и в их различности, и в их единстве). Эмоции-ощущения могут быть отправной точкой для чувств, началом чувств, выражением чувств, их проявлением и материалом их осуществления. В этом измерении, в этой точке они едины. И этого вполне достаточно для эстетического измерения производства фрагментарных индивидов. Поскольку для их функционирования имеет значение лишь постоянный калейдоскоп дурной бесконечности продуктивного восприятия единичного. Интенсивность ощущений создает и обеспечивает потребление и потребляемость индивидов (и то, что они потребляют, и то, что их можно потребить как потребителей). Чувства же, точно так же как и целостное мировоззрение, атрофируются за ненадобностью в пользу клиповости. Клиповость сознания и клиповость ощущений-эмоций здесь сходятся.

2. Таким образом, чувства приравниваемы к ощущениям в процессе и как момент нетоварного непосредственного производства человека именно в сфере его повседневности. Идеология комфорта, дополненная идеологией аффекта, это и характеристика повседневности, и идеология эстетического в сфере ощущений, тиражируемых посредством индивидов и индивидов, тиражируемых посредством ощущений. Такое приравнивание и, как следствие, замена возможны только потому и только в той мере, в какой производство и потребление переживаний индивидов (и индивидами) опирается на чувственное познание. Потребление информации в свою очередь есть потребление ощущений. Ощущение здесь тоже выступает как единица информации. Потому шоу должно продолжаться.

3. Это шоу – шоу повседневности. Шоу, производящее повседневность. Оно вне поля и вне дискурса прекрасного и безобразного (безОБРАЗного). Оно – вне исторически выработанных форм бытия прекрасного. Оно само по себе является отрицанием, деструкцией того содержания, которое неразрывно связано с этими формами. А заодно и форм. В изобразительном искусстве, начиная с авангардных течений, – разложение образа. В музыке – разложение звука. Да и сама музыка перестает быть собственно музыкой, по каким жанрам ее ни распределяй. Она не может теперь быть просто музыкой, она должна быть шоу.

4. Конвейерно-штампованное чувствование оказывает свое воздействие на искусство, включает его в свое поле и в свою логику, разрушая и заменяя масс-культурой (это совсем не то же самое, что культура масс). В то же время эстетизация всего в повседневности приводит к деэстетизации всего в искусстве, насколько оно остается замкнуто в самом себе как в форме и не является простым моментом производства капитала. Не катарсис, а аффект. В эту сторону движется масскульт, в эту сторону движется искусство, сближаясь с ней как по форме, так и по содержанию. Оно само становится инструментом массового производства аффектов. Оно замыкается, но не может замкнуться на себе. Оно утрачивает свою автономность, как достраивание до целостности человека в области чувств в противовес бесчувственной повседневности. Оно само становится бесчувственным в угоду ей. Бесчувственным, но эмоциональным, как и сама повседневность.

5. Искусство вынуждено конкурировать и быть конкурентоспособным в производстве аффектов, чтобы вообще быть. Производство ощущений и впечатлений все время развивается и интенсифицируется. Они не обязательно должны быть глубокими, но они должны быть сильными и интенсивными. Тем самым искусство перестает быть искусством и становится в один ряд с производством повседневных аффектов. В сериале «Черное зеркало» премьер-министр Великобритании в прямом эфире занимается сексом со свиньей. По задумкам авторов сериала организатор этого очень популярного перформанса – никто иной, как художник. Его цель – создать самое популярное действо. И не зря в сериале, который сейчас конкурирует с кино и в то же время является элементом повседневности, создатели указывают на художника так, что это не вызывает сомнений как очевидное. В 2013 году Петр Павленский прибил свое «хозяйство» к брусчатке на Красной площади. Художница ОРЛАН с 1978 года снимает на видео свои пластические операции, в том числе вживление имплантатов. Именно подобное делает известными современных художников, а вовсе не чувства и их выражение в произведениях, которые, как и мышление, маргинальны, поскольку их производство не массовое.

6. «Для искусства стало большой неожиданностью известие о его преждевременной (а по сути, временной) кончине, смерти по существу, хотя его производители неплохо себя чувствуют и даже не утратили способности к простому воспроизводству Поэтому и философия не просто себе на уме и надзирает за призренным и презренным бытием, периодически объясняя мир преимущественно тогда, когда ее не просят. Она кликушествует, пророчит и клевещет, всегда несправедливо, но зато по истине, даже ошибаясь. Она – промах, выстрел на дуэли в воздух или себе в сердце. Скорее, она пытается удавиться вопросом» [2]. Муки исчерпанных, но не исчезнувших отчужденных форм общественного сознания и чувствования, исчерпанность отчуждения как своего-другого присвоения Алексей Валерьевич Босенко в этих нескольких фразах показал даже слишком ярко. Ведь вроде бы многие давно знают, что «король-то голый», и даже говорят об этом вслух. И даже догадываются, почему он голый. Но при этом делают вид, что это – новая королевская и придворная мода, а не конец королевской власти и пирам во дворце. И конец даже не в смысле, что дальше некуда и никак, а в утрате того, что составляло необходимость их бытия, но не бывания. Утратой философией и искусством того, что, составляя их содержание, выходит за их пределы, за них, как пределы, как опредЕление – момент и условие того, чтобы быть беспредельным. Конец-то зафиксирован, опознание трупа произведено. Но бесплодной ли была жизнь того, кто умер? Это решать не ему – не трупу, а живым, если и насколько они живы. Чувства – такой же атрибут субстанции, как и мышление. Они атрибутивны по отношению к материи как таковой. Мышление и чувства атрибутивны по отношению друг к другу. В этом Босенко абсолютно прав. Это и значит и НЕ значит, что чувства (точнее, чувство во всем своем многообразии) и мышление бессмертны. Но это значит, что решать судьбу бытия (жизни и смерти) чувств и мыслей, идеального как такового в НАСТОЯЩЕМ за прошлое и будущее и за время как таковое, без прошлого и будущего, придется нам, на основании и по праву рода, родового существа – человека.

7. Но именно в таких сферах деятельности, как искусство, осталось еще пространство свободного времени – времени действия по меркам свободы. И пусть пока чувства случаются, то есть происходят случайно, в случайном времени и пространстве, не просто как времени осуществления случайности как своего другого необходимости, а и, как писала когда-то Анна Кошевая [3], случайности как «исторически изжившей себя необходимости». Тут важен и момент, на который указала Кошевая, и тот, который подчеркивал Босенко, цитируя Шеллинга: “необходимость – возможность случайности”. Здесь эти противоположности оказываются тождественны в своем взаимном переходе. Потому именно точка пересечения чувств и ощущений может быть продуктивной в переходе от планомерного производства фрагментов индивида к становлению человека, в переходе к планомерному производству универсальной личности. Применение разнообразия, мощи и тонкости технологий по производству аффектов может стать здесь отправной точкой. Нужно провести линию от аффектов к чувствам, от чувств к разуму. Если брать по основанию, чувства разумны, разум чувствующий.

8. Сам кризис производства потребителя и потребления (его перепроизводство), причем, перепроизводства на уровне отдельного индивида, не делает неэффективными технологии этого производства, а просто запускает механизм разрушения, о котором речь пойдет ниже. Поэтому те, кто собирается преодолеть логику капитала, чтобы выйти на новый уровень общественного развития, в наше время должны быть, как минимум, и художниками (в самом широком смысле этого слова), и маркетологами, и социальными инженерами-политтехнологами, и не только. И при этом нужно сознательно противостоять “замыканию” на логику этих частичных видов деятельности, предполагающей отношение к человеку как предмету. Деятельность, действительно направленная на движение к коммунизму, субъектно-ориентирована. Определяющее значение здесь имеет ее содержание, опирающееся на все достижения предшествующей культуры и направленное на становление целостного исторического субъекта с целостным сознанием. В этом процессе нужно будет, в том числе, создавать аффекты, которые могут стать началом чувств, причем, так, чтобы они были интенсивными настолько, чтобы могли конкурировать с аффектами, произведенными в индустрии человека как потребительной стоимости для капитала. Нужно не просто уметь взять на вооружение развитые капиталом технологии производства фрагментов индивидов. Чтобы обернуть их против капитала, в борьбе за человека, нужно преодолевать их: то есть не только использовать, но и ломать те способы взаимодействия между людьми, которые они предполагают. Побеждает та армия, которая может вывести из строя оружие противника.

9. При использовании технологий, которые употребляются для производства промежуточных продуктов третьего подразделения, надо учитывать, что они только частично пригодный для наших целей инструментарий. Кроме того, в сам этот инструментарий, в те способы взаимодействия между людьми, которые в нем заложены, встроена логика производства фрагментарной коллективности, культурных анклавов, замкнутых самих на себе и никак не влияющих на общество за их пределами. Чтобы в “логике” функционирования виртуализированного капитала производство идеального продукта было экономически целесообразным, позволило бы выйти на окупаемость вложенных ресурсов и трудозатрат и уж, тем более, приносить прибыль, эти продукты должны соответствовать определенным условиям, выдвигаемым самим способом функционирования сферы производства потребления. То же касается способов взаимодействия между людьми, которые заложены здесь в функционал. Поэтому само использование такого инструментария несет в себе закономерную тенденцию воспроизводства фрагментарности и замыкания такого производства на производстве фрагментарности. Для этого эти технологии, собственно, и создавались. Этой логике, заложенной в частичный инструментарий освоения социальной формы движения материи, необходимо противостоять сознательно, опираясь на всю предшествующую мыслительную и чувственную культуру человечества. Необходимо мерить каждое свое действие этой культурой, а не теми частичными мерками, которые предполагает и предлагает этот инструментарий. Другого рецепта, кроме как опора на суть самого дела и на культурные достижения человечества при использовании такого частичного инструментария, быть не может. Это не предполагает простых универсальных рецептов на все случаи жизни, а наоборот, ориентирует на постоянную выработку решений исходя из сути самого дела. Но без такого инструментария, созданного современной системой общественного производства, точнее, без его применения по меркам свободы как осознанной необходимости дело преобразования общества тоже невозможно.

10. Те, кто сознательно способствует общественному развитию, если они пользуются этими средствами в своей работе, должны не выпускать из виду лишь частичную и ограниченную пригодность их для своего дела. Создание и распространение через площадки, производящие потребление иного по своему социальному функционированию идеального продукта, предполагает свои собственные, независимые от этих площадок критерии эффективности. Таким критерием, как уже отмечалось, может брать только сама суть дела, сам этот идеальный продукт и дальнейшее его функционирование в пользу обобществления. Отсюда само собой следует, что сам этот продукт не может оцениваться в своей изолированности, а лишь как момент в общем развитии направления движения.

Источники

1. Бодрийяр, Ж. Общество потребления. Его мифы и структуры / Ж. Бодрийяр [пер.]. – Москва: Культурная революция, Республика, 2006. – 269 с.

2. Босенко, А. В. Случайная свобода искусства / А. В. Босенко. – Киев: Химджест, 2009. – 584 с.

3. Кошевая, А. Случайность как исторически изжившая себя необходимость. – URL: http://propaganda-joumal.net/392.html (дата обращения 21.12.2021).

Виртуализация производства социального пространства и времени

Относительно пространства и времени как философских категорий вопрос всегда ставился таким образом: существуют ли пространство и время на самом деле независимо от чьей бы то ни было воли, сознания или восприятия или нет? То же самое касается других фундаментальных понятий, например, причинности. Относится она к материальному миру или к духу? Причем не важно, как понимать дух: в виде индивидуального сознания или в виде абсолютной идеи, или, по-простому, как Бога-создателя. Идеальны или реальны пространство и время? В этом и состоит философская сторона вопроса.

«Признавая существование объективной реальности, т. е. движущейся материи, независимо от нашего сознания, материализм неизбежно должен признавать также объективную реальность времени и пространства» [1, 181]. Для материализма пространство и время – объективно-реальные формы бытия движущейся материи, неотъемлемые от нее. Протяженность – атрибут субстанции, как выражался Спиноза. Протяженность понималась Спинозой как пространство. При этом Спиноза не мыслил никакого отдельно от тел существующего пространства – то есть пространство с его точки зрения существует как бесконечное множество изменяющихся, движущихся, конечных вещей. Для всех этих вещей свойственна длительность существования. По Спинозе, эта длительность и воспринимается нами как время. Она относится только к конечным вещам, возникающим и исчезающим, а не к миру в целом. Мир в целом, который Спиноза отождествлял с Богом, вечен и бесконечен. Его нельзя рассматривать с точки зрения длительности или продолжительности существования, которая в мышлении выражается как время. Вечность не может определяться временем. Она, по Спинозе, не представляется как длительность или время, даже если длительность представлять не имеющей ни начала, ни конца.

Представление о вечности мира, в целом существующего в постоянной смене конечных вещей, о его несотворимости и неуничтожимости, то есть неподвластности времени, является общематериалистическим положением. Древнегреческий философ Гераклит высказывал его так: «Этот мировой порядок, тождественный для всех, не создал никто ни из богов, ни из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живым огнем, мерами вспыхивающим и мерами угасающим» [2, 35].

Материалисты считали и считают вечным и бесконечным мир в целом. Объективный идеализм, начиная с Платона и заканчивая Гегелем, вечность и бесконечность относят к идеальному, духовному началу. Время же относится к несовершенным, возникающим и исчезающим вещам.

Именно в философии, в процессе решения ее специфического и основного вопроса, пространство и время были впервые поняты в их единстве с движением. Это четко и ясно было выражено еще VI–V веках до нашей эры представителями Элейской школы, в особенности Зеноном, а Аристотель прямо обозначил время как меру движения: «Вообще, если время есть мера движения само по себе, а всего прочего [лишь] по совпадению, то ясно, что для всех [вещей], бытие которых оно измеряет, это бытие будет заключаться в покое или движении. Таким образом, все гибнущее и возникающее и вообще все [вещи], которые иногда существуют, иногда нет, должны находиться во времени, так как всегда может быть время большей величины, которое превысит как [время] их собственного существования, так и то, что измеряет их сущность» [3, 154].

Идеалистический ответ на вопрос о пространстве и времени предполагает рассмотрение их как характеристик сознания, духа или как его порождение. В первом случае мы имеем дело с субъективным идеализмом, во втором – с идеализмом объективным.

В этом духе рассуждал младший современник Спинозы, великий немецкий мыслитель Готлиб Вильгельм Лейбниц:

«Кто примет в соображение все это, тот, наверно, поймет, что время может быть только чем-то идеальным, а аналогия, существующая между пространством и временем, далее приведет к заключению, что оба одинаково идеальны» [4,483].

«Поэтому предположение, что Бог создал этот же мир раньше, как было сказано, содержит нечто химерическое; оно из времени делает абсолютную, независимую от Бога вещь, тогда как время должно сосуществовать только вместе с творениями и постигается лишь порядком и величиной их изменений» [4,484].

«Я вовсе не говорю, что материя и пространство – одно и то же, а лишь утверждаю, что без материи нет и пространства и что пространство само по себе не представляет собой абсолютной реальности. Пространство и материя отличаются друг от друга так же, как время и движение: оба они хотя и различны, но все же неразделимы. Но отсюда не следует, что материя является вечной и необходимой, в противном случае пришлось бы принимать вечность и необходимость пространства; но это предположение, во всех отношениях плохо обоснованное» [4,487].

Иммануил Кант, родоначальник классической немецкой философии, напротив, считал пространство и время «чистыми формами чувственного созерцания», «принципами априорного знания». То есть относил их не к «вещи в себе» – к миру, а только к сознанию людей. Соответствует ли пространству и времени что-либо за пределами нашего восприятия, мы, по Канту, знать не можем. Мы имеем дело только с явлениями. Мир, такой, какой он есть, вне нашего сознания нам недоступен:

«Пространство вовсе не представляет [собой] свойства каких-либо вещей в себе, а также [оно не представляет] их в их отношении друг к другу, иными словами, оно не есть определение, которое принадлежало бы самим предметам и оставалось бы даже в том случае, если отвлечься от всех субъективных условий наглядного представления» [5, 80].

«Время не есть что-либо такое, что существовало бы само по себе или принадлежало бы вещам как объективное определение, следовательно, оставалось бы также и в том случае, если отвлечься от всех субъективных условий наглядного представления вещей» [5, 86].

«Пространство есть не что иное, как только форма всех явлений внешних чувств, т. е. субъективное условие чувственности, под которым единственно возможны для нас внешние наглядные представления» [5, 81].

«Время есть не что иное, как форма внутреннего чувства, т. е. [процесса] наглядного представления нас самих и нашего внутреннего состояния» [5, 86].

Различные школы субъективного идеализма отрицали кантовское представление о том, что такой мир вообще есть. Они шли дальше по пути представления пространства и времени исключительно как характеристик сознания индивида.

Отдельный вопрос: как время представлено в нашем сознании и как – в мире за пределами нашего сознания. Интересно, что Спиноза вслед за Декартом отличал длительность, присущую самим вещам, от времени как определения этой длительности в нашем мышлении. При этом то, что вещи вне нашего сознания длятся, Спиноза не ставит под сомнение, а потому его понимание можно вполне отнести к материализму.

«Здесь я только скажу, что вечность – атрибут, под которым мы постигаем бесконечное существование бога, напротив, длительность – атрибут, под которым мы постигаем существование сотворенных вещей так, как они пребывают в действительности. Отсюда ясно следует, что между длительностью и целостным существованием вещи различие состоит лишь в точке зрения (Ratione), так как то, что отвлекается от длительности вещи, с необходимостью отвлекается и от ее существования. Чтобы определить длительность данной вещи, мы сравниваем ее с длительностью вещей, имеющих прочное и определенное движение, и это сравнение называется временем. Поэтому время не состояние вещей, но только модус мышления, т. е., как мы сказали, мысленное бытие. Оно есть модус мышления, служащий для объяснения длительности. Здесь следует заметить, что будет полезно нам далее при объяснении вечности, что длительность представляется большей и меньшей и как бы состоящей из частей и что она лишь атрибут существования, а не сущности» [6, 278–279].

При материалистическом ответе на основной вопрос философии, вопрос о пространстве и времени, дальше рассматривается в области специальных наук о природе и обществе. Здесь, конечно, тоже есть философская сторона дела. Например, если речь идет о физических теориях, философскую сторону вопроса вовсе не затрагивают размышления о том, как именно устроено физически пространство и время. Это – дело физиков. Важно лишь, объективные ли эти характеристики природы, или тут все зависит от наблюдателя как обладателя сознания? Если первое, то это, очевидно, материализм. Если второе – идеализм, да, к тому же, субъективный. Еще есть и такая точка зрения: не важно, что там на самом деле в природе, важно, чтобы формулы сходились. Это, конечно, тоже идеализм, причем, влюбленный сам в себя. Он вообще отказывается от познания во имя самолюбования. Третьего, с точки зрения философии, тут ничего быть не может. Третье – это неумение последовательно провести ту или иную философскую позицию, мешанина материализма с идеализмом.

С точки зрения современного диалектического материализма пространство и время – это не независимые характеристики, а свойства именно той формы движения материи, к которой они относятся: физической, химической, биологической или социальной. Не материя существует в пространстве и времени как в какой-то самостоятельной среде, а только в формах движения материи и через них и существует пространство и время. Поэтому нельзя, например, распространять выводы о физических свойствах пространства и времени на пространство и время как таковые. И дело тут не в том, что якобы в живой природе или в обществе законы физики нарушаются. Такой абсурдный взгляд иногда пытаются приписать сторонникам материалистической диалектики ее противники. Очевидную глупость легко критиковать. Дело в том, что у времени и пространства появляется еще и другой план, специфический для других форм движения материи. Он не может быть понят, если пространство и время рассматриваются только как физические характеристики. Пространство-время определяется как объективными законами развития как способа существования материи в целом, так и законами специфической формы движения материи, к которой они относятся. Материя едина. Именно через специфику своих собственных законов формы движения материи подчинены всеобщим законам развития, характерным для объективной реальности в целом.

Неоднородность и изменчивость пространства и времени характерна для всех форм движения материи. Эта неоднородность и изменчивость определяется развитием как способом существования материи: бесконечным множеством существующего. Она уже давно стала предметом рассмотрения не только физики, но и других наук. Более того, пространство и время не только у каждой формы движения материи свои, но и разные для разных стадий и «участков» движения этой формы. Например, в пределах биологической формы пространство и время жизни популяции слонов сильно отличаются от пространства и времени жизни колонии бактерий. Для философии вредно смешивать два вопроса, объективно ли существуют пространство и время, и обладают ли они объективной изменчивостью, и то, как именно они «устроены» в той или иной форме движения материи. Изучением этого занимаются специальные науки. Что касается идей ускорения и замедления времени в зависимости от гравитации, «складок» пространства-времени и т. д., философия не может своими собственными средствами вообще решать эти вопросы. Это попросту не ее дело и не область ее компетенции. Все, что она может и должна делать в данном случае как теория познания, это предостеречь от идеалистических философских выводов из естественнонаучных теорий и протаскивания давно опровергнутых отсталых философских взглядов на пространство и время под видом новых открытий физики – субъективного идеализма. Философия может и должна ориентировать науки на движение по логике самого изменяющегося предмета исследования и создание таким способом его образа в теории.

В этом смысле, конечно, и физика, и любая наука нуждаются в философии. Понимая это или нет, ученые занимают ту или иную философскую позицию. Философией не пользуется только тот, кто вообще не мыслит. Это понимал такой великий физик, как Альберт Эйнштейн. Не случайно, не найдя в споре с Нильсом Бором об элементарных частицах чисто физических аргументов, он прямо обратился к философии и предложил мысленно призвать Спинозу в качестве третейского судьи.

Альберт Эйнштейн в интервью Сильвестру Виереку утверждал: «Я очарован пантеизмом Спинозы. Я еще больше восхищаюсь его вкладом в современную мысль. Спиноза – величайший из современных философов, потому что он первый философ, который относится к душе и телу как к одному целому, а не как к двум разным вещам» [7, 372–373].

На основе диалектико-материалистического подхода в философии в свое время было выработано современное понятие социального пространства и времени. Не существует социального времени без человеческого общества, а социальное время, хоть и существует через физическое, химическое и биологическое время, совсем не сводится к ним.

Что касается философских вопросов в социальных науках, дело обстоит несколько сложнее, чем в физике. Социальное пространство и время является пространством и временем не только материальной жизни людей, но и бытия идеального, как пространство и время человеческой деятельности в целом. Оно является пространством-временем бытия того самого идеального, которое Декарт и Спиноза рассматривали как противоположность протяженности. В рамках решения основного вопроса философии идеальное берется как противоположность материальному. Поэтому здесь намного сложнее последовательно провести материализм.

Изменяется способ производства материальной жизни людей, тем самым изменяется способ производства и существования социального пространства и времени – его скорость и структура, появляется такое время и пространство, которых раньше вообще не было. Причем, пространство-время изменяется не вследствие изменения способа производства, так как не является чем-то внешним по отношению к нему. Это – изменившиеся формы существования изменившегося способа производства. Только при капитализме пространство-время начинают объективно разделяться на четыре больших сферы: сначала все больше разделяться на рабочее, рекреационное и свободное, потом (в эпоху виртуализации) – на рабочее, свободное, рекреационное (время восстановления организма) и утилизируемое. И это не просто рабочее, рекреационное, свободное и утилизируемое пространство-время вообще, характерное для любой исторической эпохи, если только там есть такое время. Оно воспроизводится и функционирует совершенно специфическим, характерным для капитализма способом.

Виртуализация социально-экономических процессов, взятая со стороны пространства-времени, составляет предмет рассмотрения в этой главе. Оговоримся сразу. Мы не претендуем на сколько-нибудь исчерпывающее изложение этого вопроса, а скорее, надеемся, что проделанная работа наметит те “точки” в познании, опираясь на которые смогут развернуть свою работу другие исследователи.

Как мы отмечали в предыдущей части этой книги, процессы, характерные для виртуализации, совершаются на основе процессов, характерных для капитализма как такового, как определенного способа производства материальной жизни общества. Капиталистический труд соответствующим образом организует способ производства общественного сознания. Далее в капиталистическое производство встраивается виртуализированное непосредственное производство человека. Присмотримся ближе к этому процессу со стороны пространства и времени.

Георг Лукач, исследуя феномен овеществления в капиталистическом обществе, затронул вопрос все большего исключения качественных, человеческо-индивидуальных свойств труда в его развитии от мануфактуры к машинному капиталистическому производству. Он рассмотрел этот процесс также со стороны пространства/времени: «С одной стороны, это происходит вследствие того, что трудовой процесс во все большей мере разлагается на абстрактно рациональные частичные операции, а в результате разрывается связь рабочего с продуктом как единым целым, и его труд сводится к механически повторяющейся специальной функции. С другой, – вследствие того, что из-за такой рационализации общественно необходимое рабочее время, основа рациональной калькуляции, сперва выступает в качестве эмпирически взятого среднего рабочего времени, а затем, под воздействием все большей механизации и рационализации трудового процесса, – в качестве объективно рассчитываемой трудовой нагрузки, противостоящей рабочему в своей готовой и законченной объективности. Вместе с современным, «психологическим» расчленением трудового процесса (система Тейлора) эта рациональная механизация проникает даже в «душу» рабочего: сами его психологические свойства, отделяются от его цельной личности, объективируются по отношению к нему, чтобы их можно было ввести в рациональные специальные системы и подвергнуть калькуляции» [8].

Лукач подчеркивает те особенности рабочего времени, которые определяют его специфику. При рассмотрении процесса овеществления сознания он обращается к основанию – к труду и, соответственно, ко времени как его характеристике. Труд как процесс производства материальной жизни, а также пространство и время как объективные характеристики человеческого труда определяют социальное пространство и время вообще: «Контемплятивное отношение к механически-закономерному процессу, который разыгрывается независимо от сознания, и на который человеческая деятельность не оказывает никакого влияния, который, стало быть, проявляется как готовая замкнутая система – эта позиция изменяет также основные категории непосредственного отношения людей к миру: данный процесс подводит под общий знаменатель пространство и время, нивелирует время, уравнивая его с пространством» [8].

Психические свойства людей отделяются от их личности и функционируют так, что сами трудящиеся люди участвуют в своей собственной психической жизни как в отдельных друг от друга, объективных, не зависящих от них процессах, определенных условиями вещного производства.

Распад личности в труде и объективация ее психических функций создают основу для отделения этих функций от индивидов и за пределами производственного процесса. Это происходит в той мере, в которой капитал выступает как господствующее общественное отношение, то есть определяет общественные отношения вообще. Функционирование психики на уровне отдельных друг от друга процессов превращается в объективированные общественные силы, организованные по логике производства прибавочной стоимости. То, каким образом организован и структурирован труд, определяет то, каким образом организована и структурирована приспособленческая, то есть не выходящая за пределы, поставленные капиталом, психика вне непосредственного трудового процесса. «История промышленности – открытая книга человеческой психологии»: разложение трудового процесса на отдельные операции в создании целостного продукта определяет разложение человеческой психики на отдельные составляющие, существующие как различные сферы общественной жизни. На этом основании “строятся” формы овеществленного сознания. Подчеркнем еще раз, труд в товарном производстве определяет то, как формы общественного сознания организованы внутри себя в процессе своего непосредственного функционирования.

Способность труда создавать стоимость не зависит от его качественной определенности, от того, что именно делает человек. Важно только, чтобы труд был затрачен в полезной форме. Абстрактный труд, создающий стоимость, качественно однороден или безразличен.

Время, таким образом, абстрагируется от событийности, поэтому различается и сравнивается лишь количественно. Время выступает именно как абстрактное время. Разница между временем простого и сложного труда чисто количественная. В первой главе “Капитала” [9] Маркс специально подчеркивает, что сложный труд выступает как помноженный простой труд, так как продукты сколь угодно сложного труда через рынок можно обменять на продукты самого простого.

Напомним, что количество как категория обозначает наличное бытие, определенность которого снята, то есть безразлична (Гегель. Наука логики) или – объективную определенность качественно однородных явлений. Э.В. Ильенков в статье о количестве подчеркивает: «Поскольку все явления в природе и человеческой истории существуют в пространстве и изменяются во времени, постольку они и могут рассматриваться как качественно тождественные, т. е. со стороны лишь количественных различий, а категория количества является универсальной, т. е. логической категорией, необходимой ступенькой познания действительности» [10]. Ильенков безусловно прав. Но рассматривать с чисто количественной стороны вещи, находящиеся в пространстве и изменяющиеся во времени, можно только в том случае, если само пространство и время существует и рассматривается как качественно-тождественное.

В мышлении это возможно только при абстрагировании от всего того, что определяет специфику пространства и времени в той или иной форме движения материи, на том или ином ее участке. И это – разумная абстракция. Рассмотрение пространства и времени как качественно-тождественных предполагает удерживание (идеальное отражение) того, что является общим и необходимым для пространства и времени как таковых, как объективных условий существования и протекания всех процессов (протяженность и длительность). Поскольку это так, категория количества и выступает как всеобщая, фиксирующая всеобщую определенность материального мира – существенную сторону движения как способа существования материи и существенную сторону деятельности человека.

Количественное рассмотрение всех явлений в природе и человеческой истории предполагает такое обобщение, которое Гегель называл снятием определенности наличного бытия [11]. И такое снятие определенности не является чисто мыслительной операцией. Суть не в том, что мы это делаем в мышлении, а в том, что все процессы реально подводятся под такое обобщение и отнюдь не только в мысли, а в предметно-практической деятельности человека по преобразованию природы, которую, как известно, можно преобразовывать только действуя по ее же собственным законам. Количество – категория, отражающая существенную сторону природы в ее изменчивости и в деятельности человека, изменяющего природу. Тут в общем-то нет ничего нового. Категории – миллионы раз повторенные формы человеческой деятельности. Мы не только в мышлении, но и на практике сравниваем, соотносим, допустим, время жизни вирусов, протекания процессов в организме человека и время, характерное для чисто социальных процессов и т. д. При таком сравнении мы берем пространство и время как качественно-однородные.

По-другому дело обстоит, когда мы берем время со стороны его специфики, например, рабочее и свободное пространство/время, это два разных качества, то есть две различные определенности. Сравнение их с чисто количественной стороны нивелирует их специфику, разницу между ними.

Категория абстрактного труда как субстанции стоимости фиксирует это реальное обезразличивание определенности деятельности. «Тем самым время утрачивает свой качественный, изменчивый, текучий характер: оно застывает, становится континуумом, точно ограниченным и заполненным количественно измеримыми «вещами» (овеществленными, механически объективированными, неукоснительно отделенными от совокупной личности человека «результатами» труда рабочего): время становится пространством. В таком абстрактном, поддающемся точному измерению, ставшем физическим пространством времени как в окружающем мире [Umwelt], во времени, которое является одновременно предпосылкой и следствием научно-механически разложенного и специализированного создания объекта труда, субъекты тоже должны быть рационально разложены в соответствии с этим положением дел» [8], – подмечает Лукач.

Такое положение вещей в капиталистическом обществе вообще является основой виртуализации социального пространства-времени. Первоначально пространство-время жизни людей абстрагируется и функционирует отдельно от них, выступая по отношению к ним как характеристика не их жизни, а системы, в которой, а не на которую действует человеческий индивид. Далее это безвременье проникает во все сферы жизни, во все формы общественного бытия и общественного сознания. Калькулируемость и рационализация (причем, даже рационализация иррациональности) становятся нормой. Это те общие условия капитализма, в которых разворачивается виртуализация.

Уже расчлененная капиталом как господствующим общественным отношением индивидуальная и общественная психика (Выготский специально подчеркивал, что их нельзя противопоставлять друг другу) превращается в своем функционировании в нерабочее время, в поток потребления законченных частичных продуктов. Со стороны производства в подразделении III происходит “наложение” друг на друга пространства/времени производства промежуточных продуктов этой сферы и пространства/времени производства социального эффекта, то есть конечного продукта. Сам труд в производстве промежуточных продуктов третьего подразделения организован по-капиталистически с соответствующими ему особенностями пространства/времени, описанными выше. Однако сама эта сфера должна производить соответствующим образом организованные “практики”. Рассчитываемая трудовая нагрузка сохраняется, калькуляция совершенствуется, но в третьем подразделении она дополнительно предполагает учет в какой-либо форме времени, потраченного на производство социального эффекта вне непосредственного трудового процесса. Это пространство/время тоже подлежит рациональной калькуляции и требует соответствующих способов измерения. Самые простые из них – количество и глубина просмотров видеороликов на бесплатных видеосервисах, время, проведенное в соцсетях или торговом центре и т. д. Это в общем-то те же человеко-часы (минуты), что и при расчете трудовой нагрузки.

Эффективность социального функционирования промежуточных продуктов производства человека измеряется степенью вовлеченности индивидов в процесс их потребления и интенсивности взаимодействия по поводу этого потребления. И здесь время выступает как качественно-безразличное, то есть исключительно со стороны количества. Показатели эффективности промежуточных продуктов подразделения III фиксируют суммарное, лишенное каких-либо различий время. Так же рассчитывается корреляция между потраченным временем на потребление промежуточных продуктов и суммой денег, потраченной на купленные товары. В конце концов все измеряется деньгами – представителями стоимости. Производство потребления, как в отношении непосредственных продуктов, так и по отношению к процессу производства в целом со стороны пространства/времени, как видно, тоже выступает как качественно безразличное постольку, поскольку этот процесс нетоварного производства организован стоимостью как господствующим общественным отношением. С этой стороны вообще не имеет значения, что именно производится в качестве промежуточного продукта и что именно потребляется индивидами, лишь бы это “встраивало” в сознание индивидов определенный фрагмент, обеспечивающий самовозрастание стоимости.

Задача производителя в условиях возрастающей конкуренции сводится, таким образом, к увеличению продолжительности потребления промежуточных продуктов и времени взаимодействия по поводу них, времени виртуализированных “практик”, так как именно в это время люди производят себя как потребителей товаров.

Объективная логика капиталистического производства выводит на передний план дискретность пространства-времени, где общественная жизнь выступает не как единый процесс, а разложена на параллельные процессы, связанные между собой внешним образом лишь посредством того, что одни и те же индивиды могут участвовать в этих процессах. Внутри себя эти процессы также выступают со стороны своей разделенности на отдельные продукты.

Пространство-время фрагментируется и выступает как голое количество как в производстве, так и в социальном функционировании промежуточных продуктов производства потребления. При этом сфера виртуализированного производства людей ориентирована на производство качественно определенных “чувств”, “мыслей” и поведенческих установок, которые имеют некоторую завершенность в образе жизни. Однако этот образ жизни в свою очередь лишен ценности в системе виртуализированного производства сам по себе. Он имеет значение лишь в связи с потреблением товаров, созданием социокультурных условий для такого потребления.

Произведенное потребление товаров, в конечном счете, имеет вполне определенное количественное измерение – в деньгах. Нетоварное производство оказывается сведенным к количественному выражению лишенного различий человеческого труда.

Виртуализированное пространство/время, производящееся таким образом, является агрегатом, смесью качественно-безразличных застывших “кусков”, отличающихся лишь количественно потоком завершенных единиц (потребляемых промежуточных продуктов), комбинирующихся в любом сочетании. На уровне отдельного индивида это поток без четкой последовательности и структуры, поток различных, внешних по отношению к индивиду продуктов, которые он потребляет, движущийся к нему навстречу

Присмотримся к такому “потоку” виртуализированного пространства/времени, то есть пространства/времени, производимого как характеристика производства потребления в общественном масштабе. Оно имеет свою структуру (пропорции между различными подпотоками), цикличность (как в течение суток, так и сезонно размер потока то увеличивается, то уменьшается) и долю в социальном пространстве и времени вообще. Такое время определяется рабочим временем не только так, как мы рассмотрели выше. Оно также банально ограничено рабочим временем общества. Доля общественного пространства/времени, в котором индивиды функционируют в подразделении III, ограничено за счет непосредственного рабочего времени. Поэтому производители потребления заинтересованы в снижении продолжительности рабочего дня у своей аудитории, которая способна не только потреблять продукты этой сферы, но и воспроизводить соответствующие практики потребления товаров. А это далеко не всегда совпадает. При том, что экономическая цель производства состоит именно в этом. Потребление продуктов подразделения III может и не вести к потреблению соответствующих товаров (о чем шла речь в первой части), и даже заменять потребление товаров, создавая иллюзию такого потребления – комфортный иллюзорный мир, из которого индивидам не хочется выходить вообще (эффект хикикомори).

Виртуализированное социальное пространство/время является утилизируемым общественным временем, а все возрастающая утилизация – необходимым моментом воспроизводства товарного характера производства вообще.

Предел для виртуализированного социального пространства/времени ставит не только рабочее, но и свободное время в собственном смысле этого слова, то есть время свободной деятельности людей, направленной на развитие всего общества, утверждающей

человека в его целостности. Речь идет о практике, где человек выступает как субъект освоения и развития культуры – субъект исторического действия. Такая деятельность тоже предполагает потребление идеальных продуктов человеческого труда. Однако, во-первых, сами эти продукты должны представлять выход на уровень всеобщего. Во-вторых, само их потребление не является внешним по отношению к индивидам процессом, куда они частично включаются, как в случае с виртуализированными “практиками”, а предполагает труд по освоению и воспроизводству (пусть даже в процессе освоения) культурных богатств, завоеванных человечеством, и их дальнейшее преумножение (пусть даже не этим конкретным индивидом). Проблема производства свободного пространства/времени в процессе преодоления виртуализированного капитализма с его разнообразнейшими способами утилизации общественного времени для обеспечения функционирования товарного производства является на сегодняшний день важнейшей проблемой человечества, требующей серьезной теоретической работы. В этой главе мы всего лишь попытались показать проблему, состоящую из множества подпроблем, решать которые еще предстоит, и наметить основное направление движения – производство свободного времени. К ее рассмотрению мы еще вернемся в этой работе.

Источники

1. Ленин, В. И. Материализм и эмпириокритицизм / В. И. Ленин // Полное собрание сочинений. – Т. 18. – Издание пятое. – Москва: Изд. полит, литературы, 1961. – 525 с. – URL: http:// uaio.ru/vil/18.htm (дата обращения: 21.12.2021).

