Зигзаги судьбы

Мария Гиппенрейтер

Иллюстрации выполнила Мария Пинкисевич

© Мария Гиппенрейтер, текст

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Я посвящаю эту книгу моим детям — Егору, Маше, Вадиму и Алисе, которые всегда сопровождали меня во всех моих скитаниях и поисках, переживали и разделяли со мной трудности, радости и приключения и, взрослея, становились моими близкими друзьями и учителями

В первой книге «Бегство к себе» я описала свое детство и достаточно бурный подростковый период, остановившись на своем 20-летии. Дальше началась моя взрослая и самостоятельная жизнь, не менее насыщенная приключениями и продолжающимися поисками.

Белое море

Итак, отпраздновав в Москве свое 20-летие, я уехала на Кольский полуостров на Беломорскую Биостанцию МГУ. Это научно-учебный центр Московского университета, где студенты биофака летом проходят полевую практику. Располагается эта биостанция на берегу Белого моря в Кандалакшском заливе. Попасть туда летом можно было только по воде, доехав на поезде до станции Пояконда, так что за мной прислали небольшой станционный катер под названием «МРБ», что расшифровывалось как «малый рыболовный бот».

Мне выделили жилье и оформили на должность лаборанта. Обязанности были довольно разнообразными. Нужно было регулярно брать пробы морской воды со дна и делать их анализ. Я часами рассматривала в бинокуляр всякую разноцветную мелкоту, составляющую придонную фауну. Бинокуляр — это почти как микроскоп, только с двумя окулярами и меньшим увеличением. Для него не нужны предметные стеклышки, и можно было рассматривать все прямо в воде объемно и в живом виде, что было необыкновенно интересно — открывался совсем другой мир. Также я должна была каждый день замерять температуру воды на определенной глубине. Помню, меня поразило, что зимой самая низкая температура воды была не 0, а -2,7.

А еще в лабораторном здании были морские аквариумы. Находились они в помещении, где пол и стены были выложены кафелем. В аквариумах жили разные рыбки, раки-отшельники, актинии, морские звезды, губки, эфиуры, креветки и всякая другая живность. В мои обязанности входило за всем этим следить, кормить и периодически чистить дно и стенки. Аквариумы были соединены системой трубок, через которые постоянно поступала и сливалась морская вода. Вся эта система иногда засорялась и давала сбой, и тогда случался грандиозный потоп. Придя утром в лабораторию, я обнаруживала себя по колено в воде с плавающими вокруг рыбами, ползающими крабами, морскими звездами и резвящимися креветками. Сначала нужно было всех их выловить, а потом начинался долгий процесс вычерпывания с пола воды. В ход шли ведра, тряпки… Иногда кто-нибудь сочувственно помогал. Эти потопы вносили некое разнообразие в мою работу. Часто, гуляя по отливной полосе, я находила что-нибудь интересное и пополняла этим население аквариумов.

Через пару месяцев ко мне приехал Володя. Его тоже оформили лаборантом, и он стал мне помогать, хотя больше специализировался по всяким техническим неполадкам. Мы стали жить вместе, и это было первым подобного рода опытом в моей жизни. Родителей рядом не было, не нужно было ни перед кем отчитываться и объясняться, и я почувствовала себя совсем взрослой. У меня, можно сказать, началась семейная жизнь. Володя был старше меня на десять лет и, помимо влюбленности, вызывал у меня чувство благоговения. Он казался очень взрослым и опытным, и мне хотелось его во всем слушаться. Мы все делали вместе, все было ново и интересно. Часто ездили на рыбалку на весельной лодке. Для этого надо было отплыть немного от берега и опустить в воду тонкую веревку с привязанным к ней крючком. Иногда даже наживка была не нужна. Рыбы было так много, что она хватала голый крючок. Ловили таким образом, в основном, треску. За полчаса можно было надергать ведро рыбы. Я и не подозревала, что свежая треска может быть такой сочной и вкусной. Та треска, что продается в магазинах, вымороженная, сухая и лишенная всякого вкуса — жалкий отголосок настоящей рыбы. Еще мы ловили селедку. Свежая, потушенная в собственном соку и сливочном масле, она оказалась необыкновенно вкусной и нежной.

Началась полярная зима. Красное солнце ненадолго поднималось над горизонтом и пройдя вдоль него на запад, опять закатывалось. Освещение было очень необычным. Низкое солнце отбрасывало длинные причудливые тени от деревьев и сугробов на белое полотно замерзшего залива. В середине залива оставалась небольшая полоса воды, которой приливы и отливы не давали замерзнуть, и над ней всегда поднимался пар. Там большими стаями толклись, шумели и кормились утки гаги, оставшиеся зимовать.

Мы с Володей часто ходили на лыжах, а порой в качестве зарядки перекалывали целые поленницы дров одиноким старикам. Иногда мы выходили на небольшой весельной плоскодонке в открытую воду, плавая среди льдин и снежной шуги. Однажды, в один из таких выходов, в залив пришли киты белухи. Они стали резвиться и выпрыгивать из воды недалеко от лодки. Это было необыкновенное зрелище и ощущение. Хотя белухи и не очень большие киты, но в закрытом с трех сторон заливе, среди льдин и по сравнению с нашей маленькой плоскодонкой, они казались гигантами.

Короткий зимний день, не успев начаться, быстро заканчивался. Наступал длинный вечер. Дома было тепло и уютно, горела настольная лампа, топилась печка. Я подолгу занималась, так как продолжала учиться, потом мы ставили пластинки и слушали классическую музыку.

На биостанции была русская баня. Ее топили раз в неделю, и мы ходили туда париться. Оказалось, что правильно парить и париться — это целое искусство. В поселке жило несколько местных семей, и среди них были две старухи, которые этим искусством владели. Они запихивали меня на полку, поддавали пару с какими-то травами, и начинался обряд. Скороговоркой бормоча длинные заклинания и заговоры, мелкими взмахами веника, не касаясь кожи, они нагнетали пар, и горячая волна прокатывалась по всему телу. Когда пар немного остывал, начинали хлестать веником, продолжая что-то бормотать. Потом выталкивали наружу в сугроб. Делали таких три-четыре захода. Вначале я не выдерживала и пяти минут, скатывалась с полки и выбегала наружу. Но бабки заставляли терпеть, говоря, что это вся парша и хворь выходят и дальше будет легче. Постепенно я действительно привыкла и стала выдерживать полные процедуры. После такой бани кожу долго покалывало мелкими иголочками, и было необыкновенное ощущение легкости во всем теле.

Вскоре обнаружилось, что я беременна. Это было полной неожиданностью. Нужно было ехать в Москву на зимнюю сессию, и я с ужасом думала, как скажу об этом родителям. Мама с Алешей не одобряли моего выбора и считали, что Володя мне совсем не подходит. Он был сильно старше, без образования и из рабочей семьи. Мне это казалось полным абсурдом. Какое все это имеет значение, если есть любовь? Она все уравнивает и все преодолевает. Это было мое убеждение, и я хотела это доказать. Тем не менее ребенок пока в мои планы не входил, и я поехала в Москву с намерением сделать аборт.

В Пояконде у нас были друзья из местных жителей. Узнав, что я собираюсь в Москву, они решили сделать мне и моим родителям подарок. Поморы заготавливают на зиму бочки селедки. Рыбу подсаливают, дают слегка протухнуть, и все это потом замораживается. Это селедка с душком считается деликатесом. Мне наложили полмешка такой замороженой селедки и велели отвезти в дар родителям. По тем временам полмешка рыбы было очень щедрым подарком. Я села в поезд. Мне досталась боковая полка, так что я засунула мешок с рыбой под сидение, заткнула его своим рюкзаком и устроилась спать. Через некоторе время селедка, видимо, начала оттаивать, потому что по вагону потянуло подозрительным запахом. Я делала вид, что ко мне это не имеет никакого отношения.

В теплом вагоне селедка продолжала подтухать, мешок протек, и из-под моего сидения предательски потянулась тоненькая струйка вонючей жижицы.

Промучившись два дня в страхе, что меня снимут с поезда, я, наконец, прибыла в Москву. Предстояла поездка в метро. Войдя в вагон, я забилась в угол, загородив мешок рюкзаком и своим телом, но это не помогло. До своей станции доехала в пустом вагоне. Люди заходили и тут же выскакивали и переходили в другой вагон. Войдя домой, я с облегчением протянула мешок с рыбой родителям: «Это вам подарок от поморов. Должно быть вкусно». Моя миссия была выполнена. Мешок вынесли на балкон. Через некоторе время меня аккуратно спросили, не возражаю ли я, если его вынесут на помойку. Я не возражала.

Знакомая врач-гинеколог отговорила всех нас от аборта, приведя несколько веских доводов и сказав, что, в конце концов, ребенок — это большая радость. Так что, отучившись зимнюю сессию, я вернулась обратно на биостанцию, сохранив ребенка. Первые месяцы беременности проходили трудно. Меня все время тошнило, я не могла переносить никаких запахов ни еды, ни парфюмерии. Единственное, что меня утешало, — это запах лошади и конского навоза. Я ела зубную пасту, и по ночам мне снились свежие помидоры. Чтобы как-то удовлетворить потребность в помидорах, я покупала трехлитровые банки томатной пасты, разводила их водой и пила.

Наступила весна, потом началось полярное лето. Тихая биостанция ожила, одна группа студентов сменяла другую, стало шумно, людно и весело.

В белые полярные ночи никто не хотел спать. Жгли костры, пели под гитару песни, играли в волейбол. Я тоже во всем участвовала и даже играла в волейбол в команде, подвязав живот бандажом. Днем шли практические занятия. С помощью двух студентов — практикантов я освоила работу на микротоме. Это достаточно большой прибор с тяжелым и острым ножом, который позволяет делать микроскопические срезы с любых биологических тканей. Мы готовили препараты для микроскопов. Сначала нужно было выловить какого-нибудь червя, залить его в парафин и поставить в специальный сушильный шкаф, чтобы все ткани пропитались парафином. Дальше на микротоме делались тончайшие срезы толщиной от 1 до 50 микронов через разные части организма. Толщину можно было регулировать. Потом этот срез наклеивался на предметное стекло, парафин растворялся, препарат окрашивался специальными красителями, чтобы лучше были видны структуры ткани и клеток, все это заклеивалось покровным стеклышком, и препарат готов. Работа была тонкая, но необыкновенно интересная. Потом, глядя в микроскоп, нужно было сделать зарисовки.

Параллельно я делала свои учебные задания, собрала и сделала за лето большой гербарий местных растений. Это был тоже очень увлекательный и творческий процесс. У каждого растения нужно было собрать цветы, листья и корень, все это правильно высушить, аккуратно пришить на лист ватмана и подписать его русское и латинское названия и классификацию.

В Кандалакшском заливе располагались острова Кандалакшского заповедника. Недалеко от нас находился остров Великий. Там, по слухам, жил в одиночестве странный лесник с причудами, который ни с кем не общался, свято берег свой остров и никого туда не пускал. Если кто-то подплывал на лодке, он выходил на берег с ружьем и отправлял посетителя обратно. Звали его Артур Васильевич Пудов. Иногда он приезжал на биостанцию за продуктами и, пополнив свои запасы, быстро уезжал обратно. Как-то нам удалось познакомиться, и, узнав мою фамилию, Артур Васильевич очень оживился. Оказывается, мой отец не раз бывал у него на острове, и они подружились. Мы с Володей были приглашены в гости, что было редким событием и большой честью.

Остров был очень красивый, с полосатыми скалами, нетронутой природой, огромным количеством ягод и грибов. Артур жил в небольшой избушке на берегу, с очень простым бытом — печка, лавка, стол со свечками и керосиновой лампой, простая хозяйственная утварь. Меня поразила стоявшая на столе полная клавиатура от пианино. Она была искусно вырезана из дерева, с рельефными клавишами, покрашенными белой и черной краской. Каждый день Артур Васильевич на ней «играл». Оказывается, он когда-то имел музыкальное образование, и чтобы не терять технику и тренировать пальцы, сам сделал себе эту клавиатуру. А музыка, по его словам, звучала у него внутри. Мы подружились и не раз бывали у него в гостях. Он всегда был нам рад, угощал оладушками и даже разрешал собирать на острове грибы и ягоды.

В сентябре мы решили уехать в Москву. В октябре должен был родиться ребенок.

Опять Москва

Вернувшись, мы сняли однокомнатную квартиру на окраине Москвы, куда надо было ехать на электричке. Там было дешевле.

Володя записался на двухмесячные курсы водителей такси.

Однажды утром я проснулась и поняла, что у меня отошли воды. Я очень перепугалась и не знала, что делать. Телефона у нас не было. В то время (1977 год) домашние телефоны были еще не у всех. Люди становились на очередь и могли потом годами ждать, когда к ним проведут телефонную линию. Мобильные телефоны были вообще из области фантастики. Зато у нас во дворе был телефон-автомат, куда нужно было опустить двухкопеечную монетку, чтобы сделать звонок. Но звонить мне все равно было некуда. Соседки дома тоже не оказалось. Я выбежала на дорогу и стала ловить машину, чтобы поехать в роддом. Завидев испуганную и сильно беременную женщину, несколько машин проехало мимо. Наконец, попался сердобольный таксист, который и отвез меня в больницу. Это был специализированный роддом, в котором меня наблюдали, так как я относилась к немногочисленным 15 % населения с резус-отрицательной кровью. Там же начали использовать при родах закись азота — веселящий газ, который мне и дали, когда начались схватки. Считалось, что газ этот безопасный и выводится из организма через 10–15 минут. Особого веселья я не испытала, но вся реальность уехала куда-то далеко в туннель. За 15 минут до полуночи я родила. «Мальчик» — сказала акушерка, подняв в воздух красно-синее сморщенное тельце.

Володя, приехав домой с курсов и не обнаружив меня дома, тоже приехал в роддом и там ждал до конца. Потом я лежала в палате, вцепившись мертвой хваткой в края железной кровати, потому что, как мне казалось, кровать все время поворачивалась перпендикулярно к полу, и чтобы с нее не свалиться, я должна была крепко держаться. Так продолжалось всю ночь. По-видимому, это была реакция на закись азота.

С ребенком все оказалось в порядке, резус-конфликта не произошло, и через неделю меня выписали домой. Сына назвали Егорушка.

Началась совсем другая жизнь. Дни и ночи смешались. Я хронически недосыпала, так как первые три месяца Егорка вообще не спал по ночам. Днем надо было кормить, потом сцеживаться, пеленать, стирать, опять кормить. Стиральной машины у нас не было. Памперсов тогда тоже не было. Были марлевые подгузники, которые я сама шила, байковые пеленки и кусочки клеенки, чтоб не промокало. Все это надо было непрерывно стирать вручную и где-то сушить. Костяшки пальцев от непрерывной стирки были напрочь стерты и кровоточили, все поверхности в квартире были завешаны пеленками и распашонками.

Выживать финансово было тоже очень тяжело. Аренда квартиры стоила пятьдесят рублей в месяц. Стипендия Володи на курсах была сорок семь рублей. Просить помощи у родителей не хотелось и не позволяла гордость. Ведь у меня в жизни был мужчина, который должен о нас заботиться. Спасало то, что у меня было много молока, и я его сдавала. Каждый день ко мне ходили две мамы и брали по бутылочке за пятьдесят копеек. Таким образом у меня получался рубль, на который я покупала еду на день. Это был более или менее один и тот же набор: два свиных антрекота по тридцать три копейки, треугольный пакетик молока, батон хлеба и несколько картофелин. Иногда накапливались копейки на тортик, и это был праздник.

Наша соседка по этажу работала на фабрике мороженого. Иногда она приносила домой трехлитровый битончик жидкого сливочного пломбира и угощала нас. Мне тогда казалось, что ничего вкуснее этого быть не может. Несмотря на все это, жизнь не казалась трудной. Ребенок был большой радостью, и мои дни были наполнены заботами о нем и о семье в целом, которые были вполне естественными. В институте я взяла акдемический отпуск на год.

Весной я оформилась работать дворником в нашем же доме, и, гуляя с коляской, подметала двор и улицу. По выходным Володя мне помогал. К тому времени он уже работал таксистом, и жить нам стало легче.

Скоро я стала замечать, что Володя выпивает. Он приходил домой и от него пахло перегаром. Объяснял, что это пустяки, просто по дороге домой выпил пива, чтобы снять нервное напряжение после работы. Это стало учащаться, я находила дома спрятанные бутылки вина, и на этой почве у нас начались ссоры.

Летом мои родители разменяли квартиру, сами переехали в трехкомнатную, а у нас появилась своя однокомнатная квартира.

Мы расписались, когда Егору было шесть месяцев, и устроили небольшую свадьбу в нашей новой квартире. Народу было немного — родственники и близкие друзья. И хоть у меня и было длинное белое платье и фата, эта свадьба все-таки была не такой, о какой я мечтала. Володя под конец сильно напился, и мне было очень обидно и стыдно перед моими родными.

Когда Егору исполнилось полтора года, мы стали думать, куда бы нам уехать, так как продолжать жить в Москве не хотелось.

Тебердинский заповедник

Мы поехали работать на Кавказ в Архызское лесничество Тебердинского заповедника.

Нас оформили лесниками и поселили на кордоне в пятнадцати километрах от поселка Архыз. Володя ездил каждый день на автобусе на работу, а я оставалась с Егором дома. Вокруг кордона был довольно большой участок. Мы построили небольшую теплицу, раскопали и посадили огород. Я стала разводить кроликов. Клетки для них мы тоже строили сами. Дел по хозяйству было много. Егорка меня везде сопровождал. Он мог часами ползать во дворе, разглядывая муравьев и разных букашек, и всякие палочки, листики и камешки были его игрушками. Еще у нас была собака Бэк, с которым Егор очень дружил и часто с ним возился.

В Тебердинский заповедник в качестве эксперимента завезли тридцать голов зубров и выпустили их на волю. Зубр — самое тяжелое и крупное наземное млекопитающее Европы и последний европейский представитель диких быков. Зубры очень близки к североамериканским бизонам и способны с ними спариваться и давать потомство.

Лесники заготавливали им на зиму сено на подкормку и ставили в ущелье небольшие стога, вокруг которых зубры и проводили всю зиму. Летом им хватало еды, и они мирно паслись в заповеднике. Еще там были рабочие лошади, которых на ночь тоже выпускали пастись на волю. За нами были закреплены пара лошадей, находившихся в поселке, и участок, который мы должны были периодически объезжать. Для меня объезд участка всегда был радостным событием. Я брала с собой Егорку, мы ехали в поселок, откуда начинался наш маршрут длиною в двадцать километров. Сначала нужно было поймать и оседлать лошадь. Лошади быстро сообразили, что если смешаться со стадом зубров, то лесникам поймать их не так-то просто, и не каждый решался это делать. Лезть в стадо зубров было, откровенно говоря, страшно.

Вблизи зубр представляет собой внушительное зрелище. Длина его тела может достигать триста тридцати сантиметров, высота в холке — двух метров, а вес — одной тонны. У зубров практически нет в природе врагов, и они ничего не боятся. Я видела, как эти махины легко и грациозно взлетают галопом по почти отвесному склону. От них исходила невероятная мощь, и никогда не было ясно, что у них на уме. Завидя приближающегося человека, зубр переставал пастись, поворачивал голову и пристально смотрел, нагнув голову. Маленькие красноватые глаза ничего не выражали. Было непонятно, то ли он сейчас на тебя бросится, то ли повернется и уйдет. Иногда стадо неожиданно срывалось с места и галопом уносилось куда-нибудь в гору. Натерпевшись страху и поймав, наконец, свою лошадь, я сажала Егора перед собой в седло, и мы отправлялись в объезд. Завидев зубров, Егор возбуждался, подпрыгивал в седле и, показывая пальцем, говорил: «Зяба, зяба!» После «папа» и «мама» это было его следующее слово. На всадников зубры не обращали никакого внимания, так что мы спокойно проезжали мимо стада. Это же относилось и к другим животным — едущий на лошади человек почему-то не вызывал недоверия и страха, и если мы вели себя тихо, к нам на тропу иногда выходили олени и косули. Лошадь пофыркивая, неспешно цокала копытами по тропе, а вокруг была красота — горы и альпийские луга. Весной склоны ущелья покрывались ковром голубых и белых крокусов. Это было необыкновенно красиво. Позже растительность сменялась сплошными зарослями черемши, и в воздухе стоял сильный запах дикого чеснока.

Доехав до дальнего кордона, мы делали привал, перекусывали и отправлялись в обратный путь. Егор мирно засыпал в седле и спал до самого дома. Иногда я ходила в обход пешком, посадив Егора за спину в рюкзачок. В таких случаях мы не уходили очень далеко, останавливались и «паслись» на какой-нибудь полянке.

Однажды мы с Володей и Егором поехали в такой объезд зимой. Уже в потемках добравшись до кордона, мы протопили печку и решили здесь заночевать. Ночь была ясная и морозная, светила яркая луна, озаряя окрестности таинственным голубоватым светом. И среди всего этого безмолвия вдруг завели свою песнь волки. Это был незабываемый опыт, который я помню до сих пор. Разноголосый вой эхом отражался от стен ущелья и проникал в каждую клеточку моего тела, вызывая смутные и необъяснимые чувства возбуждения и какой-то древней тоски. Хотелось выйти и присоединиться к ним. Наверное, это был зов предков.

После академического отпуска я продолжила учебу, и моей курсовой работой по зоологии был дневник наблюдений за дикой природой, который я регулярно вела. К нам на кордон периодически забредали какие-нибудь животные. Однажды пришла рысь, каким-то образом открыла клетки и утащила несколько кроликов. В дневнике я описывала все — следы зверей, сезонные изменения в природе, весенний прилет птиц, наблюдения за зубрами… В результате за год получилась толстая тетрадь. Преподаватель потом мне говорил, что читал это как увлекательный роман.

К сожалению, проблема алкоголизма у Володи ухудшилась, начались конфликты на работе. Все чаще он приезжал домой пьяный и агрессивный, доходило и до рукоприкладства. В эти моменты я становилась для Володи «профессорской дочкой» и «голубой кровью», и он мне за это мстил. Иногда он выгонял нас из дома, и мне приходилось ловить на дороге попутную машину и уезжать в поселок. Там мы оставались ночевать в доме у местных учительниц. Это были мама с дочкой, милейшие и интеллигентные женщины, которые нам очень сочувствовали и всегда давали приют. После таких инциндентов Володя очень переживал, раскаивался, просил прощения, говорил, что больше такого не повторится. Но это повторялось опять. Я чувствовала себя изолированно и беспомощно, и часто не знала, что делать. Мои устои и понятия о браке пошатнулись. Для меня брак был нерушимой святыней, но глядя на нашу жизнь, все чаще возникала мысль, что я не хочу такой жизни ни для себя, ни для ребенка. Но Володя обещал и раскаивался, а я все еще ему верила.

Всякие жизненные перипетии

Приближалась летняя сессия, и мы с Егором уехали в Москву. Намерения возвращаться у меня не было. В эту же весну мама с Алешей за какую-то смешную сумму купили в Белоруссии дом. Это была старая, но просторная изба с русской печкой, сенями и небольшим хлевом. Вокруг росло несколько яблонь и большая старая липа. Все это находилось в брошенной деревне под названием Березовка, посреди чистого поля. Вокруг простирались бескрайние просторы с небольшими перелесками. В деревне было два жилых дома: в одном жила одинокая старушка, в другом — пожилая пара с двумя взрослыми придурковатыми сыновьями. До ближайшего поселка было пять километров. Вот в эту Березовку нас с Егором и отвезли мама с Алешей налаживать хозяйство. «Поднимать целину» было для меня уже делом привычным. Мы дружно раскопали огород, посадили туда все, что только можно, вспахали поле под картошку, посадили клубнику и кусты смородины, всякие цветочки… ну, в общем, завели хозяйство и даже задумали построить баню. У нас появилась «дача».

Оставив Егора родителям, я уехала в Москву на летнюю сессию. Володя уволился из заповедника и тоже вернулся в Москву с намерением начать новую жизнь и даже поступить в тот же институт. В институт он поступил, и мы вместе отучились эту сессию и отработали практику, только он был на курс моложе. Было радостно вместе заниматься, появилось общее дело и интерес.

Казалось, что жизнь налаживается — у нас была своя квартира, Егорка пошел в детский садик, я устроилась лаборантом в Ботанический сад МГУ, а Володя опять начал работать таксистом. Он очень старался. Иногда мы ездили в гости к его родителям. Володин отец сорок лет проработал на заводе. Он был худой и немногословный. Мать, пышнотелая, шумная, с громким низким голосом, работала бухгалтером на том же заводе. Ко мне они относились настороженно, я была «не их поля ягода». К нашему приезду накрывался стол, на котором всегда стояла бутылка водки. Выпить рюмку-другую перед обедом для них было святым делом.

Вскоре оказалось, что я опять беременна. Володя воодушевился, поклялся, что немедленно и насовсем бросит пить и даже курить, и, вообще, будет обо мне заботиться. Но продлилось это недолго. Помучившись, я решила сделать аборт.

Дожидаясь в больнице своей очереди, я передумала много разных мыслей и, когда подошла моя очередь, поняла, что не могу этого сделать, и ушла. Придя домой, позвонила родителям, рассказала им все. Мама с Алешей меня поддержали и сказали, что, чтобы ни случилось в моей жизни, они всегда помогут мне вырастить этого ребенка.

Беременность протекала трудно, отношения не ладились. Володя пил. Как-то придя в очередной раз домой пьяный, он стал приставать к маленькому Егору, который сидел в своем стульчике и ел кашу. Я попыталась заступиться за ребенка, но Володя меня грубо оттолкнул и начал вытаскивать Егора из стула. Егор испугался и заплакал. Тут внутри меня как будто развернулась пружина, видимо, сработал какой-то инстинкт: последовали два резких удара, и Володя медленно сполз по стенке на пол, потеряв сознание. Ни до, ни после я никогда никого так не била. Во мне все оборвалось. Я поняла, что это конец. Наутро Володя очухался, пощупал челюсть и сказал: «Надо же, как ты меня вырубила! Я тебя аж прямо зауважал». Было обидно, что уважение мужа нужно было зарабатывать таким путем, но мне было уже все равно… Я собрала вещи, подала на развод и на седьмом месяце беременности ушла с Егором жить к родителям. Через два месяца нас развели, так как были на то веские основания. Сразу после суда родители уложили меня в роддом под наблюдение врачей, а сами, забрав Егора, уехали на майские праздники в Белоруссию. Был конец апреля. Срок мне поставили — первую декаду мая. Очень не хотелось, чтобы день рождения ребенка выпал на один из майских праздников. Таким образом, 1–3 мая отпадали, 9 и 10 тоже. Я наметила себе день — 7 мая. Накануне попросила у нянечки ведро и швабру и вымыла на этаже все коридоры. Потом перед сном сделала двадцать приседаний. Ночью начались схватки, и на следующий день, как и было задумано, у меня родилась девочка. Я назвала ее Машенька, это имя было уже как-то привычно.

Несмотря на радость от рождения ребенка, в роддоме мне было очень тоскливо и одиноко. Ко всем женщинам приходили и стояли под окнами радостные родственники и счастливые папы, которым мамы гордо показывали в окно своих младенцев. Им приносили цветы, фрукты, конфеты и прочие вкусности. Ко мне мало кто приходил. Родители были в отъезде. Один раз пришла сестра, принесла цветы и немного еды. Я лежала в палате и в промежутках между кормлениями думала горькую думу: двое маленьких детей, мужа нет, неоконченный институт, жить негде (Володя отказался выезжать из принадлежавшей мне квартиры, так как был там прописан). Будущее казалось беспросветным и было окрашено в серые цвета.

Через несколько дней подружка забрала меня из роддома. Я должна была немного прийти в себя и потом уехать в нашу деревню в Белоруссии.

В это время объявился Володя, узнав, что я родила. Он стал меня терроризировать и испробовал все методы, пытаясь меня вернуть: приносил цветы, давал всякие обещания, умолял, писал стихи, потом стал приходить пьяный и угрожать, что перестреляет всех моих настоящих и будущих любовников, и, вообще, не даст мне спокойной жизни. Я перестала открывать дверь и отвечать на звонки. У меня начались страхи и панические атаки, нарушился сон. Через две недели я уехала в деревню. Этот отъезд был для меня спасением.

Березовка

В деревне было хорошо, это была моя привычная стихия. Там были все: сестра с ее маленьким сыном, мама с Алешей и их сыном Алешкой, и Егорка. Машенька оказалась на редкость спокойным ребенком. Она подолгу спала на улице в коляске, а когда просыпалась, то могла два-три часа тихо лежать и разглядывать свои ножки и ручки. Очень помогала кошка Мурка, принадлежавшая соседской бабушке. Этой кошке было семнадцать лет. На ее веку родилось и выросло несколько детишек — внуков бабушки, и кошка всегда их «нянчила». Она повадилась приходить к нам в дом и, увидев распеленутую Машу, ложилась рядом с ней так, чтобы та могла чувствовать ее шерсть и тепло, и начинала мурлыкать. Маша замирала и тихо лежала с кошкой, или начинала радостно брыкать ее ногами и руками, и Мурка это терпеливо выносила.

Вообще, эта кошка оказалась какой-то уникальной. Рано утром она приходила под окно, возле которого я спала, подпрыгивала вверх и стучала лапами в стекло, чтобы я открыла ей дверь. Иногда она приносила мышей или наполовину съеденных крыс и клала свои дары возле моей подушки. Однажды эта кошка, идя по комнате, упала в открытый подпол, и только тогда мы поняли, что она совсем слепая. Никакое другое ее поведение это не обнаруживало.

Другой Машиной нянькой был соседский дурачок Вася — старший из сыновей, лет двадцати семи, который любил приходить к нам в гости. Он радовался любому угощению и был совершенно безобидный — всегда улыбался, радостно на все мычал и все время стоя раскачивался. Завидев Машу в коляске, он с готовностью принимался ее качать, пока она не засыпала. Он относился к этому делу очень ответственно, не спускал с нее глаз и веточкой отгонял комаров и мух. Я знала, что Маша под присмотром, и могла спокойно возиться в огороде или по хозяйству. Когда Маша просыпалась, Вася приходил и отдельными словами и жестами давал мне понять, что «девка проснулась».

Егор очень заботливо относился к Маше. Когда она начала ползать и все время норовила свалиться с дивана, я могла оставить ее на попечение Егора. Он одной рукой возил по дивану свои машинки, а другой рукой автоматически блокировал край дивана, к которому подползала Маша. Или учил сползать самостоятельно — разворачивал ее ногами к краю и говорил: «Сначала ножки спусти, вот так, а потом сползай». Когда она тараном вползала в его постройки из кубиков, он не сердился и говорил: «Машенька, ну, посмотри, что ты наделала, все сломала. Мне теперь надо заново строить». Егорке тогда было четыре года. И потом, позже, он всегда за ней присматривал, если мне надо было отойти, и я была спокойна, что у них все будет нормально.

Когда Маше исполнился год и два месяца, а я уехала в Москву на летнюю сессию, мама с Алешей решили научить ее есть самостоятельно. По их рассказам, они сажали ее в стульчик, давали ложку, ставили перед ней миску с кашей и выходили из комнаты. Сначала каша оказывалась размазанной по столу и по всему, до чего Маша могла дотянуться. В рот попадало очень мало. Другой еды некоторое время не давали. Со временем площадь размазывания каши уменьшалась, и видимо, остальное стало попадать в рот. Когда я вернулась из Москвы, моя пятнадцатимесячная дочь умело орудовала ложкой. Проблема запихивания в ребенка еды закончилась, не успев начаться.

В какой-то момент нам пришла идея завести корову. И мы ее завели. Это была большая радость. Корова была очень симпатичная, и звали ее Калинка. Хлопот прибавилось. Корову надо было доить и что-то делать с большим количеством молока. Еще ее надо было водить к быку, что было волнительным событием для всех членов семьи — «покроется, не покроется». На зиму нужно было заготовить довольно много сена. Так что, вооружившись косами, вилами и граблями, мы с Алешей этим и занимались. Мы договорились с женщиной из соседней деревни, что она будет на зиму забирать корову вместе с сеном, оставлять себе за это теленка, а весной отдавать нам корову обратно на все лето. Это всех устраивало.

Взяв очередной академический отпуск в институте, я плотно занялась сельским хозяйством.

Одной из достопримечательностей нашей «дачи» был большой профессиональный батут. Когда-то мы с мамой ходили в батутную секцию в МГУ, и тренер по старой дружбе подарил маме этот списанный батут.

Его привезли в Березовку и поставили на поляне перед домом. Этот батут стал любимым местом всех взрослых, детей и гостей. На нем можно было прыгать до умопомрачения, крутить сальто и выделывать разные трюки, читать, загорать, лежать ночью на спине и смотреть на звезды, или просто спать. Маша, еще не начав даже ходить, уже с удовольствием на нем подпрыгивала. Удивительно, как одна такая вещь могла принести столько радости людям всех возрастов.

Однажды к нашему дому приехал трактор с прицепом, нагруженным доверху яблоками. Молодой тракторист был в стельку пьяный и заплетающимся языком сообщил, что он совсем заблудился, не понимает, где находится, и что ему просто необходимо сегодня сдать в совхоз эти яблоки, а то его уволят. И еще успел сказать, что зовут его Эдик, после чего упал на руль и заснул.