2. Асмус, В. Ф. Античная философия / В. Ф. Асмус. – 3-е изд. – М.: Высшая школа, 2001. – 400 с. – URL: https://royallib.com/read/asmus_valentin/antichnaya_filosofiya.html#0 (дата обращения: 21.12.2021).

3. Аристотель. Физика / Аристотель; пер. В. П. Карпова. Сочинения в 4 т. Том 3. – М.: Мысль, 1984. – С. 59–262. – URL: http://philosophy.ru/library/sobranie-sochineniy-v-4-tomakh-tom-З/

4. Лейбниц, Г. В. Переписка с Кларком / Г. В. Лейбниц; пер. с англ, и франц. И. И. Свидерского и Г. Кребера // Сочинения в 4 т. Т. 1. – М.: Мысль, 1982. – URL: https://platona.net/load/knigi_po_filosofii/istorija_novoe_vremja/lejbnic_sochinenija_chetyreh_tomah_tom_l/l0-1-0-624 (дата обращения: 21.12.2021).

5. Кант, И. Критика чистого разума / И. Кант; пер. с нем. Н. О. Лосского с вариантами, пер. на рус. и европ. языки. – М.: Наука, 1999. – 655 с. (Серия «Памятники философской мысли»).

6. Спиноза, Б. Приложение, содержащее метафизические мысли… / Б. Спиноза; пер. с лат. под ред. В. В. Соколова // Спиноза Б. Избранные произведения в двух томах. – М.: Политиздат, 1957. —С. 265–315.

7. Viereck, G. S. Glimpses of the Great / G. S. Viereck. – Duckworth, 1930.

8. Лукач, Г. Овеществление и сознание пролетариата / Г. Лукач // История и классовое сознание. Исследования по марксистской диалектике. – URL: https://www.marxists.org/russkij/lukacs/1923/history_class/06.htm (дата обращения: 21.01.2021).

9. Маркс, К. Капитал. Т. 1. Глава 1 / К. Маркс. – URL: https://www.esperanto.mv.ru/Marksismo/Kapital 1 /kapital 1-01.html#c 1.1 (дата обращения: 21.01.2021).

10. Ильенков, Э. В. Количество / Э. В. Ильенков // Философская энциклопедия. Т. 2. – С. 552–560. – URL: http://caute.tk/ilyenkov/texts/enc/quant.html (дата обращения: 21.01.2021).

11. Гегель, Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Том 1. Наука Логики / Г. В. Ф. Гегель. – Москва: Мысль, 1974. – 452 с.

Общественное сознание в целом в условиях виртуализации (культурная гегемония)

Организованные и структурированные производством капитала формы общественного сознания меняются с изменением структуры производства и воспроизводства общественного капитала. Овеществленное сознание, разложенное на калькулируемые элементы в рамках единого процесса, в дальнейшем разделяется на отдельные самостоятельно функционирующие фрагменты-процессы. Как мы писали выше, логика вещей “заменяется” логикой вещи – единичного элемента системы вещей. В системе виртуализированного производства формы общественного сознания работают не как единая “фабрика”, а ближайшим образом как агрегатор, объединяющий и структурирующий потоки информации, в том смысле, что целостность и внутренняя организованность разрушаются, распадаясь на отдельные элементы, объединяемые и объединяющиеся внешним образом.

В организованные капиталом формы общественного сознания, где сознание уже объективировано и противопоставлено индивидам, не имеющим субъектности, проникает производственная виртуализация. Далее формы общественного сознания все больше превращаются в дифференцированные потоки различных внутренне законченных и не связанных между собой продуктов, или связанных как серии одного и того же “сериала”. Их производители конкурируют за абстрактное, лишенное различий время потребителей. Соответствующим образом выстраиваются производственные процессы внутри самих “фабрик”, работающих в сфере общественного сознания.

Особую роль приобретает монополия не только на само производство, но и монополия на агрегирование. Культурная гегемония капитала осуществляется через эту монополию. Чтобы функционировать, идеальный продукт должен попасть в систему агрегирования, которая монополизировала само взаимодействие между людьми. Она независимо от воли, сознания и самочувствия (самоидентификации) индивидов диктует им способы их связи между собой, направленность на те или иные потоки информации.

Попадающий в этот поток готовый идеальный продукт должен соответствовать требованиям агрегатора, которые в свою очередь являются выражением независимой от агрегатора логики воспроизводства капитала. То, что попадает в такой агрегатор, должно быть законченным продуктом, обезразличенным по отношению к его качественной определенности. Способ потребления идеального, заданный агрегаторами, определяет характеристики продукта, которыми он должен обладать, чтобы в этой системе ему обеспечивалось социальное функционирование. Таким образом, как сам продукт, так и его создатель поддается количественному сравнению с другими такими же качественно безразличными продуктами этой сферы и создателями этих продуктов. Например, виртуализируясь, наука обрастает всякими мерками эффективности, такими как количество публикаций в рецензируемых изданиях, индексами цитирования (то есть мерилом взаимодействия по поводу продукта) и прочими чисто количественными мерками эффективности, не имеющими никакого отношения к содержанию знания, и абсурдными, если смотреть со стороны содержания. Это очевидно даже для участников процесса, тем не менее, они вынуждены играть “по правилам” институциональных форм науки как формы общественного сознания.

То же самое происходит во всех сферах общественного сознания, куда проникает виртуализация, и где “включается” логика производства потребления. Везде осуществляется тотальное содержательное обезразличивание и тотальная фрагментация. Причем не нужно думать, что это какие-то сознательные козни объединенного класса капиталистов, направленные против пролетариата, или что агрегирование имеет, как и вообще производство фрагментов индивидов, какую-то другую цель, кроме получения доли в прибавочной стоимости, произведенной обществом. Напротив, даже прямая пропаганда класса буржуазии, чтобы быть успешной, должна в современных условиях строиться по логике производства потребления, которую определяет капитал как общественное отношение.

Наиболее ярко виртуализация сознания проявляется в сфере массовой культуры. Собственно, эта сфера и появилась в процессе виртуализации общественного сознания и характерна именно для эпохи виртуализированного капитализма. Здесь лишенное качественных различий так называемое свободное пространство-время человеческой жизни, идущее на потребление идеальных продуктов, непосредственно (неопосредованно) встраивается в цепочки производства прибавочной стоимости, то есть в производство индивидов как потребительной стоимости для капитала. Массовая культура “показывает” остальные сферы общественного сознания со стороны виртуализации в наиболее чистом виде.

Если рассматривать функционирование общественного сознания как целого, то нетрудно заметить, что логика виртуализации – это логика разложения целостности, логика тотальной частичности, тотальной фрагментации сознания. Культурная гегемония класса современных капиталистов осуществляется не через безраздельную целостную господствующую “буржуазную” картину мира, на что претендовали прежние эксплуататорские классы. Производство такой целостной картины мира является излишними издержками в относительно спокойные для буржуазии как класса времена, когда ее идейному господству ничего не угрожает. Оно попросту не выгодно капиталу. Для производства нужных фрагментов индивидов как лояльных граждан достаточно обеспечивать неиссякаемый поток повторяющихся идеологем. Для производства идиотов[12] – вообще ничего делать не нужно, так как индивид просто включается в потребление других потоков идеальных продуктов. В качестве такого потока может выступать и поток, который можно условно назвать потоком протеста, и даже очень “политического”. Такой поток вовсе не мешает культурному господству буржуазии, его элементы точно так же, как и элементы в других потоках, являются качественно безразличными. Потому в общем-то не важно, из чего именно состоит этот поток, если это не выходит за рамки этого потока. Сам этот поток существует и конструируется по логике виртуализации. На практике он и не претендует на производство целостного сознания и никак не влияет на то, что люди будут делать в других “фрагментах” своей жизни, в других фрагментарных коллективах, в которые они включены. Не выходя за пределы своего культурного анклава, как потребители продуктов, составляющих этот поток, так и производители этих продуктов обязуют включаться в псевдо-практику, которая не колеблет логику виртуализации и господство капитала как общественное отношение.

Отсутствие целостности сознания даже в пределах отдельных его форм само по себе уже является культурной гегемонией буржуазии, неотъемлемым условием ее классового господства.

Мы уже отмечали, что это не единственная тенденция в современном обществе. Буржуазной стихийно воспроизводящейся фрагментарности может противостоять только целостное или претендующее на целостность понимание мира и своего места в нем. Эта целостность воспроизводится на тех же технологиях – как возвращение к более ранней и даже добуржуазной (религиозный фундаментализм) целостности сознания. Выше мы видели, как функционирование капитала как господствующего общественного отношения – стремление стоимости к самовозрастанию – вызывает к жизни возвратные формы хозяйственной деятельности, докапиталистические способы эксплуатации человека человеком, создает передовые технологии производства отсталости. Этот процесс продолжается и в сфере общественного сознания.

Противопоставить этим тенденциям виртуализации в общественном сознании, как мы уже говорили, можно только производство целостности сознания более высокого порядка. Такое целостное мировоззрение не может быть ничем иным, как классовым сознанием класса-субъекта исторического действия – пролетариата [1], [2], [3]. Его формирование возможно только через выход на всю мировую культуру в самом широком понимании (организацию такого выхода при помощи имеющихся средств), не просто как на актуальный результат, а как на результат вместе с процессом, который привел к этому результату. Особое место здесь занимает теоретическая культура – достижения в области понятийного мышления (общая и прикладные логики).

Сознательное производство такого целостного мировоззрения и как классового сознания пролетариата, с опорой на все завоевания человеческой культуры, является необходимым условием успешного движения по практическому преодолению существующего положения вещей, изменения способа производства. О некоторых проблемах такого производства речь пойдет во второй части этой работы.

Источники

1. Этель. Что такое пролетариат? Часть 1. – URL: https://zarya.xyz/chto-takoe-proletariat/ (дата обращения: 21.12.2021).

2. Этель. Что такое пролетариат? Часть 2. – URL: https://zarya.xyz/chto-takoe-proletariat-chast-2/ (дата обращения: 21.12.2021).

3. Этель. Что такое классовое сознание пролетариата? – URL: https://zarya.xyz/chto-takoe-teoreticheskoe-klassovoe-so/ (дата обращения: 21.12.2021).

Раздел 3

Виртуализация и государство

Государство: свобода и распределение

Самая главная претензия буржуазных идеологов к социализму, в частности, к советскому социализму, – бюрократизация и вездесущесть государства в жизни общества. Одна из главных претензий современных не только коммунистов, но и либералов к капитализму заключается в том же. И те, и другие отмечают рост бюрократизации и бюрократических функций. И коммунисты, и либералы, и даже аполитичные люди говорят о тотальном вмешательстве государства в личную жизнь. Например, в США время от времени поднимаются скандалы, связанные с доступом государства к личным данным, телефонным звонкам и тому подобной слежке за гражданами во имя «свободы» и «демократии».

Количество чиновников и полицейских растет. И это несмотря на то, что каждый чиновник оборудован компьютером, а капиталистическая культура во многом упростила функции чиновников, сведя их к функциям учета, фиксации и контроля. Во многом это машинные функции. Но с изобретением вычислительной техники, которая могла бы на себя их взять, чиновничество ни в одной капиталистической стране не утратило своей роли. Эти функции государства не только не передаются машинам в том смысле, чтобы освободить от них людей, но и распространяются на все общество, задействуя в их выполнении не только чиновников. «Капиталистическая культура создала крупное производство, фабрики, железные дороги, почту, телефоны и пр., а на этой базе громадное большинство функций старой “государственной власти” так упростилось и может быть сведено к таким простейшим операциям регистрации, записи, проверки, что эти функции станут вполне доступны всем грамотным людям, что эти функции вполне можно будет выполнять за обычную “заработную плату рабочего”, что можно (и должно) отнять у этих функций всякую тень чего-либо привилегированного, “начальственного” [1], – небезосновательно писал Ленин почти век назад. Тем не менее, и через 100 лет начальствование остается.

Капиталистическое государство действительно заставляет массу людей, не являющихся чиновниками, выполнять все эти функции. Но это не значит, что государство делегирует вышеперечисленные функции обществу. Наоборот, государство перекладывает эти функции на другие плечи. В то же время оно монополизирует их. Выполнение этих функций – это форма и выражение подчинения государству. Отчет как форма общения с государством во многих случаях становится важнее реального положения дел даже для государства, а не только для того, кто отчитывается. Потому в тех сферах жизни общества, которые непосредственно связаны с государством, отчетность в повседневной работе в ряде случаев становится более значимой, чем реальное дело и его качество. Она сама по себе отнимает колоссальное время и силы. Общество ежедневно чувствует на себе тяжесть государства, особенно в том, что связано с отчетностью.

Это хорошо видно на примере системы образования, где для системы в целом формальные показатели имеют значение сами по себе, а реальные достижения и реальное дело только в той мере, в какой оно отражено в этих показателях. Количество сопровождающей документации и вообще производство информации (не важно, соответствующей действительности или не имеющей к ней отношения) отнимает у работников образования то время, которое необходимо для того, чтобы заниматься собственно образованием. Причем в этом беспощадном в своей бессмысленности производстве никому не нужной информации заняты практически все. Отрыв производства документации от дела, а во многих случаях замещение ею реального дела – это реальность. И положение дел в образовании – только частный случай этой тенденции. Все заняты, все устали, что-то делали, но бессмысленность этих телодвижений очевидна для участников процесса. Дело не в том, что непонятен смысл, а именно в том, что понятна бессмысленность. И, тем не менее, процесс идет. Люди продолжают делать бессмысленные вещи потому, что все они – форма отчета. Но даже бессмысленность имеет смысл, в смысле (даже не хочется убирать тавтологию), имеет свою логику, возникает с необходимостью и играет свою роль в жизни общества. Возникает вопрос: какие отношения общественного производства порождают и обеспечивают эту бессмыслицу и обеспечиваются ею?

Следует отметить тот факт, что с распадом Советского Союза, с вхождением в мировую капиталистическую систему, с продвижением реформ в таких сферах как образование и медицина, бессмысленной бюрократической работы стало в разы больше. Соотношение ее и непосредственного дела в структуре рабочего времени изменилось в сторону производства информации о деле настолько, что само дело за этим стало теряться, и с каждым годом эта тенденция усиливается. Роль государственного контроля и давления государства на общество возросла. Активно для этой цели используются компьютерные технологии, причем, до такой степени, что разговоры о цифровом концлагере в той или иной стране стали обыденностью, не говоря о вполне традиционных способах контроля над населением, таких как тюрьмы.

Для начала рассмотрим тенденции изменения отношения государства к системе хозяйствования общества и специфику этого отношения для капитализма эпохи свободной конкуренции и для монопольного капитализма. В этом вопросе та работа, которую в свое время проделал Ленин, подытоживая теоретическое наследие Маркса и Энгельса, а также в связи с анализом империализма, по своей ценности не имеет аналогов. Хотя эти вопросы поднимал не только он, но и другие теоретики. В своей брошюре «Государство и революция» [1] Ленин ставил вопрос, размышляя как: 1) о государстве вообще, именно как аппарате подавления одного класса другим, и в том же духе о свободе и демократии (свобода для какого класса? демократия для какого класса? не забывая при этом, что демократия – это тоже форма классового господства); 2) о государстве при капитализме; 3) о государстве в эпоху социализма. Последуем за ним (но вопрос о социализме рассмотрим в другом месте).

Вопрос о том, является ли любое государство аппаратом подавления одного класса другим или же служит для примирения классов, для серьезной общественной науки уже не вопрос (тут можно отослать читателя к уже упомянутой ленинской брошюре с доводами, с которыми следует ознакомиться вне зависимости от отношения к Ленину). Причем это – не вопрос не только для социалистической «партии» в этой науке. Сказка о том, что государство – это представитель всего общества, осталась лишь как инструмент политтехнологии. Сколько-нибудь серьезные теоретики, даже буржуазные, признают, что если бы примирение было возможно, общество не нуждалось бы в таком особом аппарате управления и подавления как государство: в полиции, чиновниках, в праве как воле правящего класса, возведенной в закон. Напротив, государство существует потому, что примирение объективно невозможно. Отрицается только то, что классовое неравенство вообще можно преодолеть, потому общество будет нуждаться в государстве из-за своей «естественной» неоднородности, а также сложности организации. Поэтому отрицается то, что общество в будущем может организовать свою жизнь без государства, даже если человечество могло без него обходиться на заре своей истории, когда общественные отношения были не такими дифференцированными.

Однако человечество не только теоретически, но и практически уже поставило вопрос об уничтожении государства. И поставило его в общих чертах именно так: обществом управлять можно и без государства, но управлять обществом в интересах определенного класса без государства нельзя. С исчезновением оснований для воспроизводства классовых отношений исчезнут и основания для существования государства. Предпосылками для этого являются достижения человеческой культуры в самом широком смысле слова, на основе которых можно было бы вывести человека из-под логики вещей и производить свободу, уничтожить общественное разделение труда. На этом основании можно будет организовать управление обществом без особого аппарата угнетения и подавления, противостоящего обществу, и тогда общество возьмет на себя функции государства, тем самым упраздняя их. Каковы эти функции?

Маркс, разбирая отношение распределения к производству, обращает внимание на следующий важный, касающийся нашей темы момент. «Народ-завоеватель разделяет землю между завоевавшими и устанавливает таким образом известное распределение и форму земельной собственности, а тем самым определяет и производство. Или он обращает побежденных в рабов и делает таким образом рабский труд основой производства. Или народ путем революции разбивает крупную земельную собственность на парцеллы и, следовательно, этим новым распределением придает производству новый характер. Или законодательство увековечивает земельную собственность в руках известных семей или распределяет труд как наследственную привилегию и фиксирует его таким образом в кастовом духе. Во всех этих случаях – а все они являются историческими – кажется, что не распределение организуется и определяется производством, а наоборот, производство организуется и определяется распределением» [2]. Во всех этих случаях речь идет о государстве. Народ-завоеватель выступает по отношению к завоеванному как государство. Далее Маркс уточняет, что «прежде чем распределение есть распределение продуктов, оно есть: 1) распределение орудий производства и 2) представляет собой дальнейшее определение того же отношения – распределение членов общества по различным родам производства (подчинение индивидуумов определенным производственным отношениям)». Распределение, конечно, может осуществляться только в тех формах, которых требует производство. Нас здесь интересует не характерная для вульгарной политической экономии иллюзия насчет самостоятельности распределения, о которой писал Маркс, а то, что распределение выступает в истории как функция государства и государственного управления.

Тут стоит оговориться, что под управлением здесь имеется в виду выполнение определенных функций, а не определение способа жизни общества. Напротив, эти функции сами определяются этим способом. Функции государства, по большому счету, сводятся к обеспечению классовых интересов в целом и интересов определенных представителей правящего класса с помощью системы распределения и перераспределения деятельности между членами общества и продуктов труда, а также охраны этой системы распределения (охраны формы собственности), и борьбе за перераспределение собственности с другими государствами. Это характерно для всех обществ, в которых есть государство. Все остальные обязательства, которые государство берет на себя якобы в интересах всего общества (если господствующий класс является прогрессивным классом, то исторически так оно и есть), фактически связаны с этими функциями. Осуществление распределения как раз и обеспечивает подавление одного класса другим, как раз и является «управлением». В этом и заключается экономический смысл государства. Но: «Распределение само есть продукт производства – не только по содержанию, ибо распределяться могут только результаты производства, но и по форме, ибо определенный способ участия в производстве определяет особую форму распределения, форму, в которой принимают участие в распределении» [2]. То, что само производство противопоставляет себе распределение, свидетельствует о саморазорванном характере производства.

Государство регулирует распределение двояко: напрямую осуществляя его посредством специальных учреждений, занятых охраной распределения по видам деятельности или обеспечивающих непосредственное изъятие и распределение прибавочного продукта (это особенно хорошо видно во всех премодерных обществах, особенно в восточных деспотиях); или опосредованно, законодательно закрепляя как распределение деятельности между людьми, так и соответствующее участие их в продукте, задействуя аппарат принуждения лишь в случае нарушения закона.

Регуляция распределения посредством закона как воли правящего класса – это охрана той или иной формы собственности на средства производства и отношений, соответствующих ей, куда входит и определение сословных статусов, и отношения сословий между собой, способы распределения индивидов по сословиям и регуляции перехода из одного сословия в другое или отсутствие такового.

Государство также выступает и в качестве регулятора обмена не только с помощью разнообразнейших сборов и торговых пошлин, но, главным образом, потому, что монополизирует производство денег как средства обмена или обеспечивает охрану монополии на это отдельных лиц, что ничего не меняет по существу рассматриваемого нами вопроса. Однако, с развитием капитализма, обмен (рынок) развивается и приобретает самостоятельное значение как система распределения. Эта система распределения как продуктов, так и деятельности через рынок рабочей силы, развиваясь, противопоставляет себя государственному распределению. Она замещает, вытесняет господство государства в функциях распределения. Тут мы имеем дело с системами распределения: или посредством государства, или посредством рынка. Потому в эпоху активного становления рынка и свободной конкуренции возникают и общественные движения, направленные на уменьшение роли государства именно в функции распределения.

Новый регулятор распределения требует формального равенства членов общества перед государством и формально-равной свободы – как в выборе деятельности, так и в обмене. Борьба рынка как системы опосредованного распределения и государства как системы прямого распределения выражается в соответствующих общественных движениях, а также в идеологии. Соответствующая «свободному» рынку идеология – либерализм. Экономическим же основанием для него является развитие товарного производства, где товаром становится в том числе и рабочая сила. В премодерных обществах, основанных на натуральном хозяйстве, торговля, как известно, носила лишь вспомогательно-дополнительный характер. Сама экономическая форма обмена предполагает формальное равенство обменивающихся в каждом его акте. В актах обмена они выступают как товаровладельцы, то есть как равные в этом качестве. Их равенство в этом акте обеспечивается эквивалентностью товаров, которыми они обмениваются. Определенная меновая стоимость остается определенной меновой стоимостью, в чьих бы руках она не была, а потому сами эти руки становятся безразличными в акте обмена и потому равными. «Стало быть, если экономическая форма, обмен полагает всестороннее равенство субъектов, то содержание, субстанция, как индивидуальная, так и вещественная, которая побуждает к обмену, полагает свободу Таким образом, в обмене, покоящемся на меновых стоимостях, свобода и равенство не только уважаются, но обмен меновыми стоимостями представляет собой производительный, реальный базис всякого равенства и всякой свободы. Как чистые идеи, равенство и свобода представляют собой всего лишь идеализированные выражения обмена меновыми стоимостями» [2].

Поэтому развитие рынка на определенном этапе требует соответствующей формы государства, которое в тенденции должно заниматься лишь охраной этих самых «свободы» и «равенства». Поскольку труд уже не является прямым принудительным трудом, к нему непосредственно принуждает не другой человек, а логика вещей. Деньги как свидетельство на право пользования чужим трудом и представители всех вещей оказываются более действенным инструментом принуждения к труду и обеспечения классового господства, чем непосредственное насилие одной части общества над другой. Таким образом, в эпоху становящегося капитализма, в эпоху свободной конкуренции государство урезается в функциях прямого распределения и выступает только в качестве внешнего регулятора по отношению к нему, в функции охраны самого принципа распределения – частной собственности на средства производства. Ярчайшим свидетельством этой тенденции является «Декларация прав человека и гражданина» и конституции, появившиеся в эпоху свободной конкуренции, где декларируется свобода граждан и неприкосновенность частной собственности, охрана которой прямо провозглашается основной обязанностью государства. Государство теряет часть своих, характерных для премодерна, функций. Потому либеральные идеологи отводят ему функцию «ночного сторожа», ссылаясь на то, что система регулирует себя сама и не нуждается для этого в государстве.

Но как только эпоха свободной конкуренции заканчивается и на смену ей приходит монопольный капитализм и конкуренция между монополиями, принуждение посредством логики вещей начинает давать «сбои». В виртуализированных социально-экономических процессах только лишь логика вещей уже не работает. Государство в логике развития капитала как общественного отношения, которое в своем становлении ведет к выходу производства за пределы товарной логики и, тем не менее, этот выход остается в этой логике, приобретает иную роль. Изменение роли государства в эпоху империализма заключается, по большому счету, в том, что для обеспечения господства монополий и для регуляции уже не регулируемого только лишь при помощи рынка капитализма, государство опять восстанавливается в функции прямого распределения и перераспределения, в том числе и посредством войны. И эта тенденция усиливается по мере развития конкуренции между монополиями, особенно ярко проявляясь во время мировых войн, вплоть до проникновения государства во все сферы жизни общества.

В этом смысле государство является важнейшим моментом виртуализации социально-экономических процессов – некапиталистической капиталистичностью. Капитализм для своего существования нуждается в восстановлении некапиталистических, противостоящих рынку как саморегулирующейся системе распределения функций государства. Это становится условием существования капитала как общественного отношения. Государство таким образом обеспечивает господство капитала, причем, главным образом, виртуализированного финансового капитала.

Возрастает как внутренняя, так и международная роль государства в обеспечении господства «своих» монополий и их права эксплуатировать рынки и рабочую силу. Об этом написано много. Мы же здесь лишь сделаем акцент на том, что с необходимостью существуют тенденции монопольного капитализма: распределение через рынок и прямое распределение с помощью государственной машины.

Потому либеральная идеология уступает место идеологии сильного государства и госрегулирования в экономике, особенно в период кризисов, депрессий и войн. Для обеспечения функционирования системы не «свобода» становится превыше всего, а государство в этих своих функциях. Поэтому либерализм становится реакционным даже по отношению к современному капитализму. Он зовет назад к той прошлой «свободе» и тому «равенству», основой которых была свободная конкуренция. Потому либералы, выступая против усиления «своего» государства в рамках капитализма, объективно играют на руку государству, представляющему конкурирующие монополии. Неслучайно либералы часто спонсируются из-за границы или отстраненными от государственной кормушки олигархами. Но, если либерал проводит линию этой свободы последовательно до понимания неравенства как неравенства собственности, как это в свое время сделал Жан-Жак Руссо, то он выходит за пределы либерализма.

Функции государства нужно рассмотреть еще и с учетом того, что товарное производство дополнилось индустриальным производством индивидов и «практик», которое стало условием его существования. Потому производство единиц информации, часто не связанных между собой как промежуточных продуктов производства тех или иных качеств людей, начало приобретать самостоятельное значение. Производство единиц информации необходимо и в воспроизводстве государственного аппарата. Потому бюрократизация объективно усиливается.

Особую роль государство играет и в связи с таким развитием регулятора перераспределения сфер влияния монополий в мире, как война. Современная война, которая выполняет не только функцию перераспределения, но и решает проблемы перепроизводства путем уничтожения как произведенного, так и производителей и расчищает простор для приложения капитала, тоже во многом связана с производством человека. Причем государство организует это производство. Именно война дает наиболее развитую систему прямого распределения – распределения не через рынок, а через систему планирования, которую только и может дать капитализм и которая напрямую связана с государством. И эта система направлена не только на уничтожение противника, но на непосредственное производства человека в качестве солдата. Развиваются коллективные формы присвоения и соответствующее им распределение на войне. Правда, это происходит в узких рамках, и в процессе уничтожения как производства, так и потребления вообще. Массы людей отбрасываются назад в своем социальном развитии. А каждая новая война все больше претендует на то, чтобы вообще уничтожить человечество. Развитие коллективных форм присвоения и прямого распределения на войне показывает пределы капитала и рынка как общественного отношения уже даже при капитализме. Другое дело, что они сами стоят на службе воспроизводства этого общественного отношения.

Переход на новые, некапиталистические основания не может осуществиться без обобществления всей системы технологий, в том числе и социальных, которые обеспечивают существование этого непосредственного распределения и потребления. В своей работе «О системе бюджетного финансирования» Эрнесто Че Гевара писал следующее: «формы управления хозяйством как технологический аспект вопроса должны заимствоваться там, где они наиболее развиты и должны быть приспособлены к новому обществу. Нефтехимическая технология империалистического лагеря может быть использована социалистическим лагерем без боязни “заразиться” буржуазной идеологией. В экономической области (во всем, что касается методов руководства и контроля за производством) происходит то же самое. Если это не будет воспринято как излишняя претенциозность, то можно перефразировать Маркса относительно использования диалектики Гегеля и сказать, что эти методы были поставлены с головы на ноги» [3]. Как их обобществить, это отдельная тема, к которой мы обязательно вернемся.

Источники

1. Ленин, В. И. Государство и революция: Учение марксизма о государстве и задачи пролетариата в революции / В. И. Ленин // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. – 5-е изд. – Т. 33. – Москва: Издательство политической литературы, 1974. —С. 1-120.

2. Маркс, К. Экономические рукописи 1857–1859 годов / К. Маркс // Маркс К. Соч. в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2 издание. – Т. 46. Ч. 1 – Москва: Издательство политической литературы, 1968. – 564 с.

3. Гевара, Э. Ч. Статьи, выступления, письма / Э. Ч. Гевара; пер. с исп. Е. Вороновой и др. – Москва: Культурная революция, 2006. – 560 с.

Война: государство и новая коллективность

Проблема войны при империализме в экономической литературе рассматривается обычно с точки зрения ее причин, под углом экономических показателей и показателей человеческих потерь в соразмерности их с теми целями, которые в войне были достигнуты. Сравниваются потери сторон и т. д., а также производственные показатели до, во время и после войны. Часть литературы, посвященная первой и второй мировым войнам, рассказывает, как в ее результате установился новый миропорядок и какую роль сыграл в этом ход войны, состояние и организация экономик стран-участниц. Сейчас все больше появляется исследований по истории частных военных компаний и т. п. способах организации ведения войны при помощи частного подряда. Это все, безусловно, очень интересно и требует пристального изучения. Однако, оставим это все «за кадром».

Мы попробуем рассмотреть военную экономику сквозь призму всеобщих определений производства (потребление и распределение – тоже моменты производства) войны как производства общественных индивидов. В предыдущей главе была упомянута война как процесс, дающий новые нетоварные формы организации труда и распределения, дающий формы непосредственного производства человека как солдата. На некоторых важнейших аспектах этого мы сейчас и остановимся.

1. Система распределения на войне с необходимостью отрывается от денежного хозяйства. В существенных для военной экономики отраслях потребительная стоимость продуктов труда становится ценной сама по себе, вне зависимости от стоимости. Произведенный продукт является в этой системе просто продуктом, а не товаром. Это происходит тогда, когда военные предприятия не просто выполняют внешний заказ на началах денежно-товарных отношений, а когда предприятие, финансируемое из госбюджета, изготавливает определенную продукцию, определенного качества, в определенные сроки, однако эта продукция не продается, а поставляется ее потребителю не опосредованно (без опосредования) деньгами. При этом потоки финансирования предприятия исходят не из той «точки», куда переходит продукт. Потоки финансирования и потоки отчуждения продукции не пересекаются между собой, существуют автономно как в рамках одного и того же общественного хозяйства, так и в пределах предприятия. Таким образом, как с точкой, из которой исходит финансирование, так и с точкой, куда направляется продукция, предприятие не находится в полной мере в старых привычных денежно-товарных отношениях. Более того, средства производства (сырой материал и энергетические ресурсы) могут в свою очередь быть поставлены предприятию как продукты, обладающие потребительной стоимостью как средство производства, но не как товар – не быть обмененными на деньги. Таким образом, капитализм вынужден в предвоенное время и особенно во время войны становиться госкапитализмом.

2. Системы прямого распределения продуктов, предназначенных для личного потребления, во время войны также приобретают колоссальное значение. Это касается как вещевого и производственного довольствия солдат, так и продуктов первой необходимости для населения. Государство, не справляющееся с этой задачей, обречено (или само по себе, как государство, или вместе с населением). Сама по себе задача налаживания такой системы предполагает в ряде пунктов притеснения отдельных капиталистов в интересах капиталистов как класса, что не всегда может быть осуществлено в полной мере и с достаточной степенью эффективности и лишь способствует развитию новых форм конкуренции между ними.

3. Читатель помнит, что потребление – это всегда производственное потребление, не только в непосредственном функционировании производительного капитала (потребление рабочей силы и средств производства в процессе создания товара), но и в случае личного потребления. В последнем случае это потребление является производственным двояко: во-первых, как простое производство (воспроизводство) живых человеческих индивидов, во-вторых, как производство живых человеческих индивидов, обладающих определенными этим потреблением качествами. Эти моменты в акте потребления не отделены друг от друга. И, тем не менее, они – разные стороны потребления, которые получают свое развитие, когда производство потребления становится важнейшим моментом функционирования производительного капитала.

4. На войне же личное потребление – как продуктов питания, так и предметов вещевого довольствия – не может обеспечиваться в порядке частного характера присвоения продуктов труда, то есть в том частном порядке присвоения, который является основой капитализма. Солдат, даже если он наемник, во время ведения войны должен быть обеспечен своим работодателем, как минимум, оружием, пропитанием и обмундированием. В противном случае армия превращается в разбойничьи шайки, которые способны лишь поддерживать определенный, иногда нужный для обеспечения баланса сил беспорядок (который может затягиваться на годы). Но эти шайки не способны вести современную войну. Для ведения войны современная армия нуждается в высокотехнологичном оружии, средствах личного потребления, необходимых для воспроизводства живой личности солдата, а также в средствах личной защиты. И даже если это все обеспечивается путем прямого грабежа населения захваченных территорий, это не может быть личным делом отдельных солдат. Причем получать их солдаты должны точно так же, как получает работник предприятия средства труда на работе. Это – всего лишь условие того, чтобы он мог выполнять свою работу. Но это условие само по себе отличается от условий наемного труда, основанного именно на частном характере присвоения. Присвоение продуктов труда во всех своих существенных и значительных для социального воспроизводства индивида моментах в классических капиталистических отношениях купли-продажи рабочей силы вынесено за рамки производства, основанного на наемном труде. Личное потребление определяется частным характером присвоения продуктов труда, опосредованным деньгами. И это в свою очередь гарантирует, что работник снова и снова будет вынужден приступать к труду, для обеспечения себя всем необходимым. На войне дело кардинальным образом отличается. И это отличие требует, чтобы социальное производство индивидов осуществлялось непосредственно не только в сфере производства потребления, политэкономическую «анатомию» которой мы уже разбирали. Потребление в этом случае не может быть даже формально отдано на откуп самих индивидов.

5. Таким образом, современная империалистическая война – это, кроме всего прочего, конкуренция выработанных форм нетоварного производства – непосредственного производства человека. Причем, здесь имеется в виду и армия как собственно-военная сила, и трудовая армия, по-разному формирующаяся. Акцент смещается. Если для нормального хода капитализма на первый план выступает то, что человек должен делать свое дело, чтобы жить, то здесь – наоборот, человек должен жить, чтобы делать свое дело. Государство, или другие организации, берущие на себя функции государства, должны брать на себя ответственность за это. Причем, денежно-товарные отношения становятся очевидным препятствием для выполнения этих функций.

6. Любая армия, да и не только армия, но и мирное население во время войны должны, во-первых, обладать определенными качествами, которые стихийно или сознательно должны быть произведены. Солдат должен производиться как солдат, обыватель – как минимум, как патриот, чтобы быть если не активной, то хотя бы соглашательски-пассивной базой поддержки тех мероприятий, которые составляют основу войны. Мы не будем здесь вдаваться в критику патриотизма, который является испытанным способом представить интересы правящего класса в качестве интересов всего общества так, что даже критика государства и правителей по частным вопросам делает обывателя соглашателем в том, что касается основной линии войны. На этот счет уже было сказано много. В некоторых случаях эта возвратная форма может даже сейчас сыграть положительную роль в истории. Здесь важно только, что патриотизм – это форма идейного единения индивида с чем-то большим и более значимым, чем он сам или его семья. И это идейное единение должно стать устойчивой чертой массы индивидов. В современном обществе такие черты не просто складываются стихийно, а производятся с помощью социальных и культурных технологий. Точно так же, как и многие другие качества индивидов в мирное время. Причем, эти технологии применяются в общественном масштабе и применяются государством, вне зависимости от того, кто является конкретным «подрядчиком». Любое государство, как социалистическое (если оно не может так же эффективно, быстро и массово производить более высокий уровень восприятия индивидом себя в обществе), так и капиталистическое, чтобы выстоять, должно применять комплекс этих мероприятий. Государство должно пользоваться самыми передовыми технологиями непосредственного производства человека, пусть эти передовые технологии оказываются технологиями производства отсталости. Политэкономическую «анатомию» сферы непосредственного производства индивидов как потребительной стоимости, которая в условиях империалистической войны все больше и больше выходит на передний план, мы разбирали выше. Здесь же важно подчеркнуть, что успешность ее работы является важным фактором ведения войны. Причем, в определенных условиях он может быть более важным, чем собственно наличие тех или иных вооружений.

С помощью этих технологий может производиться самое отсталое, самое дикое и самое архаичное сознание и мироощущение, и, тем не менее, оно будет эффективным. Важнейшей его чертой является противостояние тотальной фрагментарности и фрагментации, а также атомарности индивидов – предложение хоть какого-то уровня целостности сознания и понимания индивидом себя как части чего-то большего, чем он сам. Это – производство смысла жизни и смерти. Пусть даже это идейный возврат к исторически отсталым формам единства и целостности, это все равно оказывается более эффективным, чем атомарность и фрагментарность индивидов на уровне сознания, массово производящаяся сегодня в мирное время. В качестве наиболее успешного современного примера применения этих технологий можно привести ИГИЛ с его развитой системой идейного воздействия как внутри своей армии, так и за ее пределами для вербовки новых членов. Успешная работа в этом направлении позволяет ИГИЛ не только противостоять регулярным армиям при помощи не самого передового оружия, но и постоянно пополняться кадрами. Таким образом, производство отсталости и темноты, но претендующей на целостность, на то, чтобы быть мировоззрением, является тенденцией, противостоящей стихийности производства фрагментарных индивидов.