Надо было что-то делать. Ни трактор, ни пьяный тракторист нам не были нужны возле дома. Я закинула в прицеп свой велосипед, растолкав и потеснив тракториста, забралась в кабину, подергала ручки (благо их было не много) и велела Эдику держаться и постараться не выпасть из трактора. В то время я еще ничего не умела водить — ни машину, ни тем более трактор. К счастью, кругом были поля и пустынная проселочная дорога. Трактор завелся, и мы каким-то образом поехали и благополучно доехали до поселка. Узнав родные окрестности, Эдик от удивления протрезвел и стал спрашивать, как мы сюда попали. Я объяснила. Он удивился еще больше и сказал, что сейчас сдаст яблоки и сам отвезет меня обратно. Так мы подружились, и Эдик иногда к нам заезжал, что-нибудь привозил или помогал с заготовкой сена.

Как-то мы с сестрой копались в огороде, когда в небе появились большие вертолеты. Они летели очень низко, из опущенных вниз носов зловеще торчали пулеметы. Вертолеты летели прямо на нас. Потом появились какие-то боевые машины. Корова, задрав хвост и высоко взбрыкивая задом, в ужасе унеслась вдаль вместе с цепью и колом. Мы решили, что началась война, а мы тут сидим в своей деревне и ничего не знаем. И что тут-то нам всем и придет конец. Вертолеты приземлились и из них высыпали солдаты. К нам подошел командир, отдал честь и сообщил, что в нашем районе несколько дней будут проходить военные учения, чтобы мы не пугались и обращались, если с чем-нибудь надо помочь.

Солдаты оказались очень вежливые. Мы угощали их молоком, а они в свободное время кололи нам дрова и ворошили сено.

Московская жизнь

На зиму я возвращалась с детьми в Москву. Володя вернул мне половину денег за квартиру, и родители, доплатив, купили нам двухкомнатную квартиру в их же доме. Я продолжила учебу в институте и опять вышла на работу в МГУ, устроив Машу в тот же детский сад, куда ходил и Егор. У меня стали появляться друзья. Как-то гуляя в обеденный перерыв по ботаническому саду, я набрела на двух молодых ребят, пытающихся колоть дрова возле какой-то подсобки. Зрелище было довольно плачевное. Понаблюдав за этим некоторое время, я попросила у них топор и, вспомнив все свои байкальские и беломорские навыки, быстро переколола все чурки. Вообще-то, я очень любила колоть дрова. Ребята в оцепении наблюдали за процессом, а потом позвали меня пить чай в подсобку.

Мы подружились, и так я оказалась втянутой в компанию туристов и гитаристов. Мы ходили в небольшие походы, пели песни у костра, ездили на слеты КСП (клуб студенческой песни). Иногда я брала на такие вылазки и детей. В пеленках и домашнем хозяйстве появился просвет.

Я вышла из неудачного брака с сильно поврежденной самооценкой. Под конец нашей совместной жизни Володя мне внушал, что я плохая женщина, жена и мать. В молодом возрасте критика людей, и особенно близких, воспринимается очень болезненно и кажется правдой, а не отражением их собственных проблем и внутреннего неблагополучия. Пытаясь выживать, учиться, работать и растить детей, я как-то потерялась во всем этом, доказывая окружающему миру, что я чего-то стою. Эти три года с момента рождения Маши были для меня очень значимыми. У меня появилось общение, я заметила, что нравлюсь мужчинам, что ко мне прислушиваются и ценят мое общество. Все это было для меня ново и в каком-то смысле целительно.

Как скоро выяснилось, Маша оказалась совсем не «садовским» ребенком. Походив день-другой в садик, она заболевала на неделю, и я все время сидела на больничном. Пришлось уволиться из МГУ и забрать Машу из сада.

Тогда я устроилась работать дворником в соседней школе, и там же — ночной уборщицей. Уложив детей вечером спать, шла чистить снег и мыть школьные кабинеты. Мне очень помогала моя двоюродная бабушка. Она приезжала и оставалась с детьми, когда мне было нужно, включая и летнюю сессию.

Я уже заканчивала институт, и предстояла сдача экзаменов. Самыми страшными были История КПСС и Научный коммунизм. В школе у нас тоже была история КПСС, и у меня к этому предмету с тех пор развился стойкий иммунитет. Я не воспринимала ни одного слова, не запоминала ни даты партийных съездов, ни фамилии партийных деятелей. Этот предмет вообще не имел для меня никакого смысла. Наш преподаватель в институте был довольно старый и наполовину глухой. Мы быстро просекли, что если что-нибудь бойко, но не очень громко говорить, иногда вставляя слова «съезд партии» и какие-нибудь даты, то он удовлетворенно кивал головой и ставил четверки. Таким образом, этот предмет мне как-то удалось спихнуть. Дальше предстоял Научный коммунизм. Что это такое, я не имела никакого понятия. Это словосочетание меня так напугало с самого начала, что я не была ни на одной лекции, не открывала учебник и преподавателя в глаза не видала. Настал час расплаты, и надо было идти на экзамен. Надеяться было не на что. Войдя в кабинет, я увидела симпатичного мужчину лет сорока, с голубыми глазами. «А можно было бы и походить на лекции», — мелькнула мысль. Я села.

Преподаватель задумчиво на меня посмотрел, видимо что-то прочел в моих глазах и задал неожиданный вопрос:

— У вас дети есть?

— Есть, — ответила я.

— Сколько?

— Двое.

— Давайте зачетку.

Поставив в ней четверку, он протянул мне зачетку и сказал:

— Можете идти. Не нужен вам научный коммунизм.

Не веря своим ушам и глазам, я вышла из кабинета. Возникла мысль спросить: «А если б было трое, то была бы пятерка?» — но я не стала искушать судьбу.

Все остальное сдавала по-честному, много готовилась, писала конспекты. И вот институт закончен, и я стала законным учителем биологии и химии. Но в школе мне работать не хотелось. Как всегда маячила мечта — уехать жить куда-нибудь в лес, на природу.

Когда-то у Олега Куваева я прочитала, что у каждого человека есть «свое место» на земле, и его можно найти и узнать. Это было мне очень понятно, и я искала это «свое место», знала, что оно где-то есть и что я его сразу узнаю, по внутреннему ощущению. Там должна быть чистая нетронутая природа, подальше от больших городов, небольшая дружная коммуна людей-единомышленников и подходящая компания для моих детей, чтобы они не превратились окончательно в Мауглей и Тарзанов, а росли хоть в какой-то цивилизации и имели нормальное общение. Заповедники казались самым подходящим местом для подобных поисков. Мечта долгое время может оставаться просто мечтой, но иногда она превращается в цель, и я к этой цели упорно шла. Теперь я вижу, как в течение моей дальнейшей жизни этот поиск постепенно трансформировался в поиск «своего места» внутри себя. Но тогда я этого еще не понимала.

Маше шел четвертый год, Егор в сентябре пошел в первый класс, а я временно устроилась работать в школу в группу продленного дня для четвертых классов. Туда я брала с собой Машу, и это было удобно. Тем временем стала думать, в какой бы заповедник мне поехать.

Сборы

Уже не помню почему, но выбор остановился на Юганском заповеднике. Находился он в Западной Сибири, в Тюменской области. Я списалась с директором и получила ответ, что для меня есть ставка младшего научного сотрудника. Также он обещал выделить дом, и сообщил, что для детей у них есть школа и детский сад. Я воспряла духом и начала готовиться к отъезду. Впереди ждала новая жизнь. Я уже была не лесником или лаборантом, а молодым специалистом с дипломом.

За осень нашла жильцов в свою квартиру, которым договорилась ее сдать, и начала упаковывать вещи. Я знала, что еду в глушь, где ничего нет, поэтому брать с собой надо было практически все.

К этому времени я уже нажила некоторую обстановку. У меня были письменный стол, книжная полка, заполненная книгами, пианино, проигрыватель с кучей пластинок, появилась стиральная машина «Вятка», которая весила семьдесят килограммов, угрожающе тряслась и прыгала по полу, отжимая вещи, но очень облегчала жизнь. Но главной ценностью была красная раскладная тахта, которую я с трудом приобрела и очень ей гордилась. Она придавала вполне цивилизованный вид моему жилью. И вообще, в то время (1984 год) купить тахту было не так просто. Вещи, книги, пластинки, посуду и некоторые детские игрушки я упаковала в коробки, вместе с мебелью запихнула все это в контейнер и отправила по железной дороге в Сургут. Бабушкино пианино пришлось оставить, оно бы не вынесло такой транспортировки. Взяла с собой только гитару. Отпраздновав в Москве Новый год, я подхватила детей и в начале января 1985 года отправилась вслед за контейнером в Сибирь и в новую жизнь.

Юганский заповедник

Лететь нужно было до Тюмени, а потом до Сургута. Оттуда на вертолете или маленьком самолете можно было попасть в Угут — центральный поселок заповедника. Наземных дорог туда не было, кругом расстилались бескрайняя тайга и болота.

Директором заповедника был Н.И. Петункин, недавно заступивший на эту должность. Он приветливо нас встретил и временно поселил в общежитии, сказав, что дом еще не готов, но скоро будет закончен.

Мой контейнер пока не прибыл, что было даже кстати. Стоял мороз, за -30 градусов, но у нас были с собой необходимые вещи и теплая одежда.

По ходу также выяснилось, что ставка младшего научного сотрудника пока занята, и меня временно оформили лаборантом в научный отдел и поручили разбирать и приводить в порядок заповедную библиотеку. Егор начал ходить в местную школу, а Машу я попыталась устроить в детский сад. Но это оказалось не так-то просто. Почему-то нужна была местная прописка, и чтобы ее получить, мне надо было выписаться из Москвы. Этот вариант отпадал. Я стала брать Машу с собой в библиотеку, и пока я работала, она играла на полу, рисовала или рассматривала книжки. Игрушек никаких не было.

Руководителем научного отдела был в то время Феликс Робертович Штильмарк. Его жена, Надежда Константиновна, помогала мне в библиотеке, и мы быстро подружились. Это были милые интеллигентные люди, которые всегда помогали и поддерживали меня в трудные моменты.

Через месяц мне сообщили, что дом достроили и туда можно переезжать. Это было радостное известие. Но радость продлилась недолго, так как дом оказался очередным общежитием с тремя маленькими комнатами, одну их которых нам и выделили. Размером она была 3x4 метра, в ней была печка, сложенная из сырого кирпича, место для двух кроватей и небольшого стола. И это все. Сквозь бревна и кое-как уложенного между ними мха светилась улица. Я попыталась затопить печку — из всех щелей повалил удушливый дым вперемешку с паром. Тяги не было, да и быть не могло. Все было сырое и промерзшее. В течение недели я ходила и подтапливала печку, чтобы она просохла. Постепенно появилась тяга, и дым стал идти в трубу. После работы я отводила Машу к Надежде Константиновне, а мы с Егором собирали возле магазина картонные коробки, раскладывали их и привозили на санках к дому. Этими картонками мы обивали стены комнаты изнутри, предварительно затолкав в щели мох. Это были наши «обои» и заодно изоляция от холода. Я попросила соседских мужиков сколотить нам топчаны. Детям пришлось сделать двухэтажный. Больше места ни для чего не было. Я с ужасом ждала прибытия контейнера. Он должен был приехать в Сургут, откуда мне надо было как-то перевезти его на вертолете в Угут.

Быт у нас был очень простой. Еду готовили на печке, портящиеся продукты хранили на полу за дверью, воду возили из колонки. Я сажала Машу на санки, перед ней ставила флягу, и мы ехали на колонку. Это было место встреч, обмен новостями и сплетнями. Вокруг колонки была скользкая площадка, а под самой колонкой из-за постоянно льющейся воды образовалась большая круглая ванна изо льда, наполненная водой и ледяной шугой. В очередной раз приехав за водой, я разговорилась с женщинами, а Маша колобком крутилась вокруг. На ней была толстая овчиная шубка, шерстяные рейтузы, валенки, толстая вязаная шапка и теплый шарф, закрывающий пол-лица. Было очень холодно. В следующий момент я увидела, что из ванны торчит Машина шапка, а следом всплыла и она. Она так быстро кувырнулась внутрь, что никто даже и охнуть не успел. Вид у Маши был испуганно-удивленный, она даже не плакала. Видимо толстый слой одежды не успел сразу и везде промокнуть. Я выдернула ее из воды, посадила на санки и бегом кинулась домой. Пока мы добежали до дому, Маша превратилась в сплошную хрустящую сосульку. Дома я быстро ее раздела, закутала в пуховой платок, напоила горячим чаем. Она даже не заболела.

Учет следов

Периодически научных сотрудников отправляли на «кукурузнике», маленьком четырехкрылом самолетике АН-2, на учет следов. Пришел и мой черед. Несколько человек во главе со Штильмарком загрузились в самолет, и мы взлетели. Самолет был грузовой, внутри весь железный и мало приспособленный для пассажиров. У каждого иллюминатора к стене было приделано маленькое откидное сиденье на металлической ножке. Мы расселись у окошек и прилипли носами к стеклу. Самолет летел низко, прямо над верхушками деревьев, и на снегу были хорошо видны всякие следы — прошел лось, пробежала лиса, проскакал заяц, набродил и натоптал петли глухарь. Все это нужно было записывать в блокнот. Иногда кто-нибудь просил «повисеть» над следами, чтобы получше рассмотреть. Тогда пилот буквально «вставал на крыло» и начинал наворачивать круги. От неожиданного наклона ножки сидений складывались, и кто-нибудь громыхал на пол. Если просили спуститься пониже, то самолет почти вертикально летел вниз и в последний момент взмывал свечой вверх. Все кишки то поднимались к горлу, то опускались резко вниз. Приходилось крепко держаться за любые выступающие части в самолете, чтобы не улететь со стула. Пилот явно развлекался и упражнялся в искусстве выделывания трюков. Первые минут сорок было очень интересно и даже весело. Потом меня начало тошнить, и, как быстро выяснилось, не только меня. Летали мы таким образом четыре часа. Оставшиеся три с половиной часа все, за исключением Штильмарка, тихо тошнили в пакетики остатками внутренностей. Штильмарк был непобедим. Он что-то все время писал в блокноте, периодически отпуская едкие замечания в адрес бесполезных сотрудников. Мне никогда в жизни не было так плохо. Мир померк, и казалось, что я умираю, и эта пытка никогда не кончится. Когда мы, наконец, приземлились, серо-зеленые научные сотрудники высыпались кучкой в снег и через некоторое время, пошатываясь, медленно расползлись по домам. Я потом три дня лежала в кровати с симптомами сильного отравления и зеленоватым цветом лица. Вестибулярный аппарат полностью вышел из строя. Меня мутило, кружилась голова, знобило, есть не хотелось вообще и жить тоже. Этот учет следов запомнился мне на всю жизнь, и вид «кукурузников» потом долго приводил в дрожь.

Половодье

Наступила весна. Библиотека была разобрана, и мы с Надеждой Константиновной стали вести фенологический дневник наблюдений.

Вскоре выяснилась еще одна интересная деталь: наш дом оказался построен в низине. Началось таяние снега, и вся талая вода стала стекаться к дому. Каждый день уровень воды угрожающе прибывал, а вместе с ней к нашему дому приплывало все, что могло плавать — мусор, размокшие картонные коробки, соседские дрова и большие листы пенопласта, непонятно откуда взявшиеся. Вода дошла до верхней ступеньки крыльца и норовила затечь внутрь. Каждое утро нам надо было выходить из дома и добираться мне — на работу, а Егору — в школу. Я одевала болотные сапоги, сажала Машу на спину и балансируя по ледяному дну, пробиралась к сухому месту. Егор воспринимал все это как большое приключение, и стал использовать листы пенопласта как плоты. Он одевал валенки, сверху натягивал вторую пару болотных сапог, с крыльца забирался на лист пенопласта и, отталкиваясь шестом от дна, отправлялся в плавание. Как правило, все кончалось благополучно. Но иногда лист пенопласта предательски разламывался пополам, и Егор оказывался в ледяной воде, набрав полные сапоги. Это напоминало мне Винни-Пуха, плавающего в наводнение на своем горшочке от меда. Смотря по тому, кто был наверху, этот горшок был то спасательным средством, то чем-то вроде несчастного случая. Дальше начинался мучительный процесс стягивания с Егора сапог — валенки внутри разбухали от воды и прочно присасывались к ногам и сапогам. Потом все это долго приходилось сушить на печке.

Вскоре дно нашего «озера» оттаяло, и вода начала спадать, оставив нам кучу мусора и неплохой запас дров.

Все подсохло, дети подолгу пропадали на улице, а мы с Надеждой Константиновной ходили в полевые экспедиции, наблюдали жизнь леса, писали заметки, собирали образцы. А еще весь июнь мы занимались сооружением огорода и теплицы. Так как земли у меня не было, то я присоединилась к Надежде Константиновне, и мы провернули гору работы: наносили рюкзаками навоз и соорудили два парника из старых оконных рам и досок, закрыв их обломками стекла. В один парник посадили редиску и всякую зелень, в другой — кабачки, огурцы и помидоры. Еще мы раскопали кусок земли и посадили три ведра картошки. У нас появился огород, и по вечерам после работы это стало нашей отдушиной. А вечера были длинные, ночи белые, на реке красивые закаты. Все распустилось и цвело: черемуха, багульник, морошка, княженика, черника, брусника…

Лодочный мотор и вертолеты

Однажды мы возились в нашем огороде, когда на пороге появилась рыдающая Маша. По всему ее лицу откуда-то с головы текла кровь.