Для этого производства в данный момент используются те же технологии, которые используются для производства фрагментов индивидов в относительно-мирное время, поскольку они – самые развитые технологии производства человека на сегодняшний день. Однако они требуют значительной модификации, если речь идет о производстве целостности. Эта модификация заключается в апелляции к прошлому, к фактически разрушенным и не нужным для существования и производства фрагментарных индивидов формам общественного сознания. Главным образом речь идет о такой репрессивной форме общественного сознания, как мораль. Часто – о религии, но и здесь особое значение приобретает то, что касается религиозной морали. Мораль выступает и как инструмент преодоления атомарности индивидов, так и как собирательный инструмент, увязывающий фрагменты индивида в определенный тип целостности. Тут важно выделить этот самый момент целостности как отправную точку, где капитализм, с одной стороны, воссоздает и соединяет разрушаемые им самим формы общественного сознания и ежедневные практики «индивидов», а с другой – отрицает всякие формы общественного сознания в качественно-безразличных потоках информации, где (в безразличии) растворяются всякие формы. Налицо вполне реальное противоречие производства человека в современном мире, которое обостряет война. Но оно не может быть решено без выхода за пределы общественных отношений, которые его породили и которые породили войну.

1) Война прямо отрицает базовые буржуазно-демократические свободы, что так или иначе закрепляется на законодательном уровне;

2) И все-таки война (а речь, главным образом, идет о мировых войнах) способствует выработке средств для разрешения обнаженных ею глобальных общественных проблем, причем, вне зависимости от воли и сознания воюющих сторон. Не случайно волны социалистических революций поднимались ближе к концу мировых войн.

Война делает невозможными старые, довоенные способы и формы деятельности людей. Если брать организующую сторону государства, которое на себя берет множество функций по непосредственному производству человека и которое необходимо усиливается во время войны, война в то же время отрицает его. Государство, как показано выше, объективно усиливается, берет на себя функции распределения в процессе непосредственного производства человека как в армии, так и в тылу, занимается налаживанием и поддержанием (крышеванием) хозяйственных связей. Но государство как аппарат подавления одного класса другим, а именно подавления меньшинством большинства, в принципе не может решить эти задачи и уж, тем более, не ставит себе те задачи, которые не служат интересам правящего класса. Но именно такого рода проблем во время войны у общества становится очень много, они объективно встают перед людьми потому, что от их решения зависит в том числе и их физическое существование. Государство эти проблемы часто даже и не берется решать, оставляя их на откуп разнообразнейшим внегосударственным организациям и объединениям людей. Это вынуждает миллионы людей искать новые формы организации, которые бы взяли на себя государственные функции.

И эти органы общественного самоуправления, берущие на себя функции государства, строго говоря, в своей тенденции и являются, и не являются государством.

Наиболее важная и формообразующая из формообразующих задач – прекращение войны и минимизация для общества потерь и разрушений в результате ее хода. Реализация этой важнейшей задачи как раз и противоречит интересам виртуализированного капитала, который не высосал из войны все, что мог высосать. С этой задачей неразрывно связано противостояние милитаризации общества, противостояние военным диктатурам в странах-участниках войны, терроризирующим собственное население. Подчеркнем, что тут имеет исторический смысл не война сама по себе, не насилие само по себе, а сопротивление насилию, осуществляемого группировками правящего реакционного класса во имя своих корыстных интересов, да еще и руками другого класса. В СОПРОТИВЛЕНИИ и формах сопротивления, а не в войне самой по себе. В противном случае, даже способы непосредственного, не опосредованного вещами-деньгами производства человека и экономические механизмы их осуществления не могут стать отправной точкой перехода общества на новые основания развития. Не могут стать «практиками», способными поначалу (поскольку в этом процессе они сами трансформируются и превратятся в нечто иное) быть практиками по уничтожению товарного производства (разделения труда).

Эти рожденные войной и как противостоящие войне формы являются переходными и могут двигаться в трех направлениях: 1) интеграция с государством; 2) вырождение-исчезновение (первое не всегда означает второе); 3) замыкание на себя всех функций государства, превращение в новую государственную власть. Эти организационные формы, таким образом, объективно являются, к тому же, формами классовой борьбы там, где они вынуждены противостоять государству, беря на себя функции тех или иных государственных органов, а значит, лишая аппарат политического господства правящего класса его полномочий. И, если в определенных условиях это фактически облегчение для этих органов, так как сами они выполнять эти функции не могут, то дальнейшее движение по этому пути неизбежно наталкивается на противостояние государства, на попытки ограничить функции и влияние форм самоорганизации населения. Каким будет исход и характер этого противостояния, зависит от конкретных обстоятельств борьбы и действий борющихся сторон.

Если рассматривать историю XX века, наиболее ярким и наиболее успешным примером таких форм были советы (подчеркну, что это – не единственная и уж, тем более, не единственно-возможная форма). Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, которые одновременно являлись представительно-законодательными, распорядительными и контрольными органами. И хотя советы возникли еще в 1905 году, реальное их разворачивание в государственную силу, двоевластие и уж, тем более, лозунг «Вся власть советам», а также конкретные шаги от лозунга к его реализации могли возникнуть только в условиях политического банкротства старого государства в процессе изнуряющей войны. После февральской революции это банкротство государства как аппарата, претендующего на то, чтобы организовывать жизнь общества, стало очевидным, так как не только царское правительство, но и Временное правительство было бессильно в этом отношении. В то же время поднимались и активно включались в дела (как местного самоуправления, так и государственного управления) советы. Создавалась ситуация двоевластия как в тылу, так и в армии. В связи с этим особенно важно учитывать возможность в будущем ситуации, которая имела место весной и в начале лета 1917 года. Тогда возможен был мирный путь передачи власти советам как шаг по пути в сторону социальной революции – к созданию условий для социализма. И возможность эта существовала благодаря двум обстоятельствам – сила и общественная значимость самих советов, а также вооруженность населения в результате войны. Лозунг «Вся власть советам» в то время был констатацией наличия такого мирного пути революции. И только после июльских событий 1917 года мирный путь стал уже невозможен. Но сам факт такой возможности для нас наиболее важен. Ведь, если сложатся такие условия, очень важно их не прозевать, тем более, в условиях современного вооружения такой шанс вполне может оказаться вообще единственно-возможным для реализации.

И, как это ни парадоксально звучит, одним из условий мирного пути передачи власти органам управления большинства – перехода от представительской псевдодемократии к реальной демократии – является наличие и достаточное количество оружия у населения. «Винтовка рождает власть», – говорил когда-то Мао Цзэдун. А Ленин в свое время в июле после разоружения питерских рабочих с позволения советов говорил, что возможность мирного пути на данном этапе исчерпана. Тем не менее, сама форма советов как органов, которые могут перенять на себя функции государственной власти и стать органами диктатуры пролетариата, отнюдь не была исчерпана только потому, что именно эти советы оказались несостоятельными. Но это уже другой, более узкий вопрос, который и тогда требовал, и, если подобные вопросы будут подниматься, в будущем требует вовсе не общетеоретического решения.

Часть 2

Девиртуализация: о некоторых проблемах преодоления виртуализированного капитализма

Предисловие ко второй части

Первая часть книги представляет собой более или менее целостное и законченное исследование. Там раскрывается логика интересующего нас предмета. Автору ничего не оставалось делать, кроме как следовать за этой логикой и излагать ее. Но результат исследования дает гораздо больше вопросов, чем ответов. Он заставляет смотреть на движение современного общества с учетом необходимых моментов виртуализации.

Выше были обозначены проблемы, которые открываются перед исследователями. Отметим их еще раз:

1. Непосредственное производство человека – преодоление специфически виртуализированного характера такого производства. Здесь проблематика критики политической экономии сходится с эстетической, гносеологической, психологической, педагогической проблематикой – проблематикой всех наук, которые выходят на решение вопросов становления целостной, универсально развитой непосредственной коллективности и соответствующей универсальной личности, становления свободной деятельности в способ общественного производства.

2. Изучение цепочек производственных связей материального и духовного общественного производства в современном обществе. Опираясь на понятие виртуализации, становится возможным дальнейшее развитие понимания того, как именно в данное историческое время общественное бытие определяет общественное сознание. Этот процесс можно изучать на уровне существенных моментов воспроизводства общественной жизни и проследить, что, как и откуда берется в общественном бытии и в общественном сознании.

3. Исследование диспропорций развития капиталистической экономики, определяющихся спецификой производственной виртуализации, и влияния виртуализации на движение нормы прибыли для выявления “слабого звена” современного капитализма, изменения условий капиталистической эксплуатации (платформенная экономика) и так далее.

4. В сфере разработки проблем планирования и управления общественным производством как целым (обобществление управления) открывается аспект преобразования виртуализированных производственных процессов с соответствующими производственными связями – в процесс производства непосредственно-коллективных форм свободной человеческой деятельности и универсально развитой личности. Эту проблематику можно считать частью того, что мы обозначили в первом пункте, поскольку управление в конечном счете неотделимо от практического освоения существа дела.

5. Открывается проблема виртуализации как воспроизводящегося по собственной логике капиталистического процесса в социалистическом обществе и практической организации девиртуализации в общественном масштабе.

Этот перечень хоть и довольно широкий, но не полный, точнее, не развернутый. Ключевым в нем является первый пункт. Виртуализация влияет на условия классовой борьбы и расстановку классовых сил. С учетом виртуализации нам легче подойти к вопросу о преодолении капитализма и становлении качественно-нового способа производства. Собственно для этого и была предпринята попытка исследования виртуализации. Однако, успешное решение открывающихся проблем в теории – это уже не дело одного исследователя.

Во-первых, эти проблемы требуют масштабных разработок в самых разных областях знания. Чтобы выработать в этом направлении хоть сколько-нибудь продуктивные, практически пригодные идеи, нужно выходить на передний край культуры и пользоваться передовыми достижениями человечества в самых разных областях знания.

Во-вторых, и это, пожалуй, самое главное, реальное движение поставит неизмеримо больше вопросов, по-новому откроет для нас проблемы, которые мы пытаемся осмыслить. В нынешних общественных условиях можно, не упуская из виду целостного движения, говорить только о тех проблемах, которые уже стоят перед обществом и для практического решения которых либо есть в наличии соответствующие средства, либо эти средства находятся в процессе становления.

Ниже читателю предлагается попытка поставить и проследить магистральное направление решения лишь некоторых вопросов становления новой коллективности и богатой человеческой индивидуальности, общественной организации производства свободной человеческой деятельности. Я попыталась познакомить читателя с продуктивными идеями на этот счет, разработанными до этого времени в теории (многие вопросы даже не затрагивались). Однако даже на полноту освещения этих вопросов, не говоря уже о целостной разработке проблематики науки о преодолении существующего положения вещей, частью которой является проблематика девиртуализации, автор не претендует. Цель этой работы – пробудить или усилить интерес к поднятым вопросам, вызвать продуктивную полемику и продуктивную критику и тем самым способствовать развитию понимания современного общества и направления решения практических проблем его развития.

Раздел 1

Субъектность и свобода

К вопросу о становлении непосредственной коллективности как формы исторической субъектности

Самой серьезной и фундаментальной проблемой современности является вопрос о становлении непосредственной коллективности в условиях виртуализации. Это проблема становления субъекта исторического действия и соответствующей его субъектности субъективности в специфических современных условиях общественного производства. Вопрос стоит о деятельном начале исторического движения в эпоху тотальной фрагментации человека, обусловленной производством потребления. В современном мире непосредственное производство человека осуществляется по логике самовозрастания стоимости – движения виртуализированного капитала. Мы видели, как этот способ производства обезразличивает не только рабочее, но и нерабочее время жизни человека.

Производство потребления создает:

1. Способы и технологии взаимосвязи между людьми, то есть соответствующую коллективность. Специфические характеристики такой коллективности (фрагментарность) заданы и определены самовозрастанием стоимости и обеспечивают необходимые для этого “практики”.

2. Желания, мысли, аффекты, то есть определения субъективности, через которые индивид встраивается в производственную цепочку производства потребления (в “практики”) и, в конце концов, потребляется капиталом как потребитель.

3. Сами “практики” (пространство и время как их характеристики): те или иные наборы действий потребителей промежуточных продуктов производства человека. Капитал определяет их ритм, цикличность, не только их наличное бытие и те или иные их изменения, но и сам способ их изменения. “Практики” объективированы по отношению к индивидам. Они обеспечивают и поддерживают воспроизводство определенных действий индивидов, конвертируемых в деньги. Борьба между капиталами при производстве “практик” ведется за удержание индивидов в их рамках – в соответствующих коллективных формах, заточенных на воспроизводство товарных отношений.

4. Виртуализация определяет не только массовую культуру, но и общественное сознание как таковое. Производство потребления превращает общественное сознание в агрегированные потоки внутренне-законченных частичных продуктов. Культурная гегемония класса буржуазии осуществляется не только как монополия на средства духовного производства, которые становятся более доступными в рамках воссоздания тех же “практик”, но и как монополия на агрегацию готовых продуктов и установление рамок их функционирования. Эта монополия выходит на передний план.

Констатация условий виртуализации является необходимым шагом на пути решения в теории вопроса о субъектности. Виртуализации можно противопоставить только производство целостности человека. Причем эта целостность должна разворачиваться как историческая тотальность. Соответственно возникает вопрос, с чего начинается такая целостность в практическом действии.

В брошюре “Что такое коммунизм” [1] группа Engels говорит о “простейшей непосредственно-коллективной форме свободной человеческой деятельности” как о “клеточке коммунизма”. Группа берет эту “клеточку” в качестве логического начала – отправной точки, от которой начинается развертывание коммунизма в общественную производственную тотальность. Соответственно с выделения (определения) такой клеточки начинает разворачиваться понятие коммунизма. Непосредственная коллективность, то есть не опосредованная вещами и деньгами как представителями вещей, предполагает действие по меркам свободы как осознанной исторической необходимости, истины добра и красоты – наивысшего человеческого интереса. Свободная деятельность обязательно предполагает единство всех трех компонентов: чувственности, нравственности и мышления, и доведение их до уровня свободы. «В процессе такой деятельности осуществляется утверждение человека во всей его полноте, вне зависимости от того, что именно делается и что именно (истина, добро или красота) выходит на передний план» [1]. Непосредственно-коллективная форма свободной человеческой деятельности берется группой Engels как эта деятельность со стороны формы, то есть как соответствующим образом оформляющееся содержание.

Ставя вопрос о девиртуализации, мы фактически ставим вопрос о начале производства такой непосредственно-коллективной формы, которая в своем развитии выходит за пределы виртуализированного капитализма, то есть “работает” в том числе и на выход за свои собственные пределы в конкретно исторических условиях. Такая форма на сегодняшний день могла бы стать актуальным ростком будущего общества, формой наличного бытия исторического субъекта.

Хотелось бы предостеречь читателей от “выдумывания” такой непосредственно-коллективной формы и от попытки под имеющиеся уже организационные формы и виды деятельности подвести “теоретическую базу” – то есть объявить ту коллективность, которая у них складывается, непосредственной коллективностью, стремящейся к тотальности, до и вместо исследования вопроса по существу. Это могло бы служить разве что для самоуспокоения разного рода активистов и в конечном счете работало бы против развития действительного движения[13].

Такой “экономии мышления” нужно противопоставить исследование становления исторической субъектности и осмысления этого процесса, выявление действительных условий и необходимых моментов производства непосредственно-коллективной формы свободной деятельности.

Разработка этого вопроса началась далеко не вчера. Вопрос о субъектности четко поставил и пытался решать в своих исторических условиях еще Сократ. Сократический переворот заключался не только в том, что фокус был смещен с проблематики устройства космоса на земные дела человека. Поворот к человеку начали софисты. В этом смысле Сократ является их последователем. Хотя именно он завершил этот поворот, поставив в центр размышлений проблему справедливости и всеобщего блага, стремления к абсолютному (всеобщему) благу как условию истинного счастья человека. Однако изменилось не только это, но и сама методология познания.

У софистов самосознание не выходит за свои собственные пределы. Самосознание, по сути, всеобщее замыкается в единичном и самодавлеет как единичное. Сократ, как и софисты, опирается на самосознание. Но он делает это во имя всеобщего Блага, не зависимого от отдельного индивида. Для него Благо это и истина, и добро, и справедливость одновременно. Всеобщим Благом нужно руководствоваться во всех своих делах. Так он находит путь от единичного к всеобщему, в противовес замыканию всеобщего в единичном. Примат целого у Сократа выступал в том числе и как протест против вырождающегося абстрактного демократизма. Этот протест заключался в понимании необходимости того, что в вопросах добродетели и справедливости нужно разбираться, учиться у кого-то или исследовать эти вопросы самостоятельно, чтобы открывать истину и действовать по истине [3]. Истина же абсолютно объективна и не зависит от мнений. Это в сочетании с представлением о том, что нужно обязательно следовать законам, и было соответствующим эпохе утверждением субъектности.

Еще при жизни Сократа и после его смерти вопрос о субъектности разрабатывался представителями различных сократических школ с диаметрально противоположными точками зрения. Далее эту проблему заново в изменившихся исторических условиях ставили и решали все заслуживающие внимания представители развивающегося человеческого мышления. Продуктивное решение проблемы происходило как выработка понимания движения единичного к всеобщему, всеобщего в единичном и через единичное. В этом духе вопрос о субъектности разрабатывался и представителями античности, и в христианской философской традиции (интенция человека к богу), и деятелями просвещения, и создателями немецкой классической философии.

В наиболее развитом виде, не выходя за пределы философии как формы общественного сознания, проблема субъектности ставилась и решалась в немецкой классике. Именно Фихте и Гегель перевели проблему субъекта в плоскость рассмотрения межсубъектности. Как показал в своей статье “Две модели межсубъектоности” Marek Jan Siemek [4], уже у Фихте субъектность становится и существует только как межсубъектность. То есть межсубъектность – это вовсе не взаимодействие сформированных до ее появления субъектов, а необходимое условие их существования как субъектов.

Опираясь на достижения немецкой классической философии, классического марксизма и работ Э.В. Ильенкова, А.С. Канарского, Я.М. Семека, киевский исследователь С.В. Алушкин определяет межсубъектность как пространство человеческой культуры, в котором осуществляется процесс формирования субъекта: “межсубъектность предшествует появлению субъекта”. Согласно Алушкину, в межсубъектном коммуникативном поле провокации происходит формирование индивида в личность – в субъект исторического действия, «…ключение индивида в пространство межсубъектности и вовлечение в предметно-практическую деятельность является определяющим фактором становления субъектности и желания» [5, с. 4]. Автор обращает внимание на главную, на наш взгляд, сторону дела: поскольку социальная активность субъекта неотделима от него, то вопрос об источнике этой активности оборачивается вопросом об источнике субъектности, о становлении субъекта.

В рассмотрении нашей проблемы это работает как “оптика”, которая позволяет увидеть единство бытия личности-субъекта (ее действий, чувственных состояний, желаний) и классового характера современной исторической субъектности – класса как субъекта исторического действия. Таким образом, в теории преодолеваются неадекватные представления о человеке как об “абстрактном индивиде” и такие же абстрактно-неадекватные представления о классе-субъекте.

Эти представления довольно живучи в наши дни даже там, где знакомство с марксовыми “Тезисами о Фейербахе” [6] нельзя ставить под сомнение. Понимание сущности человека как ансамбля всех общественных отношений и ленинское понимание марксового положения о том, что классовая борьба – это борьба политическая, вроде бы известно. Тем не менее, отсутствие общей философской культуры не позволяет понять в полной мере эти положения. Это приводит на каждом практическом шагу к таким ошибкам, которые сводят на нет все претензии на субъектность. В теории (если это можно назвать теорией) это выглядит как фиксация внешнего бытия абстрактного “революционера” по отношению к такому же абстрактному “классу” и безуспешные попытки их соединения таким же внешним образом. Анализ связанных с таким пониманием практических ошибок можно найти в цикле статей Wlodzimierza Podlipskiego “De politica (О политике)” [7]. Фактически описанная теоретическая позиция фиксирует только видимость, которую мы здесь понимаем в том смысле, в котором она берется в “Науке Логике” [8] Гегеля. А если точнее, это даже не видимость, а ее абстракция, от которой невозможно двинуться дальше и выйти на действительность.

При помощи “оптики” классической философской традиции, как мы видим, этих ошибок можно избежать. В работе Алушкина преодолевается непреодолимая для описанных Podlipski представителей “практики” пропасть между личностью-субъектом и классом-субъектом, которая возникает при неадекватном понимании как личности, так и класса. Классовая субъектность, таким образом, реализуется в моментах жизни личности, разворачивается в ее чувственных состояниях. Через действия личности-субъекта раскрывается действительный смысл ее желаний и воли, реализуется коллективная историческая практика. Подлинная субъектность осуществляется как развитие межсубъектности, становление субъектности другого. Так в действительности происходит движение общество-класс-коллектив-личность-коллектив-класс-общество, в какой бы определенной форме оно не происходило. В этом движении уничтожается характерное для виртуализации замыкание в фрагментах. Такое замыкание равносильно упразднению субъектности и, в любом случае, является функционированием по логике визуализированных “практик”.

В понимании Алушкина можно усмотреть исторически актуальное в наши дни разъяснение следующей мысли Маркса: «Совпадение изменения обстоятельств и человеческой деятельности может рассматриваться и быть рационально понято только как революционная практика» [6]. Субъект в первую очередь определяется смыслом его поступков, действительным смыслом его желаний, воли и целей, и во вторую очередь – саморефлексией этих поступков в теории:

«Отсюда следует, что отдельная человеческая личность и субъектность возникает не до своего взаимодействия с обществом и даже не в противопоставлении ему, как процесс выделения и определения части в пределах целого. Желание в этом процессе выделения играет важную роль, ведь оно является моментом, указывающим на это соотношение части и целого, побуждая отдельного человека действовать по контуру целого общества, который он видит на этапе провокации. Желание получает свою реальность в труде» [5, с. 105].

Рассматривая желание как явление идеального порядка, в котором индивидуальные психические проявления являются лишь моментом общественного движения целого и могут иметь характер случайности, Алушкин предпринял попытку выделения логической “клеточки” желания. Он показал, что «категория нужды или отсутствия является наиболее абстрактной категорией, из которой происходит формирование и дифференциация понятий, раскрывающих природу и сущность желания, таких как потребность, воля, цель и образ…» [5, с. 4].

Дифференциация потребности и желания, которые имеют общую природу, исходящую из логики преобразования материального в идеальное в форме нужды, является результатом общественного разделения труда и отделения производства от потребления. Преодоление такой дифференциации как “переход от необходимости желания к желанию необходимости” является существенным моментом движения личности-субъекта как представителя субъектности класса. “Делай что хочешь, и будь что будет” совпадает, таким образом, с “Делай что должен, и будь что будет”, поскольку здесь желание не только выражает историческую необходимость на уровне мышления, но и выступает как чувственное представление будущего. Оно является необходимой формой движения общественного идеала. Формирование и реализация такого желания (“будущей жизни” по Чернышевскому) совпадает с процессом творчества, в котором и реализуется единство чувственности, нравственности и мышления.

Желание позволяет представлять и удерживать целостность общественной жизни в ее движении и именно со стороны движения. Оно, таким образом, делает идеал общественного развития определением субъектности и субъективности личности. Желание субъекта связывает элементы деятельности и является той идеальной формой, где целесообразность выступает как целосообразность, а значит, и самоцельность. Только такая самодельная деятельность выходит на уровень чувственности (по А.С. Канарскому), преодолевает пределы ощущаловки (А.В. Босенко) – восприятия единичного, в которые замыкает человека виртуализированное производство. Это происходит постольку, поскольку практически в единичном представляется и удерживается всеобщее (то есть все-общественное) в своем движении.

«В конечном счете, есть своеобразное неписаное правило, аксиома, само собой разумеющееся в том, что реальная необходимость жизни – выше чисто мысленного ее выражения, что если уж распределять энергию сознания, то оно чаще и быстрее будет оказываться на стороне этой реальной необходимости, будет органически вплетаться в само ее осуществление, а не обособляться от него» (А.С. Канарский) [9, с. 145].

Желание, как необходимый момент действительной чувственной деятельности, утверждающей человека во всей полноте, таким образом, в процессе своей реализации преодолевает фрагментарность путем обезразличивания ближайших условий жизни, по отношению к общественному идеалу Оно выступает как существенный момент снятия частичности, создающейся виртуализированным производством человека, как момент выхода на практику, поскольку само содержание деятельности реализуется в чувственных состояниях личности. Такое желание не нуждается в подавлении ради долга или любой другой формы утверждения всеобщего.

В метафорической формуле “Делай что хочешь и будь что будет”, которая прямо не сформулирована, но читается между строк в диссертации Алушкина, интересна и вторая сторона. “Будь что будет” в таком понимании выступает не как форма социальной безответственности, а как способ осуществления ответственности перед будущим, как источник активности, позволяющий “ввязаться в бой” там, где его исход нельзя заранее предугадать, но и не бороться тоже нельзя. Если желание выражает общественную необходимость, то по этой необходимости нельзя не действовать, несмотря на все имеющиеся риски. Действие в таком случае оказывается субъектным при любом исходе борьбы, даже если абстрактное желание окажется неосуществимым, а исход борьбы будет не в нашу пользу, или в нашу, но не в соответствии с желанием. В таком действии осуществляется диалектика субъективного и объективного, ломающая наличное бытие с его законами даже при возможной неудаче. Бездействие в данном случае отнимает саму возможность развертывания целостности человека в историческую тотальность, то есть саму возможность социального творчества.

Коллектив оказывается пространством субъектности (межсубъектности) как непосредственно-коллективная форма свободной человеческой деятельности, только если он способен быть полем формирования таких желаний как начала отрицания фрагментарности на уровне личности. Однако не следует забывать, что желание – идеальный момент. Оно само является результатом всей предшествующей деятельности – всего предшествующего исторического развития, освоенного, то есть деятельно переработанного личностью в свою собственную способность в совместно-разделенной деятельности с другими людьми.

И А.С. Канарский, и С.В. Алушкин обращают наше внимание на то, что преодоление разорванности мышления и чувств, характерного для современного способа производства общественного сознания, на уровне личности выступает как совершенно необходимое условие выхода на историческую субъектность, а значит, на подлинную чувственность и подлинное мышление. Это относится, в конечном счете, ко всем представителям масс, выходящим на уровень субъектности, в каком бы именно виде деятельности этот выход не совершался.

Непосредственно-коллективная свободная человеческая деятельность представляет собой самоцельное социальное творчество, поэтому она с необходимостью должна быть непосредственной – взятой по мерке наивысшего человеческого интереса. Самоцельность тут совпадает с непосредственностью самой чувственной деятельности, если понимать ее по Канарскому:

«Напротив, речь идет о самоцельности, которую ни при каких обстоятельствах нельзя превратить в конечную цель получения удовольствия от одного проявления жизни без того, чтобы все остальные проявления такой жизни не оставались неосуществленными. Другими словами, речь идет о самоцельности такой деятельности человека, в которой выявляется самодвижение общественного идеала жизни, реализующегося совокупностью всех отношений (удовольствий) человека, цельностью их человеческого выражения. Только в движении (курсив наш – M.BJ такой самоцельности – как меры выражения удовольствия от всевозможных проявлений общественной жизни – положен искомый смысл непосредственности состояния человека.

Другими словами, непосредственное есть процесс (курсив наш – М.Б.) человеческой деятельности, цель которой своеобразно «переходит» в средство, воплощается, угасает в нем и тем самым вызывает к жизни то, что полагалось в такой цели. И если это последнее проявляется таким образом, что не оставляет места средству, отрицает его как нечто опосредованное, то этим фиксируется явление, которое составляет существо \\Q-no-cpedcmey данного (т. е. данного по самой цели)» [9, 141–142 с.].

Такая самоцельность человеческой деятельности выражается не в “отдельных” и “изолированных” ее моментах (дескать, может быть, приятно делать то, а может, это), а в процессе деятельности как таковой (в целом), которая проявляется в смене чувственных состояний. Здесь дело вовсе не в абстрактной “приятности” или “неприятности” дела. Напротив, само по себе не особо приятное и уж точно не “самодельное” дело, если оно является моментом преодоления наличного состояния, необходимым моментом борьбы за уничтожение такой несамоцельной деятельности как таковой, может, в конечном счете, обеспечивать самоцельность человеческой деятельности и в этом смысле угасать в цели. Но это “вконечном счете” определяется борьбой, выходом за свои пределы, преодолением себя. В этом вообще суть развития коллектива и личности, и суть движения к коммунизму. “Пролетариат должен уничтожить себя как класс”, – утверждают классики. Но чтобы этот процесс самоуничтожения развернулся в масштабах всего общества, он должен с самого начала выступать как деятельность представителей пролетариата[14].

В качестве предмета, цели и самого способа в такой деятельности выступает целостность общественного человека, вне зависимости от того, какой участок движения общества как целого в данный момент практически преобразовывается. «Совпадение изменения обстоятельств и человеческой деятельности может рассматриваться и быть рационально понято только как революционная практика» [6]. Начало движения в этом направлении, в том числе в виде формирования субъектных желаний личности в поле межсубъектного общения, может служить критерием того, имеем мы дело с непосредственно-коллективной формой человеческой деятельности или нет. Другими словами, если у членов коллектива деятельность не выступает как чувственная, то есть взятая по мерке наивысшего интереса, если требуется какое-то принуждение (пусть даже человек принуждает сам себя усилием воли, или в форме такого принуждения выступает, допустим, моральное осуждение или одобрение со стороны коллектива), можно констатировать, что коллективная форма не выходит на уровень непосредственности. Выход этот тоже, разумеется, процесс, в котором, конечно, далеко не все может идти гладко, без откатов, и у всех членов коллектива одинаково. Однако, в любом случае, в коллективной деятельности ее члены должны утверждать себя как люди в полной мере.

«Все непосредственное, как закон, дается чувственным образом. И наоборот, все чувственное как таковое всегда представлено непосредственно. По сути, это один и тот же закон, который лишь в чисто гносеологической плоскости может быть истолкован двояко. С одной стороны (субъективной), способ, каким вызывается к жизни всякое чувственное состояние человека (будет ли оно утилитарным или нравственным, политическим или эстетическим), является одновременно и способом обнаружения и постижения определенной значимости, ценности, иными словами, непосредственности предмета деятельности. Это означает, что проявление чувственного отношения человека невозможно без наличия такого предмета, который не выступал бы в значении определенной цели деятельности и ее осуществления; чувственный процесс возможен лишь при наличии феномена непосредственного, независимо от того, будет ли такой феномен реальным или идеальным» [9, с. 150].

Такое состояние непосредственности коллективная форма должна воспроизводить постоянно. Коллектив не утрачивает его только при условии его развития и развития его членов. Такое происходит, если коллективная форма стремится (не в рефлексии, а на деле) к своему собственному отрицанию, путем развития самого содержания деятельности. Именно поэтому не только поражения, но и периоды застоя, которые обуславливаются далеко не только действиями членов коллектива, но и всей общественной обстановкой, оказывают разрушительное воздействие на непосредственную коллективность. Этому, опять же, можно противостоять лишь согласно своим желаниям, сознательно строя деятельность, направляя коллективную волю, коллективно вырабатывая практический выход из сложившейся ситуации.

Самосознание личностей-субъектов такой деятельности, объединенных в непосредственно-коллективную форму, не может быть ничем иным, как классовым сознанием пролетариата. Началу производства целостности человека соответствует начало производства целостности мировоззрения. Личность тут выступает как представитель всеобщего – представитель общественного развития, пусть даже поначалу только на уровне мышления и актуального предчувствования. Это происходит, если ее сознание движется – развивается в направлении достигнутого уровня развития классового сознания пролетариата. В условиях общественного разделения труда самосознание пролетариата как класса в его наличном бытии выступает как сознание “отдельных” людей, действующих в и благодаря непосредственной коллективности. Такая коллективность и обеспечивает развитие индивида в личность, а его сознания до уровня всеобщего классового сознания. Поэтому вопрос о развитии классового сознания пролетариата как целостного мировоззрения получает в наши дни такую колоссальную важность. Излишне, наверное, говорить, что вопрос бытия или небытия такого сознания – это вопрос бытия и небытия субъектности класса. Однако было бы неверно считать, что все дело заключается в сознании – начинается с него и заканчивается им. Даже элементарная азбука материализма говорит об обратном.

«Оружие критики не может, конечно, заменить критики оружием, материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой; но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами. Теория способна овладеть массами, когда она доказывает ad hominem [применительно к данному лицу], а доказывает она ad hominem, когда становится радикальной. Быть радикальным – значит понять вещь в ее корне», – утверждал молодой Маркс в работе “К критике гегелевской философии права” [10, с. 422]. Но идея способна овладеть массами, только если она выражает действительное движение материального производства, которое осуществляют эти массы, а значит, их действительное движение. Классовое сознание только тогда является таковым, когда оно выражает действительное движение масс. Оно в имеющихся исторических условиях представляет собой осознанное движение к преодолению отчужденного характера труда в материальном производстве (а значит, и частной собственности). Учет этого, по сути, главного “обстоятельства” совершенно необходим для понимания современной исторической субъектности.

Для лучшего уяснения вопроса о том, что такое классовое сознание пролетариата, мы бы посоветовали обратиться к брошюре Этель с одноименным названием (Этель “Что такое классовое сознание пролетариата” [11]).

Автор вслед за Энгельсом и Лениным отмечает, что, хотя классовое сознание не сводится к теоретической форме, теоретическая форма в определенные исторические периоды выходит на передний план и является его ядром. Этель дает следующее определение теоретического классового сознания:

«Теоретическое классовое сознание пролетариата – это рационально-адекватное (понятийное) осознание роли и места класса в способе производства общественной жизни как движущейся социально-исторической целостности, необходимое для исторической деятельности класса по преобразованию этой целостности в коммунистическую.

На основании этого понимания в теоретическое классовое сознание пролетариата Этель включает все то, что является теорией коммунистической революции: “включая всю выработанную человечеством мыслительную культуру, необходимую для выработки этой теории» [И].

Автор брошюры, анализируя ленинскую работу “Что делать” [12], отмечает, что практические вопросы, то есть вопросы непосредственного содержания деятельности, и теоретические вопросы – это одни и те же вопросы. Проводится мысль о том, что делить все стоящие перед движением вопросы нужно не на теоретические и практические, а на практические и технические. На таком делении Этель настаивает в том числе и относительно путей организационного развития, обращаясь к произведению, где вопрос о развитии организационной (коллективной) субъектной формы – вопрос об организации партии – впервые был поставлен на научную основу:

«Здесь хорошо видно приведенное нами выше деление вопросов на практические и технические. Ответом на практический вопрос “Что делать?” является положение о необходимости формирования и внесения в пролетарские массы классового сознания, систематической и всеобъемлющей организации этого дела как основного дела коммунистов. Оно и приобретает при его постановке соответствующую организационную форму. Именно это для Ленина было основным. То, что это будет именно газетная форма, как эта газета будет распространяться, где печататься и т. д. – это техническая сторона дела» [11].

«Перед нами, по сути, стоит та же практическая задача – налаживание разработки и распространения классового сознания пролетариата для формирования пролетариата в класс» [11], – заключает Этель в 2019 году. К этим словам следует добавить, что именно эта деятельность, осуществляющаяся с учетом всех условий и тенденций современного капитализма, в том числе и виртуализации, с учетом всех существенных обстоятельств осуществления такой деятельности, и будет подлинно-субъектной в данный исторический момент.

Способ выработки решений по ходу этой деятельности тоже должен быть соответствующий. Открытое еще античной философией положение о том, что истина не является суммой или “средним арифметическим” мнений, не сочетается с абстрактным демократизмом в принятии решений. Тем не менее, проблема “абстрактный демократизм или реальная демократия” будет воспроизводиться не только по отношению к непосредственно-коллективной форме свободной деятельности, развивающейся при капитализме. Еще в большем масштабе она характерна для эпохи общественных преобразований как глобальная проблема уничтожающейся, отмирающей демократии. Абстрактный демократизм основывается на учете частных мнений, но никак не соотносится с объективной истиной, то есть с объективной реальностью, в которой нужно действовать. Адекватное же понимание объективной реальности и решения на этой основе не зависят от неотъемлемых от абстрактного демократизма, внешних по отношению к сути дела голосований. Это хорошо понятно на таких производственных процессах как, например, работа ядерного реактора, процессы химического производства или, допустим, в медицине. Ядерный реактор не интересуется тем, кто что думает по поводу его работы, а работает по законам природы. И подходить к управлению им надо не с суммированными субъективными представлениями, а со знанием этих законов. Если мы действуем адекватно объективной реальности, то процесс движется в определенном нами направлении. Если нет, то, очевидно, будет катастрофа.

Здесь хорошо видна точка уничтожения демократии, о которой Ленин писал в «Государстве и революции» [13] (переход от управления людьми к управлению вещами и процессами, как это называл Маркс). Если в промышленности мы будем действовать, исходя из абстрактного демократизма, а не в согласии с объективной логикой природных процессов, то результаты наших действий будут соответствующими… К социальным процессам это относится ничуть не меньше, чем к процессам в природе. Если социальные процессы становятся предметом нашего действия, а в социальном творчестве дело обстоит именно так, то мы должны их изменять согласно их собственной логике, так же, как в промышленности мы действуем на основе законов природы. Для этого объективную логику, не зависящую от мнений, нужно знать.

Как с учетом этого может выглядеть наиболее широкая демократия, включение всех членов коллектива, а в дальнейшем включение всех членов общества в управление? Это очень важный практический вопрос. Абстрактный демократизм, основанный на голосованиях как суммировании мнений, здесь совсем не будет работать, и будет только вредным. Настоящая (отмирающая) демократия неразрывно связана с тем, чтобы погружаться в суть дела на уровне всех достижений, выработанных человечеством относительно вопросов, которые решаются, разбираться в них по существу и совместно вырабатывать, а не только принимать решение. Единственным критерием правильности как самих решений, так и способа их принятия может быть только их истинность, то есть суть самого дела – соответствие объективной реальности. В этом, на наш взгляд, и заключается важнейшая сторона демократического централизма как в небольшом непосредственном коллективе, так и в партии или, далее, в системе советов. Таким образом, полноценное участие в управлении предполагает усвоение нужных для этого знаний. А без этого, очевидно, “смерть”, и демократическая форма – это лишь форма такой смерти.

Практически же процесс уничтожения общественного разделения труда предполагает поднятие всей массы трудящихся на уровень современного научного понимания социальных процессов. «Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством. В этом мы согласны и с кадетами, и с Брешковской, и с Церетели. Но мы отличаемся от этих граждан тем, что требуем немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлять государством, нести будничную, ежедневную работу управления в состоянии только богатые или из богатых семей взятые чиновники. Мы требуем, чтобы обучение делу государственного управления велось сознательными рабочими и солдатами и чтобы начато было оно немедленно, т. е. к обучению этому немедленно начали привлекать всех трудящихся, всю бедноту» [14, с. 315].

Это вроде бы само собой разумеющиеся вещи, что любому делу нужно учиться и в любом деле нужно разбираться как путем усвоения всех имеющихся знаний, так и путем самостоятельного исследования там, где этих знаний еще нет, далеко не всегда оказываются понятны, когда доходит до дела. При включении в управление всех членов коллектива существует объективная (воспроизводящаяся) опасность скатывания в абстрактный демократизм, противостоящий демократии, основанной на том, чтобы погружаться в те процессы, с которыми коллектив имеет дело. Воспроизводство абстрактного демократизма определяется общественным разделением труда в его наличном бытии и фактически является политическим (организационным) выражением общественного разделения труда, его обратной стороной.

Философия Сократа – это хорошая отправная (начальная) идейная точка для продвижения в направлении подлинной демократии. Противоречие между реальной, наиболее широкой демократией, которая, по Ленину, является уничтожающейся, отмирающей демократией, и абстрактным демократизмом может решаться только сложной и всеобъемлющей работой по поднятию общей и производственной культуры до уровня свободы. При включении широких масс в управление это противоречие будет разрешаться не так просто и не так гладко, как кажется. На наш взгляд, в фильме “Премия” показан пример того, как это может выглядеть практически[15]. Бригада рабочих вносит и отстаивает предложение касательно управления, которое по своим предполагаемым последствиям выходит за пределы строительного треста, где она работает. Делает она это на основании того, что ее члены хорошо разобрались в проблемах работы треста. Бригада произвела и проверила соответствующие расчеты, проявив в этом свою подлинную субъектность.

В таком духе только и может решаться вопрос об участии всех в управлении, но его нужно будет решать каждый раз по-своему, в соответствии с имеющимися обстоятельствами. Необходимо создавать условия для усвоения всех достижений человеческой культуры представителями широких масс. А в принятии решений часто придется идти против абстрактного демократизма, но по логике сути дела, по истине, как сказал бы Сократ, при этом всегда опираясь на общество как целое, то есть действовать ЦЕЛЕ и ЦЕЛОсообразно.

Ориентация на целое в его движении необходима для соотнесения своих действий с долгосрочной исторической перспективой и условиями ее осуществления. Это позволит адекватно выстроить линию борьбы, подбирать и использовать адекватные средства, “угасающие” в цели. Ориентация на движение общества как целого позволит грамотно использовать в том числе и то, что было создано как инструменты производства потребления в качестве частичных инструментов деятельности субъекта. При опоре на целостность появляется возможность противостоять тенденции фрагментарности, то есть фрагментированию любой деятельности по логике воспроизводства виртуализированного капитала. Адекватное понимание современного капитализма, в том числе и учет виртуализации как его существенной черты, с одной стороны, и опора на всю мыслительную и чувственную культуру, выработанную человечеством, с другой, – важнейшее условие того, чтобы положить конец бессознательному подчинению господству капитала в области общественного сознания. Если, напротив, марксисты “играют по правилам”, господствующим в сфере производства потребления, то формирование классового сознания вытесняется производством информации. Можно быть очень успешным производителем информации и при этом абсолютно вписываться в виртуализированные практики, ни в чем не выходить за их рамки, а значит, воспроизводить господство буржуазии в области общественного сознания.

Сознательное противостояние фрагментации деятельности предполагает разработку хотя бы в общих чертах образа-плана, который в то же время был бы и чувственным представлением, желанием будущего. План этот должен осуществляться так, чтобы каждое частичное действие и каждый отдельный проект работал в имеющихся условиях на развитие общества как целого. Иначе фрагментарность и коллективов, и индивидов, из которых они состоят, воспроизводится стихийно. Особенно возрастает опасность сползания на уровень воспроизводства логики капитала, если используются технологии, направленные на производство взаимодействия: социальные сети, видеосервисы. Важно понимать ограничения, которые они накладывают. Идейно-теоретическая работа может измеряться нестандартными для этих инструментов мерками эффективности, мерой, принципиально находящейся за пределами виртуализированных “практик”: истина, добро и красота.

Если речь идет о мышлении, на первый план выходит истина. «Поставить вопрос не только об истине познания, но и об истине самих действий – первый шаг на пути превращения стихийного способа производства фрагментарных индивидов в утверждение человека хотя бы на уровне его интеллектуальной жизни. Шаг на пути становления теоретического процесса» [2].

Заканчивая эту главу, хотелось бы еще раз подчеркнуть, что выход на уровень развивающегося общественного целого сам по себе уже противостоит капиталу. В конце концов, преодоление капитала возможно только как выход на более высокую культуру, чем современная капиталистическая, снимающий капиталистическую культуру во всех сферах деятельности людей. В этом и состоит подлинная историческая субъектность, в какой бы области она не осуществлялась. Формирование соответствующего целостного сознания возможно только через выход на всю мировую культуру в самом широком понимании. Вопрос и стоит об организации такого выхода при помощи имеющихся средств для как можно более широкого круга людей. Причем, нельзя на мировую культуру выйти просто как на актуальный результат, а только как на результат вместе с процессом, который привел к этому результату. Особое место здесь занимает теоретическая культура – достижения в области понятийного мышления (общая и прикладные логики). Сознательное производство такого целостного мировоззрения как классового сознания пролетариата, целостности мышления и чувств с опорой на все завоевания человеческой культуры является необходимым условием успешного движения по практическому преодолению существующего положения вещей, изменения способа производства, условием девиртуализации.

Источники

1. Группа Engels. Что такое коммунизм? – URL: https://zarya.xyz/chto-takoe-kommunizm/ (дата обращения: 21.12.2021).

2. Этель. Марксисты и идеализм. – URL: http://propaganda-joumal.net/10525.html (дата обращения: 21.12.2021).

3. Платон. Алквиад I / Платон; пер. С. Я. Шейнман-Топштейн // Платон. Диалоги. – М.: Мысль, 1986. – URL: https://classics.nsu.ru/bibliotheca/plato01/alkil.htm (дата обращения: 21.12.2021).

4. Siemek, Marek Jan. Две модели межсубъектности: пер. с польск. / Marek Jan Siemek. – URL: http://propaganda-joumal.net/bibl/Siemek._Dve_modeli_mezhsubiektnosti.html (дата обращения: 21.12.2021).

5. Алушкін, С. В. Бажання як джерело соціальної активності суб’єкта історії: Дисертація на здобуття наукового ступеня доктора філософії в філософії / С. В. Алушкін. – Київ, 2021. – 239 c.

6. Маркс, К. Тезисы о Фейербахе / К. Маркс // Маркс К. Соч. в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – Т. 3. – 2-е издание. – Москва: Издательство политической литературы, 1955 – С. 1–4.

7. Podlipski, Wlodzimierz De politica (О политике) / Wlodzimierz Podlipski. – URL: http://propaganda-joumal.net/10484.html (дата обращения: 21.12.2021).

8. Гегель, Г. В. Ф. Наука Логики: пер. с нем. / Г. В. Ф. Гегель. – Типография М. М. Стасюлевича, 1916.

9. Канарский, А. С. Диалектика эстетического процесса / А. С. Канарский. – К., 2008. – 378 с. – URL: http://propaganda-journal.net/bibl/kanarskiy/Dialektik_den_aesthetischen_Prozess_Kanarski_A_S.htm (дата обращения: 12.12.2021).

10. Маркс, К. К критике гегелевской философии права / К. Маркс // Маркс К. Соч.: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – Т. 1. – 2-е издание. – Москва: Политиздат, 1955–1981. – URL: http:// www.uaio.ru/marx/01.htm (дата обращения: 12.12.2021).

11. Этель. Что такое теоретическое классовое сознание пролетариата? – URL: https://zarya.xyz/chto-takoe-teoreticheskoe-klassovoe-so/ (дата обращения: 21.12.2021).

12. Ленин, В. И. Что делать? / В. И. Ленин // Ленин В. И. Полное собрание сочинений / В. И. Ленин. – 5-е изд. – Т. 6. – Москва: Издательство политической литературы, 1974. – С. 1–192. – URL: http://uaio.ni/vil/6.htm (дата обращения: 21.12.2021).

13. Ленин, В. И. Государство и революция: Учение марксизма о государстве и задачи пролетариата в революции / В. И. Ленин // Ленин В. И. Полное собрание сочинений / В. И. Ленин. – 5-е изд. – Т. 33. – Москва: Издательство политической литературы, 1974. – С. 1–120. – URL: http://uaio.ru/vil/33.htm (дата обращения: 21.12.2021).

14. Ленин, В. И. Удержат ли большевики государственную власть / В. И. Ленин // Ленин В. И. Полное собрание сочинений / В. И. Ленин. – 5-е изд. – Т. 33. – Москва: Издательство политической литературы, 1974. – С. 287–339. – URL: http://uaio.ru/vil/34.htm (дата обращения: 21.12.2021).

Диктатура пролетариата как условие свободы

Как уже говорилось, исследование виртуализации имеет смысл лишь в свете поставленной задачи: понять, как в этих условиях возможно совершить выход на новые основания общественного развития. Как возможен переход к коммунизму? Эту задачу мы поставили себе в самом начале исследования и не выпускали из виду до сих пор. Здесь не ставится вопрос, возможен ли этот переход, так как он праздный и абстрактный, а потому лишенный смысла. От того, найдем ли мы ответ на вопрос, как возможен коммунизм, зависит и ответ на вопрос, возможен ли он. И это отнюдь не теоретическая проблема, хотя без теории тут не обойтись, а практический вопрос жизни и развития человечества. Поэтому проблема диктатуры пролетариата опять становится самой актуальной и в теории.

Что вкладывается в понятие «диктатура пролетариата»? В «Критике Готской программы» Маркс употребил это словосочетание следующим образом: «Между капиталистическим и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения первого во второе. Этому периоду соответствует и политический переходный период, и государство этого периода не может быть ничем иным, кроме как революционной диктатурой пролетариата» [4]. Эти слова были подобраны Марксом специально, чтобы обозначить классовый характер всякого государства и конкретно исторический классовый характер государства переходного периода. Речь шла о сущности. На смену диктатуре буржуазии, которая приобретает различные формы, пусть даже форму демократической республики со всеобщим избирательным правом, должна прийти диктатура другого класса – пролетариата, какую бы форму не приобретала последняя. Здесь под словом «диктатура» имеется в виду сущность государства. Имеется в виду то, что государство проводит волю этого класса и навязывает ее всему обществу, что в руках этого класса – рычаги государственного управления как личные, так и вещественные. Маркс не говорил здесь о конкретной форме этого государства. А в слове «диктатура» подчеркивалось лишь то, что любое государство – это аппарат принуждения и подчинения всего общества воле класса. Вопрос о том, какими именно средствами будет проводиться эта воля в том или ином случае, – это уже дальнейший вопрос практического движения. Тем не менее, людей, не пытающихся вникать в марксизм, пугает в этом слове именно ассоциация с «диктаторскими» – жесткими (хотя, конечно, жесткости никто не исключает) и, главное, бессмысленно жестокими методами проведения воли. Ничего подобного ни Маркс, ни обширно цитирующий его в своей работе «Государство и революция» Ленин не говорили.

Ленин определял диктатуру пролетариата следующим образом: «Сущность учения Маркса о государстве усвоена только тем, кто понял, что диктатура одного класса является необходимой не только для всякого классового общества вообще, не только для пролетариата, свергнувшего буржуазию, но и для целого исторического периода, отделяющего капитализм от “общества без классов”, от коммунизма. Формы буржуазных государств чрезвычайно разнообразны, но суть их одна: все эти государства являются так или иначе, но в последнем счете обязательно диктатурой буржуазии. Переход от капитализма к коммунизму, конечно, не может не дать громадного обилия и разнообразия политических форм, но сущность будет при этом неизбежно одна: диктатура пролетариата» [2]. Вопрос же о конкретных формах и методах ставила и решала сама жизнь, сам ход развития революционного движения. Потому, как известно, и Маркс, и Ленин так трепетно относились к урокам Парижской коммуны.

Но, анализируя уроки коммуны, Ленин, по большому счету, думал и говорил не о ней, а пытался с помощью нее понять современный ему исторический процесс. Практически его тогда волновал вопрос о Советах – сложившихся на тот момент политических органах как формах политической власти пролетариата. Могут или не могут они быть такими органами диктатуры пролетариата? Если могут, то как именно могут, и что для этого нужно делать? Вспомним, что книга «Государство и революция» [2] была написана в августе-сентябре 1917 года. В этот самый период Ленин также много думал о том, как возможен мирный переход власти к Советам, чтобы избежать гражданской войны.

Вот на чем акцентировал внимание Ленин в борьбе со своими оппонентами: «Корыстная защита капитализма буржуазными идеологами (и их прихвостнями вроде гг. Церетели, Черновых и Ко) состоит именно в том, что спорами и разговорами о далеком будущем они подменяют насущный и злободневный вопрос сегодняшней политики: экспроприацию капиталистов, превращение всех граждан в работников и служащих одного крупного “синдиката”, именно: всего государства, и полное подчинение всей работы всего этого синдиката государству действительно демократическому, государству Советов рабочих и солдатских депутатов» [2].

И далее: «Речь идет не об оппозиции и не о политической борьбе вообще, а именно о революции. Революция состоит в том, что пролетариат разрушает “аппарат управления” и весь государственный аппарат, заменяя его новым, состоящим из вооруженных рабочих. Каутский обнаруживает “суеверное почтение” к “министерствам”, но почему они не могут быть заменены, скажем, комиссиями специалистов при полновластных и всевластных Советах рабочих и солдатских депутатов? Суть дела совсем не в том, останутся ли “министерства”, будут ли “комиссии специалистов” или иные какие учреждения, это совершенно неважно. Суть дела в том, сохраняется ли старая государственная машина (связанная тысячами нитей с буржуазией и насквозь пропитанная рутиной и косностью) или она разрушается и заменяется новой. Революция должна состоять не в том, чтобы новый класс командовал, управлял при помощи старой государственной машины, а в том, чтобы он разбил эту машину и командовал, управлял при помощи новой машины, – эту основную мысль марксизма Каутский смазывает или он совсем не понял ее» [2].

Это – самое важное в учении Ленина о государственных формах, наряду с разъяснением сущности государства и четкой фиксацией тех условий, при которых социалистическое государство как таковое может отмереть.

«С того момента, когда все члены общества или хотя бы громадное большинство их сами научились управлять государством, сами взяли это дело в свои руки, “наладили” контроль за ничтожным меньшинством капиталистов, за господчиками, желающими сохранить капиталистические замашки, за рабочими, глубоко развращенными капитализмом, – с этого момента начинает исчезать надобность во всяком управлении вообще. Чем полнее демократия, тем ближе момент, когда она становится ненужной. Чем демократичнее “государство”, состоящее из вооруженных рабочих и являющееся “уже не государством в собственном смысле слова”, тем быстрее начинает отмирать всякое государство. Ибо когда все научатся управлять и будут на самом деле управлять самостоятельно общественным производством, самостоятельно осуществлять учет и контроль тунеядцев, баричей, мошенников и тому подобных “хранителей традиций капитализма”, – тогда уклонение от этого всенародного учета и контроля неизбежно сделается таким неимоверно трудным, таким редчайшим исключением, будет сопровождаться, вероятно, таким быстрым и серьезным наказанием (ибо вооруженные рабочие – люди практической жизни, а не сентиментальные интеллигентики, и шутить они с собой едва ли позволят), что необходимость соблюдать несложные, основные правила всякого человеческого общежития очень скоро станет привычкой. И тогда будет открыта настежь дверь к переходу от первой фазы коммунистического общества к высшей его фазе, а вместе с тем к полному отмиранию государства» [2]. Эти азбучные истины марксизма стоило здесь повторить именно потому, что они часто подвергаются прямому перевиранию в устах сознательных врагов марксизма и искажению со стороны таких «друзей», которые хуже всяких врагов.

Теперь перейдем непосредственно к рассмотрению вопроса о диктатуре пролетариата в нынешних условиях виртуализированного капитализма. Важно отметить, что они – не только результат развития капитализма, но и результат того движения, которое прошел социализм. Откат в социальной истории по-новому ставит эту проблему. И тот путь, который прошли революции XX века, то, обо что они споткнулись, имеет колоссальное значение.

Распад СССР заставил задуматься, а почему советы как переходная политическая форма государства на пути от капитализма к коммунизму привели общество назад в капитализм? Что было с советами не так? Или что случилось с самими советами? Как и почему они сами изменились? Объяснить этот объективный процесс предательством или оппортунизмом отдельных членов партии невозможно. Точнее, так делают, но это простоватое и наивное объяснение больше подходит для успокоения потрепанной совести, чем для прояснения сути дела.

Тот же вопрос встает и относительно китайской революции. В Китае сейчас жесткий капитализм под социалистической ширмой. Это намного опаснее, чем привычная ширма “демократии”. Китаянка By Яцзюнь входит в двадцатку самых богатых женщин мира. Китай осуществляет многомиллиардные инвестиции в разные и в перспективе, по видимости, очень прибыльные проекты (по капиталистическим меркам прибыльные), ведет торговые войны с США. При этом в части областей в сельской местности существуют докапиталистические способы эксплуатации. Именно в “категориях” пользы для бизнеса, прибыли и т. д. рассуждает китайское руководство, а в стране пропагандируется культ “великого Китая” (сильного государства), где государство представляется как обеспечивающее ЕДИНСТВО и консолидацию общества. Это видно и за тысячи километров от Поднебесной (несмотря на постоянное крики западных либералов о полной закрытости китайского общества). Вспомним хотя бы олимпиаду в Пекине. Самое время читать Мао: «борьба противоположностей – это диалектика, а единство противоположностей – это ревизионизм». И если понимать единство так, как его многие понимают, Мао в этом абсолютно прав: единство противоположностей – в их борьбе, а единство в духе примиренчества – это действительно ревизионизм и фактически идеология капитала, который теперь господствует и в сфере производственных отношений, и в сфере идеологии. Это чисто империалистический ревизионизм теории социализма и коммунизма, уже очень давно перешедший точку невозврата, отражающий вполне определенную практику.

Кубинская революция тоже переживает далеко не самые лучшие времена. На Кубе семимильными шагами восстанавливаются т. н. «экономические средства» регулирования экономики, которые в свое время в СССР способствовали отнюдь не движению к коммунизму, а реставрации капитализма. И сознание часто здесь остается бессильно перед лицом производственных отношений и даже не фиксирует идущий процесс как процесс если не окончательного поражения, то уж точно отступления социализма.

Исходя из этого, хотелось бы обратить внимание читателей на некоторые очень важные моменты, чтобы потом совместными усилиями подумать над ними.

Нам нужно для начала зафиксировать то, на какой версте мы находимся, а именно: мы находимся в новых условиях передела мира между представителями разных групп капитала, главным образом, виртуализированного. Социализм как движение к коммунизму и, соответственно, идея диктатуры пролетариата и практика осуществления такой диктатуры во всем мире переживает поражение или, как минимум, если воспользоваться военной терминологией, отступление в глубь своей территории. Общественные отношения переживают тотальный регресс. Но мало просто сказать, что мы вернулись обратно в капитализм – потому, что мы не вернулись. Капитализм-то хоть и является капитализмом, и закон стоимости господствует над всеми остальными производственными отношениями, все же его действие определяется в том числе рядом иных обстоятельств – развитой капиталистической некапиталистической капиталистичностью – сферой нетоварного производства, которая обеспечивает товарное производство, создавая человека как потребительную стоимость для капитала и тем самым потребительную стоимость товаров.

К сожалению, эти вещи не столь очевидны. С одной стороны, осознанию этого мешает представление о том, что имеющееся поражение связано с тем, что капитализм еще недостаточно развит для социализма во всем мире. Следовательно, успех государства диктатуры пролетариата в таких условиях невозможен. Это утверждение, в общем и целом, очень похоже на теорию развитых и развивающихся (недоразвитых) капиталистических стран. Тем не менее, мы видели, что сама неразвитость и отсталость, а также докапиталистические уклады и способы эксплуатации человека человеком все время воспроизводятся капитализмом.

Отсталость – это не пережиток феодального и т. д. прошлого. Современная отсталость хоть и является воспроизводством докапиталистических экономических укладов, тем не менее, порождает ее капитал, и существует она исключительно благодаря действию закона стоимости – благодаря тому, что стоимость стремится к самовозрастанию. Однако приведенное выше замечание не совсем лишено смысла, поскольку сторонники такой точки зрения апеллируют к состоянию развития капитализма как такового. Тем не менее, исходя из этой апелляции, делается дальнейший вывод, что якобы никакого социализма до сих пор и не было, а то, что называли «диктатурой пролетариата», было диктатурой узкой привилегированной касты. По сути, если, как в детской игре, искать десять различий между господствующей идеологией нынешнего правящего класса и рассуждениями таких горе-коммунистов, то найти их будет очень трудно как в отношении того, что касается прошлого, так и по отношению к будущему. Потому что в отношении прошлого речь пойдет о преждевременности социализма, и если эту линию провести последовательно до конца, то выходит, что не нужно было и начинать в неподходящих условиях, – потому, дескать, у нас ничего и не вышло. А в отношении будущего на деле это сведется к проповеди ожидания, пока капитализм разовьется во всем мире до тех «высот», на которых мог бы базироваться социализм. Причем подобные проповеди, как показала история, начинают звучать во сто крат громче в момент, когда нужны решительные действия класса.

Еще пониманию того, на какой версте мы находимся в отношении развития общественных отношений, может мешать общее понимание развития как постоянного движения вперед и постоянно «модернизирующаяся» мишура потребления, постоянное появление чего-то «нового» в этой сфере. Это относится как к развитию технологий, так и к развитию способов общения между людьми. Ведь, действительно, постоянно появляются новые технологии. Следовательно, производительные силы развиваются при этих – капиталистических – общественных отношениях, а потому их потенциал не исчерпан, а наоборот, они способствуют развитию новых технологий. В том числе, – скажут сторонники этой точки зрения, читая эту книгу, – и новых социальных технологий, доселе невиданных технологий производства человека. Это и есть, якобы, и развитие общественных отношений, и развитие производительных сил, и главной производительной силы – человека, которая, даже отдыхая, включена в производство потребления. Однако сама природа виртуализации, как было показано выше, связана с тем, что развитое товарное производство, а капитализм – это не что иное, как развитое товарное производство – уперлось в собственную товарность.

Такое «развитие человека» как фрагментация индивида при всех ярких «фантиках» и «бантиках», которыми она украшена, как минимум, вызывает некоторые сомнения. Хотя, безусловно, новые технологии, о которых идет речь, действительно есть. Потому подобные утверждения, в которых, нужно признать, больше мысли, чем в абсолютизации количественного роста как развития, как ни парадоксально, в конце концов сведутся именно к такой банальной абсолютизации – к банальностям вроде «вот в СССР телевизоры были черно-белые и компьютеры занимали целые комнаты, а сейчас у всех цветная плазма и смартфоны, которые круче тех компьютеров, а потому налицо очевидный социальный прогресс». Это что касается России и постсоветских стран. Признавать все современные ужасы социальным прогрессом вряд ли будет просто даже представителям изложенной точки зрения. Они, скорее, согласятся это признать платой за прогресс, которую по возможности нужно снизить. «И патриотическая борьба за дезинфекцию гильотины – мы же европейцы» – как грустно шутил В.А. Босенко.

И этот подход разделяется не только сторонниками капитализма (поскольку разделять его – это ничто иное, как выступать на стороне капитализма), но и абстрактными сторонниками социализма. Это относится в первую очередь к оценке тех событий, которые происходят в социалистических странах. Так, например, экономическая реформа на Кубе, возрождающая частную собственность и создающая для нее комфортные условия, воспринимается как развитие кубинской революции, а не как отступление (пусть даже нет никакого варианта, кроме как отступать, но нужно же понимать, что это отступление). То же самое относится и к произошедшей реставрации капитализма в Китае – крепкого, сильного, империалистического капитализма. Тут китайский «национализм» из трех народных принципов приобрел совсем иное «новое», а на деле старое капиталистическое звучание. Но, тем не менее, рост налицо, а Китай – одно из самых сильных государств мира, где самые большие в мире объемы промышленного производства. Такое отождествление роста и развития на деле в нынешних условиях оказывается идеологией, направленной против развития общественных отношений. При этом именно благодаря своей простоте, а также тем общественным процессам, которые стоят за ним (потому, что логика общественных отношений сильнее логики доказательств), такой подход до поры до времени может претендовать на господство в понимании общественного развития.

Исходя из вышеизложенного, следует просто зафиксировать откат в истории, условия, когда нужно начинать заново, а для этого заново обратиться к опыту тех, кто уже проходил те участки, по которым мы, вооружившись в том числе и новыми технологиями, должны пойти дальше. Понять, чем отличаются условия, в которых придется начинать нам, от тех, в которых начинали Ленин, Че, Мао. Поскольку социализм собственной природы не имеет, а является периодом рождения коммунистических общественных отношений и борьбы этого нового со старым капиталистическим в общественных отношениях, тут, в согласии с приведенной цитатой Мао, «борьба противоположностей – это диалектика, а единство противоположностей – это ревизионизм». Вот этого забывать не стоит. Тем более, что и еще более ярко то или иное отношение к единству и борьбе противоположностей проявится, когда сам ход общественной жизни вновь «заговорит» и покажет огромным массам людей, что современное государство не может справиться с их насущными проблемами и заставит создавать новые формы организации, переводящие на себя государственные функции.

Каковы должны быть эти формы, чтобы они действительно были формами реализации интересов большинства, да и не просто его наличных интересов, не просто его существования, но интересов его развития? Нужны формы, стоящие на стороне сущности человека, а не его теперешнего капиталистического существования.

Для того чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к имеющемуся историческому опыту. Обратимся к теории “слабого звена” В.И. Ленина и своеобразному применению ее по отношению к Китаю Мао Цзэдуна.

И Ленин, и Мао четко фиксировали те условия, которые бы позволили пролетариату взять власть. В свою очередь эти условия неразрывно связаны с положением тогдашних России и Китая. В тех процессах, определяемых общей логикой мирового империализма, был необходим союз пролетариата с крестьянством под руководством пролетариата как единственно последовательного революционного класса. На этом настаивал и Че Гевара, размышляя о революции на Кубе.

В работах, посвященных революционной войне в Китае, в частности, в написанной в декабре 1936 года брошюре «Стратегические вопросы революционной войны в Китае» Мао объясняет возможность существования и развития Красных районов тем, что Китай является полуколониальной страной. Он специально выделяет это обстоятельство как особенность, свидетельствующую о том, что революционная война в Китае может развиваться и победить: «Китай – страна полуколониальная. Отсутствие единства между империалистами приводит к отсутствию единства между господствующими группировками в Китае. Полуколониальная страна, в которой хозяйничает несколько государств – это не то же самое, что колония, где хозяйничает одно государство» [5, с. 335]. Это определяло неравномерность развития Китая, а также воспроизводство полуфеодальных порядков уже на капиталистической основе. Еще одной важнейшей особенностью ситуации в Китае Мао и его соратники считали следующее: «Китай пережил великую революцию, которая подготовила почву для рождения Красной армии, подготовила руководителя Красной армии – коммунистическую партию, подготовила народные массы, участвовавшие уже однажды в революции» [5, с. 335]. При этом он подчеркивал буржуазно-демократический характер революции.

Последнее обстоятельство – общее и для России, и для Китая, и для Кубы, на материале которых мы, главным образом, изучаем установление диктатуры пролетариата и социализма в XX веке. Все три страны, шедшие впоследствии по социалистическому пути, пережили сначала буржуазно-демократические революции, которые мобилизовали народные массы и приучили их к борьбе. В России таких революций с коротким интервалом было две – революция 1905 года и февральская революция 1917 года. Важен и тот факт, что в этих буржуазно-демократических революциях организационно-партийные силы, которые возглавили и осуществили политическое завоевание власти пролетариатом и переход к социализму, принимали самое активное участие и вели за собой массы. Кубинская революция началась как буржуазно-демократическая и была направлена на борьбу с диктаторским режимом. Ее возглавляли те люди, которые впоследствии провозгласили, что революция приобретает социалистический характер, хотя поначалу она такого характера не носила.

Примечателен тот факт, что в эпоху империализма в полуколониальных и, уж тем более, в колониальных (неоколониальных и полунеоколониальных) странах даже буржуазно-демократические завоевания буржуазно-демократических революций народные массы не могут удержать, не продвигая свою борьбу дальше по пути социализма. В противном случае общество движется по логике милитаризма, который отнимает у трудящихся буржуазно-демократические права и свободы и ведет к усилению государства как диктатуры военной буржуазии. В России, например, летом-осенью 1917 года готовился переворот с целью установления военной диктатуры. Китаю грозило порабощение японским милитаризмом и внутренними милитаристами. На Кубе приостановка движения в сторону социализма создавала ближайшую опасность новой военной диктатуры.

Но вопрос пригодных форм диктатуры пролетариата, которые рождаются еще при капитализме, и взятие власти при помощи их, и вопрос о том, как именно должны развиваться эти формы по мере дальнейшего продвижения на пути к коммунизму – это два разных вопроса. И если в отношении вопроса о взятии власти у нас есть положительный опыт, и даже есть положительный опыт первых шагов революции, то вот по вопросу о наиболее пригодных формах для умирания государства опыта пока нет. И потому самым неблагодарным занятием было бы давать готовые рецепты на этот счет. Важно лишь видеть магистральную линию движения и те условия, в которых она осуществляется, которые препятствуют или способствуют этому движению. Здесь стоит отметить, что условия, в которых осуществляется движение к отмиранию государства, в основном неблагоприятные. Эти условия препятствуют движению и не могут не препятствовать, так как это – условия капитала как общественного отношения, это условия, которые диктует закон стоимости, который нельзя отменить, его можно только преодолеть. Причем преодоление не может быть ничем иным, как преодолением общественного разделения труда. В седьмой статье цикла о советской философии Василий Пихорович настаивает на том, что диалектика как логика дела при социализме должна становиться обыденным сознанием. Однако со взятием власти пролетариатом до этого дело еще не доходит, и нужно заботиться об уничтожении разделения труда в рамках этого разделения (диктатура пролетариата – это же ведь тоже форма разделения труда), более того, заботиться об уничтожении разделения труда посредством этого разделения при помощи него самого и продуктов деятельности, которые оно дает, в конце концов, посредством капитала как сущностного и существенного общественного отношения. И тут мы опять обращаемся к идеям Антона Семеновича Макаренко и Виктора Михайловича Глушкова.

Первый в условиях существующего разделения труда сделал это самое разделение условием воспитания человека, который может преодолевать его в процессе своего взросления и становления как члена коллектива. Для нас здесь как раз важен упор на важность характера этой связи коллектива с обществом, а через коллектив – личности с обществом, чтобы каждый его член выступал как представитель общества в целом в его историческом развитии и в его передовых тенденциях. Поэтому Макаренко и в колонии, и в коммуне удалось создать микромодель общественных отношений по преодолению общественного разделения труда, да еще и так, чтобы его ученики по отношению к местным жителям могли сами выступать как советская власть, а не ждать над собой какой-то советской власти. Они могли спокойно и по-деловому в разных вопросах (от решения проблемы самогоноварения до борьбы с бандитизмом и решения хозяйственных вопросов) заявить: «Советская власть – это мы» [3], а это означало, что всякое внешнее государственное принуждение и специфический аппарат для принуждения по отношению к ним сам собою становился излишним и отмирал потому, что люди, которые по преимуществу учились, работали, играли в театре, занимались музыкой и физической культурой походя, как нечто само собой разумеющееся, выработали у себя привычку исполнять функции государственной власти. Поэтому опыт Макаренко имеет колоссальное значение для разработки проблемы социализма и снятия разделения труда, так же как и для проблемы личности. Потому что социализм – это организованный переход от одного способа производства человека к другому. А он как раз оказался на переднем крае именно в вопросе производства человека нового типа и форм этого производства.

Что же касается работ Глушкова, то тут фактически речь идет о том, чтобы управление из управления людьми сделать управлением вещами и процессами, что также делает излишними ряд государственных функций [1]. Опять же, для нас важны как раз фундаментальные принципы Макаренко и Глушкова, и, пожалуй, самым важным из них был подход к обществу и ко всему общественному производству как к целому, и выстраивание дальнейшей логики дела общественного преобразования, исходя из логики целостности, в которой еще не преодолено общественное разделение труда и нужно использовать для его преодоления то разделение труда, которое есть.

В частности, на примере их деятельности (хотя таких примеров можно привести великое множество, да и дело же не в примерах) видна, наверное, самая большая опасность для социализма. Она заключается в консервации тех форм разделения труда, которые на определенном этапе (раньше) способствовали его уничтожению. Потому что для решения задач, стоящих перед обществом на пути к коммунизму, формы, которые были продуктивны для решения задач, которые стояли перед революцией раньше, в том числе и формы диктатуры пролетариата (ведь это тоже форма разделения труда) не годятся и потому становятся формами движения вспять, если они сами вовремя не преодолеваются обществом. Для этого вполне может быть достаточно самого факта их консервации. Ведь если пролетариат вместо того, чтобы уничтожать себя как класс, создаст себе более комфортные условия своего собственного производства, которые, может, и нужны на первых порах, он все-таки воспроизводит себя как класс буржуазного общества и вместе с этим воспроизводит и характерные для этого общества общественные отношения.

Потому при социализме наиболее остро стоит вопрос, что именно нужно производить для того, чтобы производить то, что нужно? Рассмотрим его в следующей главе.

Источники

1. Глушков, В. М. Макроэкономические модели и принципы построения ОГАС / В. М. Глушков. – Москва: Статистика, 1975. – 160 с.

2. Ленин, В. И. Государство и революция: Учение марксизма о государстве и задачи пролетариата в революции / В. И. Ленин // Ленин В. И. Полное собрание сочинений / В. И. Ленин. – 5-е изд. – Т. 33. – Москва: Издательство политической литературы, 1974. —С. 1-120.

3. Макаренко, А. С. Педагогическая поэма / А. С. Макаренко. – Киев: Издательство «Радянська школа», 1957.

4. Маркс, К. Критика Готской программы / К. Маркс // Маркс К. Собрание сочинений / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2-е издание. – Т. 19. – Москва: Политиздат, 1961. – С. 9–32.

5. Цзэдун, М. Стратегические вопросы революционной войны в Китае (декабрь 1936 года): перевод с китайского / М. Цзэдун // Цзэдун М. Избранные произведения в четырех томах / М. Цзэдун. – Т. 1. – Москва: Издательство иностранной литературы, 1952. – С. 305–430.

Производство пространства и времени свободы

Очевидно, что без понимания капитализма социализм тоже нельзя понять – ни как идейно-теоретическое направление, ни в том смысле, в котором это слово употребляется для обозначения переходного периода между капитализмом и коммунизмом. Но точно так же и современный капитализм невозможно понять без социализма. Империализм – это не просто «канун социалистических революций», а еще и те условия, в которых они происходят. Эти условия не только влияют на ход социалистических преобразований, но и сами изменяются, применяясь к ним. В странах-империалистах, например, государство вынуждено вводить и поддерживать социальные стандарты с оглядкой на социалистические страны. Это касается пенсионного обеспечения, медицины, образования и т. д. Потому вопрос социализма и вопрос отмирания государства при социализме имеет важнейшее значение не только сам по себе, как вопрос перехода, но и для понимания современного капитализма.

Перефразировав известное изречение Маркса, мы утверждаем, что «анатомия» социализма – ключ к «анатомии» капитализма вообще и современного капитализма в частности. Здесь мы имеем дело с пределом капитализма, с его опредЕлением, – но это не просто граница, а именно переход, процесс снятия. Во всех остальных случаях, как ни называй, мы имеем дело не с социализмом (т. н. шведский социализм и т. д.). Поэтому вопрос социализма нас интересует и как вопрос предела капитализма, и как вопрос стратегии перехода. Слово «стратегия» здесь более чем уместно, потому что переход возможен только как сознательная преобразующая деятельность масс: «Такой коммунизм, как завершенный натурализм, = гуманизму, а как завершенный гуманизм, = натурализму; он есть действительное разрешение противоречия между человеком и природой, человеком и человеком, подлинное разрешение спора между существованием и сущностью, между опредмечиванием и самоутверждением, между свободой и необходимостью, между индивидом и родом. Он – решение загадки истории, и он знает, что он есть это решение» [5], – говорил когда-то Маркс. Но именно этой сознательности нам и не хватало.

Нас здесь интересуют экономические основания выхода за пределы экономической общественной формации, которые не выстроить без помощи соответствующего сознания, а тем самым и сам этот предел. В связи с этим стоит и проблема государства при социализме. Ленин в работе «Государство и революция», подытоживая наследие марксизма, утверждал следующее: «Экономической основой полного отмирания государства является такое высокое развитие коммунизма, при котором исчезает противоположность умственного и физического труда, исчезает, следовательно, один из важнейших источников современного общественного неравенства и притом такой источник, которого одним переходом средств производства в общественную собственность, одной экспроприацией капиталистов сразу устранить никак нельзя» [4]. По большому счету, он ограничивается указанием на то, что при социализме существует и коммунизм как хозяйственный уклад, а также другие хозяйственные уклады, которые достались социализму в наследство от капитализма. Именно поэтому должно существовать государство как аппарат принуждения и подавления классового начала частного характера присвоения и товарного производства.