— Боже, что случилось?

— Егор уронил мне на голову лодочный мотор, — сквозь рыдания произнесла Маша.

— Уронил на голову ЧТО?

— Лодочный мотор. Мы строили лодку, и мотор упал мне на голову.

Я с трудом силилась представить, как семилетний Егор мог уронить на голову четырехлетней Маше лодочный мотор, и у меня ничего не получалось.

— А где Егор?

— Он отправил меня к тебе, а сам убежал. Сказал, что домой не пойдет, потому что ты его убьешь, потому что у меня дырка в голове, — на одном дыхании выпалила Маша, размазывая по лицу кровь.

Мы осмотрели рану. Дырки в голове не было, была рассечена кожа на макушке, откуда обильно и струилась кровь. Рану выстригли, промыли, помазали йодом и залепили пластырем. Когда душевное равновесие у всех было восстановлено, мы пошли искать Егора и заодно посмотреть на лодку.

Егора нигде не было видно. Маша привела нас к песчаному обрыву, в склоне которого была вырыта ниша и устроена некая конструкция из досок и палок. Чуть ниже валялась задняя часть лодочного мотора с винтом.

— Вот, — показала Маша на конструкцию, — Мы строили лодку, Егор ставил на нее мотор, а я была внизу и держала доску. И мотор упал мне на голову.

Егор где-то прятался до позднего вечера. Когда он, наконец, появился, то был очень напуган. Я ему объяснила, что с Машей все в порядке, дырки в голове нет, и никто его не собирается убивать.

У Маши до сих пор на макушке остался рубец — память о лодочном моторе.

Контейнера все не было, и мы как-то приспособились жить без его содержимого.

Главным развлечением и событием в поселке был прилет вертолетов. Весной и осенью самолеты к нам не летали, так как не могли приземлиться на раскисшую площадку, поэтому вместо них прилетали вертолеты МИ-8, привозившие пассажиров и продукты. А еще прилетали МИ-6. Это были огромные машины, доставлявшие тяжелые грузы в экспедицию, стоявшую недалеко от Угута. Свист винтов и вибрация в воздухе ощущались задолго до появления самого вертолета.

Заслышав характерный свист, к посадочной площадке сбегалось полдеревни. Вертолет зависал в воздухе, поднимая в воздух клубы пыли и песка, и потом грузно плюхался на землю, постепенно замедляя обороты огромного винта.

С веревок улетало белье, которое все равно потом приходилось перестирывать из-за пыли. Коровы, мирно пасшиеся неподалеку, заранее разбегались, а дети и взрослые хватались за стволы деревьев, чтобы их тоже не сдуло. Наш дом стоял недалеко от «аэродрома», и все это можно было регулярно наблюдать из окна.

Неожиданный поворот событий

Где-то в середине лета директор решил отправить меня в командировку в Ханты-Мансийск. Научному отделу нужна была химическая посуда — всякие колбы и пробирки, и мне предстояло все это раздобыть.

Надежда Константиновна согласилась приглядеть за детьми, и я отправилась в путь.

Прилетев в Ханты-Мансийск, я пошла в контору госпромхоза, где и предъявила заявку на химпосуду. На меня и заявку как-то равнодушно отреагировали и сказали, что посуды нет. Я потыкалась еще в несколько кабинетов, но с тем же результатом. «А ты сходи к Подпругину, может, он даст», — подсказал кто-то с некоторым ехидством в голосе. Вслед донеслось сдавленно хихиканье. «Лошадиная фамилия», — мелькнуло у меня в голове. Подпругин был директором госпромхоза и, по-видимому, последней инстанцией и надеждой. Найдя дверь с соответствующей табличкой, я постучалась и вошла. В кабинете за столом сидел крупный мужик с бычьей шеей и мрачно смотрел в какие-то бумаги. Два здоровенных кулачища покоились на столе. Мне стало понятно ехидство в голосе сотрудника, а колбы и пробирки показались полнейшей суетой. Но отступать было поздно.

— Чего тебе? — не взглянув в мою сторону, буркнул Подпругин.

— Нужна химическая посуда!

— А ты, вообще, откуда такая взялась? — тяжелый взгляд, наконец, остановился на мне.

— Я из заповедника. Нам нужна химическая посуда для лаборатории. Мне ее никто здесь не дает, послали к вам. Без химической посуды никуда не поеду! — повысив голос, разошлась я, так как терять мне было уже нечего.

Глаза директора вдруг ожили и в них появился интерес:

— Ко мне, говоришь, послали? — хмыкнул он. — А ты, я смотрю, девка решительная, мне такие в хозяйстве нужны. Пойдешь ко мне работать?

Это был неожиданный поворот событий.

— А делать-то что? — на всякий случай спросила я.

— С лошадьми обращаться умеешь?

— Умею.

— У меня неподалеку отсюда в деревне Троица есть конеферма. Там нужен зооветтехник. Вот ты им и будешь. Пошлю тебя на месячные курсы ветеренарии-зоотехники, поучишься. Работа интересная. Будешь следить за санитарным состоянием фермы, здоровьем лошадей, делать им прививки, отбирать на племя, выбраковывать, ну и так далее…

Я не верила своим ушам. «Подпругин, конеферма, Троица, зооветтехник, лошади.» — крутилось в голове. Захотелось пройтись колесом по кабинету и закричать: «Ну конечно, я пойду работать на конеферму», — но вместо этого я сдержанно сказала, что мне надо подумать.

— А что тут думать-то? Вот, забирай на складе свою посуду, — Подпругин шмякнул печать на мою заявку, — езжай в заповедник, собирай свои вещи и возвращайся сюда. Управляющего в деревне я предупрежу, тебя встретят, дадут жилье и ознакомят с работой.

Всю обратную дорогу я не находила себе места от возбуждения. Моя судьба принимала крутой поворот.

Жизнь в заповеднике явно не складывалась. Там не прекращались интриги и склоки, директор выживал неугодных ему сотрудников, наобещал всем золотые горы, но ничего не выполнял. Народ начал разбегаться. Уехали двое хороших ребят из научного отдела, Штильмарки тоже стали подумывать об отъезде, но пока решили держаться до последнего. Мне там явно ничего не светило: ни ставка научного сотрудника, ни человеческое жилье. Так что, покидая Угут, я практически ничего не теряла. Жалко было только расставаться с очередной мечтой и уезжать от Штильмарков.

По прибытии в заповедник я получила извещение, что в Сургут прибыл мой контейнер. С момента его отправки прошло полгода. Надо было собираться, забирать из Сургута контейнер, как-то перевозить его в Троицу и устраиваться на новом месте. Делать все это с детьми было бы трудно, поэтому я попросила родителей взять их на месяц к ним на дачу в Березовку. Родители и сестра согласились, и, уволившись из заповедника, я повезла детей в Москву.

Переезд

Вернувшись из Москвы обратно в заповедник, я собрала наши немногочисленные вещи и отправилась в Сургут вызволять контейнер. На товарной станции мне сказали, что его надо немедленно забрать, а то отправят обратно. Причем сам контейнер нужно оставить на станции, а забрать только содержимое, что усложняло и без того непростую задачу.

Этот город нефтяников был мне совершенно чужд. Приткнуться негде, все редкие и захудалые гостиницы были заняты. Я сидела в кафе, пила чай с пирожком и грустно размышляла, что же мне делать дальше. Ко мне подсел какой-то мужчина вполне приличного вида, и мы разговорились. Он работал в нефтяной компании, звали его Сергей, и у него была в Сургуте своя квартира. Он предложил мне переночевать у него, чтобы наутро со свежей головой принимать решения. Я согласилась, особого выбора у меня и не было. Квартира оказалась вполне приличная. Мы приготовили еду, откупорили бутылку вина и стали ужинать и слушать музыку. Сергея быстро развезло, он совсем опьянел, плохо соображал и еле ворочал языком. Стянув с него ботинки, я уложила его на кровать, а сама улеглась спать на диване. Наутро тихонько встала, собралась и ушла. Сергей пробормотал мне вслед что-то вроде: «Никогда не встречал таких женщин», — и снова отключился.

Нужно было найти машину, чтобы перевезти вещи на пристань. Бредя по улицам Сургута, я вышла на небольшую площадь. Там стоял грузовик. В кабине сидел молодой парень и со скучающим видом жевал бутерброд. Я подошла и объяснила ситуацию. Парень все выслушал и сказал:

— Ну, давай залезай, поехали. Мне все равно делать нечего.

Приехав на товарную станцию, мы разгрузили контейнер и загрузили все в кузов грузовика. Помню, что семидесятикилограммовую стиральную машину я каким-то невероятным образом сама затолкала в кузов. Сначала взвалила ее на колено, приподняла, потом перевалила на грудь и руками выжала вверх. Да уж, силы мне тогда было не занимать.

Сверху мы закинули подушки от тахты и поехали на пристань. Выгрузив все это на причал, не досчитались одной подушки. Видимо, ее где-то сдуло по дороге.

Это было ощутимой потерей. Было обидно после такого длительного путешествия тахты из Москвы потерять подушку в Сургуте. Мы поехали обратно, и вскоре еще издали увидели потерю — она ярко-красным пятном покоилась в придорожной канаве. Водитель отвез меня вместе с подушкой обратно на пристань, пожелал удачи и даже денег с меня не взял.

Теперь нужно было найти какое-нибудь плавучее средство, которое шло в направлении Троицы и согласилось бы взять на борт весь этот разнокалиберный скарб со мной впридачу. Я пошла к начальнику порта. Он сочувственно меня выслушал, порылся в расписаниях судов и обнаружил, что вечером в том направлении отправляется катер. Дав мне его описание, он посоветовал подойти к капитану и попроситься на борт. Катер оказался небольшим рыболовным ботом. Команда состояла из двух человек — пожилого бородатого капитана и его жены. Я попросила взять меня к ним на катер, сказав, что мне надо в Троицу.

— Ну, раз надо, возьмем, — сказал капитан.

Тут я осторожно добавила, что у меня еще есть вещи.

— Ну и тащи их сюда, а то мы скоро отплываем.

Я показала в сторону причала, где красовалась моя обстановка — письменный стол, шкаф, тахта, куча коробок и гитара. Все это выглядело как воскресная гаражная распродажа. Брови капитана поползли вверх:

— Это что, все твои вещи? — с недоумением спросил он. Я кивнула.

Капитан задумался, переводя взгляд с палубы катера на груду вещей. Моя судьба висела на волоске.

— Ну, если мы сможем все это уместить на палубе, твое счастье. Но за это ты будешь нашим коком, еду нам будешь готовить.

К моему счастью, на палубе все поместилось, и мы отплыли. Катер не спеша шел вниз по широкой и полноводной Оби, мерно постукивая движком. Солнце клонилось к закату, было тихо и красиво. Каюта и кухня располагались внизу, куда надо было спускаться по крутой лестнице. Я приготовила ужин — начистила картошки и пожарила свежей рыбы.

Расстояние по реке от Сургута до Троицы составляет около 450 километров. Так что плыли мы ночь и весь следующий день, по дороге ловя рыбу. На вторую ночь капитан меня разбудил и сказал, что скоро должна быть Троица.

Стояла кромешная тьма, нигде не было ни огонька.

— Это должно быть где-то здесь, — произнес капитан, поворачивая катер к берегу и замедляя ход.

Не было видно вообще ничего, ни самого берега, ни того, что на нем. Катер мягко ткнулся во что-то деревянное. Тусклый палубный фонарь осветил кусок дощатого настила.

— Ну вот и прибыли. Давай разгружаться.

У меня не было твердой уверенности, что мы прибыли в Троицу, оставалось только полагаться на знания капитана. Почти наощупь мы выгрузили вещи, я поблагодарила стариков, и катер медленно растворился в темноте.

Я села на тахту и стала ждать рассвета. Где-то совсем рядом тихо плескалась вода. Положение было почти комичным. Мне вспомнился давнишний разговор с одной из моих подруг, которая была старше меня года на три, но казалась мне очень взрослой, правильной и немного занудной. Выслушивая очередной раз мои фантазии о лесах, избушках и зверях, она сказала: «Вот повзрослеешь немного, успокоишься, вся эта дурь у тебя и пройдет. Будешь, как все нормальные люди, жить в Москве и растить детишек». — «Вот увидишь, не пройдет! И не буду я жить в Москве!» — упрямилась я. «Давай вернемся к этому разговору лет через десять, тогда и посмотрим, где ты будешь, и что ты будешь делать», — сказала тогда подруга, чтобы прекратить наш спор. Но вернуться к этому разговору нам так и не пришлось. Потому что ровно десять лет спустя я сидела на тахте на берегу Оби, с грудой вещей, затерянная где-то между Сургутом и Салехардом, в кромешной темноте дожидаясь рассвета. А если это не Троица? Но об этом я старалась не думать. Чтобы как-то скоротать время, я нащупала в темноте гитару, вынула ее из чехла и стала наигрывать песни.

В конце-концов, это была романтика.

Троица

Стало светать, и из темноты медленно проявились очертания окружающего мира. Оказалось, что я сижу на самом краю большого строительного дока. Кругом громоздились кучи бревен и досок. «Человеческая» пристань, видимо, была где-то ниже. Вдалеке маячили дома. На душе у меня отлегло — хоть какая-то деревня.

Взошло солнце, залаяли собаки, из труб потянуло дымком, и деревня стала оживать. В моем направлении двигалось несколько человек, видимо шли на работу. Подойдя поближе, они остолбенели: посреди грузового дока на ярко-красной тахте за письменным столом сидела девица. Было похоже, что они сейчас начнут креститься, чтобы прогнать наваждение. Обретя дар речи, один из рабочих спросил: «Вы откуда здесь взялись? Вечером тут было пусто».

— На попутном катере приплыла ночью, — ответила я. — А это Троица?

— Ну да, Троица, — с еще большим удивлением ответил мужик. — А вам куда надо?

— Сюда и надо. Мне нужен ваш управляющий. Где его найти?

— Да вон он, сам идет сюда.

Народ продолжал стекаться, чтобы посмотреть на диковинку. Подошел управляющий. Вид у него был сонный и недовольный.

— Что тут происходит? Вы кто?

— Меня к вам Подпругин прислал, зооветтехником на конеферму. Сказал, что вас предупредит.

— А, так это вы и есть, значит? — скептически оглядывая меня, произнес управляющий. — А это что? — ткнул он в мои коробки.

— Это мои вещи.

— И куда вы все это собираетесь девать?

— Мне Подпругин дом обещал дать.

— Нету пока дома, не построили еще. Комнату в общежитии пока вам выделю, — мрачно буркнул управляющий.

— И что же мне со всем этим делать?

— Идите на конюшню, запрягайте лошадь в телегу и везите это все в Красный уголок. Пусть там пока постоит.

Сразу нашлись желающие помочь, и мой многострадальный контейнер, так и не доехав до заповедника, оказался в Красном уголке деревни Троица. Честно говоря, я уже и не помнила, что в этих коробках. Наверняка, половина из этого была и вовсе не нужна.

Деревня оказалась довольно большой, вытянутой вдоль низкого берега Оби. Вид красивый, просторы, сора, залитые водой. Деревня выглядела чистой и уютной. Были там магазин, школа-восьмилетка, библиотека, большой двухэтажный детский сад, подстанция с движком, дававшим свет в дома, общественная баня, кинотеатр, общежитие, куда меня и поселили, и была еще ферма черно-бурых лисиц. Население по большей части состояло из потомков переселенных поволжских немцев.

На конеферме, по сведениям, было 150 кобылиц, 8 жеребцов и молодняк, но лошадей пока видно не было. Немного осмотревшись, я отправилась к управляющему, чтобы он ознакомил меня с моими обязанностями. Как выяснилось, конеферма поставляла кумыс в туберкулезную клинику в Ханты-Мансийске, а также конское мясо для корма черно-бурым лисицам. Самих лошадей в деревне не было. Они находились на дальних выпасах, примерно в 40 километрах от деревни. Туда надо было регулярно ездить, там оставаться на несколько дней, а то и на недели, отслеживать работу доярок и изготовление кумыса, выбраковывать лошадей на корм лисам, и еще быть заодно заместителем управляющего, когда он уезжает. При наличии двоих маленьких детей это все было для меня нереально.

Я связалась с Подпругиным и объяснила положение вещей.

— Ну тогда пойдешь бригадиром на лисоферму, — заявил он.

В работе с лошадьми у меня хоть был какой-то опыт, а вот что делать с черно-бурыми лисами я не имела никакого понятия. Я их и в глаза-то не видела до этого.