Очень важно при социализме продолжение тенденции империализма, описанной выше. Государство как важнейший момент империализма в своей распределительной функции имеет тенденцию, направленную против установления глобальной системы распределения, точнее, внутри делит ее на сегменты, обеспечивая нерыночными методами систему капиталистической эксплуатации. Но распределение и деятельности, и продуктов как момент непосредственного производства человека, и технологии, позволяющие все более и более развивать эту систему, вытесняя рынок, должны быть взяты на вооружение и всячески развиваться обществом, которое движется по пути от прибавочной стоимости как цели производства к человеку как его цели. Поэтому отмирание государства неразрывно связано с его усилением. Отмирающее государство обязательно проходит стадию усиления, особенно на ранних этапах. Расширяя сферы, где господствует общественный характер присвоения, пролетариат тем самым уничтожает себя как класс. Но это только момент, потому что само распределение, в конечном счете, является моментом и выражением характера производства. Потому тенденции его развития в различном направлении, преобладание капиталистических или коммунистических тенденций моментально отражаются на сфере распределения.

То, что это государство, по сути, есть диктатура пролетариата, какие бы конкретные формы оно не принимало и как его не называй – самый важный момент. Мы не будем здесь успокаивать тех, кто боится грубого слова «диктатура», абстрактно противопоставляя ему более приятное слово «демократия». Укажем только на то, что демократия – это тоже форма диктатуры, а диктатура пролетариата – это диктатура большинства по отношению к меньшинству. И дело здесь заключается вовсе не в демократической форме, а в содержании демократии. Тех же, кто боится слова «пролетариат» или считает его устаревшим, идя не от понятия, а от представления, нужно отослать к первой части книги, указав здесь лишь на то, что пока есть производство стоимости, пока есть стоимость как общественное отношение, есть и пролетариат как класс наемных работников, которые живут продажей своей рабочей силы и эту стоимость производят. Экономическое содержание остается, как бы пролетарий внешне не выглядел, к каким бы средствам производства не был бы экономически прикован. То, что не всякие средства производства можно использовать как орудия в производстве прибавочной стоимости, совсем другой вопрос. Отметим только, что диктатура пролетариата является властью большинства не по внешней форме, а по содержанию, имеет ряд черт, которые сближают его с самоуправляющимся обществом. Потому что демократия, действительная власть большинства, заключается вовсе не в формально-равных правах, а в обеспечении реальной возможности участия в общественной жизни, возможности развиваться и развивать человеческую культуру. А такая демократия первоначально предполагает некоторые изъятия из буржуазной демократии. Неравные права для обеспечения реального равенства.

Тут возникает опасность. Объективная тенденция усиления государства в функции распределения роднит его с империалистическим государством, особенно в тех моментах, когда капиталистическое виртуализированное, обеспечивающее господство финансового капитала государство усиливается во время кризисов, депрессий, войн. Потому абстрактно общий момент, а именно, что распределение является орудием классового господства, тут присутствует. Именно потому у либералов есть основание сравнивать эти вещи. Но все дело не только в том, господство какого класса тут обеспечивается, но и в том, какая именно тенденция воспроизводится, развивается ли коммунизм, или же просто производятся «костыли» для утратившего свою действительность (в понимании Гегеля) товарного производства – производства стоимости. Последовательное движение по пути не частного, не рыночного распределения империалистическое капиталистическое государство проводить не может в принципе, потому что оно не только отрицает рынок, но и основывается на рынке и на частной собственности на средства производства. Уже этот момент дает преимущество диктатуре пролетариата, при условии, что она не утрачивает генеральной линии уничтожения общественного разделения труда и при помощи распределения не только обеспечивает господство класса, но и создает условия, чтобы он собственно переставал быть пролетариатом.

Но опасность состоит не только в этом. В эпоху диктатуры пролетариата само государство, пока оно сохраняет свою существенность, вынуждено, в том числе, действовать по логике капитала как сущностного и существенного общественного отношения. И это тоже создает и обостряет ряд противоречий внутри самого государства. Классовая борьба здесь интериоризируется в само государство диктатуры пролетариата в той мере, в которой она переносится в сам пролетариат, который одновременно должен и уничтожать себя как класс, и воспроизводить свое классовое господство, пока основания для существования классов, – то есть, общественное разделение труда, – не изжиты. Это выражается в разнонаправленных тенденциях в самой диктатуре пролетариата, часть из которых чисто классовые и, по сути, империалистические. Но об этом позже.

Если ставить вопрос движения к коммунизму, вопрос отмирания государства как проблему производства, то его можно поставить таким образом: что и как нужно производить, чтобы человек мог полностью выйти за пределы вещной логики? Или более практично о том же самом: что такое эффективность производства в переходный период между капитализмом и коммунизмом и чем ее можно измерить?

Другими словами: 1) Что нужно производить? 2) Как нужно производить? 3) Как управлять процессом производства и распределением произведенного и, соответственно, как измерять эффективность производства? Постараемся последовательно ответить на все эти вопросы, используя как теоретическое наследие (поскольку эти вопросы уже решались), так и практический опыт социализма, имеющийся в нашем распоряжении. Особенно важно, что это – опыт поражения. На данном этапе это не просто изучение прошлого, а изучение будущего, поскольку хронологическое и историческое время отнюдь не совпадают. Историческое время не всегда идет вперед.

Сейчас мы имеем дело с откатом в истории. Откат этот тотален. И в СССР, и в Китае победил капитализм, Куба тоже отступает. А потому, надеюсь, нам еще раз придется столкнуться с теми принципиальными задачами, которые мы когда-то уже пытались решить, но не решили. Надеюсь, потому, что если не придется, значит, человечество погибнет. «Необходимость – возможность случайности». А когда мы имеем тенденцию (подготовку, развертывание, отдельные вспышки) мировой войны и ядерное оружие, какие только случайности не возможны!..

При этом сама война дает мощный толчок развитию широкого, массового, стихийного антикапиталистического движения. Насколько последовательной будет эта линия, и будет ли она вести к реальному выходу за пределы капитализма, сказать пока трудно. Но ответ на то, что будет, если это движение в конечном счете (там тоже разные течения) не окажется таковым, однозначен – война фашизмов (не в ругательном смысле этого слова). И не важно, под какими флагами, пусть даже и под красными, дело не во флагах. «Кроме того, единственная перспективная антиолигархическая, антикапиталистическая сила – это правая, консервативно-националистические движения, которые выступают за гармоничное общественное устройство, борются против глобализма и ставят своей целью революционным путем устранить нынешнюю антинародную «политическую элиту». Борясь против национализма, леваки тем самым борются за сохранение мировой олигархии (плутократии) – вот так себя позиционировал в свое время украинский «Правый сектор». Именно такая риторика характерна и для российских ультраправых, и для ультраправых по всему миру. Они позиционируют себя как выступающих не только против левых, а как истинные антикапиталисты и антиолигархисты. И этот старый добрый способ, если помните, когда-то сработал. Именно так антикапиталистическое массовое движение может «работать» в русле капитализма, на руку одного из воюющих империалистических блоков. Может, в конце концов, превратиться в самое антигуманное движение за сохранение господства капитала и государства как структуры, обеспечивающей такое господство. Так что «зазор» у нас не так уж велик. Поэтому теоретическое решение выше поставленных вопросов приобретает колоссальную важность. Техническая сторона дела и конкретные формы нас здесь интересуют лишь постольку, поскольку они затрагивают вопросы на уровне принципа.

Итак, отвечая на первый вопрос «что нужно производить», чтобы двигаться в направлении коммунизма, следует ответить, что производить нужно свободное время и пространство свободы людей. Следовательно, и распределение в таком случае, и в первую очередь это распределение свободного времени и только постольку распределение продуктов, поскольку оно обеспечивает свободное время. В этом же духе ставится вопрос об эффективности производства.

Более или менее подробно этот вопрос был рассмотрен в брошюре группы Engels “Что такое коммунизм” [8]. В этой работе речь идет о клеточке коммунизма, которая определяется как непосредственно-коллективная форма свободной человеческой деятельности.

«Под непосредственно-коллективной формой свободной деятельности мы понимаем объединение людей в процессе деятельности, где целью каждого является развитие всех, а средствами для ее достижения выступают вещи и природные процессы, по отношению к которым происходит свободное и равное волеизъявление (курсив группы Engels – М.Б.)» [8].

Выводится закон коммунизма как закон свободы или самодетерминации человеческой деятельности: «Коммунизм осуществляется через необходимую смену непосредственно коллективных форм человеческой деятельности по изменению самой этой деятельности (развитию самой жизни людей). Достигнутые формы, стремясь за свои пределы, создают новые. Потому эту смену нельзя представить как постоянно повторяющиеся следующие друг за другом одни и те же метаморфозы (как это мы видим в движении капитала). Внутренняя логика движения непосредственно-коллективных форм свободной деятельности, необходимость их смены определяется не просто исторически достигнутым способом производства и соответствующими им производственными отношениями, а свободой как необходимостью самой материи, раскрывающейся по мере освоения материи.

В наиболее общем виде закон коммунизма можно сформулировать как закон свободы или закон самодетерминации человеческой деятельности: свободная деятельность членов общества, осуществляющаяся как сознательное развитие содержания и форм этой деятельности, определяет развитие всего общества. Или, другими словами, свобода, реализуясь, стремится к самовозрастанию» (курсив группы Engels – М.Б.) [8]. И делается простой в своей очевидности вывод, состоящий в том, что для движения к коммунизму нужно производить коммунизм (курсив группы Engels – М.Б.) [8].

Свободное время при капитализме является издержками производства, оно не учитывается, не культивируется, и потому часто гниет на общественных «складах», не будучи использованным по назначению. Назначение свободного времени – быть использованным по меркам свободы, как простор развития человечества. «Развитие свободного времени, возгонка его от случайного, через необходимое рабочее свободное время, прибавочное свободное время к свободному времени и дальше за временность и форму, происходит независимо от пожеланий, однако уже необходимость свободного времени требует свободного сознательного действия, иного способа производства, других отношений, противоречащих существующим, причем независимо от того, каковы они» [2], – вот что важно. В этом замечании Алексей Валерьевич Босенко указал на важнейший момент – само свободное время является временем развития, изменения общественных отношений, временем свободы.

Производство и распределение свободного времени нуждаются в соответствующих функциях государства постольку, поскольку производство свободного времени совпадает с производством потребительных стоимостей. Но само свободное время, выступая собственно как свободное, выходит из-под всякого внешнего, в том числе и государственного, контроля. В пространстве свободного времени, в свободном времени государства не существует. Способствование производству свободного времени является актом самоуничтожения пролетариата как класса, и в той же мере – актом самоуничтожения государства. Потому свободное время и противостоит государству, исключая его, позволяя все больше и больше самоорганизовываться обществу без опосредствования государственным аппаратом.

Государство не просто отмирает, оно отмирает только в том случае, если работает на свое отмирание. «Свободное время усугубляет своей независимостью от человека уникальную трагедию каждого, открывая принципиально недоступные пространства человеческого развития, однако взращивая несовременные чувства, в этих предвосхищенных просторах уже сбывающиеся. Вопрос о том: «Можно ли быть свободным в несвободном мире?» решается грубо отрицательно. Частной свободы не бывает, разве что независимость, и та относительная» [2]. Потому все остатки несвободы, в том числе и способы утилизации времени, с которыми связано само существование государства, противостоят свободному времени как враждебные. «Свободное время репрезентирует, представляет будущее как пространство человеческого развития, оккупируясь прошлым, в виде формальных вещей» [2].

Производство свободного времени распадается на две задачи. Первая задача – уменьшение рабочего времени или хотя бы уменьшение рабочего и создание свободного рабочего времени общества. Вот как ставил в свое время этот вопрос А.Г. Провозин, замечания которого заслуживают особого внимания:

«Суть дела в том, что прибыль, хотя и является выражением экономии рабочего времени, но выражает собой экономию лишь этого времени и, вдобавок, лишь внутри него (а не экономию ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ВРЕМЕНИ вообще, В ЦЕЛОМ). Отсюда и парадоксальность подобной экономии, – в иных своих вариантах противоречащей… производительности труда! Так, при одной и той же норме подобной экономии (то есть при одной и той же норме прибыли), если мы повысим производительность труда, не изменяя при этом масштаба производства данных потребительных стоимостей, общая сумма рабочего времени, потраченного нами на выпуск этих потребительных стоимостей, ясное дело, уменьшится. Но ведь это неизбежно повлечет за собой в таком случае и падение массы прибыли! Тем самым производительность и прибыль (ее масса, ее сумма) окажутся… в обратно пропорциональной зависимости: чем выше производительность, – тем меньше сумма прибыли! И наоборот: чем ниже производительность – тем… больше сумма прибыли!»

«Нет, нам, то есть в условиях социализма, нужно не «вообще сэкономленное рабочее время», а такая экономия рабочего времени в целом, чтобы она позволяла расти – прямо, непосредственно и зримо – общественному свободному времени, которое только и может позволить увеличивать вместе с ростом производительных сил свободное время каждого работающего… И это – вопрос не только действительно принципиально понимаемой социальной справедливости, но и вопрос сугубо экономический» [7], – справедливо заключает Провозин.

Но это только одна, хотя и важнейшая сторона дела, где производство свободного времени выступает как планомерное производство потребительных стоимостей, и, соответственно, его экономия выступает как экономия времени, необходимого на производство их в целом для всего общества. Но это еще не все. Диктатура пролетариата должна монополизировать всю сферу нетоварного производства, всю сферу производства человека, сферу производства потребления (ту самую некапиталистическую капиталистичность, производящуюся с помощью самых передовых технологических, социально-технологических достижений капитализма). Но именно эта некапиталистическая капиталистичность в СССР «работала» абсолютно стихийно, или так же, как в странах т. н. «общества потребления», или была недоразвита до этого уровня, а потому объективно к нему стремилась. Отсюда привлекательность импортных товаров с блестящими этикетками, часто намного более низкого качества, чем советские, и простаивание людей в очередях не столько за необходимыми продуктами, но и в магазинах, где «выбросили» какое-то барахло. О том, на каком основании этот ширпотреб и включенность в «поле ширпотреба» становится важнейшей культурной потребностью индивида, речь шла в предыдущих главах. Здесь же вопрос заключается в особенностях воспроизводства именно такой некапиталистической капиталистичности при социализме, особенностей производства человека как потребителя, и того, что этому может противопоставить социализм как процесс развития качественно нового, более высокого уровня производства и потребления.

Продолжаем отвечать на поставленные в начале вопросы. Второй вопрос: «как производить?». Здесь следует сразу оговориться, что производство свободного времени неразрывно связано с производством потребления. Оно связано не только с производством потребительных стоимостей. Производство потребительных стоимостей – это только одна сторона. Нас же здесь интересует именно производство потребления как системы социокультурных практик. Рассмотрим оба эти момента.

Что касается производства потребительных стоимостей, важно не выпускать из виду схемы общественного воспроизводства как соотношения производства средств производства и производства средств потребления, брать во внимание макроэкономические модели, позволяющие планировать и регулировать общественное производство так, чтобы сохранялся баланс между отраслями в их развитии. Тут уместно вспомнить идеи В.М.Глушкова, высказанные им в книге «Макроэкономические модели и принципы построения ОГАС» [3].

А вообще хотелось бы выделить только две идеи. 1) Идею автоматической фабрики – это один момент тенденции выведения человека из-под вещной логики в процессе производства вещей; 2) Идею автоматизации, то есть передачи ВСЕХ вещных функций по управлению производством вещей машинам, а не просто оснащение человека машиной в этих функциях. В этом смысле государственно-бюрократическая машина – это тоже машина, и все ее машинные свойства вполне можно перевести в алгоритмы, систему автоматических устройств учета и контроля. Технически на базе современных технологий это вполне возможно. «Учет и контроль – вот главное, что требуется для “налажения”, для правильного функционирования первой фазы коммунистического общества. Все граждане превращаются здесь в служащих по найму у государства, каковым являются вооруженные рабочие. Все граждане становятся служащими и рабочими одного всенародного, государственного “синдиката”» [4]. Глушков развивает эту идею, обращая внимание на то, что автоматизация управления при социализме по пути преодоления товарного производства – это автоматизация управления в масштабах всего общественного производства. Если мы исходим из того, что общество – это целое, и если мы хотим задавать обществу направление развития, то не должны пытаться заниматься частностями, не решив общих вопросов. То есть управляющие системы должны внедряться не только и не столько для увеличения производительности труда в отдельных отраслях, сколько для того, чтобы управлять экономикой в целом.

Такая система управления производством и распределением продуктов труда, создавая возможности доступа к экономической информации для всех, меняла бы сам характер труда. Она организовывала бы жизнь каждого трудового коллектива и каждого отдельного трудящегося таким образом, чтобы он понимал свою роль в общем деле построения новых общественных отношений, приучался мыслить и действовать, руководствуясь не узкими корпоративными или личными интересами, а в масштабе всего общества, видя и понимая проблемы общества как свои собственные. Фактически – это вопрос создания переходных форм коллективности, еще на базе рабочего времени, пока оно является необходимым, внося в него элемент свободы как осознанной общественной необходимости. Труд, который пока еще является частичным, поскольку общественное разделение труда еще не преодолено, нужно и возможно, руководствуясь этим принципом, организовать так, чтобы он уже сам по себе создавал потребность в труде по развитию человеческой культуры и таким образом сам становился бы универсальным.

Теперь мы постепенно подошли собственно к вопросу о производстве потребления, который тоже оборачивается вопросом о коллективности, о создании соответствующих коммунизму форм непосредственных общественных связей между людьми. Ранее мы писали о развитии общественного характера присвоения и потребления уже при империализме. Производить его возможно не иначе как производя соответствующие формы коллективности. Вопрос состоит в том, как превратить время пребывания в социокультурном поле потребления, в котором человек производится как потребительная стоимость для капитала, во время производства свободы как первичной человеческой потребности.

Здесь нам важно зафиксировать, как минимум, момент нерасчлененности реальной несвободы и ощущения свободы, поскольку индивид, объективно будучи несвободным во всех этих «практиках» и даже неспособным без посторонней помощи «убить время», ощущает себя в этом процессе свободным самодеятельным существом. Проблема стоит, таким образом, в том, чтобы определить, какие «практики» и какие формы коллективности нужно сознательно культивировать обществу, чтобы этот момент нерасчлененности создавал возможность перетекания организованной «свободной» несвободы в свободу реальную, перестраивая, таким образом, отношение человека к своему собственному свободному времени как времени общественному. Перестраивать способы взаимодействия людей и сам процесс жизнедеятельности так, чтобы формировалась привычка отношения к собственному свободному времени как к важнейшему общественному богатству, не подлежащему частному разбазариванию на циклические виртуализированные «практики» несвободы. Вообще сила привычки и коллективного формирования привычки имеет здесь огромнейшее значение, хотя бы потому, что быть свободным, то есть действовать по меркам свободы, всегда трудно, поскольку это означает – находиться на острие противоречий, через которые осуществляется развитие (развитие вообще и, в частности, – развитие общества как момент развития вообще). Это всегда в каком-то смысле трагедия. А коллективная общественная свобода – это общественная трагедия и ее постоянное разрешение.

Когда-то Хосе Марти говорил: “Только образованный человек может быть свободным”. В этом высказывании схвачен и выражен, подытожен основной пафос Просвещения, далеко выходящий за его рамки. Не удивительно, что эта мысль повторялась многими, на все лады, в разных обстоятельствах и до, и после того, как ее сформулировал Марти. Повторялась она в том числе и теми, кто в царской России фиктивно женился и выходил замуж только для того, чтобы женщина могла, получив приданое, уехать за границу учиться. Повторяли создатели первых женских курсов в Москве и Петербурге и те, кто там преподавал. Без сомнений, в этом ключе думал Ярошенко, написавший своих знаменитых “Курсистку” и “Студента”. Думали многие. Ленин говорил, что первая задача коммунистов – обогатить свою память всеми достижениями человеческой культуры. Говорил об этом перед молодежью как о главной ее обязанности перед обществом. Че Гевара, размышляя о направлении развития социалистической экономики, утверждал: «Можно говорить и о задаче по выработке нового сознания, так как мы стоим перед новыми формами производственных отношений, и, несмотря на то, что в общеисторическом смысле сознание является результатом производственных отношений, необходимо учитывать характерные черты современности, основным противоречием которой (на мировом уровне) является противоречие между империализмом и социализмом» [6]. И именно об образовании думали в самые трудные, но и самые напряженные по линии борьбы за пространство человеческого развития годы, начиная с кампании по ликвидации безграмотности. Это одна из мощнейших тенденций по созданию нового человека.

Быть образованным, чтобы быть свободным, чтобы участвовать в жизни общества как человек, а не как материал. Но в современном мире образование – уже не единственная автономная сфера производства человека, отделенная от непосредственного производства вещей. И образование здесь вообще-то проигрывает в конкуренции даже в создании отдельных навыков. И, тем не менее, все большую актуальность приобретают эти слова, когда мы говорим о производстве свободного времени, то есть такого времени, в котором люди действуют по меркам свободы, истины добра и красоты, свободно развивают человеческую культуру в самом широком смысле этого слова.

Еще в 70-х годах Жан Бодрийяр, анализируя «общество потребления» [1], писал о невозможности убить время, об отсутствии свободного времени потому, что время утилизируется целой индустрией как индустрией производства и потребления человека. Оно встроено в это производство и, воспринимаясь субъективно как свободное, является всего-навсего отработкой «практик», производящих индивидов как потребительную стоимость для капитала. Времени, в котором человек собственно и живет как человек, без образования просто нет. И речь здесь не идет о формальном образовании, которое можно получить в рядовой школе и ВУЗе, а о формировании личности, развитии мышления и чувственности, причем, в том числе и с помощью передовых капиталистических технологий производства человека, о которых речь шла в предыдущих главах. Но поскольку цели здесь совершенно другие, использование этих технологий должно, во-первых, учитывать их ограниченности, поскольку их развитие определяется капиталом, а во-вторых, базироваться на передовых разработках по проблеме формирования ума и чувств. Социальные технологии могут быть здесь только средством для того, чтобы организовать присвоение каждым всех достижений человеческой культуры. Тут как раз дело в том, чтобы КАЖДЫМ и ВСЕХ. И дело тут вовсе не в благих пожеланиях, а в необходимости, в создании необходимых условий для перехода на качественно новый уровень развития человеческой культуры. В связи с этим полезно будет вернуться к наследию Крупской, Коллонтай, Макаренко, Лукача, Лифшица, Ильенкова, Босенко, к современным разработкам Лобастова, касающимся диалектики разумной формы и формирования личности.

Задача выхода за пределы экономической формации как раз и состоит в массовом и планомерном производстве свободного времени и, если хотите, в производстве вечности как свободного времени. ВеЩность или веЧность как мера человеческой жизни, – вот какая альтернатива. Вопрос о свободе в конце концов оборачивается вопросом о том минимальном стандарте в производстве человека, который бы позволил массово производить свободу. Это одно из важнейших орудий в арсенале истории, уже позволявшее победить в крупнейших, хоть и отдельных, битвах, и призванное позволить победить истории в целом – преодолевающему самого себя человечеству. Но оно выпущено из рук, а потому свобода опять маргинальна, негативна и даже убийственна.

Следует подчеркнуть, что образование должно сознательно строиться на гумбольдтовских принципах и на принципах политехнизма, сознательно противопоставляющимся диктующейся капитализмом логике виртуализации как товарно-нетоварного производства человека, – так, чтобы, как подчеркивал Валерий Алексеевич Босенко в книге «Воспитать воспитателя», образовательные заведения были, в первую очередь, пространством новых общественных отношений, которые своей целью ставят исключительно нового человека, обогащенного всеми достижениями человеческой культуры с целостным универсальным мировоззрением, позволяющим ему свободно действовать там, где это нужно. Буржуазное же образование, даже самое элитное, сейчас развивается исключительно по товарно-нетоварной логике виртуализированного капитала, потому само перестает выполнять те мировоззренческие функции, которые выполняло раньше.

Даже там, где оно “идеально работает”, оно производит не что иное, как комплекс фрагментов, из которых должна состоять рабочая сила, выполняющая ту или иную производственную функцию. Более элитное образование, построенное по принципу образовательных услуг, тоже не может и совсем не стремится дать целостной личности (разве что как исключение). Услуги могут дать какой-то объем знаний по определенной тематике, но не больше. Таким образом, даже если говорить об образцах буржуазного образования, на которые можно равняться на уровне принципов, а не отдельных технологий, то окажется, что самыми передовыми они были в XIX веке, когда предполагалась универсальность если не в деятельности, то в мышлении. Гегель и Кант, будучи университетскими профессорами, делали очень много разных вещей, но не оказывали услуги, как, например, парикмахер. То же касается советского учителя и преподавателя.

Поэтому Советская страна и смогла сделать за такое короткое время такой гигантский скачок в своем развитии. Василий Пихорович в статье, посвященной Великой Отечественной войне, говорит о том, что в войне в первую очередь победила учительница, причем, сельская, так как она успела до войны создать новых людей, по-новому осознающих себя как часть общества, ставших хозяевами того культурного достояния, которое для их родителей было в свое время недосягаемой роскошью. На наш взгляд, если не понять эту мысль, то вообще невозможно понять победу социализма над фашизмом. Более того, эта мысль ценна не только касательно той нашей победы. Ее следует рассматривать глубже, касательно сущности социализма как переходного периода вообще. Учитель, пригодный для социализма (от пионера на курсах ликвидации безграмотности до вузовского профессора) – это даже уже не профессия. Это – борец на фронте культурного развития, борец за человека. А поскольку социализм – это как раз борьба за такого человека, образование приобретает силу мощнейшего оружия.

Не только для огромнейшего Советского Союза, но и для маленькой Кубы образование играло именно такую социалистическую роль. Но что это за образование? Фактически социализм справляется со своей задачей и выдерживает напряжение принципа только там и тогда, где и когда все сферы народного хозяйства все больше и больше подчиняются производству человека, а не наоборот. Если смотреть, что есть ценного в теории касательно этого вопроса, то нельзя не упомянуть данную Валерием Алексеевичем Босенко и Эвальдом Васильевичем Ильенковым критику советской системы образования, которая была лучшей в мире. Основной посыл критики заключается в том, что школа и университет должны учить человека мыслить и быть лабораторией будущего относительно общественных отношений. И даже если капитал еще не до конца выполнил свою роль и полностью везде коммунизм построить пока нельзя, социалистическое общество, чтобы не скатиться назад в капитализм, должно обеспечить полный коммунизм в сфере образования, в сфере науки, в медицине, где тоже решительно нужно отойти от практики медицинских услуг, как платных, так и бесплатных.

Медицина в первую очередь должна стать сферой, обеспечивающей для всех и каждого здоровье, позволяющее вести полноценную жизнь. И это тоже становится в условиях соседства и борьбы капитализма и коммунистических тенденций мощнейшим оружием. Это доказала совсем недавняя история маленькой Кубы, которая в самые сложные для нее годы лечила и учила людей во многих странах мира и из многих стран мира в своей стране. Среди этих программ – программа излечения от тяжелых заболеваний детей, пострадавших от аварии на Чернобыльской АЭС, которая не прекращалась даже в самые трудные годы для экономики Кубы, наступившие после распада СССР. Примечательны принципы, на которых Куба оказывала помощь украинским, русским и белорусским детям, в то время когда народу Кубы стало жить труднее.

Фидель Кастро, отвечая на вопрос, почему они помогают заокеанским детям, когда и самим живется трудно, ответил: «Мы делимся не тем, что у нас лишнее, а тем, что у нас есть».

А ведь здоровье – это важнейшее условие возможности свободы. Капиталистическое здравоохранение, если верить лауреату Нобелевской премии по медицине, бразильскому онкологу Драузиллио Варелле, выглядит так: «Сегодня в мире мы вкладываем в 5 раз больше денег в лекарства для мужской потенции и в силикон для женской груди, чем в лечение от болезни Альцгеймера. Через несколько лет у нас будут старухи с большими грудями и старики с крепким членом, но никто из них не сможет вспомнить, для чего это нужно». При этом люди в основном умирают от излечимых, а не от неизлечимых болезней.

Но вернемся к свободному времени. Важно, чтобы вопрос производства свободного времени, вопрос производства свободы как вопрос перехода на новые основания не был заслонен кучей частных вопросов, какими бы важными они ни были, в том числе и вопросом об образовании, который может ставиться и по-другому, и который не раз придется по-другому ставить. Например, как вопрос быстрого обучения специалистов в определенной отрасли, когда они нужны сейчас, а дать универсальное политехническое образование так быстро не получится, и потому ситуативно вопрос об образовании приходится ставить как вопрос производства профессионального кретинизма определенного качества.

Теперь нам осталось ответить на вопрос, как управлять процессом производства и распределением произведенного и, соответственно, как измерять эффективность производства? Мы отчасти уже ответили на него, разбирая первые два вопроса. Однако хотелось бы особо обратить внимание на один момент. Вопрос распределения свободного времени совпадает с вопросом распределения условий для свободы, в том числе и потребительных стоимостей, пока еще это время у общества в дефиците. Здесь как раз и кроется опасность бюрократизации социалистического государства, потому что это распределение неразрывно связано с вещами, вещным характером того, что распределяется, а значит, и определяется, ограничивается этими вещами.

Таким образом, государство, распределяя свободу, тем самым выполняет функцию ее ограничения, пока все общественное производство не выведено за пределы вещной логики и не стало собственно производством общества и только потому – производством вещей, а не производством вещей и только потому – производством общества. Это дает о себе знать особенно в те моменты, когда условия для уничтожения разделения труда еще не созданы в полной мере, и нужно заботиться об их создании. Причем в число этих условий входит, среди прочего, и само существование диктатуры пролетариата. В таких условиях государство ограничивает распределение свободы, в том числе и с помощью капитала как сущностного и существенного общественного отношения, с помощью стоимости как общественного отношения, выступая по отношению к отдельному работающему как коллективный капиталист.

Пока существует нормирование, мера труда и мера потребления – пока эти вещи находятся в руках государства и как коллективного капиталиста, и государства в его функциях прямого распределения, – значит, неравенство в действительности воспроизводится, и при формальном обобществлении реальное обобществление всего процесса производства еще не произошло. Потому при социализме еще существует буржуазное право без буржуазии, а пролетариат является буржуазией по отношению к самому себе, и именно на этой линии лежит фронт внутренней классовой борьбы социалистического общества, поражение в которой ведет к реставрации классов. Но такое нормирование и такое принуждение являются необходимыми в той мере, в какой еще существует внешне-вещное принуждение. Особенно когда вопрос становится остро во время попыток задавить социалистическую революцию с помощью военной силы.

Но пролетариат, не преодолевая себя, сам порождает свое-другое – буржуазию, таким образом оказываясь реакционным классом. Потому, с одной стороны, возможны всяческие злоупотребления, которыми страдали советские чиновники, а с другой стороны, капитал и товарное производство стихийно развивается в капитализм. Поэтому диктатура пролетариата, распределяя свободное время, противостоит как свободе, так и капиталу. Но, по мере создания свободного времени, государство само по себе становится излишним, потому что на пространстве свободного времени ему как внешнему аппарату принуждения уже вообще нет места.

Источники

1. Бодрийяр, Ж. Общество потребления. Его мифы и структуры: пер. / Ж. Бодрийяр. – Москва: Культурная революция, Республика, 2006. – 269 с.

2. Босенко, А. В. Случайная свобода искусства / А. В. Босенко. – Киев: Химджест, 2009. – 584 с.

3. Глушков, В. М. Макроэкономические модели и принципы построения ОГАС / В. М. Глушков. – Москва: Статистика, 1975. – 160 с.

4. Ленин, В. И. Государство и революция: Учение марксизма о государстве и задачи пролетариата в революции / В. И. Ленин // Ленин В. И. Полное собрание сочинений / В. И. Ленин. – 5-е изд. – Т. 33. – Москва: Издательство политической литературы, 1974. —С. 1-120.

5. Маркс, К. Экономически-философские рукописи 1844 года / К. Маркс // Маркс К. Соч.: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – Т. 42. – 2-е издание. – Москва: Политиздат, 1955. – 1981.

6. Гевара, Э. Ч. Статьи, выступления, письма / Э. Ч. Гевара; пер. с исп. Е. Вороновой и др. – Москва: Культурная революция, 2006. – 560 с.

7. Провозин, А. Г. Приключения здравого рассудка / А. Г. Провозин. – URL: http://proriv.ru/articles.shtml/guests7prikl_zdravras (дата обращения: 21.12.2021).

8. Engels. Что такое коммунизм? – URL: https://zarya.xyz/chto-takoe-kommunizm/ (дата обращения: 21.12.2021).

Раздел 2

Проблема становления чувственности как производства целостного коммунистического человека

Эстетика и коммунизм

В свое время молодой Г. Лукач правильно отметил идею актуальности революции как важнейшую идею марксизма – то главное, что роднит Маркса и Ленина: «С одной стороны, ни Маркс, ни Ленин никогда не представляли себе актуальность пролетарской революции и ее конечные цели таким образом, будто теперь их можно произвольно осуществить в любой произвольно выбранный момент. С другой стороны, однако, именно актуальность революции служила для них обоих единственно надежным критерием правильности решения любого повседневного вопроса» [1]. Но ближайшие цели абсолютного большинства современных коммунистов (во всяком случае, коммунистов по самоназванию) отнюдь не подчинены цели свершения революции (именно свершения революции, а не взятия власти, хотя даже последнее заботит далеко не всех) – порождения действительного коммунистического общества, где свободное развитие каждого является условием развития всех. Тем более не волнуют их, к сожалению, теоретические вопросы, без разработки которых в этом деле никак не продвинуться.

Следует отметить, что вопросы теории вообще мало занимают представителей политического коммунизма в странах бывшего СССР. Эту проблему подробно разбирает автор серии статей De Politica [2].

Что же касается вопросов уничтожения общественного разделения труда, то и «экономическая» сторона дела, и собственно содержательная – производство свободного времени как производство универсального человека, представляется, в лучшем случае, делом далекого будущего. В то время, как сейчас те, кто считает себя вправе говорить от имени марксизма, предпочитают любить пролетариат именно в его качестве пролетариата – то есть как класс буржуазного общества, а не как могильщика всех классов. Тем не менее, актуальность пролетарской революции ставит в ближайшую повестку дня вопросы уничтожения пролетариата как класса, создание свободного человека не только от классового гнета, а свободного по существу – как самодеятельного коллективного творца, действующего по меркам свободы, где каждый в свою очередь является не просто частичным индивидом, а представителем всего этого общества.

Эта задача предполагает обобществление всей духовной, в том числе и чувственной культуры. И тут уже не просто экономика становится педагогикой, а выходящее за рамки экономики обобществление культуры на уровне личности, причем, по логике этой культуры, становится острейшей необходимостью. Поэтому в теории вопросы логики и природы человеческой чувственности, проблема идеального (проблема тождества мышления и бытия), проблема свободы являются вопросами первостепенной важности, но только при условии, если понимать их как вопросы становления коммунизма.

В этом смысле Г. Лукач, М. Лифшиц и А. Канарский мыслили в первую очередь не как специалисты по эстетике, а как коммунисты в области теории. А. Канарский так прямо и говорит о задачах эстетики: «Вместе с тем вряд ли можно уже вести речь о какой-то особой «логике чувственной культуры», отличной от логики формирования культуры целостной личности – человека коммунистического типа вообще. Для эстетики как науки это означает, что методологически верно решить поставленную задачу она в состоянии лишь при условии значительного углубления своих философских основ и – главное – органического сближения ее с теорией научного коммунизма» [3, с. 198]. Канарский рассматривает все специфические проблемы эстетики как проблемы становления самоценной и самоцельной деятельности коммунистического характера.

Э.В. Ильенков в своей книге «Искусство и коммунистический идеал» [4] тоже ставит задачу именно так, выясняя, за какие сущностные силы человека «отвечает» искусство, и роль этих сущностных сил в деятельности человека вообще, а не только в искусстве. Он пытается выяснить место и роль красоты в становлении нового человека: «Красота продукта появляется лишь там, где действие совершается сообразно некоторой цели, а не под давлением внешних обстоятельств. Поэтому развитое чувство красоты и выступает как верный критерий свободной реализации цели, выражающей действительную, а не мнимую необходимость, а эстетическое воспитание человека способствует превращению индивидуума из пассивного объекта внешних воздействий, из «винтика» механизма общественной жизни – в самодеятельного субъекта исторического действия, в творческую индивидуальность» [4].

М. Лифшиц ставит вопрос так: «Но возможна «гармония» или «симфония» человека и средств его. Да и вообще трагедия предполагает «wahre Mitte». Это преимущественно область искусства и красоты. Переход в другое, в предмет, без насмешки предмета, без противоположной крайности. Но такое состояние – проблема, цель, идеал…» [5, с.54]. Таким образом, проблема эстетического идеала в частности и проблема идеального вообще в данное время может быть продуктивно поставлена, только если она совпадает с проблемой становления коммунизма, причем, не идеи коммунизма, а действительного коммунизма. В этой связи, на наш взгляд, огромную ценность представляет замечание Маркса о том, что «все движение истории есть, с одной стороны, действительный акт порождения этого коммунизма – роды его эмпирического бытия, – ас другой стороны, оно является для мыслящего сознания постигаемым и познаваемым движением его становления» [6]. Эта мысль ценна не своей исторической ретроспективностью, не тем, что эмпирические роды коммунизма – островки свободной коммунистической деятельности – можно найти чисто эмпирически во всех предшествующих исторических эпохах, а для понимания превращения всей предшествующей истории, то есть предыстории, в собственно историю, превращения эмпирических родов коммунизма в тотальность коммунизма. Но для этого необходимо освоить логику производства эмпирического бытия коммунизма, поскольку коммунизм, не как идея, а как общественное бытие не может быть коммунизмом вообще, неким абстрактом, а лишь единством многообразных особенных форм неотчужденной человеческой деятельности. Для теоретиков бессмысленным делом является сочинение этих эмпирических форм коммунистической деятельности в условиях предыстории, они не могут быть придуманы, а могут только родиться. Но теория может выделить основные моменты логики их производства.