Управляющий отвел меня на звероферму, представил местному коллективу и ушел, оставив нас знакомиться. Звероводы (десять человек) были, в основном, женщины, все мужеподобного вида, курящие, пьющие и нещадно матерившиеся. Был у них и бригадир — молодой парень, который, по слухам, не справлялся с обязанностями и собирался уходить. Меня встретили не очень приветливо, для них я была пришельцем из другого мира, да еще метящим в бригадиры. Меня поводили по ферме, показали длинные ряды клеток с лисами, кормовой цех, немного объяснили процесс. Стало понятно, что прежде чем становиться бригадиром, я должна поработать простым звероводом, чтобы освоить всю эту «кухню» изнутри.

Я сообщила об этом управляющему, и на этом мы и порешили.

Приближался сентябрь. Пора было ехать за детьми, привозить их на новое место и выходить на работу.

В общежитии на этот раз нам досталась большая и просторная комната. В других комнатах по нескольку человек жили всякие рабочие. Там же была и столярная мастерская. Нам быстро сколотили кровати и какие-то полки. Было шумно, весело, и нас приняли хорошо. Мы были неожиданным разнообразием в мужском населении общежития. Дети бродили по комнатам и иногда на некоторое время у кого-нибудь оседали.

Егор пошел во второй класс, а Маша — в садик. Детский сад оказался на удивление хорошим: чисто, уютно, везде ковры, много игрушек, полноценное питание, заботливые воспитатели. Этот садик своим благополучием как-то совершенно выпадал из окружающей среды. Заведующей была милая и интеллигентная женщина — горбунья. Она очень ответственно относилась к своему делу, и все дети с удовольствием ходили в сад. Даже моей «не садовской» Маше там понравилось.

Школа была деревянным одноэтажным зданием, с кабинетами, спортивным залом и прочими подсобными помещениями. В классах по 4–7 учеников. В начале сентября я пришла на первое родительское собрание, которое вел молодой бородатый учитель. Звали его Владислав Васильевич, и он преподавал английский и немецкий языки. По ходу собрания он спросил, не хочет ли кто из родителей вести в школе какие-нибудь кружки. Все родители как-то уныло молчали, тогда я встала и сказала, что могу вести кружок биологии. Владислав Васильевич обрадовался и попросил меня подготовить темы и план занятий.

С начала сентября я вышла на свою новую работу на ферму.

В конце октября мне сообщили, что дом готов и можно переезжать. По сравнению с нашим предыдущим жильем, дом показался просто дворцом. Он был просторный: две большие комнаты, кухня с печкой, веранда, двойные сени с кладовкой, сарай для скота, снаружи все обнесено заборчиком, тут же земля под огород.

За пару дней я побелила потолок и покрасила стены комнат в разные цвета, и первого ноября мы переехали. Содержимое моего контейнера, наконец, тоже обрело пристанище. Наступил волнительный момент распаковывания коробок. Там обнаружилось много всего интересного, нужного и не нужного. Дети радостно выуживали из коробок игрушки, книжки, вещички… Все, из чего они уже выросли, мы отдали потом в детский сад. Главной радостью для всех был проигрыватель и пластинки с музыкой и детскими сказками, ну и, конечно, книги. Нашлась там посуда, какие-то вазочки, украшения, всякая одежда и мои наряды. В общем, все то, без чего, как оказалось, можно было спокойно жить.

У детей и у меня появились свои комнаты. Ребята из общежития помогли нам устроиться, смастерили дополнительные полки и шкафы. Мы все разобрали, расставили по местам, и наш дом приобрел вполне приличный и уютный вид. Даже моя красная тахта вписалась в интерьер.

В следующей главе я опишу все, что происходило на ферме. С тех пор прошло уже много лет, и у меня не раз возникала мысль описать весь процесс и послать это в какой-нибудь пушной или модный журнал, чтобы люди, любящие носить меха, имели хоть какое-то представление, что за этим стоит. Сама я с тех пор мех больше не ношу. Но я понимала, что этот материал никто не захочет публиковать. И вот сейчас у меня представилась возможность об этом рассказать. Молодому поколению и тем, кому не безразлична участь нашей планеты и отношение нас, людей, к братьям нашим меньшим, нужно об этом знать. Может быть, мы все-таки, наконец, изменимся.

Тем не менее, особо чувствительным людям я советую пропустить эту главу.

Ферма черно-бурых лисиц

Ряды клеток стояли на улице под навесами. Клетки были металлические, решетчатые, по размеру достаточные для того, чтобы лисе встать и сделать пару шагов. С передней стенки клеток снизу были прикреплены крутящиеся на гвоздике миски. Половина миски торчала наружу, туда накладывалась еда, и эта часть миски поворачивалась внутрь клетки. Таким образом, при кормлении не нужно было открывать дверцу.

В клетках поодиночке сидели черно-бурые лисицы. Они были дикие, злобно и затравленно смотрели на приближающихся людей или забивались в дальний угол клетки. Некоторые лисы монотонно, как маятник, мотались туда-сюда по своей темнице. У каждого зверовода была своя группа.

Мне тоже выделили группу в 367 лисиц. Их надо было кормить и регулярно убирать у них под клетками. Работали в две смены: утром с 8.00 до 11.00, и после обеда с 14.00 до 17.00 вечера. В большом кормовом цехе стояла огромная электрическая мясорубка, в которую бросали головы и расчлененные туши лошадей, потроха, рыбу, куколки тутового шелкопряда, зерно, рыбий жир, комбикорм и дрожжи, а летом еще и крапиву. Все это перемалывалось и превращалось в густую коричневую и довольно вонючую массу. Мы подъезжали с тачками, заслонка открывалась, и в подставленное ведро вываливалась эта каша, которую нужно было опрокинуть в тачку. Набрав два ведра, отъезжали, и подходил следующий. Замешкавшийся у мясорубки зверовод покрывался матом. Это был конвеер, все торопились поскорее справиться с работой и уйти домой. На мою группу уходило 20 ведер этой каши. Дальше нужно было большим черпаком раздать еду по клеткам. Порции были большие. Лисы настороженно ждали, когда я отойду, и жадно набрасывались на еду. Помимо взрослых лисиц, в группах было много молодняка, народившегося этой весной. Подростки-лисята были очень симпатичные, круглые, пушистые. Черная шерсть у концов светлела, придавая шкурке красивый серебристый оттенок.

Справившись с чисткой и кормежкой, мы шли домой. Перерыв в дневные часы был очень кстати, я могла приготовить еду и встретить Егора из школы. После работы забирала Машу из садика и уже весь вечер была дома с детьми. Поначалу я очень уставала, таскать тяжелые ведра и тачки было трудно. Потом втянулась и даже перестала реагировать на мат.

Еды нам выделяли вдоволь. Недалеко от фермы находился большой склад, где хранились замороженные туши лошадей и кучи мороженой рыбы для корма лисам. Нам разрешали заходить на этот склад и брать сколько чего нужно. Там всегда стояла бензопила, которой можно было отпилить себе часть лошадиной ноги или распилить здоровую рыбину. Конина была жесткая, со специфическим запахом и вкусом. Так что мы, в основном, питались рыбой. На складе были горы щук, налимов, сигов, лещей, попадались осетры и стерляди. Я изощрялась, как могла, — пекла пироги со щукой и луком, делала рыбные котлеты, варила уху из налимьей печенки…

К середине осени начались холода, и лисы стали набирать зимний мех. Все они были упитанные, пушистые и красивые. Среди них почти в каждой группе попадались «генетические неудачники». Была парочка таких лисят и у меня. Почему-то их щенячий пушок так и не сменился шерстью, и они были облезлые и страшненькие. Мы называли их «пухлявиками». Эти «пухлявики» по каким-то загадочным причинам были необычайно ручными и ласковыми. Завидя человека, они виляли хвостом, скулили и просились на руки. Они первыми подлежали выбраковке, но мы оттягивали этот момент, сколько могли. Их было жалко, с ними можно было поиграть и потаскать на руках. Они лизали руки и лицо и были рады любому вниманию.

Еще попадались в группах «грызуны». Это какое-то заболевание, причина которого была неизвестна. Лисы с визгом вертелись волчком, ловя свой хвост, или грызли лапы. Если таких лисиц вовремя не забить, они отгрызали себе лапы, хвосты или прогрызали животы.

В ноябре началась подготовка к забою. Лисиц стали кормить раз в день, и порции еды резко сократились. Чем холоднее становилось, тем меньше давали лисам еды. Они моментально съедали свою порцию и смотрели голодными глазами. Бока у них ввалились и проступили ребра. Лисиц морили голодом умышленно: они должны были сбросить весь подкожный жир, так как при обработке шкурок этот жир трудно соскребать, и он мог засалить волоски. А удалять с шерсти его не легко. Шкурка могла потерять качество.

Предварительно мы должны были отобрать 80 племенных самок и 20 самцов, которые в следующем году дадут потомство. Их продолжали хорошо кормить. Случалось, что какая-нибудь лиса сбегала, и начинался долгий процесс ее ловли всем коллективом фермы. Снаружи ферма была огорожена металлической сеткой, так что за ее пределы лиса убежать не могла, а вот поймать ее внутри между рядами клеток было не так-то просто. По ферме разносились крики и мат в адрес убежавшей лисы и зверовода-неудачника.

Параллельно с «похудением», лисиц надо было вычесывать. Делалось это так: открывалась клетка и рогатиной на длинной ручке шея лисы прижималась к полу. Потом надо было схватить лису за хвост и растянуть по всей длине на палку. Вынув таким образом бедолагу из клетки, концы рогатины, в которой была голова лисы, упирались в землю, левой рукой вместе с концом палки держался хвост, а правой рукой надо было лису чесать. Использовались металлические расчески с очень острыми зубьями. Таким образом вычесывался весь подшерсток, который выглядел как серый пух. На брюшке у лисиц кожа очень тонкая, и при неосторожном движении или большем, чем надо, нажиме расчески, кожа под ней моментально расползалась. Лисы были уже настолько изголодавшиеся и слабые, что практически не сопротивлялись и покорно висели на рогатине, иногда слабо подергиваясь от боли. Каждую лису нужно было прочесать таким образом несколько раз.

В начале декабря температура воздуха опустилась ниже -30, а порция еды уменьшилась до одной столовой ложки почти сырой крупы раз в день. Миски были алюминиевые, и при слизывании этой крупы у лисиц язык примерзал к миске. Пытаясь освободиться, лисы вырывали себе часть языка, и он так и оставался примерзшим к миске. Потом они сидели в углу клетки, с ввалившимися от голода глазами, и по грудке изо рта струилась кровь. У многих лисиц полностью отмерзали передние лапы и стучали как костяшки. Это был лисий концлагерь.

Настало время забоя. Убивали током. Так же натянув на палку, лису несли к «лобному месту». Один электрод вставлялся в рот, другой — под хвост, включался рубильник, лиса дергалась и затихала. По крайней мере это происходило быстро. Сначала забили «пухлявиков». По дороге они доверчиво прижимались и лизали руки. Я вся обревелась, но сделать ничего было нельзя. Забив несколько лисиц, я поняла, что больше не могу это делать. Я стала плохо спать, по ночам снились кошмары. Ходить на работу и видеть страдающих и измученных лисиц не хотелось. Я попросила перевести меня в обработочный цех.

Обработка

В большом обработочном цехе работали одни мужчины. Работа была тяжелая и шла по 12 часов в день, практически без перерывов. Нужно было обработать более 2500 шкурок. Оплата сдельная, помимо зарплаты платили 1 рубль 22 копейки за шкурку — сколько сделаешь шкурок, столько и получишь. Мне сказали, что нужны специальные навыки, и что, вообще, я не выдержу нагрузки. Но я настояла на своем, и меня перевели. Я оказалась единственной женщиной в мужском коллективе. Приняли меня недоверчиво, презрительно и с насмешками, но увидев мое упорство, смягчились, стали учить и помогать.

К дверям цеха звероводы подносили убитых лисиц и бросали их в общую кучу. Из этой замерзшей кучи нужно было вытащить пару лисиц и занести внутрь, чтобы оттаяли. Потом лиса подвешивалась за задние ноги на веревке, и очень острым ножом делался определенным образом аккуратный разрез вдоль задних ног. Дальше, осторожно подрезая пленки, шкурку нужно было снять чулком, не повредив морду с ушами и глазами, и лапы с когтями. Следующий этап — обезжиривание. Делалось это так: к концу деревянной лавки стоймя было прикреплено остро наточенное лезвие косы острием наружу. Сидя верхом на лавке, нужно было поперечными движениями об это лезвие косы соскребать жир и пленки с внутренней стороны шкурки. Малейшее неосторожное движение, и на коже появлялся порез. Его надо было сразу зашить, пока шкурка сырая и мягкая. Порез длиной до 10 сантиметров не считался, больше 10 сантиметров — брак, цена за шкурку снижалась. Я начала учиться на плохих шкурках. Сначала дело двигалось медленно, я резала шкурки, засаливала мех по краям, резалась сама. Постепенно дело пошло на лад, стало получаться. Некоторые наши «ударники» делали по 20 шкурок за смену. Я сначала вышла на 10, потом на 15–17. Кормили нас прямо на месте. В цехе стояла печь и на ней в огромном котле нам варили густую похлебку с мясом и картошкой или уху из всякой рыбы и налимьей печенки. Есть можно было сколько угодно и когда угодно.

Печь все время подтапливалась для тепла, и похлебка всегда была горячей. В другом котле был чай или кофе. После школы к нам в цех приходил Егор, обедал из общего котла и шел домой делать уроки, играть или слушать пластинки. Ему уже было 8 лет, и он был вполне самостоятельный. Машу согласилась забирать к себе домой на вечер заведующая детским садом.

Обезжиренные и дочиста выскобленные шкурки становились мягкими и шелковистыми. Они набивались на правилки, подсыхали. Потом их разминали и, вывернув мехом наружу, запускали в крутящийся барабан с опилками, пропитанными бензином. Это был последний этап удаления жира с меха. После барабана мех расчесывали и сдавали готовую шкурку приемщику. Тот придирчиво все осматривал изнутри и снаружи, дул на шерсть, чтобы проверить, нет ли слипшихся волосков, и определял категорию качества самой шкурки и обработки.

Ободранные тушки лисиц выбрасывались на улицу и их периодически вывозили на поле за пределы фермы и сваливали в большую кучу. Над ними тучами кружились вороны. Потом это все чем-то поливалось и сжигалось.

Однажды я сильно порезала об косу большой палец на правой руке. Помазав его йодом и забинтовав, продолжила работу. На следующий день палец покраснел и распух, распухли также лимфатические узлы под мышкой, начались недомогание и озноб, поднялась температура. Я пошла в медпункт и попросила больничный, но мне его не дали, сказав, что порез пальца не является достаточным основанием для больничного. Палец болел и не заживал дней 10. У меня была слабость, иногда небольшая температура, и распухшие лимфузлы. Но постепенно все прошло. Потом мне кто-то сказал, что в рану попал трупный яд, который мог вызвать заражение крови, и, вообще, от этого можно было умереть. Но мой организм как-то сам с этим справился, и я выжила.

В декабре у лисиц начался гон, и мы стали спаривать отобранных самок и самцов. Самку подсаживали в клетку к самцу и со специальной вышки наблюдали за процессом спаривания. Если все прошло успешно, подсаживали другую самку. Это была длительная процедура, и на этой вышке мы дежурили ночами по очереди.

В какой-то момент у меня начала сильно чесаться голова. Я поделилась этим с женщинами на ферме, сказав, что у меня, видимо, на что-то аллергия. Надо мной начали смеяться: «Никакая это не аллергия. Вошки у тебя завелись. Привыкай, это здесь обычное дело. Тут тебе не Москва». Для меня это был полный шок. В ужасе я побежала на дизельную станцию и попросила у моториста бутылку керосина. Дома вылила эту бутылку себе на голову, завязалась полотенцем и просидела 2 часа. Голова горела огнем, но я терпела. В результате этой процедуры вши полностью вымерли, но стали выпадать волосы. Пришлось подстричься. Егора я обрила наголо, а Машу тоже подстригла покороче. Потом приходилось тщательно следить, чтобы никто из нас опять не подхватил вшей.

Новогодний концерт и его последствия

Как-то в начале декабря к нам в обработочный цех зашел Владислав Васильевич. Оказалось, что он искал меня. Сказал, что готовит в школе новогодний концерт и слышал, что я играю на гитаре и пою. И спросил, не соглашусь ли я поучаствовать. Я согласилась. Начались репетиции. У нас образовалось трио — Владислав Васильевич сам тоже играл на гитаре и пел, и еще у нас был ударник — молодой парень, игравший на барабанах и тарелках. Мы подолгу репетировали в школьном спортивном зале, а во время перерывов играли там же в волейбол или баскетбол. В моей тоскливой работе появился просвет. За время репетиций мы очень подружились с Владиславом. Мы были ровесники. Он закончил педагогический институт в Минске и тоже в поисках романтики и нового опыта приехал в Троицу преподавать английский и немецкий языки. По вечерам мы с детьми иногда приходили к нему в гости. Владислав жил в маленькой однокомнатной избушке, где всегда было уютно и тепло от натопленной печки. Мы о чем-нибудь беседовали, он угощал нас чаем со сгущенкой и потом провожал домой, катая детей на санках. Постепенно наша дружба переросла в любовь. Это было совсем новое для меня чувство. Владислав был интеллигентный, образованный, со спокойным и мягким характером. У него были разнообразные интересы и умения: играл на гитаре, хорошо рисовал, плел удивительные вещи из макраме, резал по дереву, мог что-нибудь починить или смастерить. Мне было с ним интересно. Он настоял, чтобы я ушла со зверофермы, и помог мне устроиться работать в школу.

Наконец, мы решили съехаться, и к концу января Влад перевез к нам свои немногочисленные вещи.

У меня появился любимый человек, друг, помощник и советник, и я чувствовала себя очень счастливой и защищенной. Он очень бережно относился ко мне, был заботлив и внимателен к детям, помогал Егору делать уроки, что-нибудь с ним мастерил или читал книжки. Детям очень не хватало добротного мужского внимания, и теперь они стали его получать. Влад много занимался макраме, вел в школе кружок, куда я тоже стала ходить, и весной сделал выставку работ, а мне на 8 марта сплел из толстых веревок большое и очень красивое настенное панно.

В школе мне дали вести группу продленного дня и уроки музыки. В классе стояло пианино, которое я настроила и подбирала на нем разные песни. Мы с детьми их разучивали и пели, иногда и под гитару. Ребята любили эти уроки и с удовольствием на них ходили.

У меня началась совсем другая жизнь, и тяжелая работа на звероферме, измученные лисы, грубые звероводы и мат казались страшным сном.

Влад тоже не хотел жить в городе. Он копил деньги и отсылал их матери в Минск на сохранение. На эти деньги он мечтал купить дом где-нибудь в красивом месте в Белоруссии и там поселиться. Теперь это стало нашей общей мечтой, мы вместе стали копить деньги на дом и не собирались надолго задерживаться в Троице. И женитьбу нашу решили отложить до возвращения в Белоруссию.

Вскоре я забеременела, и на этот раз это явилось очень радостным для всех нас известием. Пришла весна, а с ней и весенняя распутица — все зимние дороги, проходившие по замерзшей Оби, растаяли. Ничто никуда не ездило и не летало. Поэтому на свой первый осмотр в поликлинику, которая находилась в соседней деревне, я приехала верхом на лошади, к большому удивлению врача.

Во время весенних каникул Влад уходил с мольбертом и красками рисовать пейзажи, а мы с детьми его навещали, приносили ему термос с чаем и бутерброды.

В конце апреля лед на реке затрещал, начались первые подвижки, и вскоре пошел ледоход. На огромной и широкой Оби это было грандиозным зрелищем. Большие льдины наползали друг на друга, образуя временные заторы, потом вся эта конструкция с грохотом рушилась в воду. Проплывали куски бывших зимних дорог, утащенные ледоходом лодки, иногда даже дома. Днем и ночью с реки доносились разные звуки — шуршание и шелест льдин, трущихся друг о друга, треск, грохот… Река дышала и жила шумной весенней жизнью. Через несколько дней вода очистилась, и по Оби пошли суда и баржи. Возле нас иногда останавливались плавучие магазины. Это были пароходы, на борту которых находились лавки с различными товарами, а также врачи, в том числе и зубные. К ним население поселка водило детей рвать молочные зубы.

Возможно, один из этих пароходов принадлежал Владимиру Мегре, который впоследствии написал серию книг «Анастасия» («Звенящие кедры России»). Да и сама Анастасия, судя по описанию, жила где-то неподалеку, но тогда книг еще написано не было, и ни о Мегре, ни об Анастасии никто не знал.

Огород мы сажать не стали, так как решили летом уезжать в Белоруссию. Зато вместо этого у нас с детьми появилось интересное занятие — ловля молодых щурят. От Оби отходило много мелких ветвистых проток с довольно заметным течением. В этих протоках, прижавшись к берегу, стояли головой против течения молодые щуки. Они были длинные и тонкие и стояли совсем неподвижно, слегка пошевеливая плавниками и хвостом. Местные ребятишки показали нам технику ловли. Из тонкой гибкой проволоки делалась подвижная петля-удавка. Потом нужно было лечь на живот на краю протоки, стараясь не отбрасывать тень, и очень медленно и осторожно подвести петлю под рыбу. При неосторожном движении щуренок молниеносно исчезал. Когда это все-таки удавалось, и петля заходила чуть дальше головы, нужно было резко дернуть кверху. Петля затягивалась, щуренок выбрасывался на берег и начинал скакать по траве, где его надо было ловить. Весь процесс был необыкновенно увлекательным и азартным. Мы часами лежали у этих проток, тренируя осторожность и быстроту движений. Зато наградой потом была свежая уха.

Опять переезд

В апреле этого года взорвался атомный реактор в Чернобыле, что поначалу сильно расстроило наши планы ехать в Белоруссию. Но вскоре пришло известие от родителей Влада, что дом нашли и даже уже купили, предварительно замерив радиоактивный фон. Он оказался в норме, там было чисто, и нас ждали. Так что в начале июня мы погрузили все наши вещи на баржу, потом отправили контейнером в Белоруссию и сами отправились в новую жизнь воплощать пока не очень ясную мечту. Троицу мы покидали без сожаления. Каждый приобрел здесь какой-то свой опыт, мы тут встретились, и эта глава закончилась.

Дом оказался довольно большой, хоть и очень запущенный. При нем был огород. Мать с мужем (отчимом Влада) тоже решили поселиться в этом доме, уйдя на пенсию и оставив городскую жизнь.

Мы были представлены друг другу. Мама оказалась миловидной светловолосой и голубоглазой женщиной. До выхода на пенсию она была детским врачом и заведовала поликлиникой в Минске. Отчим Влада был полной противоположностью: громогласный, шумный, вспыльчивый, с выраженными эпилептоидными чертами характера[1] и довольно грубый. Как эти два человека уживались, было не понятно. Жить с родителями не входило в наши планы, но они уже были там, и нужно было как-то приспосабливаться, налаживать быт и совместную жизнь. Мы с Владом взялись за ремонт дома, вычистили все углы, поклеили новые обои, отремонтировали и побелили печку. Влад устроился на работу в колхоз, а я занималась хозяйством, детьми и огородом.

Но мои отношения со старшим поколением никак не ладились. Они нас не принимали. Их любимый сын собирался жениться на женщине с двумя детьми. Это было неправильно.

Возможно, наше семейство в тот момент выглядело и не очень привлекательно: обритые и остриженные дети, я тоже коротко стриженная и беременная. Начались конфликты, которые, в основном, устраивал Виктор Иванович (так звали отчима Влада). Влад всегда меня поддерживал и защищал, когда бывал дома, но в его отсутствие я оказывалась в стане врага. Однажды, когда я стирала в стиральной машине белье, Виктор Иванович перекусил плоскогубцами провод со словами: «Руками стирай! Нечего электричество тратить». Мама молча его поддерживала. По-видимому, он оказывал на нее сильное влияние. Последней каплей явилась морковка в огороде. Она была нещадно загущена и плохо росла. Я ее прополола и проредила. Увидев кучи выдернутой морковки, мама пришла в ужас и пожаловалась Виктору Ивановичу, что я загубила им морковь.

Дальше так жить было невозможно. Про свадьбу, которую мы мечтали сыграть, и думать было нечего. В конце концов Владу поставили ультиматум: «Или увози их обратно, откуда взял, или ты нам больше не сын! И вообще, неизвестно еще от кого ребенок!»

Мы нашли старую избу в соседней деревне и сняли ее за небольшие деньги.

Несмотря на то, что наша мечта разваливалась прямо на глазах, мы продолжали упорно сопротивляться идее переезда в Москву, где у меня была квартира.

В конце августа мы решили расписаться. Просто пошли в местный сельсовет, выловили на улице пару свидетелей и зарегистрировались. Я была в обычном летнем сарафане с уже довольно заметным животом. Потом пошли в гости к соседке. Они с Владом выпили по стопке водки, а я — чаю, немного посидели и пошли домой. Вот и вся свадьба.

Наступил сентябрь, Егор пошел в третий класс в сельскую школу, куда он ездил самостоятельно на автобусе. Как-то прийдя домой, он гордо заявил, что получил пятерку по математике. Оказалось, что в тот день на уроке математики весь класс перебирал зерно, и все получили по пятерке. Еще Егор рассказал, что их учитель часто засыпает, сидя за столом, и ребята стараются вести себя очень тихо, чтобы он не проснулся, и занимаются своими делами, пока не прозвенит звонок.

Влад работал в колхозе, ремонтировал крышу фермы, я сидела дома с Машей в старом запущенном доме, на ремонт которого сил уже не было, Егор перебирал в школе зерно. В какой-то момент потерялась идея и смысл всего этого. А что мы, собственно говоря, тут делаем и ради чего?

Мы собрались и уехали в Москву. Жильцов из моей квартиры пришлось преждевременно выселить.

В конце ноября у нас родился сын — с черными волосиками, уменьшенная копия Влада. Мы назвали его Вадимом, в честь деда (моего отца).

В Москве мы прожили полтора года. Влад работал в школе, я занималась домом и детьми.

Мы с Владом жили очень хорошо, это было счастливое время. Всякие жизненные трудности и перипетии нас только сплотили. Мы никогда не ругались, не спорили и даже не повышали друг на друга голос. У нас была дружная семья. Маша, которой шел шестой год, много мне помогала по дому и с Вадиком, она была ответственной и хорошей нянькой.

На лето мы поехали в Воронежскую область, где несколько знакомых физиков-математиков организовали пасеку. Мы нанялись к ним подработать. Влад строил омшанник для зимовки пчел, а я растила огород и снабжала работников пасеки свежей зеленью и овощами. Дети были при мне и на свежем воздухе. Мама с Алешей тоже приехали туда и работали на откачке меда. Воронежская область славится своими козами, шерстью и пуховыми платками. Там я подружилась с одной местной бабушкой. У нее была пара коз, а дома стояла старинная колесная прялка, на которой она пряла шерсть. Меня настолько заворожила эта прялка и сам процесс прядения, что я попросила меня научить. Все лето я регулярно приходила к бабушке. Она усаживала меня за прялку, давала пук шерсти, показывала, обучала, поправляла. К концу лета нитка у меня уже не рвалась и получалась ровная и тонкая. Также бабушка научила меня чесать шерсть специальными металлическими щетками, чтобы получались ровные пласты, готовые к прядению. Там же в деревне я походила по домам и нашла такую же колесную прялку, которую мне согласились продать. Она была резная и очень красивая. Это было счастье.

В конце сезона с нами расплатились двумя флягами меда, и мы вернулись в Москву, нагруженные медом, трофейной прялкой и добротной козьей шерстью. Фляги с медом стояли у нас дома в коридоре. Вадик, которому был год, некоторое время пасся вокруг них, а потом разработал метод добычи меда. Он вставал на цыпочки, запускал руку в горлышко фляги и делал круговые движения кистью. Накрутив таким образом немного меда на руку, садился на пол и начинал его сосредоточенно облизывать. Потом процесс повторялся. Если флягу закрывали, Вадик возмущался и жестами и отдельными восклицаниями просил, чтобы флягу открыли. Его периодически приходилось всего отмывать, так как он весь умазывался медом и ко всему прилипал.

Зимой я развесила объявления, что пряду собачью шерсть. У меня появились заказы. Приносили, в основном, шерсть от собак колли. Шерсть была длинная, ее легко было расчесывать и приятно прясть. За работу я брала деньги или оставляла себе часть шерсти, из которой вязала детям теплые собачьи носки. Прядение стало моим любимым занятием. Это был очень медитативный процесс. Уложив детей спать, я ставила себе какую-нибудь классическую музыку и усаживалась за прялку. Время растягивалось и текло очень медленно, в голове и душе был полный покой.

Узнав, что мы вернулись в Москву, объявился Володя. Он стал порываться встречаться с Егором, куда-нибудь с ним ходить, но все попытки кончались неудачно. Володя либо вообще не появлялся, либо приходил пьяный. Егор ждал, расстраивался и некоторое время потом переживал. За эти несколько лет Володя спился и выглядел совсем плохо — зубы и волосы повыпадали, он сильно похудел и постарел. Институт давно бросил, так и не закончив его.

Деньги на детей давать отказывался, говорил, что нет. Влад поднял вопрос об усыновлении Егора и Маши. После долгих и муторных переговоров и нервотрепки Володя дал, наконец, согласие и подписал бумаги. Сработало то, что не надо будет платить алименты. (Через несколько лет я узнала, что Володя окончательно спился и в 50 лет умер от сердечного приступа.)

Так как у нас было трое детей, мы считались многодетной семьей. Мне выдали удостоверение, по которому я могла ездить бесплатно в московском транспорте и раз в неделю отовариваться продуктами в многодетном киоске. Там продавали курицу, гречневую крупу (по килограмму на ребенка), копченую колбасу, тушенку, сгущенку, печень трески и шпроты, свежие огурцы к 8 марта, шоколадные конфеты и коньяк. Летом еще выдавали сахарный песок для заготовок. Все это было дефицитом и в магазинах для простых смертных отсутствовало. В магазине «Детский мир» тоже был такой отдел, где можно было купить дефицитные хлопчатобумажные колготки. Туда же иногда завозили овчинные шубки. Но сначала нужно было записаться, и потом неделю ходить отмечаться, пока не подойдет очередь. Кто не приходил, того вычеркивали из списка. Шубу давали только одну, независимо от количества детей. Пару раз я посылала отмечаться Егора, которому было тогда лет одиннадцать. Его появление вызывало бурное сочувствие у сердобольных мам и бабушек, а когда узнавали, что шуба для младшего брата, умилялись еще больше и пропускали Егора вперед.

Сейчас, глядя на прилавки супермаркетов, изобилующих разнообразной продукцией, даже трудно себе представить, как было раньше, когда в магазинах мало что можно было купить, или же приходилось выстаивать длинные очереди. Помню, как в наш универсам иногда привозили кур. Привозили их совсем немного, и народ скапливался у двери подсобного помещения, в мрачном ожидании готовясь к бою. И вот эта дверь открывалась, оттуда рабочий выкатывал тележку, нагруженную синеватого цвета жилистыми курами, а сам быстро скрывался за дверью, чтоб не затоптали. Толпа кидалась на эту тележку, пихаясь локтями и вырывая кур друг у друга из рук. Тележка опустевала в одну минуту. Неудачники грустно разбредались с пустыми руками. И хоть были эти куры худые и жилистые, и варить их надо было часа три, зато аромат настоящего куриного супа разносился по всей квартире…

Письма

Прошло полтора года, нам наскучила московская жизнь и мы стали подумывать, куда бы уехать. Это был конец 80-х годов, время правления Горбачева. В стране происходили большие изменения, зазвучали такие слова, как «гласность», «свобода слова и печати», «перестройка». Рушились старые системы. В сфере образования тоже происходили перемены, стали появляться альтернативные школьные программы. Мы подумали, почему бы нам тоже не создать свою авторскую программу и не уехать с ней куда-нибудь в глубинку, где мы могли бы нести просвещение в народ. Все-таки мы оба были учителями, у нас было много идей, энергии и энтузиазма и было чем поделиться.

Я взяла географический атлас, наметила на нем точки по всему северу, от Кольского полуострова до Сахалина, и села писать письма в местные РОНО. Компьютеров тогда не было. Ну, может где-то они и были, но только не у нас. Так что писала я вручную и написала таким образом около 60 писем. Этот процесс можно было сравнить с многократным прописыванием своей мечты или писанием аффирмаций — в каждом письме была надежда. Мы продолжали искать «свое место», теперь уже вдвоем.

Стали приходить ответы. С волнением открывали мы каждое письмо, читали, вместе со старшими детьми лезли в атлас смотреть, где это, думали, обсуждали… Нам предлагали какие-то поселки городского типа, деревни, неполные ставки или работу только для одного, в общем, все это было не то. Поток писем стал иссякать, и тут пришло письмо с Сахалина, где нам обоим предлагали ставки учителей. Мы снова воодушевились, стали собирать сведения про местность, климат, условия жизни и т. д. Сейчас можно залезть в интернет и найти любую, интересующую тебя информацию, да еще и с фотографиями. Тогда же информацию приходилось собирать по крупицам, из книг, от разных людей, кто там бывал, видел, слышал…

В конце концов, выбора у нас особого не было, и мы решили отправиться на Сахалин. И тут пришло последнее письмо. Оно было из Иркутской области из райцентра под названием Ербогачен. Мужу предлагали позицию директора восьмилетней школы, мне — уроки биологии и химии в 5–8 классах. Школа находилась в небольшой деревне на берегу Нижней Тунгуски. Мы стали изучать карту. На извилистой ниточке Нижней Тунгуски вверх от Байкала стояла маленькая точка — деревня Наканно. Вокруг — белое пятно — никакой промышленности, ни других населенных пунктов, ни даже дорог, одна тайга. Плотность населения — 0,5 человек на 1 квадратный километр. Вот оно! Похоже, это было то, что нам надо. Если кто смотрел и помнит телесериал «Угрюм-река», то там показано как раз то самое место.