Этими моментами является небезразличность деятельности – ее чувственная наполненность. Такая деятельность всегда является деятельностью по меркам истины, добра и красоты. В этом смысле ее целью всегда является идеальное. На наш взгляд, отличительной чертой таких эмпирических форм коммунизма является то, что, в отличие от отчужденного труда, идеальное – совершенное в своем роде, наиболее соответствующее своему понятию по Платону, которое, по Гегелю, находится в ведении эстетики, а не логики, и идеальное в своем другом, традиционном для философии значении, как относящееся к «миру идей», в конечном счете эмпирически совпадают как предмет и цель деятельности. То, что идеальное (Ideelle) и идеальное (Ideale) – это не одно и тоже, очень важно, но не менее важно как одно становится другим, важны те условия, при которых Ideelle и Ideale совпадают. Идеальное, таким образом, выступает и как отражение (представление, выражение) материального в материальном – деятельное отражение объективной реальности, и как идеальная цель деятельности, с которой она должна сообразовываться, и как эстетический идеал. В этом заключается важнейший момент преодоления разделения труда, его отчужденности от идеального во всех смыслах слова, и самоценность деятельности вне зависимости от того, что именно делается.

Вторым важнейшим определением коммунистической деятельности, как мы уже много раз отмечали выше (эмпирических родов коммунизма), является свобода. В классовом обществе свобода почти исключительно возможна лишь в сфере производства идеального, во всяком случае, только для этой сферы производится общественное пространство и возможность для свободы, поэтому именно в этой сфере встречаются формы эмпирического бытия коммунизма. Но именно способ материального производства определяет эту свободу, в смысле, ставит для нее предел, определяет как условия для нее, так и бытие безусловной свободы.

Здесь следует отметить, что неверно было бы утверждать [7], будто бы идеальный и материальный моменты человеческой деятельности равноправны в труде как таковом и, уж тем более, на уровне деятельности общества как целого, и что они в принципе могут быть таковыми в обществе, где отсутствует разделение труда. Конечно же, идеальный момент присутствует в любой деятельности как момент целеполагания, если только целеполагание не лежит за пределами этой деятельности (для работника, который только продает рабочую силу, его собственная цель вовсе не совпадает с целью производства), но дело тут в другом. Во всяком случае способ производства материальной жизни определяет способ производства идеального. И с этим приходится считаться.

Это важно в практическом плане, потому что, хотя идея и становится материальной силой, когда она овладевает массами, сама она есть результат осознания материальных сил в процессе их действия (результат взаимодействия материального с материальным). Другими словами, чтобы изменить способ производства идей, нужно изменить способ производства материальной жизни. Только так, а не наоборот. Наоборот ничего не выйдет. Материалистическое решение основного вопроса философии превращается, таким образом, в проблему производства коммунизма.

Например, сколько бы мы сейчас не пропагандировали диалектику (то есть действовали идеально), она не станет от этого обыденным мышлением, а производство диалектического мышления пока так и будет кустарным, если так можно выразиться, делом. Эта кустарщина, конечно, очень важна, и от нее во многом зависит будущее. Но мы должны понимать, что диалектически мыслящие люди не будут массовым продуктом при таком, как сейчас, способе производства материальной жизни и соответствующем ему способе производства сознания. Например, религия как форма общественного сознания не отомрет, пока не изменится способ производства материальной жизни.

На наш взгляд, Ильенковское определение идеального [8] достаточно для общего решения основного вопроса философии, где нужно этот переход одного в другое просто отметить и зафиксировать. Но такое общее понятие об идеальном важно, но не достаточно для решения проблемы становления коммунистической чувственной деятельности. Для проблемы коммунизма, далеко выходящей за пределы философии и вообще всех отдельных форм общественного сознания, нужно не просто зафиксировать направление перехода материального в идеальное, но и выдвинуть идеи по практическому совершению этого перехода. И тут очень важны частные идеи на этот счет. Важны идеи по формированию тех или иных эмпирических форм коммунизма, так как всегда не все материальное в одночасье переходит во все идеальное, а всегда – в каких-то особенных формах. Важны, например, такие идеи, как у Макаренко: «Любовь – это обычное ДЕЛО, которое нужно правильно организовать».

Царство свободы – тотальный коммунизм, характеризуется, если так можно выразиться, сдвоенностью способа производства материальной жизни, а потому и только потому производства способа производства идеального во всеобщественном масштабе. Общественное сознание может определять общественное сознание, только определяя общественное бытие. Таким образом только и можно организовать производство идеального как достояния всех и каждого. Причем, последнее нельзя понимать как нечто отдельное от целостного человека, как какое-то идеальное вообще, а только как момент будущей деятельности материального человека в материальном же мире. Дело заключается именно в сознательном производстве целостного человека – универсально действующего, чувствующего, думающего. Такая деятельность, вне зависимости от того, что именно делается, будет осуществлением коммунизма и будет подлинно-эстетической деятельностью, деятельностью по производству будущей свободы, будущего целеполагания, будущей чувственности. По большому счету, это предполагает, что любой труд должен быть с прицелом не на нынешнее идеальное, а на будущее идеальное – должен быть производством и идей, и идеала.

Для становления коммунизма так важно освоение всей той чувственной культуры, которая развивалась в художественной, в самом широком смысле слова, сфере. Понимание и освоение логики развития и освоения этой культуры как логики формирования универсальной личности, чувствующей и действующей универсально, по меркам свободы, истины, добра и красоты – важнейшая задача как для теоретического, так и для практического коммунизма.

Источники

1. Лукач, Г. Актуальность революции / Г. Лукач. – URL: https:// www.marxists.org/russkij/lukacs/1924/lenin/02.htm (дата обращения: 21.12.2021).

2. Podlipski, W. De politica (О политике) / W. Podlipski. – URL: http://propaganda-journal.net (дата обращения: 21.12.2021).

3. Канарский, А. С. Диалектика эстетического процесса / А. С. Канарский. – К., 2008. – 378 с.

4. Ильенков, Э. В. Искусство и коммунистический идеал / Э. В. Ильенков. – URL: http://caute.ru/ilyenkov/texts/iki/index.html (дата обращения: 21.12.2021).

5. Лифшиц, М. Что такое классика? / М. Лифшиц. – М.: Издательство «Искусство XXI век», 2004. – 512 с.

6. Маркс, К. Экономически-философские рукописи 1844 года / К. Маркс // Маркс К. Соч.: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – Т. 42. – 2-е издание. – Москва: Политиздат, 1955–1981.

7. Мареев, С. Труд как единство материального и идеального / С. Мареев. – URL: http://caute.ru/ilyenkov/mater/snm.html

8. Ильенков, Э. В. Проблема идеального / Э. В. Ильенков // Вопросы философии. – (1979). – № 6. – С. 128–140. – URL: http://caute.ru/ilyenkov/texts/vf/prideala.html (дата обращения: 21.12.2021).

Проблема идеального и теория отражения

Рассматривая превращение материального в идеальное, было бы методологически неправильно обойти молчанием теорию отражения. Теория эта не является, на наш взгляд, достаточно разработанной концепцией. Во время ее появления она, по сути, была всего-навсего логическим допущением: «логично предположить, что вся материя обладает свойством, по существу родственным с ощущением (и мышлением – М.Б.), свойством отражения» [1, с. 91]. И, хотя это допущение логически выверено и опирается на серьезную философскую материалистическую традицию, Ленин далее не развивал эту мысль в отношении материального отражения и ничего более подробного и содержательного по этой теме не сказал. Он говорил только о мышлении как о деятельном отражении, но не об отражении в природе.

Впрочем, любая новая серьезная теория, на наш взгляд, является всего лишь одной (или парочкой) новой масштабной идеей, имеющей методологическое значение, позволяющей по-другому видеть предмет, к которому она относится. Далее в процессе развертывания выясняется ее место во всем теоретическом наследии, на которое она опирается, ее отношение к другим идеям, существующим в качестве методологического принципа по отношению к своему предмету, к выводам, полученным с помощью их, к эмпирическому материалу. Последний, однако, тоже является идейно обработанным, потому, даже имея дело с ним, новая методологическая идея всегда находится в критическом «возбуждении» по отношению к тому способу, которым он был добыт. Такое активное применение идеи и является живой жизнью той или иной теории.

Например, методологической идеей марксовой критики политической экономии было утверждение, что наемный работник продает не свой труд, а рабочую силу, стоимость которой меньше, чем стоимость, которая создается в результате потребления рабочей силы – в процессе труда. Маркс в «Капитале» [2] постоянно ссылается на других политэкономов, отмечая, что другие важные идеи для понимания сущности капитализма были впервые высказаны тем или иным автором. Но авторство вышеупомянутой идеи принадлежит ему. И эта идея послужила той “оптикой”, через которую он был вынужден пересмотреть всю доселе существовавшую политическую экономию и взглянуть на экономическую жизнь современного ему общества, чтобы, в конечном счете, открыть экономический закон его движения. А вместе с другой, не менее важной идеей того, что закон этот не от века дан и не «прописан» в так называемой «природе человека», а изменяется в результате деятельности людей, причем, закономерно (диалектически-материалистическое понимание истории), стало возможным открыть и логику изменения закона, опираясь на методологическое достояние классической немецкой философии.

Так вот, идей, которые могут служить оптикой для рассмотрения материи в целом и отношения идеального к материальному, в принципе не так много. Самые общие из них соответствуют генеральным направлениям в решении основного вопроса философии. Более «специальные» теории так или иначе укладываются в логику развертывания того или иного принципа. Это относится и к материалистической теории отражения.

Важно отметить, что при том, что идея отражения является всеобщей, то есть распространяется на материю в целом, причем, не только на материю как целое, но и на все формы движения в частности, Ленин ничего не говорит о специфике отражения, характерной, например, для физической или химической формы движения материи.

Это не удивительно, так как свое заявление в работе «Материализм и эмпириокритицизм» он делал от имени философии, и не просто какой угодно философии, а от имени философии диалектического материализма. Такая философия, как мышление о мышлении, не может и не должна судить о специфике отражения в той или иной определенной форме движения материи. Тут Ленин вслед за Энгельсом отрицает претензии на состоятельность какой бы то ни было новейшей натурфилософии или мировой схематики и предоставляет эту задачу исключительно в ведение положительных наук. «Не может быть никакого сомнения в том, что Ленин, настаивая на понимании диалектики как логики и теории познания «современного материализма» и отметая с порога все разговоры о «всеобщих теориях бытия», отстаивал и подлинную суть позиции Энгельса, изложенной в «Анти-Дюринге», поскольку эту позицию позитивисты как раз и старались всячески фальсифицировать именно в духе «всеобщей теории бытия», чтобы затем противопоставить ей свою – «новую» – всеобщую теорию бытия, «новую» мировую схематику, соответствующую де новейшим достижениям науки», [3, с. 107], – отмечал в свое время Э.В. Ильенков. Сомнений-то нет, однако на эту сторону дела не лишне было обратить внимание и во времена Ильенкова, и сейчас, учитывая, что состояние теоретической мысли в лучшую сторону не изменилось.

Что же касается отражения для биологической, химической и физической формы движения материи, то философия просто не может с помощью своих собственных средств изучать его и вообще изучать его специфику. Это уже вне компетенции философии и относится к предмету положительных наук. Потому по отношению к природе со стороны философии теория отражения может быть разработана только в самой общей форме, где зафиксировано то, что характерно для отражения вообще, а если быть точнее, для процесса познания отражения.

Что касается наук о человеке и человеческом обществе, каждая из них тоже имеет дело с отражением как характеристикой своего предмета, причем, не всегда с идеальным, находящимся в компетенции философии. И если отражение как общее свойство всей материи вовсе не очевидно, когда речь идет о неорганической природе, то по отношению к обществу подвергать сомнению существование отражения можно только с позиций последовательного субъективного идеализма (но с последовательным субъективным идеализмом спорить бессмысленно). Для идеализма объективного и для материализма отражение, хотя бы в форме отражения внешнего мира в головах людей, или идеи во внешнем по отношению к ней мире через деятельность, – не просто факт, с которым не только нельзя не считаться, а факт, без понимания которого попытки что-либо понять в жизни общества заведомо обречены на неудачу.

Это говорит в том числе и в пользу того, что теория отражения в философии не может быть исчерпана упомянутым в самом начале общим логическим допущением. На то же обстоятельство указывает и то, что диалектика как логика и теория познания современного материализма вовсе еще не «работает» здесь как теория познания, если она ограничивается тем, что просто выдвигает идею отражения как общего свойства всей материи.

Именно поэтому Ленин далее говорит о деятельном отражении, разворачивая мысль Маркса о том, что современный материализм должен рассматривать действительность чувственности как человеческую чувственную деятельность, практику субъективно. Отражение, таким образом, оказывается деятельной способностью человека, моментом и условием существования деятельности как таковой. Причем речь здесь уже идет не только об отражении в целом, а о появлении и «функционировании» мира идеального в представлении (тут представленное не синоним воображаемого, это слово следует понимать буквально) отражения вообще, как идеи.

Дальнейшую разработку теории отражения предпринял Тодор Павлов, скромно отмечая, что это была лишь попытка осмыслить отражение как таковое. На наш взгляд, попытка эта очень интересная и безусловно заслуживает самого пристального внимания. Хотя некоторые моменты могут показаться спорными, Павлов отмечает ряд важных моментов для понимания отражения, не допускающего ни редуцирования одних форм отражения к другим, ни противоположного распространения одного из видов отражения на материю в целом, подчеркивая, что оно качественно различно для каждой формы движения материи. Он также подчеркивает, что человек как высшая форма движения материи всегда имеет дело со всеми специфическими формами отражения, всегда участвует в них. Именно поэтому он считает очень важным отделить мышление, то есть собственно-человеческую форму отражения, от тех, которые характерны для человека не как для человека только, а как для природного существа. Этот момент, на наш взгляд, очень важен. На него же обращали внимание и советские психологи, разрабатывая теорию отражения применительно к предмету своей науки.

Бросается в глаза то, что книга Павлова [4], если так можно выразиться, гносеологична, то есть посвящена именно теории познания. В заглавия основных разделов автор вынес следующие проблемы: «Единство материи и сознания», «Единство предмета и образа», «Единство теории и практики», «Единство философии и специальных наук», «Определение истины». Это, на наш взгляд, достоинство, а не недостаток его работы. Однако специальный разбор его работы следовало бы сделать в другом месте, впрочем, как и работ других авторов.

Здесь же хотелось бы только обозначить ряд важных для нас положений, связанных с методологическими возможностями теории отражения.

1. Человеческая практика способна сделать вещи, относящиеся к любой форме движения, материалом для отражения идеального, а также сделать любую форму движения материи средством для идеального отражения. Тем самым она включает в себя все виды отражения, а значит, она включает их и в содержание мышления как своей собственной сознательной формы отражения. Но сознательное отражение само является лишь моментом идеальной стороны процесса, который, в свою очередь, является не единственным отражением, находящимся в составе предметно-преобразующей практики.

2. Именно поэтому важно отделить идеальное от чисто материального отражения как свойства материи, родственного мышлению, но не тождественного ему, так как законы функционирования идеального иные. Они определяются исключительно способом бытия, деятельной социальной формой движения материи, а не тем, что есть общего у всех форм отражения (а значит, и форм движения материи) как таковых, и не физическими, химическими или биологическими свойствами отражения (которые снимаются, подчиняются социальным и т. д.). Тут следует принять во внимание замечание Тодора Павлова о том, что человеку присущи виды отражения, характерные для всех форм движения материи, поскольку он относится не только к социальному миру, но и является живым существом, состоящим из химических соединений и т. д. Социальная форма движения материи все эти стороны подчиняет себе и тем самым снимает, а снятие здесь означает специфический способ сохранения их. Родственность отражения во всех формах движения материи, в том числе проявляющаяся в материальной трудовой деятельности человека, где человек действует в природе как природная же сила делает вопрос идеального отражения более сложным, чем это может показаться на первый взгляд.

3. Тем более, что в родственности различных видов отражения и заключается основная путаница, например, отождествление мышления с работой компьютера. Современная компьютерная память, способы передачи информации и автоматические системы управления – это ведь тоже отражение, во всяком случае, именно это свойство материи положено в основу их работы. На этом пути людьми еще многое будет освоено в самых различных областях.

Но эти технологии являются реально абстрагированным в человеческой деятельности отражением как чисто материальным (не идеальным) процессом. И не меняет дела тот факт, что эти чисто материальные процессы могут служить, а могут и не служить материалом для процесса идеального. Они могут служить примерно так, как мрамор для статуи или краски для образа, создающегося на картине, как чернила и бумага, как материальное тело любого товара для представления стоимости. Но материал, в основу которого положено отражение, – сам воплощающий отражение, служащий для выражения идеального, при этом остается самим собой – то есть чисто материальным. В этом смысле мы имеем дело с двойным в своей основе отражением – с выражением идеального в материальном отражении. Но это не меняет и не исключает принципиальной противоположности материального и идеального.

4. Таким образом, теорию информации мы считаем просто не имеющей отношения к нашему предмету (а предмет этот всецело идеален), точно так же, как к нему не имеют отношения специальные знания в области электроники, схемотехники, робототехники и т. д. Все эти вещи относятся к предметам, которые являются внешними по отношению к идеальному и к способу его производства в данном общественном целом. Они, конечно, важны, но именно как условия, которые не входят в состав предмета и не являются самим предметом.

5. Имеющаяся (до сих пор не изжитая) путаница в данном вопросе обуславливается тем, что обыденной философией (главным образом) для ученых пока еще остается позитивизм, склонный не только класть последние достижения науки и техники в основу философии, но именно абсолютизировать их, распространять за пределы того материала, на котором эти завоевания были достигнуты. Рассматривать все в мире только под углом зрения теории информации – это то же самое, что рассматривать все только под углом механики. Суть подхода одна и та же. Она заключается в игнорировании того, что делает этот предмет именно этим предметом (например, организм организмом, а не механизмом, идеальное и, в частности, мышление – мышлением, а не операциями по получению и обработке информации). Практика смешивания таких вещей очень опасна.

6. Однако освоение материального отражения, очевидно, создает новые условия для производства и функционирования идеального, делает богаче материал, попадающий в поле идеального, является условием создания новых форм коллективности в этой области. Ничего удивительного здесь нет, ветряная мельница и паровая машина тоже играли известную роль в развитии соответствующих форм коллективности. Однако коллективность и ее технические условия – это совсем не одно и то же и требует разного подхода к изучению и уж, тем более, к их практическому освоению.

7. В общих чертах строгое разграничение материального и идеального, как это ни странно, учитывая то, что для субъективного идеализма нет ничего вне сознания, легло в основу идеализма вообще, как объективного, так и субъективного. Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме» не случайно обратил внимание на слова Беркли о том, что «холодное», «горячее», «мягкое», «твердое», цвет, вкус и тому подобное – это «идеи», и потому они не могут существовать вне ума, воспринимающего их. Беркли в цитируемом Лениным сочинении подчеркивал, что нельзя говорить о существовании вещей без их отношения к тому, что их кто-либо воспринимает. А воспринимать здесь – означает – иметь в своем сознании определенный круг идей. Хорошо известно, что такой взгляд на мир является продолжением в определенном направлении взглядов представителей сенсуалистического материализма. Однако же в определенном отношении, при всей своей ошибочности, он имеет свою одностороннюю долю правоты по отношению к такому материализму. Эта правота заключается только в одном: идеи и то, что вне идей, это не одно и то же. Это вещи совершенно разные, друг к другу не сводимые посредством установления простого соотношения. Для субъективного идеализма Беркли и Юма между идеями и чем-то вне их есть непроходимая пропасть. Она обоснована в соответствии с фундаментальным правилом формальной логики – законом тождества: А=А, идея всегда равна сама себе, то есть идее, а не чему-то другому. Таким образом, признание материального – это противоречие, а противоречие, как известно, в формальной логике является синонимом ошибки. Таким образом, субъективный идеализм является законнорожденным детищем формальной логики. Признать внешний мир и признавать идеальность идеального можно только допустив противоречие и поставив вопрос о тождестве мышления и бытия, учитывая их противоположность. Это было сделано представителями немецкого классического идеализма, в том числе и Фихте. У него «Я» – сознание, в котором существуют идеи, порождает «не Я», противопоставляет себе «не Я» – материальный мир, которому неоткуда взяться, кроме как из «Я». То есть А перестает быть равным А и, как минимум, начинает включать в себя и «А», и «не А» («Я» и «не Я»), и поскольку «А» вместе с «не А» уже не есть «А», то ничего принципиально не изменится, если просто написать «А есть не А». Не удивительно, что Фихте от субъективного идеализма движется к объективному. Та же самая логическая схема и у Гегеля, да и в любой концепции творения материального мира сознанием. Ведь последовательный и непротиворечивый субъективный идеализм, по большому счету, не признает никакого творения, то есть появления из чего-то чего-то, что им не является, А всегда равно А. Для религиозного сознания, если оно опирается на ту же формальную логику, противоречивость творения является свидетельством того, что это чудо, неподвластное разуму человека. Но это уже другой вопрос. Важно, что логическая схема, допускающаяся и основывающаяся на противоречивости, роднит философию лучших представителей объективного идеализма с материализмом Маркса.

В отличие от материализма, опирающегося на формальную логику, который в согласии с нею не признает идеальность идеального, то есть что идеальное не есть материальное, в основе решения основного вопроса философии тут лежит логика, признающая противоречие. Тут тоже А есть не А. И этим схватывается движение, превращение, творение. Вот так и получилось, что загадку тождества мышления и бытия и марксов материализм, и умный идеализм ищут в одном и том же – в творении. Только направленность этого творения другая, так как другой является ведущая, творящая сторона противоречия – материя. И таким образом ставится не только вопрос о ее субъектности, как самой себя познающей. Именно таким образом: «Философы лишь различным образом объясняли мир; но дело заключается в том, чтобы изменить его». И вопрос этого тождества становится для марксизма вопросом бытия человека-творца как полномочного представителя материи, и вопросом о том, каким образом, то есть как он сам творит все идеи, которые появляются в его сознании, изменяя общественное бытие.

8. В свете теории отражения вопрос насчет атрибутивности мышления может предстать следующим образом: почему именно мышление, а не отражение вообще является именно атрибутом, а не модусом субстанции? Мышление (правильнее, наверное, было бы сказать – идеальное вообще, а не только мышление) характерно только для деятельного общественного субъекта, в то время как отражение в том или ином виде с точки зрения теории отражения характерно для всех форм движения материи. Так почему же тогда мы только один из видов рассматриваем не как модус, а именно как атрибут материи, да еще и в определении материи берем ее (материаю) как противоположность идеальному? То есть материя, получается, вся целиком противостоит всего лишь одному из видов характерного для нее свойства. Не является ли это непоследовательным материализмом? На это следует ответить, подчеркнув два важных момента. Первый связан с универсальностью идеального отражения, которое всю материю, все ее модусы и атрибуты делает своим содержанием. Она определяется универсальностью деятельности как способа бытия человека (для процесса вообще в отражении важно не только отражаемое, отражение и материал отражения, а и процессы опосредования). Более того, следует еще раз отметить, что атрибутивность идеального заключается как раз в том, что любой модус материи является принципиально отражаемым в идеальном, и принципиально могущим быть материалом для отражения идеального (в той или иной степени, более или менее пригодным, но любой, по мере освоения соответствующей формы движения материи и вхождения ее самой в содержание идеального). Ни один из других видов отражения не выходит за пределы своей формы движения материи, а потому подчинен логике именно этой формы движения, а не логике материи вообще. Идеальное же определяется в конечном счете материей вообще, а не просто является эпифеноменом социальной формы движения материи. В этом смысле М. Лифшиц был прав и, кстати, абсолютно согласен с Э. Ильенковым. Однако делать отсюда выводы об идеальном в органической и неорганической природе и о том, что человек в своей деятельности только выявляет это идеальное, было бы неправильно. Идеальное – всецело продукт деятельности, оно не является ни продуктом, ни характеристикой низших по отношению к социальной форм движения материи. Идеальное – не продукт форм движения материи, а продукт их освоения.

Источники

1. Ленин, В. И. Материализм и эмпириокритицизм. Т. 18 / В. И. Ленин // Полное собрание сочинений. Издание пятое. – Москва: Изд. полит, литературы, 1961. – 113 с.

2. Маркс, К. Капитал. Критика политической экономии: пер. с нем. / К. Маркс // Маркс К. Соч. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2-е изд. – Т. 23. – Москва: Издательство политической литературы, 1961. – 906 с.

3. Ильенков, Э. В. Диалектика и мировоззрение «Материалистическая диалектика как логика» / Э. В. Ильенков. – Алма-Ата, 1979. – § 1. – С. 103–113. – URL: http://caute.ru/ilyenkov/texts/dimira.html (дата обращения: 21.12.2021).

4. Павлов, Т. Теория отражения. Основные вопросы теории познания диалектического материализма / Т. Павлов. – Москва: Иностранная литература, 1949.

Эстетика: идеализм и идеальность идеального

Категория идеального – важнейшая не только для философии как мышления о мышлении, но и для эстетики как науки о человеческой чувственности и чувственном познании. Другие категории эстетики, как то небезразличное и безразличное, прекрасное и безобразное, возвышенное и низменное и т. д., невозможно разрабатывать, не поняв природы идеального, поскольку предмет эстетики не только относится к категории идеальных явлений, но и охватывает собой переход (процесс перехода) материального в идеальное и обратно. Ведь переход – это же и граница, и нарушение границы материального и идеального.

Потому вопрос об идеальном – это и вопрос об идеальности идеального, то есть о той разграничительной «линии», которая принципиально отделяет класс идеальных явлений от явлений чисто материальных в деятельности человека, и вопрос о его (идеального) материальности. На этот счет современный материализм, собственно, уже высказывался довольно четко, емко и коротко. «Под “идеальностью” или “идеальным” материализм обязан иметь в виду то очень своеобразное и строго фиксируемое соотношение между двумя (по крайней мере) материальными объектами (вещами, процессами, событиями, состояниями), внутри которого один материальный объект, оставаясь самим собой, выступает в роли представителя другого объекта, а еще точнее – всеобщей природы этого объекта, всеобщей формы и закономерности этого другого объекта, остающейся инвариантной во всех его изменениях, во всех его эмпирически очевидных вариациях», – подчеркнул [1] в свое время от имени диалектического материализма Эвальд Ильенков.

Он также специально обращал внимание на то, что идеальное – это всеобщее и в этом смысле все-обязательное для человеческой практики вообще, всеобщественное: «Несомненно, что “идеальное”, понимаемое как всеобщая форма и закон существования и изменения многообразных, эмпирически чувственно данных человеку явлений, в своем “чистом виде” выявляется и фиксируется только в исторически сложившихся формах духовной культуры, в социально значимых формах своего выражения (своего “существования”), а не в виде “мимолетных состояний психики отдельной личности…”» [1].

Однако только на этом разработка проблемы идеального, даже для специфических нужд эстетики, вовсе на заканчивается. Об этом свидетельствует, например, спор в эстетике между объективистами, которые считают красоту характеристикой самой природы (в духе созерцательного материализма), и субъективистами, которые рассматривают ее исключительно как характеристику человеческой деятельности (в худшем случае, человеческого восприятия, но этот случай уже не претендует на то, чтобы быть материалистическим подходом к проблемам эстетики), забывая о том, что эта деятельность не беспредметна, а осуществляется как «обмен веществ» между человеком и не просто окружающей человека природой, а материей как таковой.

Вопрос также стоит о реальности и действительности идеального (что не одно и то же, так как реальность может быть и недействительной) как измерения социальной жизни. Но не только ее, а материи вообще. А ведь вопрос этот не такой уж простой, и провести методологически-материалистическую линию в каждом отдельном случае бывает очень сложно. Соотношения между какими именно материальными процессами порождают идеальное и определяют его логику и его специфику как своего другого и этих материальных процессов, и материи вообще, если речь идет о чувствах?

Поэтому проблема идеального в эстетике должна стоять и как вопрос о необходимых и достаточных условиях существования и развития каких бы то ни было идеальных явлений, определяющих их логику. В том числе, и в той особенной предметности, которая относится к чувственному, и как вопрос о логике движения этих условий, и как вопрос о содержании чувственного, на чем настаивали и Э. Ильенков, и М. Лифшиц, и А.Канарский. «Чувственное – это не просто безразлично созерцаемая или воспринимаемая предметность деятельности человека. Это – особая предметность, прежде всего в том смысле, что с ней связано и обнаружение определенных ценностей существующего (будь то в виде свойств, качеств или особенностей вещей) и – что очень важно – обнаружение такого состояния человека, которое в отношении не только самого человека, но и общества выступает как подлинно непосредственное или по-человечески самодельное» [2].

Тут важно отметить различие и даже противоположность предметности и вещности, хотя на эмпирическом уровне предметность может и выступать как вещность, и на протяжении долгого периода, когда вещи и движение вещей отделяются от движения людей (товарное производство), именно так и выступает. Но если вещность предполагает частичность деятельности, предметность чувственного предполагает преодоление частичности и частности, и только в этом случае мы имеем дело с «возгонкой» (по терминологии А.В. Босенко) ощущений, какими бы сложными они ни были, собственно к чувствам. Чувственность как раз и находится и существует не просто как идеальное или как материальное, а именно как переход одного в другое, как преодоление вещности в предметности человеческой деятельности. Таким образом, природа и сущностные силы человека делаются для него предметом только в преодолении частичности вещей, то есть в достройке человека до целостности на уровне общества, пусть даже сама по себе эта «достройка» чисто идеальна.

Этот процесс проходит за спиной его агентов, как взаимодействие разных видов отчуждения. Достройка до целостности есть восстановление общественного человека как целостного существа. Но если целостность утрачена, то есть человек отчужден от того или иного измерения своей собственной сущности, то и «достраивание» только и может проходить в отчужденной форме. Оно само может быть только особым видом отчужденного бытия сущностных сил человека. Притом эта разновидность отчуждения не только интегрирующая, но и находящаяся в отрицательной связи со всеми другими видами отчуждения, и только потому, что она находится в отрицательной связи именно со всеми видами отчуждения, она и может быть интегрирующей. Если бы такой достройки, такого «самовосстановления» не было на протяжении всей предыстории, то вообще невозможно было бы говорить об обществе как таковом, о движении общества, об акте порождения человека. Нельзя было бы говорить о закономерностях общественного развития как о ее собственных, определяемых и самополагаемых социальной, а не какой-либо другой формой движения материи.

В лучшем случае, к обществу была бы применима мерка механицизма, то есть мерка индивидная, а не общественная. А это – только мерка внешней целостности общества как соединения деталей, а не определяемая его внутренней целостностью, с необходимостью разрушающаяся самим характером деятельности человека, и с той же необходимостью восстанавливающаяся в соответствии с характером этого разрушения (отчуждения).

Другими словами, общественная жизнь полностью подчинялась бы только мере движения вещей. Протагоровское «Человек – мера всех вещей» превращается в реальном общественном движении в «вещи – мера человека». И тенденция к этому действительно очень мощная. Механицизм (механистический материализм в применении к общественным процессам) схватывает только одну эту эмпирическую сторону общественного движения, точнее, даже его промежуточный результат – раздробленность человека в индивидности и раздробленном вещном движении индивидов. Идеализм же окольным путем все-таки взывает к целостности человека и человеческой деятельности, а на деле – к наличному бытию, к существующим отчужденным формам этого самовосстановления, которые наиболее отчуждены от предметной деятельности, являясь своим-другим этой деятельности, к идеальным формам – идеальной стороне деятельности (к сознанию или, как у Гегеля, – к самосознанию).

Но частичная и всеобщая (всеобщественная) деятельности человека не находятся в параллельных мирах, не существуют отдельно друг от друга.

Напротив, в частичной деятельности отдельных индивидов (несовпадение сущности и существования человека), в вещности бытия этих индивидов (общественные отношения вещей как вещные отношения людей), в реальном каждодневном сведении предметности к вещности в деятельности человека (чисто материальной предметности) и заключается сущность отчуждения, отражающаяся и выражающаяся в идеальных отчужденных формах общественной деятельности. И в этих же формах частичная деятельность стремится к своему собственному отрицанию, но пока только идеально, так как они сами остаются частичными формами. В идеалистической философии это приобретает искаженный вид сродни обратной перспективе на канонических православных иконах, как угол зрения бога на человека (отчужденного от себя в бога человека).

«Так как человек равнозначен самосознанию, то его отчужденная предметная сущность, или вещность (то, что есть для него предмет, а предметом поистине является для него только то, что есть для него существенный предмет, что, следовательно, есть его предметная сущность. Так как субъектом делается не действительный человек как таковой и, следовательно, не природа – ведь человек есть человеческая природа, – а только абстракция человека, самосознание, то вещность может быть только отчужденным самосознанием) тождественна с отчужденным самосознанием, и вещность положена этим отчуждением. Вполне естественно как то, что живое, природное, наделенное и одаренное предметными, т. е. материальными, сущностными силами существо обладает также действительными природными предметами своей сущности, так и то, что его само-отчуждение есть полагание некоторого действительного, но выступающего в форме внешности и, значит, не принадлежащего к его сущности и господствующего над ним предметного мира. В этом нет ничего непонятного и загадочного. Скорее, было бы загадочно обратное. Но столь же ясно и то, что самосознание посредством своего отчуждения может полагать только вещность, т. е. опять-таки только абстрактную вещь, вещь абстракции, а не действительную вещь. Далее ясно, что вещность не представляет поэтому ничего самостоятельного, существенного по отношению к самосознанию, а является только чистым созданием, чем-то полагаемым им, и что это полагаемое, вместо того чтобы подтверждать само себя, есть только подтверждение акта полагания, закрепляющего на мгновение свою энергию в виде продукта и сообщающего ему для видимости, – но опять-таки только на мгновение, – роль самостоятельного, действительного предмета» [3], – кратко резюмировал К. Маркс воззрение Г. Гегеля.

Но это не значит, что такое изображение с обратной перспективой полностью ошибочно и не верно. Эта искаженная оптика все же позволяет видеть нечто существенное, а главное – сущностное, константное в деятельности человека как таковой, несмотря на то, что движение деятельности выступает не как предметное движение через вещность к идеальному, а как идеальное движение, порождающее вещность. Потому идеализм в понимании чувств и оказывается прав по отношению к механистическому созерцательному материализму.

Тут хотелось бы обратить внимание на условность и ограниченность противопоставления предмета деятельности самой деятельности, ведь сама деятельность не может быть беспредметной и, в конечном счете, предметом человеческой деятельности всегда является человек. Однако сам характер опредмечивания человеческих сущностных сил и превращения природы, в том числе и своей собственной социальной природы в эти силы, само присвоение как присвоение предмета в своей отчужденной форме развивается по логике вещности, приобретает вещный характер, то есть отчужденный от человеческой сущности. Отсюда и пренебрежение к такому опредмечиванию со стороны философского идеализма, который и отождествляет опредмечивание и отчуждение, часто считая его необходимым побочным продуктом и средством развития духа. Обратное присвоение отчужденного идеализм (умный идеализм) видит в присвоении человеком идеальных форм человеческой деятельности, где предметность, по видимости, «снимается».

На этом фактическом основании, на том, что всеобщая, все-общественная природа предмета в человеческой деятельности отчуждается и от человека, и от предмета, превращающегося во внешнюю вещь, и произрастает философский идеализм. Тем не менее, он схватывает в абстрактной форме, только как идеальное, эту всеобщую природу человеческой предметно-практической деятельности. Первым это сделали Сократ и Платон (точнее, Платон от имени Сократа-персонажа диалогов). И есть основания думать, что по-другому, то есть в условиях потери всеобщей природы предмета в вещи и приобретении этой всеобщей природы в форме идей, как идеальное, в реальной практике сделать эту всеобщую природу предметом освоения для человека было бы невозможно (не противопоставив идеальное материальному, в отличие от материализма, вплоть до спинозовского, который этого не делал). А без того, чтобы идеальное само стало предметом человеческой деятельности, открыть эту всеобщую форму (развитие понятийного мышления) было бы невозможно. В этом историческая сила и необходимость идеализма. Она заключается в деятельностном подходе к миру и к человеку, несмотря на ограниченное самим характером опредмечивания понимание деятельности. Именно на этом этапе красота была понята и как идеальное, и как родовая характеристика человеческой деятельности. И только когда практически вопрос стал об изменении этого характера опредмечивания, такое понимание перестало быть истинным пониманием.

Развитие деятельностного подхода к человеку происходило по линии Сократ – Платон – Аристотель – Спиноза – Немецкая классическая философия – Марксизм. Этот факт часто игнорировался представителями материализма в философии в целом и в эстетике в частности – материализма, не обладающего ни понятием деятельности, ни понятием идеального. Такой материализм третирует идеализм именно за то, что составляет истину идеализма (лучше – его «рациональное зерно»).

Например, Сократа критикуют за субъективизм, то есть за то, что он связывает красоту с деятельностью человека. Особенно это подчеркивается в отношении идеальной деятельности, которую Сократ открывает в чистом виде и которую, собственно, понимает как деятельность человека – то есть существа, выступающего с позиций общественного целого. И дело тут вовсе не в исторической ограниченности Сократа, дескать, он как идеолог рабовладельцев презирал физический труд, а потому возводил идеальную деятельность в ранг наивысшей, абсолютизируя ее значение. Во-первых, точно так же он относился к деятельности многих свободных рабовладельцев, признанной и признаваемой в тогдашних Афинах вполне достойной. Но даже это не главное. Сократ Платона, которого мы знаем по “Диалогам”, и собственно Платон как раз и ставят вопрос о такой деятельности – о всеобщей деятельности. Разделенной, частичной вещной деятельности они противопоставляют то общее, обязательное, с чем такая деятельность должна сообразовываться. То, что это общее оказывается идеальным, относящимся к миру идей, указывает на противоречие и саморазорванность самой этой деятельности, самой общественной практики, где между частичным и всеобщим лежит непроходимая пропасть, непереходимая черта разных миров – мира идей и мира вещей. И, тем не менее, даже они, по Платону, пересекаются в точке общественного блага.

«Сложность в том, что по обыкновению (я и сам часто забываю), чувства рассматривают в восхождении от реакции-раздражителя, через ряд опосредствующих звеньев к самим чувствам, игнорируя, что это «обратнодвижение». На самом деле чувства снисходят вплоть до ощущений, вплоть до реакции-раздражителя, вплоть до изменения всех иных форм движения, в плоть которого они впиваются, снятых в практике – чувственно-практической деятельности. И собственно природа чувств объективна – то есть не зависит от нашего сознания и наших ощущений, в том числе и от параллаксного видения. Они имеют, условно говоря, два основания. Так же, как и история их происхождения и вообще человеческая история». А. В. Босенко [4], подчеркивая этот момент, поворачивает проблему чувств ее атрибутивной стороной, которая выпадает из поля зрения материализма, не «подружившегося» в свое время с идеализмом, а значит, и не преодолевшего идеализм. А ведь как раз в этом-то суть дела, а вовсе не в «механизмах», являющихся внешними условиями чувств как таковых.

Если же говорить об атрибутивности, то проблема чувств оборачивается вопросом о том, каким образом чувства как атрибут материи существуют в (через) чувственно-практической деятельности человека (ограниченного своей собственной историей и своей собственной природой существа), и уж, тем более, как они могут существовать в этой истории в эпоху безвременья, когда практика, которая всегда – практика чувств, упирается в самое себя, застревая перед острой необходимостью своего собственного изменения. Каким образом они могут жить в таких условиях? Ведь никаких других условий, кроме человеческих, для чувств все равно нет и быть не может. И, тем не менее, они, как и любой другой атрибут, вечны, бесконечны и совершенны в материи в целом? Ведь материя в целом не развивается (не изменяется), и именно поэтому развитие – это способ ее существования, осуществляющийся как восхождение и снятие форм движения.

Таким образом, взгляд на чувства в истории человечества приобретает несколько другой, в том числе и практический (на уровне современной практики, то есть освоения социальной формы движения материи) смысл. Если чувства атрибутивны по отношению к материи, то они являются особым выходом за пределы частичности на уровень материи в целом, то есть предметом, содержанием чувств является материя как таковая, во всем разнообразии своих проявлений. Но никаких других чувств, кроме человеческих, мы не знаем (и, строго говоря, знать не можем), а они всегда связаны с определенной предметно-практической деятельностью, с определенным уровнем развития практики, с определенным отношением человека к человеку как к самому себе. Более того, эта деятельность всегда эмпирически дана, завязана на единичное и особенное. А единичность единичного ведь как раз и заключается в том, что это не всеобщее, а отрицание всеобщего, замкнутое на свою собственную частичность. И, тем не менее, только в единичном и через единичное всеобщее чувственного и существует, но не по всякому и не всегда, а только особым способом, чтобы оно могло быть предметом человеческой деятельности, чтобы в него можно было бы вчувствоваться. Это противоречие нельзя было бы вычленить как реальное противоречие движения чувственного в постановке вопроса о практическом освоении этого движения, не опираясь на те достижения человеческой культуры и в том числе мысли, которые в свое время просто не могли развиваться не в идеалистической форме.

В этом смысле современный материализм обязан идеалистической традиции постановкой (пусть и в мистифицированном виде, лишь на уровне идей) проблемы, которую он вынужден решать сейчас – проблемы общественного разделения труда. Фиксация этого разделения в движении к его преодолению имела огромнейшее значение не только для появления философии со своим специфическим предметом вообще, но и для конца философии. Она имеет огромное значение для теории, которая для того, чтобы быть действительной теорией, должна выйти за пределы теории в непосредственную практику как практику всеобщего преобразования, то есть преобразования общества по меркам истины, добра и красоты, практику чувств на уровне субстанции.

Поэтому те претензии, которые Маркс выдвигал Гегелю о том, что «в качестве полагаемой и подлежащей снятию сущности отчуждения здесь выступает не то, что человеческая сущность опредмечивается бесчеловечным образом, в противоположность самой себе, а то, что она опредмечивается в отличие от абстрактного мышления и в противоположность к нему» [3], бессмысленны по отношению к идеализму догегелевскому (да и в отношении гегелевской философии этот упрек справедлив только на стадии ее преодоления). Особенно нелепо, когда эти упреки предъявляются задним числом к философии, которая только начинала ставить проблему идеального, выделяя идеальное как противоположность материального, например, к Платону.

Поэтому скорее более основательны и достойны большего внимания упреки представителей той же идеалистической традиции по отношению к своим предшественникам, чем со стороны созерцательного материализма, пусть и усвоившего диалектическую фразеологию, который «рассматривает мир не как деятельность» и даже не ставит проблему отчуждения на уровне деятельности вообще, а не на уровне отдельных его проявлений, воспринимаемых как несправедливость. Особенно смешно выглядит такой материализм по отношению к проблемам эстетики. Он получается неосновательным и часто даже собственно не материализмом в своей тенденции.

Современный же материализм, исследуя становление (освоение) человеческой чувственности и развитие эстетической теории, должен ставить вопрос о необходимых, обязательных и сущностно-инвариантных при всем разнообразии форм «пунктах (ступенях) движения» на пути вчувствования – освоения чувств в культуре в целом. Материалистическая эстетика должна ставить вопрос на уровне человека как целостности и присвоения чувств каждым человеком на пути движения к абсолютной красоте как атрибуту материи. Такой материализм должен учитывать противоположность материального идеальному и процесс постоянного превращения материального в идеальное и, наоборот, в человеческих чувствах, учитывая их идеальность (не забывая при этом об относительности идеального, то есть о том, что оно само по себе является идеальным измерением материи). «Животное строит только сообразно мерке и потребности того вида, к которому оно принадлежит, тогда как человек умеет производить по меркам любого вида, и всюду он умеет прилагать к предмету присущую мерку; в силу этого человек строит также и по законам красоты» [3], – утверждает Маркс. Задача общества в его поступательном становлении на пути вчувствования в материю состоит в том, чтобы деятельно применить эту объективную мерку к самой человеческой жизни (деятельности) во всех ее родовых проявлениях, причем, к деятельности каждого как родового существа.

Изложенные выше общие методологические соображения (в согласии с ними же) не могут представлять никакой самостоятельной ценности. Однако это все следовало отметить и зафиксировать как методологические предпосылки, без которых быть материалистом в области эстетики просто невозможно, прежде чем перейти к конкретно-историческому разговору о наших с вами сегодняшних проблемах.

Источники

1. Ильенков, Э. В. Проблема идеального / Э. В. Ильенков // Вопросы философии. – 1979. – № 6. – С. 128–140. – URL: http://caute.ru/ilyenkov/texts/vf/prideala.html (дата обращения: 21.12.2021).

2. Канарский, А. С. Диалектика эстетического процесса / А. С. Канарский. – К., 2008. – 378 с.

3. Маркс, К. Экономически-философские рукописи 1844 года / К. Маркс // Маркс, К. Соч.: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – Т. 42. – 2-е издание. – Москва: Политиздат, 1955–1981.

4. Босенко, А. В. Случайная свобода искусства / А. В. Босенко; Инет, проблем совр. искусства Акад, искусств Украины. – К.: Химджест, 2009. – 584 с.

Проблема идеального и эстетического идеала в творчестве Э.В. Ильенкова

Вопрос об идеальном вообще и о движении эстетического идеала в частности требует детального рассмотрения теоретических наработок М. Лифшица, Г. Лукача, Э. Ильенкова, А. Канарского и А. Босенко. Первостепенная важность изучения их теоретического наследия определяется рядом причин.

Как уже отмечалось, это мыслители-революционеры, не рассматривающие философию и эстетическую теорию в отрыве от теории коммунизма. Более того, они были не абстрактными «революционерами вообще», то есть людьми, субъективно желающими революции или симпатизирующими ей, а революционерами-практиками – пусть и от теории. Они пытались решать вопросы современной им революции (в том числе и потерпевшей поражение, как в случае с А. Босенко). Они рассматривали проблему идеального и идеала как сторону движения современного им общества за пределы предыстории. Это – люди Октября, вынужденные теоретически осмысливать вопросы, которые поставила практика социализма и которые она так или иначе решала. Более развитое общественное целое с его проблемами и попытками их решения служит верной оптикой по отношению к менее развитому. Потому с позиции сущностных проблем социализма XX века видеть современный капитализм можно вернее и тоньше, чем это возможно изнутри капиталистической системы. Тем более, что социалистическое общественное целое своей собственной природы не имеет, а представляет собой борьбу старого, но еще существующего общества товарного производства и рождающегося нового коммунистического общества. И дело здесь вовсе не в том, что считать (называть) социализмом или низшей стадией коммунизма, а что нет. Важно не то, как мы проведем классификацию, а то, что социализм, будучи выходом за пределы капитализма, оказывается в то же время его ближайшей критикой как самокритикой. Критика социализма является критикой капитализма.

Ленин, конспектируя «Науку логики» Гегеля, отметил, что диалектика требует брать конечный предмет «с точки зрения его имманентной границы» [10, с. 98]. Так или иначе, для капитализма этой границей является социализм как его отрицание, социализм есть капитализм в своем пределе. Эта граница так и не была перейдена. Если бы человечество ее перешло, то в нашем деле не было бы смысла. Само дело было бы совершенно другим, и работы, подобные этой, потеряли бы всякий смысл. Дело в том, что она переходилась. Методологическое значение имеет то, что социализм показал, обозначил на практике, а не только в теории эту границу и трудности ее преодоления. Именно поэтому верно будет смотреть через оптику Лукача, Лифшица, Ильенкова, Канарского, Босенко как на категории классической эстетики и границы их применения по отношению к поставленной проблеме, так и на западную теоретическую эстетику XX века, и на все, что появилось в этой области в XXI веке. И, хотя с точки зрения простой хронологии мысль XXI века может казаться более передовой, с точки зрения исторического времени это не так.

Откат в истории снял с повестки дня те вопросы, которое ставило историческое движение по преодолению общественного разделения труда. Для представителей современной мысли они могут быть поставлены не современной нам реальностью (а не действительностью в гегелевском понимании того, что «все действительное – разумно, все разумное – действительно»), а прошлым опытом выхода за ее пределы, в том числе и неудачей этого опыта. Даже критический пафос современной мысли по отношению к современному же капитализму и его значение могут быть адекватно измерены только с высоты практической попытки выхода за пределы капитализма.

Проблемы революции, вставшие в свое время перед вышеперечисленными мыслителями, не решены и не стали менее значимыми. Выход за пределы предыстории, где производство вещей определяет производство человека, – не благие пожелания, а необходимость, которая делает проблему идеального все более острой, поскольку речь уже должна идти не просто о внешних условиях для коммунизма, а о самом коммунизме, о его эмпирическом бытии, которое требует практического отношения к идеальному.

Узловой фигурой в исследовании идеального и идеала является Э.В. Ильенков. С одной стороны, он продолжает традицию Лукача и Лифшица, с другой – служит теоретической основой для работ Канарского и Босенко. Конечно, все они были марксистами и на мир должны были смотреть глазами не только Маркса, но и Ленина. Но для нас современное прочтение Ленина уже невозможно без «Ленинской диалектики метафизики позитивизма» [5] и «Диалектической логики» [3]. Поэтому творчество Ильенкова, на наш взгляд, является связующим, центральным для всей современной революционной традиции в философии.

Разбирая наследие Ильенкова, мы лишь обозначим основные узловые моменты в их необходимой взаимосвязи относительно проблемы эстетического идеала (а подлинный идеал не может не быть эстетическим) как момента движения идеального, которые имеют для нас методологическое значение. Для этого придется прибегнуть к обширному цитированию.

На пути осмысления проблемы идеального Ильенков спорит как со сторонниками вульгарно-физиологического материализма, так и со сторонниками новомодных идеалистических течений. Для Ильенкова важно последовательно провести в этом вопросе материализм. Никакого идеального в живой и неживой природе, существующего до и без человека и человеческого труда, Ильенков не признавал. Какой бы сложной не была психика и сигнальная система у животных, к идеальному, с точки зрения Ильенкова, она отношения не имеет. Обратная точка зрения предполагает редукционизм, который фиксирует общее, что есть у человека и высших животных, но отметает то специфическое, что отличает человека от любого, сколь угодно высокоразвитого животного. Вне этого отличия нет и идеального, а значит, оно не может быть и понято. Потому мыслитель обращается к исследованию развития принципов материалистического подхода не просто к природе, а именно к природе человека. «Старый материализм исходил из понимания человека как части природы, но, не доводя материализм до истории, не мог понять человека со всеми его особенностями как продукт труда, преобразующего как внешний мир, так и самого человека. Идеальное в силу этого и не могло быть понято как результат и деятельная функция трудовой, чувственно-предметной деятельности общественного человека, – как образ внешнего мира, возникающий в мыслящем теле не в виде результата пассивного созерцания, а как продукт и форма активного преобразования природы (как внешней, так и природы самого человека) трудом поколений, сменяющих друг друга в ходе исторического развития. Поэтому главное преобразование, которое Маркс и Энгельс внесли в материалистическое понимание природы идеального, касалось прежде всего активной стороны отношений мыслящего человека к природе, т. е. того аспекта, который до этого развивался преимущественно, по выражению Ленина, «умным» идеализмом, – линией Платона – Фихте – Гегеля, абстрактно-односторонне, идеалистически выпятивших эту сторону дела» [4].

Придерживаясь марксового материалистического деятельностного подхода к вопросу природы человека, а также исследуя методологический подход Маркса к пониманию идеальности форм стоимости в «Капитале», Ильенков дает следующее определение идеальности явлений: «Идеальность» – это своеобразная печать, наложенная на вещество природы общественно-человеческой жизнедеятельностью, это форма функционирования физической вещи в процессе общественно-человеческой жизнедеятельности. Поэтому-то все вещи, вовлеченные в социальный процесс, и обретают новую, в физической природе их никак не заключенную и совершенно отличную от последней «форму существования», идеальную форму» [9, с. 241].

Еще раз подчеркнем, что ни о какой «идеальности» не имеет смысла говорить там, где нет сознания общественно-производящих, совместно трудящихся людей, создающих свою материальную жизнь. Но идеальность, с точки зрения философа, находится не только в сознании этих людей. Скорее, идеальное – родовое понятие по отношению к сознанию. «Как раз наоборот, сознание и воля индивидов выступают как функции идеальности вещей, как осознанная идеальность вещей. Идеальность тем самым имеет чисто социальную природу и происхождение. Это форма вещи, но вне этой вещи, и именно, в деятельности человека, как форма этой деятельности. Или, наоборот, форма деятельности человека, но вне этого человека, как форма вещи» [9, с. 241]. «Идеальная форма вещи – это не форма вещи “в себе”, а положенная как форма вещи, форма общественно-человеческой жизнедеятельности. Это форма человеческой жизнедеятельности, но существующая вне этой жизнедеятельности, а именно как форма внешней вещи. И наоборот, это форма вещи, но вне этой вещи, и именно как форма жизнедеятельности человека, в человеке, «внутри человека» [9].

Такое широкое понимание идеального и в наши дни служит предметом нападок на Ильенкова со стороны представителей физиологического материализма. Они склонны видеть идеальное не в живой деятельности человека как необходимую сторону процесса общественного движения вещей, а под черепной коробкой индивида. В их глазах проблема идеального совершенно отлична от проблемы истины – то есть соотношения мира идеального с «миром вещей», существующим вне и независимо от него. Она кажется проблемой физиологии высшей нервной деятельности. Ильенков же, опираясь на всю историю философии, указывает, что философия, занимаясь проблемой идеального тысячелетиями, исследовала совсем не то, что является предметом физиологии высшей нервной деятельности – материальные процессы, которые, будучи чисто материальными, обеспечивают существование и являются необходимыми условиями идеального.

Что касается природы сознания человека (как общественного, так и индивидуального), Ильенков устанавливает такое его отношение к идеальному: «сознание и воля проявляются у человека только потому, что у человека уже имеется особый, отсутствующий в животном мире, план жизнедеятельности, деятельность, направленная на усвоение специфически общественных, чисто социальных по своему происхождению и существу и потому никак не закодированных в нем биологически форм жизнедеятельности» [9]. И, хотя современные этологи часто говорят о социальности животных, о социальном наследовании паттернов поведения и о том, что даже, например, птиц нельзя редуцировать к организму, они говорят вовсе не о той социальности, о которой говорит Ильенков, будучи марксистом. Идеальное является необходимым и обязательным не для взаимодействия и «общения», вообще свойственных и человеку и высшим животным. Оно есть результат и деятельная форма человеческой жизнедеятельности, труда, – коллективного производства и воспроизводства материальной жизни, преобразующего природу по мерам самой природы.

В «Диалектической логике» он объясняет: «Диалектическая логика есть поэтому не только всеобщая схема деятельности, творчески преобразующей природу, но одновременно и всеобщая схема изменения любого естественно-природного и социально-исторического материала, в котором эта деятельность выполняется и объективными требованиями которого она всегда связана. Вот в чем, на наш взгляд, заключается подлинный смысл ленинского положения о тождестве (не о «единстве» только, а о тождестве, о совпадении) диалектики, логики и теории познания современного научного, т. е. материалистического, мировоззрения» [1]. С точки зрения последовательной диалектико-материалистической позиции не может быть никаких специфических законов движения идеального (и мышления, в частности), отличных от законов движения бытия. Человек объективно вынужден преобразовывать мир по его собственной логике, которую он и делает своей. Более того, это не две разные логики, а одна и та же логика материи, деятельно отраженная в самой же материи. В связи с этим хотелось бы подчеркнуть тождественность позиции Э.В. Ильенкова и автора «Всеобщей теории развития» В.А. Босенко [2].

Отрыв в теоретическом осмыслении логики идеального от логики материи неизбежно порождает вопросы их согласования и ведет к идеализму. Ильенков отмечает: «Идеализм не следствие элементарной ошибки наивного школьника, вообразившего грозное привидение там, где на самом деле ничего нет. Идеализм – это совершенно трезвая констатация объективности идеальной формы, то есть факта ее независимого от воли и сознания индивидов существования в пространстве человеческой культуры, оставленная, однако, без соответствующе трезвого научного объяснения факта. Констатация факта без этого научно-материалистического объяснения – это и есть идеализм. Материализм в данном случае может заключаться только и именно в научном объяснении факта, а не в его игнорировании. Формально же факт выглядит именно так, как его и изобразили мыслители “линии Платона”: налицо объективная, несмотря на свою очевидную бестелесность, форма движения физически осязаемых тел» [8]. Научным объяснением движения идеального, понятого как единая духовная культура человечества, и занимался Э.В. Ильенков всю жизнь во многом на материале предшествующей истории мысли. А объяснить – значит показать генезис, «выделить необходимые моменты движения в их необходимой взаимосвязи».

Проблема идеала, в свою очередь, рассматривалась Ильенковым как важнейший момент в движении культуры человечества и идеального как необходимой стороны этой культуры. В философии Ильенкова проблема идеального и проблема идеала не просто тесно связаны с проблемой истины. Для него это одна и та же проблема. То, что не является пусть даже превратным, но отражением по истине и выражением движения общественной практики, не является идеальным. Поэтому оно и не находит внешнего выражения, не является формой функционирования вещей. Потому-то состояние психики индивида и не является идеальным, если оно не может быть представлено в общезначимой форме – в действии, в вещи, в образе и, наконец, в слове.

Но что в таком случае понимать под истиной, если во всем этом могут одинаково хорошо быть представлены русалки, демоны, идея бога, законы физики, стремление к наживе, диалектический материализм – совершенно разные и даже диаметрально противоположные вещи? Что же касается идеала жизни человека, то его историческая изменчивость свидетельствует об изменении истины, добра и красоты как его необходимых моментов. Где в таком случае истина и что есть истина? «Проблема идеала сложна и многогранна, – пишет Ильенков, – ив первую очередь, естественно, возникает вопрос о том, какое место занимает понятие идеала в теории отражения, как оно может быть интерпретировано с точки зрения этой теории. В самом деле, теория отражения учит, что правильно и истинно лишь такое знание, которое отражает то, что есть в действительности. А в идеале выражается не то, что есть, а то, что должно быть, или то, что человек хочет видеть. Можно ли истолковать желаемое или должное с точки зрения теории отражения? Иными словами, как может быть истинным идеал?» [7].

Ильенков в книге «Об идолах и идеалах» [6] ищет ответ на этот вопрос, показывая земные злоключения прекрасного идеала человеческой жизни. В этих земных злоключениях и, самое главное, в их земных корнях и заключается суть дела.

Истина исторична точно так же, как и способ общественного производства и воспроизводства человеческой жизни со всем, что в нее входит. Движение абсолютной и относительной истины, о котором в свое время говорил Энгельс [15], является моментом движения человеческой практики как по отношению к природе, так и по отношению к самой этой практике. Через относительную истину (не тоще-фактологическую, а понимающую или нормативную) осуществляется движение истины абсолютной. Потому и представления о русалках и о боге, и о квантовой механике идеальны в той мере, в какой в них отражен и заключен необходимый момент человеческой деятельности и способа организации этой деятельности, постигающей мир. Довольно большая часть человеческой культуры играет не столько постигающую, сколько организационно-нормативную, необходимую для деятельности роль. Истина, заключающаяся в идеале, какую бы форму она не принимала, – это отражение способа движения человека к своей сущности в предметно-практической деятельности, той ступени и того способа движения, который в данное историческое время является деятельно-актуальным. Способ предметно-практической деятельности и тенденции изменения этого способа ухватываются в идеале эстетически, нравственно и мыслимо (понятийно) как образ человека и человеческих отношений, наиболее соответствующий необходимости, схваченной в деятельности, а потому и наиболее соответствующий своему понятию.

Таким образом, центральной в теории идеального и идеала у Ильенкова, как и у любого марксиста, всегда оказывается категория чувственной предметно-практической деятельности. Саморазорванность идеального он вслед за Марксом видит в саморазорванности самой практики – в общественном разделении труда, дошедшем до своего крайнего предела и начавшем тормозить развитие не только отдельного индивида, превращая его в профессионального кретина, а человеческой культуры в целом. И потому Ильенков терпеливо повторяет хорошо известную, но перестающую быть понятной в его время идею уничтожения и преодоления разделения труда, на место которого становится общество универсальных, всесторонне развитых личностей:

«Само собой очевидно, что каждый индивид не может овладеть всей бесконечной массой «частных профессий» – стать сразу и политиком, и математиком, и химиком, и скрипачом, и балериной, и космонавтом, и тенором, и басом-профундо, и логиком, и шахматистом. Такое понимание «всесторонности развития» было бы, разумеется, неосуществимым и утопичным. Речь идет вовсе не о совмещении в одном индивиде «всех» частных видов деятельности и соответствующих им профессионализированных способностей. Речь идет о том, что каждый живой человек может и должен быть развит в отношении тех всеобщих («универсальных») способностей, которые делают его Человеком (а не химиком или токарем), то есть в отношении мышления, нравственности и здоровья, – до современного уровня. Всестороннее развитие личности предполагает создание для всех без исключения людей равно реальных условий развития своих способностей в любом направлении. Таких условий, внутри которых каждый мог бы беспрепятственно выходить в процессе своего общего образования на передний край человеческой культуры, на границу уже сделанного и еще не сделанного, уже познанного и еще не познанного, а затем свободно выбирать, на каком участке фронта борьбы с природой ему сосредоточить свои личные усилия: в физике или в технике, в стихосложении или в медицине. Вот что имел в виду Маркс, когда говорил, что коммунистическое общество будет формировать из человека ни в коем случае не живописца или сапожника, а прежде всего человека, занимающегося – пусть даже преимущественно – живописью или проблемой изготовления обуви, смотря что больше ему по душе» [6].

Слово «борьба» здесь, конечно же, стоит понимать не буквально, а тоже по Марксу: «Коммунизм как положительное упразднение частной собственности – этого самоотчуждения человека – ив силу этого как подлинное присвоение человеческой сущности человеком и для человека; а потому как полное, происходящее сознательным образом и с сохранением всего богатства предшествующего развития, возвращение человека к самому себе как человеку общественному, т. е. человечному. Такой коммунизм, как завершенный натурализм, = гуманизму, а как завершенный гуманизм, = натурализму; он есть действительное разрешение противоречия между человеком и природой, человеком и человеком, подлинное разрешение спора между существованием и сущностью, между опредмечиванием и самоутверждением, между свободой и необходимостью, между индивидом и родом» [13].

В деле разрешения спора между сущностью и существованием или, другими словами, в деле создания условий для того, чтобы каждый в своем непосредственном существовании не был отчужден от человеческой сущности, в деле создания условий для всестороннего развития всех и каждого особую важность, с точки зрения Ильенкова, приобретают две науки – педагогика и политэкономия. Как философ он и пытался оказать необходимую философскую помощь представителям этих наук. Его вклад в воспитание слепо-глухих детей и вопросы, поднятые в обращении к экономистам и в ряде его работ [1], – это стороны одного и того же дела, стороны осуществления коммунистического идеала: «Тотальное развитие каждого индивидуума отнюдь не только следствие, но и условие возможности коммунистической организации отношений человека к человеку. И оно – не идеал в смысле Канта и Фихте, а принцип разрешения сегодняшних противоречий: коммунизм становится реальностью ровно в той мере, в какой каждый индивид превращается в “тотально развитую личность”. И “реализацию” коммунистического идеала ни в коем случае нельзя откладывать “на завтра”. Его нужно реализовать сегодня, сейчас» [6].

Осмысление становления этого идеала и путей его реализации, как уже отмечалось, невозможно без опоры на достижения классической философии, которую Ильенков заново прочел для современников под углом зрения задач и проблем, связанных со становлением коммунизма.

Здесь стоит отметить особо трепетное отношение Ильенкова не только к умному идеализму, но и к Спинозе с его идеей единой субстанции. Для теоретика, который свою собственную деятельность рассматривал как лепту в общем деле по уничтожению общественного разделения труда, категория субстанции является, на наш взгляд, ключом к решению стоящих перед ним задач, связанных с развитием соответствующего способа мышления. «И именно для истории диалектики фигура Спинозы представляет особенный интерес: он едва ли не единственный из великих мыслителей домарксистской эпохи, сумевший соединить блестящие образцы остродиалектической мысли с последовательно и неукоснительно проведенным через всю систему материалистическим принципом понимания мышления и его отношения к внешнему – в пространстве вне человеческой головы простирающемуся – миру» [1].

«Гениальность решения вопроса об отношении мышления к миру тел в пространстве вне мышления (то есть вне головы человека), сформулированного Спинозой в виде тезиса о том, что “мышление и протяженность – это не две субстанции, а лишь два атрибута одной и той же субстанции”, трудно переоценить. Такое решение сразу же отбрасывает всевозможные толкования и исследования мышления по логике спиритуалистических и дуалистических конструкций. Оно позволяет найти действительный выход как из тупика дуализма души и тела, так и из специфического тупика гегельянщины» [1]. Ильенковского Спинозу, переведенного им на близкий нам язык, правда, не все узнали. Потому Ильенков и разъяснял, что мышление с необходимостью характерно лишь для материи как субстанции, являющейся основанием для самой себя. Именно для нее, а не для ее модусов.

На наш взгляд, идея единой субстанции у Спинозы – это в очень общей форме, в «форме созерцания» еще и идея единства человеческой деятельности – единства, которое не требует причинно-следственной или функциональной связи между частями единого. Скорее, наоборот, такое единство определяет все свои части и моменты. Логика Спинозы – это логика целостности деятельности человека в природе и природы в человеке. Над этим вопросом бились картезианцы, рассуждая, как согласуется мыслящая и протяженная субстанции, или почему человек действует разумно в мире протяженных вещей, если мышление и протяженность (усилия души и усилия тела) относятся к разным субстанциям, разным мирам. В постановке и решении вопроса об отношении материального и идеального в форме и на языке своего исторического времени Спиноза проводит принцип, без которого невозможен никакой материализм по отношению к человеку. Мир хоть и берется им в форме созерцания, а не как человеческая деятельность, все же это – деятельный мир, который выражается в человеке и направляет его деятельность. Спиноза идет от «созерцательного» подхода по отношению к миру идей и миру вещей к пониманию их единства как деятельного живого единства субстанции, определяющей саму себя и все свои модусы как целое.

Настаивая на идее субстанции Спинозы, Ильенков, на наш взгляд, снимает возражения, выставленные ему впоследствии М. Лифшицем:

«В объяснении понятия идеального у Ильенкова я вижу две разные мысли, которые плохо вяжутся друг с другом. <.. > Одна мысль состоит в том, что идеальное не принадлежит только человеческой голове, но имеет объективное существование, так же как объективно существует его более широкая основа – всеобщее. Другая мысль состоит в том, что идеальное существует не как сознание отдельного человека, а как сознание общественное, коллективное и притом воплощенное в предметах труда и культуры. Можно с полным убеждением сказать, что эти мысли не совпадают и даже прямо противоречат друг другу».

«В природе самой по себе, в том числе природе человека, как биологического существа, идеального нет», – пишет Ильенков. Но так ли это? Если идеальное есть форма человеческой деятельности, то она существует также в природе, а не вне природы.

И откуда бы человеческий труд мог извлечь нечто идеальное, если бы он не был полезной общественному человеку стилизацией процессов природы?», – возражает Лифшиц [11].

Идея материи-субстанции снимает это возражение. Понимая идеальное исключительно как результат, момент и сферу общественной трудовой деятельности, отметая понимание идеального как свойства природы до и без человека, Ильенков, тем не менее, понимает его как свойство, необходимое для материи как субстанции. Он понимает его как атрибут, характерный для материи в целом, а не для всех ее модусов, так как она не может быть к ним сведена. Конечно же, природа вне деятельности человека содержит предпосылки для появления идеального. К ним относятся и предметы природы, и органическое тело человека, но вот само идеальное является не просто «стилизованными предпосылками», а продуктом и важной неотъемлемой стороной производства человеческой культуры. Перерабатывая природу, человек создает свою собственную, новую природу, необходимую для материи в целом, но вовсе не необходимую для явлений природы, существующих без человека. Таким образом, и субъект (природа дошедшая до субъектности), в деятельности которого только и существует идеальное, воспринимается вовсе не как случайный модус, а как необходимость для существования материи как субстанции. Универсальность человеческой деятельности делает все отражаемым в ней же, и все – материалом для идеального отражения, но человек в своей деятельности создает идеальное, причем, не только для себя, а и для материи как субстанции.

В этом смысле абсолютно прав А. Майданский: «Ильенков и не думал оспаривать всеобщность идеального, просто он понимал ее совершенно иначе – конкретнее и диалектичнее, чем представлялось его критически настроенному товарищу. Если идеальное – атрибут «природы в целом», то это не означает, что идеальное должно быть принадлежностью каждой абстрактно взятой частицы этого целого, присутствовать в составе всех вещей без разбора и изъятия» [12].

Однако утверждать что «Возражения Лифшица сводятся к тому, что идеальным надо именовать совсем не тот круг явлений, который занимал Ильенкова, – не ideelle, a ideale» [12], представляется нам некоторым упрощением позиции Лифшица, учитывая то, что точка зрения Ильенкова на природу идеального как соотношения материальных процессов изложена А. Майданским по существу верно. Материализм в вопросе идеального может быть двояким: соответствующим требованиям Ленина об углублении материи до уровня субстанции или эмпирически-созерцательным. Как правильно отмечали и Лифшиц в своей книге, и Ильенков в «Диалектической логике», и А. Майданский в своей статье, посвященной диалогу двух советских мыслителей, речь, в конечном счете, идет о природе всеобщего. Идеальное – не просто представление одной вещи в другой, а представление всеобщей природы этой вещи. Эта природа отлична и от представляемой, и от представляющей вещи как материального объекта, это – формой человеческой деятельности. Форма деятельности человека при таком подходе понимается как тождественная всеобщей природе вещи, включенной в эту деятельность (тождество идеального и материального). Всеобщее тут понимается как конкретно-всеобщее, то есть как общий принцип бытия предмета. Второй подход к всеобщему – всеобщее как некий общий признак, то есть понимание всеобщего как абстрактно-всеобщего, не доходящее до конкретно-всеобщего. Такой материализм размывает границы материального и идеального, так как требует наличия того самого общего признака. А ведь от отсутствия такого признака отталкивался и Декарт в учении о двух субстанциях, и снимающий картезианскую постановку вопроса Спиноза.

Человек в своей деятельности схватывает и выявляет всеобщее, представляет его в своих продуктах, и тем самым создает идеальное. Да, безусловно, всеобщее есть в материальном мире. Иначе ни о каком единстве мира не могло бы быть и речи. Но только всеобщее, понятое как всеобщий принцип существования материи, доведенное до человеческой практики, будучи выраженным предметно в формах человеческой деятельности, реализуется атрибутивно, порождая и определяя идеальное измерение человеческой деятельности.

Здесь стоит вспомнить возражение Маркса, выставленное Гегелю: «Когда действительный, телесный человек, стоящий на прочной, хорошо округленной земле, вбирающий в себя и излучающий из себя все природные силы, полагает благодаря своему отчуждению свои действительные, предметные сущностные силы как чужие предметы, то не полагание есть субъект: им является субъективность предметных сущностных сил, действие которых должно поэтому быть тоже предметным» [13]. В данной связи оно приведено для того, чтобы предостеречь марксистов от абсолютизации деятельности путем отрывания деятельности как от предметности, так и от субъекта этой деятельности. Такой путь ведет к идеализму, который далеко не всегда достигает уровня Гегеля. Материя в субъектной форме, ставшая субъектом по отношению к самой себе, определяет и идеальное измерение своей субъектности. Практический вопрос об идеальном, таким образом, состоит в том, кто именно в данный исторический момент выражает всеобщее в его движении, кто является субъектом деятельности по расширению сферы всеобщего, то есть изменению характера самой деятельности.

В марксистском понимании и, в частности, по Ильенкову, субъектом действия и создателем идеального особенно-конкретная личность может быть только в той мере, в которой она является представителем революционного класса. Например, Маркс делил политическую экономию на классическую и вульгарную, указывая на то, что классическая политэкономия была этапом развития понимания своего предмета в отличие от вульгарной. Он четко определяет партийность, то есть классовость этой науки. И классическая, и вульгарная политическая экономия – наука буржуазная, стоящая на службе у буржуазии и выражающая в теории направление ее развития. Как только это развитие перестает совпадать с развитием общества, перестает воплощать это развитие, другими словами, буржуазия перестает быть революционным классом (субъектом исторического действия), политическая экономия уже не является развивающейся мыслью, а наоборот, становится преградой на пути развития мысли. Разумеется, дело тут не в личных качествах отдельных политэкономов. Маркс убедительно показывает, что субъектом мышления являются не отдельные теоретики и не взятое внеисторически общество в целом, а класс. Более того, он является субъектом мышления только до тех пор, до каких он является субъектом исторического действия. Ту же мысль мы находим и у Ленина, когда он говорит о партиях в философии, которых может быть только две: мыслящая партия и партия, препятствующая мышлению.

Тут нужно иметь в виду не только то, что субъектом исторического действия сейчас может быть только пролетариат, но и то, что пролетариат, не выполняющий своих революционных задач, воспроизводящий себя исключительно как пролетариат, как класс буржуазного общества, в этом процессе выступает не как революционный, а как реакционный класс и утрачивает свою субъектность. Понимая это, Ильенков чрезвычайно болезненно воспринял приостановку движения советского пролетариата к своему собственному незряшному отрицанию – передаче своей субъектности обобществившемуся человечеству, где все и каждый были бы представителями этого человечества. Это означало также и то, что прекращая революционно-преобразовательную деятельность, класс перестает мыслить. С этой точки зрения становится понятен современный кризис в теории: «Чем пассивнее человек, тем сильнее власть ближайших, чисто внешних обстоятельств над ним, тем больше его способ действия определяется случайными формами вещей. И наоборот, чем активнее он расширяет сферу природы (сюда относится и природа человека – М. Б.), определяющую его действия, тем точнее, истиннее его идеи» [3]. Это относится не только и не столько к взятому отдельно человеческому индивиду, сколько к общественному индивидууму, субъекту исторического действия, определяющему судьбу индивидов, из которых он состоит.

Однако даже в обществе, поделенном на классы, когда такое историческое явление как личность уже довольно развито, класс выходит на рубежи деятельности в лице личности, которая не является чем-то внешним по отношению к классу, а его порождением, его выражением и его органом. Это не следует понимать упрощенно, в духе автоматического порождения исторической личности классом. Такая личность (а если точнее – коллектив таких личностей) должна обладать теми достижениями культуры, которые выработало человечество и которые часто напрямую классу недоступны и из его непосредственной жизни вырасти не могут.

Вопрос становления новой субъектности требует понимания всей предшествующей культуры как процесса становления сущности человека. Этот вопрос становится тем более острым, когда субъектность от класса должна перейти к обобществившемуся человечеству, то есть ко всем и к каждому. Для Ильенкова такой переход – это становление определенного типа личности, отвечающей человеческой сущности, которая в своей деятельности была бы представителем обобществившегося человечества. Это – коренной вопрос в преодолении условий, в которых общество постоянно распадается на классы. Через весь исторический путь становления человечества, через жизни миллионов и миллионов людей прокладывала путь необходимость развития личности универсального творца, «ансамбля всех общественных отношений», сделавшей истину, добро и красоту своими. И тут Ильенков вместе с Лифшицем настаивают на необходимости присвоения новым коммунистическим человеком всех тех достижений в области человеческой чувственности, которые были добыты им в отчужденной форме – в форме искусства, а потому они всячески защищают классическую традицию в искусстве и все ее завоевания от простого отбрасывания и забвения, вырождения и примитивизации. Без этой традиции невозможен ни коммунистический человек, ни подлинный его идеал.

Источники

1. Ильенков, Э. В. Диалектическая логика. Очерки теории и истории / Э. В. Ильенков. – Москва: Политиздат, 1974. – 270 с.

2. Босенко, В. А. Всеобщая теория развития / В. А. Босенко. – Киев, 2001. —468 с.

3. Ильенков, Э. В. Диалектическая логика: Очерки истории и теории / Э. В. Ильенков. – 2-е изд., доп. – М.: Политиздат, 1984. —320 с.

4. Ильенков, Э. В. Идеальное / Э. В. Ильенков // Философская энциклопедия. Т. 2. – Москва, 1962. – С. 219–227.

5. Ильенков, Э. В. Ленинская диалектика и метафизика позитивизма (Размышления над книгой В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм») / Э. В. Ильенков. – Москва: Политиздат, 1980. – 174 с.

6. Ильенков, Э. В. Об идолах и идеалах / Э. В. Ильенков. – Москва: Политиздат, 1968. – 318 с.