Мы тут же ответили в РОНО, что принимаем предложение.

Наканно

Мы списались с пока еще существующим директором школы, которым оказалась довольно молодая женщина по имени Екатерина. Она преподавала русский и литературу, а директором быть больше не хотела. В письме мы сообщили, что планируем приехать в начале июня и спросили, не надо ли что-нибудь привезти ей из Москвы. В ответ получили письмо с просьбой привезти гусеницу для бурана.

«Бураном» оказался снегоход. Как выяснилось, в деревне не было ни дорог, ни транспорта, и единственным средством передвижения в зимнее время для охотников были лыжи и эти снегоходы. У них иногда рвались гусеницы, а достать какие-либо запчасти там было очень трудно. Поэтому запасная гусеница была почти равносильна слитку золота.

И вот, в начале июня, преодолев 6000 километров и сменив три самолета, мы приземлились в Наканно. Последний перелет на маленьком самолете АН-2 продолжался около часа. Летел он низко, и из иллюминатора было видно бескрайнее море тайги, перемежающееся болотами и озерами. Мы на три минуты приземлились в каком-то стойбище, высадили двоих человек, и самолет полетел дальше. Это был почти как местный автобус.

Деревня Наканно с одной центральной улицей стояла на высоком берегу Тунгуски, и к реке вел довольно высокий обрыв. Жило здесь 130 человек, 33 из которых были дети школьного возраста. Половину населения составляли эвенки — наши сибирские индейцы, — немногочисленная и вымирающая народность.

Нам показали будущий дом, который был в процессе строительства и должен был быть готов к началу учебного года. А пока нас разместили в бывшем интернате — большом деревянном бараке с печкой и остатками разломанной мебели. Раньше там жили эвенкийские дети, которых собирали по окрестным стойбищам и свозили в Наканно, чтобы они ходили в школу. Эти дети периодически разбегались, их вылавливали на вертолетах и возвращали назад. Но дети снова убегали, стойбищ осталось мало, и интернат решили закрыть.

Нас сразу оформили на ставки, хотя были летние каникулы, и у нас оказалось два с половиной месяца на освоение местности, знакомство с людьми и школой. Это был очень замкнутый мир, совершенно отрезанный от «большой земли». В деревне были магазин, почта, детский сад, пекарня, медпункт и школа. Еще был клуб и контора госпромхоза. Электричество подавалось в дома с маленькой подстанции по три часа — утром и вечером. Воду водовоз возил из реки на лошади, запряженной в телегу с бочкой. В каждом доме тоже стояла бочка, в которую и перечерпывали воду ведром. Отопление в домах — печки. Телевизоров — два-три на всю деревню, да и программы почти никакие туда не доходили. На почте был телеграф и телефон, и с него в экстренных случаях можно было куда-нибудь дозвониться, но слышно было плохо. Два раза в неделю из райцентра Ербогачен прилетал «кукурузник» и плюхался на лужайку под названием аэродром. Если дул сильный ветер или поле раскисало от дождя, самолет сесть не мог, разворачивался и улетал. К севшему самолету сбегалась вся деревня. Это всегда было событием — смотрели, кто прилетел и что привезли. А привозили, в основном, почту и что-нибудь в магазин. Деревенский магазин выглядел довольно удручающе. На полупустых полках стояли банки тушенки, сухое молоко, мыло, спички, зубная паста. Еще там продавались серого цвета макароны, сахар и мука. Вот, пожалуй, и все. Поэтому, когда самолет привозил яйца, яблоки, конфеты и ящики водки, в деревне наступал праздник.

Екатерина встретила нас очень приветливо. Мы были ее освобождением от надоевшей должности и к тому же привезли гусеницу для «Бурана» ее брату, который был охотником. Она показала нам школу и передала Владу все дела.

Школа была одноэтажным бараком с длинным коридором, рядом классных комнат и учительской. В каждом классе стояло по 3–5 парт, шкаф, висела доска, и была еще железная печка в виде бочки с трубой и дверцей. В холодное время истопник[2] во время уроков поддерживал огонь в этих печках, чтобы в классах было тепло. Большая пустая комната с парой лавок и баскетбольными кольцами была спортивным залом.

Я привезла с собой прялку и шерсть, и, понимая, что зимы здесь очень холодные, взялась за прядение и вязание теплых вещей детям. Влад пропадал в школе, разбираясь в делах и программах и готовясь к новой должности, а Егор с Машей осваивали окрестности и знакомились с местными детьми. Лето было короткое, но очень жаркое, с несметными тучами комаров и мошек. Тунгуска обмелела, и вся местная детвора целыми днями пропадала на реке, плескаясь в воде, разводя на берегу костры и спасаясь таким образом от гнуса[3]. Нередко можно было видеть такую картину: у костра плотным кольцом сидели разновозрастные дети, следующий ряд составляли собаки, и наружным замыкающим кольцом стояли лошади и коровы, подставляя морды под дым.

Понемногу общаясь с людьми, мы узнали, что приезжие с «большой земли» здесь бывали, не мы первые, но больше полугода никто не задерживался — сбегали, не выдержав местных условий. Нам тоже предрекали такую же участь и всерьез особо не принимали. Из-за полной изолированности от окружающего мира в Наканно царили свои порядки и устои, были сложные взаимоотношения между людьми и всякие «глубинные течения», о которых можно было узнать, только хорошенько пообтеревшись.

Основным промыслом местного населения была охота, добыча пушнины и рыбалка. Охотились осенью и зимой, так что лето было относительно свободным временем, и народ бездельничал, пьянствовал или рыбачил.

К концу лета дом достроили, и мы перебрались из барака в наше новое жилище. Дом был просторный: три комнаты, кухня с печкой, крытая веранда, и даже подпол. Довольно большой двор обнесен забором. Мы подумали, что одной печки на такую площадь будет недостаточно и решили сделать еще одну. Влад навозил с реки больших камней и сложил основание и топку печки из этих валунов. Остальную часть вывел из кирпича, сделав извилистый дымоход. Это получилась чудо-печь, она долго нагревалась, но потом стояла горячая два-три дня. Одну комнату мы разделили перегородкой, и у Влада появился свой закуток — художественная мастерская. Там, закрывшись занавеской, он иногда уединялся от нашего шумного семейства, рисовал, резал по дереву, читал или что-нибудь мастерил.

Школа

Начался учебный год, и мы с волнением переступили порог школы. Что-то нас там ждет? Маша пошла во второй класс, Егор — в пятый, а Вадика мы отвели в садик. Он был общительным ребенком и отнесся к этому спокойно и с интересом.

Влад созвал первое учительское собрание, чтобы познакомиться и рассказать про нашу программу. Учителей оказалось немного: трое вели начальные классы, Екатерина преподавала русский и литературу, математичка вела заодно еще и физику с географией, была учительница пения, эвенкийского языка и молодой физрук. Мне дали уроки природоведения, ботаники, зоологии, анатомии и химии в 4–8 классах, а заодно еще и труд. Кроме того я получила классное руководство в 5–6 классах. Влад должен был вести английский или немецкий по выбору. Самой трудной задачей оказалось составление расписания уроков, чтобы не получалось накладок и все были при деле, и Катерина с этим помогала.

Из-за небольшого количества учеников некоторые классы объединяли, и дети сидели в одной комнате на разных рядах. В моем подопечном пятом классе оказалось двое учеников — Егор и его приятель Пашка, а в шестом — пятеро. Они сидели на разных рядах, и я учила их по-очереди, давая самостоятельное задание одним и объясняя материал другим. В остальных классах картина была примерно такая же — по 4–7 учеников. В самом многочисленном третьем классе было 10 человек. Почти во всех классах были дети, отстающие в умственном развитии, что, по-видимому, объяснялось пьющими родителями.

С приходом осени начались холода, день сильно укоротился. Стало поздно светать и рано темнеть. Электричество обычно давали с 9.00 до 12.00 утра, но иногда свет не включался вообще. Мы сидели некоторое время в потемках, потом кто-нибудь из ребят говорил, что моторист, наверное, пьяный и спит. Тогда я посылала кого-нибудь из старшеклассников растолкать моториста и запустить движок. Минут через пятнадцать свет загорался.

Я с удовольствием вела свои уроки. Детям, выросшим среди природы, этот предмет был близок и интересен, а мне было что рассказать. Если позволяла погода, мы просто уходили в лес, и урок ботаники проходил прямо на природе. Когда на уроках зоологии по теме были птицы, я предупреждала заранее, что мне нужен учебный экспонат, и кто-нибудь из ребят ставил силки и приносил на урок куропатку, которую мы тут же и препарировали и рассматривали в микроскоп строение пера. Нам не нужны были таблицы на стенах. Когда доходили до млекопитающих, ребята ставили петли и ловили зайца. Некоторые с детства были охотниками, и для них это было обычным делом.

На уроках химии мы ставили разные интересные практические опыты, так как всяких химических реактивов было достаточно.

Были у меня еще уроки труда. Что на них делать, я не имела никакого представления. Мастерской не было. В школе имелся буфет, но он не функционировал. Это была небольшая комната с печкой и некоторым количеством посуды. Еще стояли в учительской три пыльные ручные швейные машинки. В шитье я была не сильна. Детей надо было чем-то занимать, и мы решили выращивать зимой зеленый лук в ящиках. Сколотили ящики, наковыряли в них земли. Я купила мешок лука, и мы его посадили. Школа за ночь не успевала вымерзать до минусовой температуры, и лук выживал. Вскоре он вырос большой, зеленый и сочный, и мы стали его продавать местному населению небольшими пучками за какие-то копейки. Все-таки это была экзотика — зелень среди зимы. Вместо срезанного лука подсаживали новый. Детям этот процесс нравился, это был их первый «бизнес», а деньги шли в нашу школьную копилку на дальнейшие трудовые нужды.

Потом мы освоили пустующий школьный буфет и стали печь плюшки и пирожки и продавать их по 5 копеек на переменках, свежие и горячие. Вся школа радостно сбегалась в буфет и вмиг раскупала нашу выпечку. Все ждали уроков труда и спрашивали, что мы будем готовить на этот раз.

Потом нам пришла идея шить для охотников рукавицы и чуни (вкладки в сапоги). Я слетала в Ербогачен и закупила рулон толстого сукна, ниток и иголок. Мы сделали из бумаги выкройки разных размеров, по которым вырезали детали рукавиц и носков и сшивали их сначала вручную, потом на машинке. Рукавицы получались теплые и добротные, и их захотелось как-то украсить. Я пошла к управляющему госпромхозом и спросила, нет ли у него каких-нибудь бракованных шкурок. Шкурки нашлись. Вскоре дети стали притаскивать из дома разные меховые остатки и обрезки от шкурок соболей, лис, белок и зайцев, и у нас образовался целый мешок пушнины. Мы стали обшивать мехом отвороты рукавиц, а на тыльной стороне вышивать бисером какие-нибудь орнаменты. Это уже было почти эвенкийское национальное творчество. Из меха мы также стали делать смешных зверушек-игрушек с бисерными носами и глазами и подушечки для иголок. Всю нашу продукцию с удовольствием покупали. Это уже было настоящее производство, которое приносило пользу окружающим и некоторые деньги в нашу копилку, и дети были этим очень воодушевлены. К весне мы сделали выставку работ по всей длине школьного коридора. К нам приехала комиссия из РОНО и сильно удивилась.

Маша была очень прилежной и ответственной девочкой, училась на пятерки, старательно делала сама уроки. Один раз она пришла домой побитая и сказала, что одна не совсем нормальная девочка кинула в нее стулом за то, что она хорошо учится, и вообще, ее в классе обзывают и обижают. Это повторилось еще несколько раз, и Маша стала с неохотой ходить школу. Их учительница была молодая и неопытная, и ничего не могла поделать. Мы сообщили в РОНО про эту ситуацию и написали заявление о том, что переводим Машу на домашнее обучение. Она стала заниматься дома по программе и раз в неделю приходила в школу после уроков писать контрольные и диктанты.

Деревенский круговорот

Где-то в это же время я заметила, что Вадик приходит из садика то с укусом, то с синяком. Заведующей этим учреждением не существовало. Как-то во время большой перемены я решила зайти в детский сад и посмотреть, что там делается.

Воспитательница и нянечка сидели в кухне и распивали вино. Группа из десяти разновозрастных детей от двух до шести лет были закрыты в большой игровой комнате. Комната оказалась пустая, игрушек нигде не было видно. На вопрос: «Где игрушки?» — мне ответили, что игрушки убраны в наказание, потому что дети их разбрасывают и ломают. Чем занимались дети, было непонятно. Кто-то дрался, кто-то плакал, кто-то лежал и спал. Вадик сидел на полу в мокрых штанишках, холодный и сопливый. Я забрала его домой, и больше он в сад не ходил. Маша с удовольствием оставалась с ним дома и до моего возвращения из школы во что-нибудь с ним играла. Вадик был ее живой куклой. Они играли в дочки-матери, в школу, в зубного врача. Сначала у них были уроки. Она усаживала его за маленький столик, давала карандаши и тетрадку и учила рисовать, или они клеили аппликации. Потом она становилась зубным врачом и «сверлила» ему зубы, делала какой-нибудь «укол». Иногда он превращался в принцессу, и Маша наряжала его в свои наряды, наматывала ленточки, завязывала бантики. Вадик все покорно переносил, во всем участвовал, Машу слушался и был рад, что с ним занимаются. По крайней мере, я знала, что он в хороших руках. К моему возвращению Маша затапливала печку, кормила Вадика обедом и укладывала спать. Печку приходилось топить три раза в день: утром и вечером — для тепла, а днем, чтобы разогреть или приготовить еду, так как электричества не было. Егор с Машей быстро освоили этот процесс, и растопить печку не составляло для них никакого труда.

В поселке было несколько рабочих позиций, не требовавших специального образования. Это была работа в пекарне, нянечки или воспитательницы в детском саду и уборщицы в медпункте.

Медпункт представлял собою небольшой домик, в котором стояло три аккуратно заправленные койки и иногда сидела молодая медсестра, ничего не смыслившая в медицине. Уборщица каждый день мыла и без того чистый пол, и в медпункте было чисто, холодно и пусто. Если случалось что-то серьезное, вызывали по рации вертолет и пациента увозили в районный центр.

В пекарне пекли хлеб на всю деревню. Когда пекарщица уходила в запой, что случалось с регулярностью часового механизма, ее увольняли, пекарню закрывали, а хлебные формы и сухие дрожжи раздавали поровну по домам, и мы сами пекли себе хлеб. Дрожжи были большим дефицитом и у части населения вместо хлеба уходили на самогонку.

Выйдя из запоя, бывшая пекарщица устраивалась работать в детский сад на место запившей и уволенной воспитательницы. Вот так этот персонал и циркулировал в нашей замкнутой деревенской системе, и возмущаться или жаловаться куда-либо было бесполезно.

Как-то, в счастливый для деревни период работы пекарни, я отправила Машу за хлебом, дав ей 3 рубля. Маши долго не было, и я уже начала волноваться, не случилось ли чего, но тут увидела процессию, приближающуюся к нашему дому. Впереди шла Маша, нагруженная до подбородка буханками хлеба. Вид у нее был испуганный, она всхлипывала. За ней шло еще трое человек, тоже неся хлеб.

— Это что, все нам?

Маша кивнула, глотая слезы. Выяснилось, что когда подошла ее очередь, она сунула в окошко деньги и на вопрос продавщицы: «Тебе сколько?» — гордо ответила: «На все!» Хлеб стоил тогда 15 копеек, и когда продавщица начала выкладывать на прилавок двадцать буханок, Маша поняла свою оплошность и испугалась, но отказаться не решилась. К счастью, нашлись добровольцы, согласившиеся помочь ей донести хлеб до дома.

Эвенки

Иногда в Наканно появлялась своеобразная процессия: из уцелевших отдаленных стойбищ на «Буранах» прикатывало две-три семьи эвенков. Оленей сменили снегоходы — к ним были прицеплены большие деревянные сани, в которых среди шкур копошились женщины и дети. Это был их «выезд в свет», и приурочивался он к прилету самолета, привозившего товар в магазин. Накупив водки и дешевых леденцов и упившись вусмерть, взрослые члены семейства засыпали и валялись на улице кто где попало, а дети с полными карманами конфет разбредались по деревне в поисках прибежища. У всех детей уже были гнилые зубы. Наутро, кое-как протрезвев, главы семейств собирали по деревне своих жен, сестер, матерей и детей, и погрузив их в сани вместе с ящиками водки и конфет, укатывали обратно в стойбище.

Было очень печально наблюдать, как остатки этого народа деградируют и вымирают буквально на наших глазах. У них не было абсолютно никакой толерантности к алкоголю, они моментально пьянели, зависимость развивалась очень быстро.