7. Ильенков, Э. В. Проблема идеала в философии (Статья первая) / Э. В. Ильенков // Вопросы философии. – 1962. – № 10. – С. 118–129.

8. Ильенков, Э. В. Проблема идеального (окончание) / Э. В. Ильенков // Вопросы философии. – 1979. – № 7. – С. 145–158.

9. Ильенков, Э. В. Философия и культура / Э. В. Ильенков. – Москва: Политиздат, 1991. – 464 с.

10. Ленин, В. И. Философские тетради / Ленин В. И. – Москва: Издательство политической литературы, 1969. – Т. 29. – 782 с.

11. Лифшиц, М. А. Диалог с Эвальдом Ильенковым (проблема идеального) / М. А. Лифшиц, Э. В. Ильенков. – Москва: Прогресс-Традиция, 2003. – 368 с.

12. Майданский, А. Д. Метаморфозы идеального /

А. Д. Майданский // Идеальное: Ильенков и Лифшиц. – Москва, 2004. – С. 185–196.

13. Маркс, К. Экономически-философские рукописи 1844 года / К. Маркс // Маркс К. Соч.: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2-е издание. – Т. 42. – Москва: Политиздат, 1955–1981.

14. Маркс, К. Экономические рукописи 1857–1859 годов /

К. Маркс // Маркс К. Соч.: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2-е издание. – Т. 46. Ч. 1 – Москва: Издательство политической литературы, 1968. – 564 с.

15. Энгельс, Ф. Анти-Дюринг переворот в науке, произведенный г. Евгением Дюрингом / Ф. Энгельс // Маркс К. Соч.: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2-е издание. – Т. 20 – 826 с.

Всеобщее и единичное в движении эстетического идеала (А.С. Канарский и эстетическая проблематика девиртуализации)

В предшествующих главах мы обращали внимание на то, что отправной точкой для чувств является восприятие единичного. Говорили о том, что для эмоций-ощущений это тоже отправная точка. Что в этой точке они выступают как одно – чувства существуют через эмоции, точнее, через их снятие. Но снятие это, как и всякое снятие, предполагает удерживание эмоций и всего пути их становления в чувствах, предполагает, таким образом, определенное наличное бытие эмоций в своей собственной отрицательности. И это снятие – выход за пределы всякого единичного, будь оно штампованно-конвейерное или изысканное и неповторяемое. Потому в этом изменении единичное в восприятии одинаково уникально и одинаково жизненно-важно, одинаково небезразлично. Но что происходит, если не происходит снятия «голой» эмоциональности в чувствах? И почему оно может происходить, а может не происходить, и, тем не менее, эмоции вне этого снятия не утрачивают своего существования и существенности, так и зацикливаясь на единичном?

В свое время Михаил Лифшиц, размышляя о природе идеального вообще и о том, как эту природу понимал Э.В. Ильенков, обозначает постановку вопроса следующим образом: «Итак, существует ли в самом бытии нечто идеальное, отвечающее нашим лучшим, наиболее высоким понятиям и даже рождающее их, или «добро и зло – одни мечты», а за кулисами наших условных представлений действуют только нейроны и синапсы, да еще втайне от нас самих определяющие наше сознание формы «социально дифференцированного бытия?» [4]. Это касается как природы мышления, так и природы чувств.

В таком виде подчеркивается важность понимания объективности не только в том смысле, что идеальное объективно существует в жизни людей. Это вообще не вопрос для современного материализма. Важно понять, является оно или нет значимым и существенным не только для собственного бытия идеального и не только для общественного бытия человека, но и для целостного самоутверждения в способе своего бытия того, что ими не является?

В связи с этим следует отметить, что все представители материалистической диалектики в эстетике настаивали на исключительно социальной природе чувств, точно так же, как и мышления. Именно поэтому, в отличие от представителей «созерцательного» материализма, они настаивали вслед за Гегелем на идеальности того и другого, но не на «чистой» или, как говорит Гегель, стремящейся к своей «чистоте» идеальности, а на идеальности как моменте материальной, практически преобразующей общественной деятельности. Идеальное здесь является продуктом и важнейшей стороной этой деятельности – той же практикой, и в этом смысле оно является не только отражением, но и продолжением ее. В понимании идеального, таким образом, у него не отнимается его активность и в качестве инструмента преобразования предмета деятельности, и самого субъекта деятельности.

А.С.Канарский обращает внимание на непосредственность чувств. Он настаивает на марксовой мысли о том, что чувствующий человек – это живой практический человек, утверждающийся в своей целостности, для которого и он сам, и предмет его чувств есть практика – непосредственная преобразующая деятельность. Канарский [3], Ильенков [2], [1], Лифшиц [4] также специально подчеркивали, что это действующий человек, это не абстрактный «человек вообще» и уж, тем более, не абстрактно-средний человек, а человек во всем проявлении исторически развитой культуры в ее социально дифференцированном выражении. Лицо этого человека, по емкому выражению скульптора В.Мухиной, – это лицо эпохи. И собственно непосредственность чувств определялась Канарским как процесс утверждения человека в его целостности через отдельный чувственный акт.

В связи с этим имеется основание говорить о разумности чувств и чувственности разума. Если рассматривать практику как деятельность общества как целостного субъекта, то становится очевидно, что чувства разумны, а разум чувственен. Причем, чувства, в отличие от ощущений, разумны даже там, где разумность отрицает рассудочность, оторванную от чувств, там, где они выступают в превращенно-фантастической форме, которая от этого не перестает быть формой истинности (как пели в детской песенке: «Не бойся сказки, бойся лжи, а сказка, сказка не обманет»). Чувства разумны как момент все той же непосредственности отношения человека к человеку – или непосредственно, или через внешний предмет (процесс), который тоже является, по сути, человеком – очеловеченной природой или овеществленным в природе человеком. В чувственном акте они непосредственны, то есть не могут быть средством, а только целью, в которой утверждается целостность человека.

Чувства в этой деятельности могут постольку выступать в качестве «теоретиков», поскольку сами являются практиками, и эта их саморазличенность на «практиков» и «теоретиков» имеет смысл только в рамках их собственного бытия как бытия человека по отношению к самому себе. Деятельность и есть то, в чем возможно бытие идеального, а также не просто его саморазличение, но и саморазорванность, вместе с многообразием способов опосредования идеального, по отношению как к самому себе в различных формах общественного сознания, так и к тому, что отчуждено от него в системе общественных отношений.

Современная материалистическая эстетика исходит из точки зрения деятельности, описанной выше в общих чертах. Она хорошо усвоила «урок Фейербаха»: «Фейербах исходит из факта религиозного самоотчуждения, из удвоения мира на религиозный, воображаемый мир, и действительный мир. И он занят тем, что сводит религиозный мир к его земной основе. Он не замечает, что после выполнения этой работы главное-то остается еще не сделанным. А именно, то обстоятельство, что земная основа отделяет себя от самой себя и переносит себя в облака как некое самостоятельное царство, может быть объяснено только саморазорванностью и само-противоречивостью этой земной основы. Следовательно, последняя, во-первых, сама должна быть понята в своем противоречии, а затем практически революционизирована путем устранения этого противоречия» [5].

Именно потому, что урок был усвоен, и Лифшиц, и Ильенков, и Канарский, констатируя тотальную социальность чувств, только открывали вопрос о том, простираются ли чувства за пределы социальной формы движения материи или нет. С этой точки зрения они рассматривали не только контраст чувственного и лишенного чувственного содержания как моменты саморазорванности общественного бытия, но и само чувственное понималось ими как концентрация всеобщего в единичном, причем, целостно-всеобщего, а не просто общего для всех как присущего всем признака.

Если пользоваться подзабытым уже картезианским языком, они ставили вопрос, является ли идеальное как в мышлении, так и в чувствах атрибутом субстанции или просто ее модусом? И, если оно является именно атрибутом, то являются ли само его развертывание, узловые моменты его истории в человеческой деятельности необходимыми и обязательными для всех людей, для человеческой деятельности вообще, вне зависимости от ее многообразия, культурной и социально-исторической определенности, ближайших обстоятельств жизни того или иного общества, того или иного человека. Не удивительно, что грубый социологический или физиологический материализм долбил подлинно-марксистскую эстетическую мысль за гегельянство и апелляцию к Спинозе с их трактатами «о боге, о человеке и о его счастье» [6]. Позиции тут непримиримы. Для диалектического материализма в таких тонких вопросах, как проблема идеального и история форм общественного сознания, важно не то, что бога нет, на чем настаивает материализм образца XVIII века (который по проторенным тогда же тропкам, хорошо описанным, в частности, Львом Толстым в «Анне Карениной», приходит опять к богу, но не к богу уровня Спинозы, а уровня, в лучшем случае, Нового Завета), а то, что бог ЕСТЬ, и ЧТО он есть?

Конечно, когда мы произносим здесь слово «бог», то это, скорее, обобщение для тех достижений человеческой культуры в области идеального, к которым, конечно же, относится не только религиозный и не только философский бог, которых так легко объявить действием, эпифеноменом ближайших социальных причин или, того печальнее, теми или иными врожденными особенностями представителей разных культур. Так что там, где материализму образца XVII–XVIII веков все кажется предельно ясным, для диалектического материализма возникает трудный вопрос, который, кроме всего прочего, нельзя решить раз и навсегда ввиду необходимости постоянного преобразования способа преобразования материи в деятельности человека. А иначе такое решение превратится во что-то вроде попугайского повторения формулы о том, что материя первична, а сознание вторично.

Однако то, что решать в каждом конкретном случае вопрос о природе человеческих чувств нужно заново, не значит, что решать его нужно с ноля. Наоборот, такое решение предполагает применение всех достижений человеческой культуры вообще и философии в частности. В этом смысле марксистская материалистическая эстетика оставила важнейшие методологические наработки, пользуясь которыми, решая в каждом конкретном случае вопрос о природе чувств, можно получать новое актуальное знание, которое при должном уровне активности субъекта исторического действия (пока еще класса) могло бы стать инструментом преобразования самой практики в сторону ее истинности.

Ясно, что в каждом конкретном случае вопрос о природе чувств будет оборачиваться той или иной стороной. В применении к нашей проблеме, обозначенной в первом абзаце этой статьи, этот вопрос предстает как проблема уровней всеобщности (все-общественно-сти и всеобщности на уровне материи как таковой) в единичном в чувствах и в ощущениях. Без решения этого вопроса невозможно, на наш взгляд, осмысление и природы чувств, и природы человеческих ощущений, невозможно отличить их в понятии друг от друга и уж, тем более, решать с помощью такой «не отличающей» теории практический вопрос общественной организации производства чувств – то есть человеческого бытия в его непосредственной неотчужденности.

На наш взгляд, такая постановка вопроса наиболее адекватна вполне практической насущной проблеме – проблеме преодоления фрагментарности на уровне каждого отдельного индивида – превращения фрагментарного индивида в универсальную личность, в каждом моменте жизни которой разрешалось бы противоречие сущности и существования человека так, чтобы быть человеком по сущности.

Эта самая общая постановка вопроса о природе чувств обща не тощими абстрактными положениями, характеризующими все чувственные явления, тем абстрактно-общим, что позволяет нам отнести явление к чувственному, вроде вопроса выбора для этого абстрактно-правильного критерия. Вопрос о чувствах общ в том смысле, что требует теоретического развертывания логики чувственного в истории человеческой же практики через осознание узловых существенных моментов его становления. Только на этом пути возможно определение, то есть установление пределов чувственного.

Когда-то Ф. Энгельс восторженно писал о достижениях человеческой мысли в лице уже упомянутого Фейербаха: «Тогда появилось сочинение Фейербаха «Сущность христианства». Одним ударом рассеяло оно это противоречие, снова и без обиняков провозгласив торжество материализма. Природа существует независимо от какой бы то ни было философии. Она есть та основа, на которой выросли мы, люди, сами продукты природы. Вне природы и человека нет ничего… Надо было пережить освободительное действие этой книги, чтобы составить себе представление об этом. Воодушевление было всеобщим: все мы стали сразу фейербахианцами» [7]. Кроме истории природы и общества, ничего больше нет и познавать больше нечего, не раз подчеркивал этот фейербахианец.

В других своих работах К. Маркс и Ф. Энгельс обращают внимание на то, что фактически человеку в познании даже в форме природы, в форме внешнего предмета дан только он сам – человек (и реальное положение дел было одним из тех условий, которые вызвали к жизни субъективный идеализм). Таким образом, хоть ничего нет, кроме истории природы и истории общества, человеку нечего познавать, кроме своей собственной истории – истории общества, и нечего чувствовать, кроме своих собственных сущностных сил.

Эта мысль – одно из важнейших достижений материализма, имеющее для нас методологическое значение. Она может показаться, как минимум, странной для тех, кто не очень знаком с подлинно-научным понятием общества. Физик, биолог или астроном, которые всю жизнь занимаются исключительно-природными явлениями, скорее всего, не догадываются об этом. И, тем не менее, это так. Даже простое выделение этих природных явлений в чувствах и в мышлении из бесконечного множества других природных явлений и превращения их в предмет co-знания, само по себе есть не природное, а сугубо человеческое, общественное действие. В другой – не общественной – форме (в их внечеловеческом, внеобщественном бытии) эти явления познаны быть не могут. По-другому их для человека просто нет, пусть даже они есть в объективной реальности независимо от человека. И это нисколько не отменяет того, что за этой общественной формой «вещи для нас» скрывается то, что Кант называл «вещью в себе», существующей объективно, вне зависимости от человека, материи. Если это справедливо по отношению к такой «вещи в себе», как природа, то все же остается вопрос, насколько «в себе», то есть вне и в независимости от данной общественной формы и характера исторически сложившихся общественных отношений существуют чисто социальные феномены – такие как чувства?

На этот счет, как мы уже отмечали, пытались давать ответы и Э.Ильенков, и М.Лифшиц, и А. Канарский, и Л. Выготский – психолог, которого в первую очередь интересовали психологические механизмы бытия чувств в искусстве и через искусство. Бесспорно, чувства рассматривались ими как САМО и Сочувствие. Но, если остановиться только на этом, вопрос об истинности чувств и о границе, отделяющей ощущаловку и чувственность, вообще лишается смысла, ведь те ощущения, которые производятся как фрагменты индивида, тоже всецело социальны. Любая другая, не социальная природа не только человеческих чувств, но и характерных для той или иной культуры ощущений, отвергается, а биологические предпосылки для того, чтобы человеческий индивид мог приобщиться к этой деятельности, а следовательно, и к чувствам, и к ощущениям определенного характера, рассматриваются как внешние условия – необходимые, но отнюдь не достаточные, поскольку чувства и ощущения, простирающиеся за пределы чисто животных реакций, являются продуктом общественного производства. В этом пункте различий между чувствами и развитой способностью чувствовать, между человечески-развитыми ощущениями и способностью их испытывать, нет.

Но Лифшиц, Ильенков, Канарский на этом не останавливаются. Они настаивают на социальной природе чувства в борьбе с грубым физиологизмом и социологизмом (грубым материализмом), определяющим идеальное в качестве эпифеномена, подчиненного и определяемого внешними по отношению к нему обстоятельствами, не имеющего самостоятельного значения и самоценности вне этих обстоятельств. Но точно так же они возражали тем, кто эту самоценность идеального возводит в ранг недосягаемого для материализма идеального бытия, самого себя определяющего и оживляющего мертвую материю (Бог есть любовь, – вспоминается тут библейский афоризм). Признавая, что нет никакого другого способа понять природу чувств, а значит, в конечном счете, научиться их производить, кроме как изучение свой собственной истории – истории развертывания эстетического процесса в логике узловых моментов, каждый из которых тоже является единичным фактом, они настаивали на том, что сами чувства не определяются этими фактами.

Таким образом, вопрос преобразовывается в проблему объективного бытия эстетического в качестве атрибута материи как таковой, а не только социальной формы движения материи. Здесь не обойтись без методологических верстовых столбов, поставленных когда-то Спинозой. У Спинозы бог – не только любовь, но без любви никакого бога нет точно так же, как без него нет никакой любви (помним, что по Спинозе бог=субстанция). По Спинозе, целое определяет все то, из чего оно состоит, в том числе и отдельные цепочки причинно-следственных связей внутри этого целого. Подхваченная дальнейшим развитием философии, эта мысль, пропущенная через немецкий идеализм, была положена в основу диалектического принципа развития. Потому Ильенков снова и снова возвращается к идеям этого великого мыслителя, применяя его подход к логике познания вообще и чувственного познания в частности.

Но апелляция к логике целостности Спинозы в многогранной и неоднозначной истории чувств требует определения, что именно является целым. Ведь это целое можно урезать до индивида, ограничить обществом или распространить на материю как таковую? Так, повторив круг, можно вернуться к тому, с чего начали. Что, кстати, и происходит в современной философии, которая тоже обращается к Спинозе. И, если, обращаясь к логике целостности, исходят из точки зрения, ставящей во главу угла индивида с его нейро-биологическими структурами или ансамблями социальных «структур, которые делают его возможным», то тем самым будет покончено с самой, обозначенной выше, постановкой вопроса. Вопрос, оказывается, закрыт, но не решен. С двумя другими целостностями как исходными пунктами теории чувств, как мы видели выше, дело обстоит намного сложнее.

Если мы выступаем с позиции общества, даже рассматривая его в развитии, то утверждаем, что общество определяется самим собой, преобразовывая природные предпосылки в свое собственное чувствующее тело. Способ этой «переработки» определяет и чувства его членов, и предмет этих чувств. Истины в этой точке зрения много. Правду этой точки зрения мы отстаиваем, например, каждый раз, когда изучаем силу литературного, музыкального или живописного произведения, показывая ее через эпоху, которая породила не только определенное произведение, но и то состояние общественной психики, в котором оно только и могло возникнуть. А иначе его нельзя понять. Однако множество вопросов остаются открытыми: пресловутый вопрос, почему античная скульптура для нас нынешних, выросших в совсем других общественных отношениях, является эстетическим идеалом не в меньшей степени, чем для греков? Почему проблемы Гамлета задевают современного человека за живое? Почему музыка Баха, Моцарта, Вагнера и Рахманинова может захватывать все наше естество и быть универсальным языком чувственного общения для людей, говорящих на разных языках, и сформированных в разных «культурах» – как на Западе, так и на Востоке?

Почему это все может не трогать и не задевать, и может не быть прочувствованным с точки зрения обозначенного «общественного» подхода понятно. Этот имеющий повсеместный характер факт объяснить легко – люди сформировались в других общественных условиях, не могут прочувствовать то, что было рождено другой эпохой – в хитросплетении тех общественных отношений, которых сейчас уже нет. Но вот почему отношения изменились, стали другими, а Афродита Книдская Праксителя не перестала быть прекрасной даже на фоне изменившихся повседневных представлений о женской красоте, с этой точки зрения не ясно. Не понятно, почему все это остается прекрасным, возвышенным и возводится в ранг идеала современным человеком. Ведь и те, кто способен слушать и слышать Кольцо Нибелунгов, и те, кто его услышать не способен, и те, для кого художественный музей – это сосредоточение прекрасного, и те, для кого это «сборище старья», являются членами одного и того же общества, уже весьма далекого от эпохи, породившей все эти чувственные вещи. Апеллируя к истории чувств как части истории общества, исследователи так или иначе вынуждены абстрагироваться от объективности чувств (объективности их, вне зависимости от того, кто именно и как именно чувствует). Они делают это вполне правомерно, потому что никаких чувств вне зависимости от того, кто чувствует, и вне чувствующего человека нет.

Приведенные выше факты некой, если так можно выразиться, внеисторичности прекрасного, точнее, независимости его от непосредственных ближайших социально-исторических причин, дают основания для того, чтобы, настаивая на социальной природе чувств, преодолеть грубый социологизм, но пока еще не выйти за пределы социальной формы движения материи в этом понимании. Акцент пока остается на СОЦИАЛЬНОЙ форме движения материи, а не на социальной ФОРМЕ движения МАТЕРИИ.

Но это не так уж плохо. В свое время Валерий Алексеевич Босенко, решая вопрос о том, как возможна всеобщая теория развития, то есть о том, как всеобщее в развитии как таковом может быть выражено в сознании и, причем, не в сознании вообще как атрибуте материи, а во вполне исторически определенном сознании (в теории) на данном ограниченном уровне развития человечества, отмечает такое важное, необходимое и достаточное условие появления такой всеобщей теории. Он указывает на то, что такая теория появилась не просто тогда, когда человек постиг преобразование материи в рамках одной и той же формы движения материи, а когда человечество научилось преобразовывать одни формы движения материи в другие и в этой деятельности вычленило то, что является не только общим для этих форм движения – их общий знаменатель, но и то, что составляет основу самого способа преобразования, а значит, и логику превращения всего во все, как при помощи человека, так и независимо от него. Ведь человек лишь приводит в движение только то в природе, что есть в ней вне зависимости от человека, оборачивает себе на службу логику превращения всего во все, но не создает ее, поэтому-то и познает объективную всеобщую логику развития (всеобщую логику существования материи). Это – еще одно важное для нас открытие диалектического материализма, которое как раз позволяет переместить акцент именно на социальную форму движения МАТЕРИИ в целом. Через это «окно» практики на уровне преобразования одних форм движения материи в другие и уж, тем более, на уровне преобразования самого способа преобразования, человечество «видит» материю как таковую со всеми ее атрибутами (в том числе и с самим человеком, его чувствами, схватывающими всеобщее в единичном), притом, видит всеобщее не просто как все-обще-ственное, а как общее для материи.

Если хотите, это точно так же, как в вопросе с объективной истиной. Современная теория познания, опирающаяся на диалектическую традицию, позволяет в относительных истинах видеть объективное движение от незнания к знанию, от непонимания к пониманию, от нечувствования к чувствованию материей самой себя в человеке, через единичное. Если этот выход на уровень материи через единичное есть, то есть и чувства, если его нет, то мы имеем дело всего лишь с ощущениями, сколь бы сложными и развитыми они не были, кроме них самих, они ничего не представляют и не выражают точно так же, как не представляют собой ничего, кроме физиологии, химии, физики, биологии процессы в нетронутом человеческой культурой мозге.

Далее, пунктирно намечая те методологические теоретические ходы, которые позволили бы решать проблему преобразования ощущаловки фрагментарного индивида в чувства человека, по сущности важно отметить категории безразличного и непосредственного, которые разрабатывал А.С. Канарский. Он говорил о безразличном как о полной противоположности чувственного, сравнивая категорию безразличного с гегелевским ничто. Чувственное, таким образом, является принципиально небезразличным, оно не может быть безразличным для человека. И, хотя Канарский и говорит о степени небезразличия, важно здесь то, что нулевая точка, полное безразличие – это отрицание всякой чувственности. Безразличное здесь вовсе не синоним равнодушного отношения к чему-либо, а практическая неразличаемость, то есть отсутствие непосредственного отношения человека.

Если применить категорию безразличного, эту важнейшую категорию современной эстетики, к уяснению бытия чувств в производстве отдельных фрагментов индивида, то мы увидим, что при всей эстетизации и даже непосредственности «общества переживания», при всем внимании его к тем или иным состояниям индивидов, чувства, в строго научном понимании, здесь не производятся, притом, что каждый отдельный фрагмент предполагает эстетическую составляющую и интенсивность, но, если рассматривать чувства с учетом всего того, о чем мы говорили выше, их здесь просто нет. Дело в том, что каждый отдельный фрагмент индивида, будь он сколько угодно интенсивно и глубоко переживаем индивидом как отдельное состояние, не захватывает его полностью целиком. Фрагменты индивида безразличны по отношению друг к другу. Здесь происходит то же самое, что и с мировоззрением на уровне мышления, которое просто не производится в производстве фрагментов индивидов.

Безразличные по отношению друг к другу фрагменты могут не просто соседствовать между собой во времени, но и протекать одновременно, никак не затрагивая и не задевая друг друга. Но ни один из них не захватывает такого индивида полностью и даже не претендует на это, потому не конфликтует с другими фрагментами. Потому, например просмотр фильма, вызывающего вполне реальный ужас или сопереживание герою, вполне совместим с наслаждением от вкуса попкорна и другого, традиционного для кинотеатра, фаст-фуда, который одинаково совместим как с комедийным, так и с драматическим «одноразовым» кино.

На этой реальной производственной основе, на основе производства фрагментарного индивида как потребительной стоимости для капитала в наше время происходит и слияние различных форм культуры, но не как преодоление, снятие их как саморзорванности человеческой культуры в целом, а как обезразличивание их по отношению друг к другу, которое допускает смешивание без преодоления. Таким образом, в качестве общего знаменателя выступает не их чувственная интенсивность, а отсутствие чувственности вообще в каждом фрагменте, взятом не по отношению к самому себе, а по отношению к другим фрагментам. Дедифференциация форм культуры происходит не как их снятие и преодоление, а как сведение их в реальной практике производства человека к тому, с чего, собственно, и началось их становление – к безразличному. Таким образом, все чувства человека, прошедшие сложнейшую историю становления, могут быть на уровне индивида сведены к этому специфическому нулю – к голой ощущаловке. Никакого уровня всеобщности, кроме того, что она может быть абстрактом, присущим индивидам, у которых были произведены те или иные фрагменты, эти «чувства»-ощущаловка не достигают. И, хотя они базируются на определенных достижениях человеческой культуры, они не выводят индивида на уровень чувственной культуры как таковой, и уж, тем более, на уровень материи, как бы тонко они не развивались.

Мы уже говорили о восприятии единичного. Для эмоций-ощущений это отправная точка, для чувств – тоже. И в этой точке они сходятся, выступают как одно (не просто как одно и то же, а как одно). Поэтому чувства и могут заменяться эмоциями-ощущениями (употребляя через дефис эти слова, хочется подчеркнуть именно продуктивный момент, который проявляется и в их различности, и в их единстве). Эмоции-ощущения могут быть моментом чувств, началом чувств, выражением чувств, их проявлением и материалом их осуществления. Но если чувства могут заменяться эмоциями-ощущениями, то верно ли обратное – то, что эмоции-ощущения могут быть заменены чувствами?

Этот вопрос, на наш взгляд, нужно рассматривать в плоскости развития эстетического идеала. Размышляя об эстетическом идеале, А.С.Канарский отмечал, что сущность его заключается в направлении, стремлении, утверждении жизни, в ее самоценности (как от слова «цель», так и от слова «целое») во всей ее полноте. Потому эстетический идеал не может быть отделен ни от нравственного, ни от политического идеала или идеала истины. Эта мысль очень ценна методологически. И неудивительно, что к ней так или иначе, хоть и не в такой отточенной формулировке, обращались на протяжении истории. Греческое понятие каллокагатии как идеала человека в единстве истины добра и красоты схватывает этот момент в том числе и потому, что оно схватывает родовую сущность человека, хоть и в такой рабовладельчески-примитивной форме.

В наши дни эстетический идеал, который может противостоять фрагментарности, это идеал, который должен утверждать человека как живое, практическое, чувственное существо, но не с позиции целостности прошлых чувств, то есть того всеобщего, которое выросло на базе общественного разделения труда и выступало в оппозиции к обезображиванию и обезразличиванию жизни человека как достраивание его до целостности. Он должен идти дальше в своем развитии и формироваться с позиций преодоления отчуждения вообще, практического утверждения самоценности и само-цельности жизни человека во всех его проявлениях.

Только в этом случае он, реализуясь как нечто единичное (как бесконечность в конечном, но на уровне чувств), будет тем единичным, которое связывает в чувственном акте индивида со все-общим и как все-общественным, и как материей в целом. Однако, все не так просто. Это – необходимое условие, но недостаточное. Ведь идеал обобществившегося человечества, о котором здесь идет речь, уже есть. Однако само его существование не отрицает фрагментарности. Более того, он сейчас в основном проигрывает в «конкуренции» «штампованным» фрагментам индивида. Если фрагментарность ощущений-эмоций захватывают огромную массу индивидов хотя бы частично (фрагментами), то он попадает в разряд безразличного.

Это свидетельствует об абстрактности такого идеала и об отсутствии такого единства и такого единичного, которое бы схватывало будущее в настоящем, напрягая все силы и волю человека для его достижения как само-цели. Такой идеал должен быть точкой выхода за пределы и при этом – пределом, то есть частью эмпирически данной социальной реальности, единством ее отдельных моментов и развития материи в форме социальной формы ее движения (диалектика суть переход, подытоживал когда-то Ленин, конспектируя Гегеля). Только такое единичное может рождать чувства, вытесняющие фрагменты и захватывающие человека здесь и сейчас во всей полноте практического чувственного его отношения к самому себе и быть основой подлинно-человеческой чувственности. Нам представляется, что как раз такого единичного не хватает современному идеалу обобществившегося человечества для того, чтобы быть идеалом эстетическим, то есть подлинным общественным идеалом.

Создание таких единичных чувственных вещей, конечно же, не проблема эстетики как науки, а вопрос общественной практики и, пока еще, практики искусства, но искусства, перестающего уже быть искусством – отдельной формой общественного сознания, а становящегося прямой деятельностью по преобразованию социальной формы движения материи. Несмотря на то, что искусство, в общем и целом, превратилось в пустую форму, в его поле еще рождается случайная свобода – свобода выступать от имени рода человеческого, то есть свобода быть революционером.

Произведения такого искусства не могут обслуживать политику, нравственность, представление об истине, то есть играть по отношению к ним подчиненную роль. Так ничего не выйдет. Те произведения, через которые может утверждаться идеал, уничтожающий фрагментарность, формирующий и развивающий чувства человека в их необходимости для материи в целом, на данном этапе сами должны быть актами исторического действия по преодолению отчуждения. Такое искусство должно быть политикой масс, но не средством такой политики. В этом смысле искусство должно переставать быть собственно искусством, не утрачивая, а обобществляя не только свое собственное содержание, но и содержание мощного толчка искусства-правды передвижников, пафос классицизма, гуманизм возрождения, «недосягаемый идеал» античности – вообще всего того, что было достигнуто человечеством в отчужденной форме, но на современном материале.

Однако, хотя в революционных актах общественное сознание играет активную роль по отношению к общественному бытию, тем не менее, оно рождается самим этим бытием. Отсутствие таких произведений и личностей такого масштаба, которые могли бы их создавать, связано с теми общественными формами, в которых осуществляется непосредственное производство живых человеческих индивидов. Речь идет о самораздробленности человека на уровне форм коллективности. Такой общественный, а значит, и подлинно-эстетический идеал в принципе не может быть создан в фрагментарных коллективах, там вообще не может родиться никакой идеал.

Однако система производства человека в фрагментарных коллективах имеет свою границу. Об этой границе мы уже говорили, и об исторических тенденциях, противостоящих фрагментарной коллективности, мы уже говорили. Формы целостной коллективности, которые бы связывали людей с обществом как целым и делали бы каждого члена такого коллектива представителем общества в его развитии – дело исторической практики. Теория же может только помочь распознать, зафиксировать их еще «в зародыше», чтобы сознательно способствовать их развитию – развитию разотчуждения, как на уровне становления идеала, так и на уровне его практической реализации – его живой жизни в постоянном утверждении в повседневной непосредственной жизни людей.

Источники

1. Ильенков, Э. В. Диалектическая логика: Очерки истории и теории / Э. В. Ильенков. – М.: Политиздат, 1984. – 2-е изд., доп. – 320 с.

2. Ильенков, Э. В. Философия и культура / Э. В. Ильенков. – Москва: Политиздат, 1991. – 464 с.

3. Канарский, А. С. Диалектика эстетического процесса / А. С. Канарский. – К., 2008. – 378 с.

4. Лифшиц, М. А. Диалог с Эвальдом Ильенковым (проблема идеального) / М. А. Лифшиц, Э. В. Ильенков. – Москва: Прогресс-Традиция, 2003. – 368 с.

5. Маркс, К. Тезисы о Фейербахе / К. Маркс // Маркс К. Соч.: в 50 т. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – 2-е издание. – Москва: Издательство политической литературы, 1955. – Т. 3. – С. 1–4.

6. Спиноза, Б. Краткий трактат о Боге, человеке и его счастье / Б. Спиноза; пер. с голландского под. ред. А. И. Рубина // Спиноза Б. Избранные произведения в 2 томах / Б. Спиноза. – М.: Издательство политической литературы, 1957. – Т. 1. – С. 68–183.

7. Энгельс, Ф. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии / Ф. Энгельс. – URL: https://www.esperanto.mv.ru/Marksismo/Feuerbach/lfeuerbach.html (дата обращения: 21.01.2021).

Примечания

1

Тут, наверное, может смущать употребление слова «практика» во множественном числе, но тем самым хочется подчеркнуть как раз это различие между практикой и теми практиками, которые как раз и предполагают такое словоупотребление.

2

Обозначения соответствуют аналогичным в «Капитале». Маркса. Д – деньги, Т – товар, рс – рабочая сила, сп – средства производства, П – процесс производства.

3

Мс – меновая стоимость, Пс – потребительная стоимость.

4

Само это бытие стоит понимать как развитие общества, а не как наличное бытие.

5

Общество еще не выработало пока на самом деле альтернативных форм общественного воспитания. Этот процесс уже начался, хоть и был прерван. Современный детский дом или другое детское учреждение сейчас реально – недосемья, плохой заменитель семьи, и так обществом и воспринимается.

6

Американский фильм 1998 года, повествует о человеке, вся жизнь которого – реалити-шоу.

7

Рассмотрение современного рабства сюда не относится.

8

В этой работе мы даем только необходимые для понимания нашей проблемы разъяснения. В случае неясности рекомендуем перечитать третий отдел второго тома “Капитала” Маркса, а потом вернуться к чтению этой книги.

9

Это необходимо выделить, несмотря на то, что в реальном движении капитала эти моменты могут переплетаться, они играют различную роль в воспроизводстве как индивидуального, так и всего общественного капитала.

10

В данном случае русское слово «вещь» не очень точно передает смысл из-за чувственно-наглядных ассоциаций, которое оно вызывает. Между тем мы выяснили, что для товара безразлично, можно ли его, грубо говоря, потрогать руками. Важно только, чтобы он обладал потребительной стоимостью и стоимостью. Для того, чтобы передать все оттенки мысли, больше подходит немецкое Sache, обозначающее и дело, и вещь.

11

Когда мы пишем о логике вещей, логике общественной жизни, логике капитала и т. д., вовсе не имеется в виду, что в основе развития реальных общественных отношений лежит некое идеальное, некая логическая идея, для которой реальный исторический процесс – только ее выражение. Наши выражения не следует трактовать на манер гегелевских. Наоборот, под “логикой” мы здесь понимаем объективные закономерности общественного развития, существующие независимо от воли и сознания, осуществляющиеся в процессе общественного развития и неотделимые от него. В процессе познания мы выделяем для себя эту “логику”, создаем идею познаваемых процессов для нас (если уместен здесь язык Платона). Поэтому упрек в идеализме здесь совершенно не уместен.

12

В Древней Греции – частное лицо, индивид, не участвующий в управлении государством.

13

“Под активизмом мы понимаем копирование, консервацию и воспроизводство форм деятельности, не имеющих под собой в данный момент действительного практического основания (необходимости), не приобретающих это основание или утративших его. Такие формы закономерно наполняются ближайшим содержанием, а ближайшим содержанием в капиталистическом обществе, где отсутствует мощное политическое движение масс, будет буржуазное. Результаты такой деятельности стоят намного ниже лучших и даже средних образцов чисто буржуазной критики капитализма” (Этель. “Марксисты и идеализм”) [2].

14

Представлять пролетариат как класс, не значит быть пролетарием. В свое время пролетариат как класс представляли такие люди как Маркс, Ленин и их соратники, часть из которых тоже не были пролетариями, однако и в деятельности, и в мышлении выражали движение пролетариата как класса.

15

В фильме рабочие, которые отказались брать премию и выдвинули свои требования, знали работу всего строительного треста намного лучше, чем его руководство, провели необходимые для выяснения сути дела расчеты и так далее.

Content

Марина Бурик
Виртуализированный мир капитализма

Введение Виртуализация как предмет исследования

О некапиталистической капиталистичности

Виртуализация: термин и категория

Гегелевская логика на службе у практического материализма

Часть 1 Виртуализация

Раздел 1 Виртуализация и движение капитала

К вопросу о новой теории стоимости, изучения социальных параметров труда и теории субъективности

Виртуализация и кругооборот капитала

Производство и потребление образа жизни как момент виртуализации

Человек как потребительная стоимость

Воспроизводство всего общественного капитала с учетом производства потребления (простое воспроизводство)

Три подразделения общественного производства

Специфика подразделения III

Обмен между тремя подразделениями

Обмен l(v+m) на lie и lllc

Обмен в пределах подразделений II и III

Особенности третьего подразделения со стороны воспроизводства и реализации продукта

Особенности производства

Относительно реализации

Расширенное воспроизводство

Перепроизводство и подразделение III

Что дает для понимания современного капитализма понятие производственной виртуализации и введение подразделения III? (вместо выводов)

Раздел 2 Виртуализированное производство человека

Фрагментарный коллектив = фрагментарный индивид

Особенности производства фрагментарных индивидов и кризис рациональности в виртуализированном мире

Фрагментарный индивид по ту сторону прекрасного и безобразного: несколько тезисов об эстетическом измерении виртуализированных практик

Виртуализация производства социального пространства и времени

Общественное сознание в целом в условиях виртуализации (культурная гегемония)

Раздел 3 Виртуализация и государство

Государство: свобода и распределение

Война: государство и новая коллективность

Часть 2 Девиртуализация: о некоторых проблемах преодоления виртуализированного капитализма

Предисловие ко второй части

Раздел 1 Субъектность и свобода

К вопросу о становлении непосредственной коллективности как формы исторической субъектности

Диктатура пролетариата как условие свободы

Производство пространства и времени свободы

Раздел 2 Проблема становления чувственности как производства целостного коммунистического человека

Эстетика и коммунизм

Проблема идеального и теория отражения

Эстетика: идеализм и идеальность идеального

Проблема идеального и эстетического идеала в творчестве Э.В. Ильенкова

Всеобщее и единичное в движении эстетического идеала (А.С. Канарский и эстетическая проблематика девиртуализации)

Примечания