Этот народ был выдернут из своей культуры и среды обитания и «облагодетельствован» нашей «цивилизацией».

Многие из них утратили знания и навыки, позволявшие им выживать в этих суровых условиях, забыли свой язык. Некоторым удавалось пробиться «в люди». Они заканчивали Университет Народов Севера в Петербурге и возвращались в родные места учителями или культурными работниками. Но их были единицы. Остальные не принадлежали ни к своему, ни к нашему миру и тихо спивались. Они были оторваны от своих корней и так и не освоили «нашу» культуру. Эвенкийские дети учились в школе заметно хуже. В восьмом классе у нас был ученик, который все еще читал по слогам. Его просто переводили из класса в класс. А что еще было с ним делать?

В нашей школе работала эвенкийка, звали ее Зоя Васильевна, ей было около шестидесяти лет. Она преподавала эвенкийский язык, рассказывала детям про их историю и культуру, про повадки зверей и охоту. Зоя Васильевна имела образование работника культуры и учителя и принадлежала, если так можно сказать, к эвенкийской интеллигенции. В молодости она охотилась в одиночку на медведя и до сих пор добывала пропитание охотой и рыбалкой. Жила она вдвоем со своей матерью, которой перевалило за сто лет. Это была маленькая сухонькая старушка, вся покрытая мелкой сеточкой морщинок, и не понимавшая русского языка. Она целыми днями сидела дома, скребла и выделывала шкуры, шила унты и вышивала их бисером. И надо заметить, без очков. Их дом напоминал этнический музей. Там были всякие охотничьи трофеи, рога и черепа, старинные предметы быта, украшения из бисера, шкуры, капканы, гарпуны… Мы любили приходить к ним в гости, с удовольствием общались, пили чай и слушали рассказы Зои Васильевны об их прежней жизни, быте, охоте.

Друзья, весна и новые планы

Видя, что уезжать мы не собираемся, местный народ стал относится к нам более терпимо.

Особенно близко мы подружились с одной семьей. Ольга, полная, разговорчивая и улыбчивая, преподавала музыку в школе. Она хорошо играла на аккордеоне и пела. Ее муж Иван был охотником-траппером. Бородатый, спокойный и немногословный, он воплощал в себе образ сибиряка-охотника, от него веяло уверенностью и внутренней силой. У них было четверо детей: младший — ровесник Вадиму, близнецы Миша и Люба — ровесники Маши, и старшая девятилетняя Шура, всеобщая нянька и помощница по дому. Это были очень приятные и теплые люди, приехавшие в Наканно за несколько лет до нас с Алтая. Мы стали много общаться, часто ходили друг к другу в гости, приходили к ним в баню, так как свою построили только на следующий год. Иногда устраивали музыкальные вечера дома, а в клубе с участием других местных талантов давали концерты и ставили к праздникам спектакли. Дети тоже подружились между собой. У Ивана, как и у других охотников, были свои угодья, куда он уезжал в зимние месяцы на «Буране» охотиться и ставить капканы. На участке было зимовье, где он и жил. Во время зимних каникул он взял Влада с собой, показал ему угодья и процесс охоты.

В школе дела у Влада не очень ладились. Учителя не воспринимали его всерьез и ничего не хотели менять в уже привычном укладе жизни и работы. На учительских собраниях все демонстративно смотрели в окно, и никому ничего было не надо. Влад решил доработать учебный год и уйти в охотники. Иван эту идею поддержал, обещал помочь и всему Влада научить.

Наступила весна. Полетели гуси и утки, снег сошел и все зазеленело. Лед на реке стал пористым, из-за таяния снега вода в реке начала подниматься, и в начале мая лед затрещал и тронулся. Так же как и на Оби, ледоход на Тунгуске был шумным и грандиозным зрелищем. Взрослые, дети и даже собаки толклись на берегу, боясь пропустить что-нибудь интересное. Проплывали вывернутые с корнем деревья, какие-нибудь обломки и смытые с берега зимовья. Обмелевшая зимой Тунгуска наполнилась и стала полноводной и довольно бурной рекой. Высокая вода держалась весь май и июнь, потом стала спадать.

В том месте, где стояла деревня, река делала поворот, и берег в каждое весеннее половодье постепенно подмывался. В ту весну в реку сполз большой пласт земли и из оголившегося обрыва посыпались всякие кости, черепа и предметы утвари. По-видимому, это было древнее эвенкийское захоронение.

Местные дети с интересом копались в этом обрыве, потом бегали с черепами, надетыми на палку. Взрослые не обращали на это никакого внимания. Там же, неподалеку от деревни в тайге я нашла два больших зуба мамонта и кусок бивня. Места были абсолютно девственные.

В конце мая к нам приплыла баржа. Она приходила раз в год по большой воде и привозила в деревню разные товары: бочки с керосином и соляркой, мешки с мукой и крупами, ящики с мылом, шампунями и зубной пастой, стиральный порошок, строительные материалы и много всякой другой всячины. Это было большим событием, и деревня всем миром выходила ее разгружать. Дети крутились под ногами, помогали таскать ящики, иногда их потихоньку открывали, чтобы посмотреть, что в них.

Когда оттаяла земля, мы с Владом раскопали огород, построили теплицу, в которую в начале июня я высадила выращенную дома рассаду помидоров. В огороде посадила обычный набор зелени, овощей и разных цветов. Мы также вспахали на лошади небольшой кусок земли вне нашего участка и посадили несколько ведер картошки. Несмотря на бурную весну и жару днем, весь июнь по ночам еще случались заморозки. Я поставила в теплицу железную бочку и поджигала в ней сухое полено, которое всю ночь тлело, обеспечивая плюсовую температуру. Вокруг картофельного поля тоже приходилось ночью разводить костры — дым стелился по земле и защищал проросшую картошку от заморозков.

Будучи охотниками и собирателями, местный народ практически ничего не выращивал и в огородничетве мало что понимал. Когда в начале июня у меня появились первые помидоры, редиска и зелень, люди стали поговаривать, что я знаю какое-то «слово» или заговор. При попытках выудить его из меня я отвечала, что секрет заключается в навозе в сочетании с работой и любовью, но мне не верили. Как-то я угостила одну эвенку пучком свежего салата. На следующий день она мне сообщила, что сварила из него суп, и он получился какой-то странный, совсем без вкуса.

Несмотря на короткое северное лето, мне удавалось делать неплохие заготовки на зиму: насаливать десятки банок соленых огурцов и грибов, заквашивать капусту, наваривать разного варенья. Все эти заготовки хранились в подполе, и их хватало на всю зиму.

Все весенние заботы были радостными и интересными. В светлые северные ночи спать не хотелось. После долгой и холодной зимы все опять оживало и пробуждалось к жизни, и это очень чувствовалось во всей природе, животных и людях. Дети опять стали подолгу пропадать на улице, ходили на рыбалку, жгли костры.

Мы взяли щенка — Владу нужна была охотничья собака. Это была сучка с пушистой рыжей шерсткой, хитрой лисьей мордочкой и умными глазенками. Назвали ее Веста. Она была очень ласковая, игривая и везде ходила за нами, радостно виляя хвостом.

Влад был свободен — он сдал все школьные дела обратно Екатерине, которая за год отдохнула и была не против снова занять привычную ей должность.

Ферма

Мы нередко обсуждали с Иваном и Ольгой наши планы и мечты. Хотелось сделать что-нибудь эдакое. Они тоже были заводные ребята, и, в конце концов, у нас родилась совместная идея: построить ферму, взять в аренду коров и снабжать деревню молоком и молочными продуктами. Как я уже упоминала, в магазине ничего не было, а зимой и подавно до нас мало что долетало. Если самолет вез яблоки и яйца, то все это по пути замерзало и превращалось в ледышки. Оттаявшие потом яблоки еще можно как-то было есть, а вот яйца становились серыми, резиновыми и несъедобными.

Коров на всю деревню было всего две штуки. Причем одна из них не доилась вовсе, бегала с очумелым видом по деревне, снимала рогами калитки и съедала в огородах все, что было можно. Пострадала от нее и моя капуста. Другая принадлежала нашей соседке. Звали корову Марта, она была низкорослая, с длинной темно-коричневой шерстью и выразительными карими глазами. Марта была очень ласковая, и напоминала большую плюшевую игрушку. Молока давала совсем мало, быка-то в деревне не было.

Так что наша идея с фермой выглядела вполне оправданной. Вообще, аренда чего бы то ни было явилась новым веянием и результатом перестройки. Теперь стало можно арендовать землю, технику, и, как выяснилось, даже коров. Мы пошли к управляющему, изложили ему наш план и спросили, где нам можно построить ферму. Он посмотрел на нас как на сумасшедших, пожал плечами и сказал: «Да стройте, где хотите. Кругом тайга». Потом добавил: «Все равно вас местные спалят».

Мы наметили делянку под ферму примерно в полкилометре от деревни и принялись ее расчищать. Иван с Владом валили бензопилой деревья, а мы с Ольгой обрубали ветки и снимали со стволов кору. Эти бревна должны были пойти на сруб. Другой работы не было, школа закончилась, поэтому все силы были брошены на строительство фермы. Иван научил Влада, как рубить бревна в паз, и дело у них продвигалось быстро.

Еду мы приносили с собой и тут же на костре ее и разогревали. Все дети с интересом крутились вокруг, собирали мох для сруба, убирали кору, стаскивали в кучу ветки и все это жгли. Отравляли жизнь только комары. Потом появилась мошка, и по сравнению с ней комары стали казаться ангелами божьими. Казалось, что воздух кончился и вместо него все пространство заполнилось копошащейся серой массой, гудящей на высоких тонах. Мошка билась об лицо, лезла в рот, нос, глаза и уши и словно масляной пленкой растекалась по открытым участкам тела. Никакие мази на нее не действовали. Укусы распухали, чесались и болели. Немного спасала одежда с плотно прилегающими резинками на рукавах и штанинах, да шляпы с очень мелкой сеткой, плотно завязанной на шее.

К концу июня ферма была построена. Внутри поставили перегородки между стойлами, соорудили кормушки и сделали небольшое окошко. На чердаке под крышей было много места для хранения сена. Теперь нужно было ехать в Ербогачен на молочную ферму, выбрать там несколько коров и доставить их на барже в Наканно. Мы заранее договорились обо всем с заведующей, так что для работников фермы это не было неожиданностью.

Сплав

За коровами решили отправить нас с Иваном. У меня был хоть какой-то опыт в этой области, и я умела доить. У Ольги не было никакого опыта. Наш аэродром раскис от дождя и самолет временно не летал. Время нам терять было нельзя, так как из Ербогачена в нашу сторону направлялась последняя в этом сезоне баржа, и упустить ее было нельзя. Влад остался с детьми, а мы с Иваном решили плыть на моторке. Загрузив в нее канистры с горючим, еду, котелки, спальники и запасную одежду, мы тронулись в путь. Расстояние от Наканно до Ербогачена по реке составляет около 500 километров. Груженая моторка медленно шла вверх по течению. Плыли мы три дня, останавливаясь поесть и на ночлег в охотничьих зимовьях. Тунгуска текла, извиваясь в довольно крутых берегах. Кругом была совершенно дикая и, казалось, нетронутая человеком природа, если бы не зимовья, выдававшие присутствие здесь людей. Это были места, где когда-то погиб прототип главного героя «Угрюм-реки» — золотопромышленник Громов.

Зимовья ставили на удобных местах, и как правило, их было видно с реки. Дверь никогда не запиралась. Некоторые из них были запущенны, там давно никто не появлялся. Другие выглядели ухоженно, чувствовалась заботливая рука хозяина. На полке всегда были спички, свечи, заправленная керосиновая лампа и кое-какая еда — в основном, крупа, мука, сухари и сахар, иногда банка тушенки или сушеная рыба. Возле печки — сухая растопка. Мы ничего этого не трогали, так как у нас были свои запасы, и оставляли зимовье в том же порядке. Это был негласный закон охотников. Периодически в эти домики наведывались медведи и устраивали там погром. Нам удалось увидеть эту картину, когда мы сделали очередную остановку. Дверь была распахнута настежь, и внутри зимовья все было перевернуто вверх дном. По полу за порог и дальше в лес тянулась дорожка из крупы. Иван прихватил с собой ружье, и мы пошли по этой дорожке. Через некоторое время она закончилась в кустах пустым драным мешком. Пока там что-то было, медведь его тащил, а когда вся крупа высыпалась, потерял интерес и бросил.

В одном месте Иван причалил к берегу и сказал, что мы тут порыбачим. От главного русла реки отходила заросшая протока — старица. Иван скрылся в лесу и через некоторое время выплыл на погонке — небольшой деревянной плоскодонке. Оказывается, он сюда иногда приезжал рыбачить и припрятывал лодку в зарослях.

Долина реки изобиловала такими старицами, и в них водились довольно крупные караси. Тунгусы готовят этих карасей по-особому: чистят от чешуи и делают сбоку около головы небольшой надрез, через который вытаскивают кишки и желчный пузырь. Все остальное остается внутри. В это время карась полон икрой и молоками. Потом делаются надрезы по бокам вдоль ребер, карась укладывается на сковороду, подсаливается и тушится на медленном огне. Получается необыкновенно вкусно.

Иван быстро поймал сеткой пару рыбин, и у нас были на обед караси по-тунгуски.

Как-то выплыв из-за очередного поворота реки, мы увидели на берегу медведя. Он смешно, эдаким столбиком, сидел на задних лапах и, вытянув шею, с любопытством нас разглядывал, пока лодка не скрылась за поворотом.

С погодой нам повезло, днем было тепло и солнечно, только один раз ночью прошел сильный дождь, от которого мы укрылись в зимовье. Комары и мошкара на воде почти не донимали. Красивый закат, не успев до конца погаснуть, переходил в рассвет. Ночи были светлые, и вставали мы рано, затапливали печку, готовили нехитрый завтрак. Над рекой поднимался туман, было совсем тихо, только изредка в реке плескалась рыба. Потом быстро всходило солнце, поднимался легкий бриз и разгонял туман. Наступал новый день.

Разговаривали мы мало, да и не было в том нужды. Иван, проводивший много времени в тайге и в одиночестве, был молчалив. Я тоже не отличалась разговорчивостью. Мне это качество досталось, видимо, от отца. Молчание может быть пустым или напряженным, а может быть наполненным и объединяющим, когда и без слов все понятно. Как поется в песне у Окуджавы: «Как много, представьте себе, доброты в молчанье, в молчанье…»

На третий день мы доплыли, наконец, до Ербогачена и отправились на ферму. Было жалко, что наше путешествие закончилось. Мне оно показалось каким-то необыкновенным и оставило ощущение зачарованности. Будто я выпала из привычного времени и попала совсем в другую реальность, где время выделывало фокусы с сознанием — оно то текло очень быстро, то совершенно останавливалось и растягивало какие-то моменты до бесконечности. И в этой реальности все было давно знакомо, душа ее узнавала и радовалась, и слова в ней мало значили.

На ферме заведующая подвела меня к дояркам и попросила их помочь выбрать коров и одного быка. Иван ушел договариваться с баржей. Доярки указали на десяток коров, из которых мне нужно было выбрать четыре. Мы решили начать с небольшого количества голов. Я подсаживалась поочереди к каждой корове и пробовала доить. Важно было, чтобы вымя было ровное и не тугое, и струи молока не били в разные стороны. Про количество молока оставалось только верить дояркам, которые утверждали, что все коровы хорошие и дают примерно одинаковое количество литров. В конце концов, коровы и бык были выбраны, и мне помогли отвести их на пристань, откуда скоро отходила баржа. Она была большая, нагруженная горой строительного материала, и должна была плыть куда-то вниз по реке мимо Наканно. Кроме того, на ней стояли, фырча и мотая головами, около двадцати лошадей, которых вывозили на дальний выгон. В передней части баржи были сделаны кормушки и лежали тюки с сеном. Мы затащили упирающихся коров на баржу и привязали их около кормушек. Увидев сено, они сразу успокоились и принялись мирно жевать. Быка пришлось привязать отдельно. Он был еще совсем молодой, но крепкий и очень симпатичный, с рыжей кудрявой челкой. Завидев коров, он стал раздувать ноздри, бить ногой по палубе и «бычиться».

Иван прицепил свою моторку к корме баржи, и мы отплыли в обратный путь. Кроме нас, на борту были моторист, два погонщика лошадей и двое молодых ребят — туристов, плывущих в маленькое поселение Инаригда, находившееся в 130 километрах ниже Наканно. У ребят оказалась с собой гитара. Баржа шла медленно, и хоть мы и не останавливались на ночлег, путешествие опять заняло три дня. На ночь я устраивалась спать в кормушке с сеном. Там было мягко и тепло, и надо мной всю ночь мирно вздыхали и пофыркивали лошади, обдавая ароматным дыханием, смешанным с запахом сена. Утром и вечером нужно было подоить всех коров. У нас было с собой ведро. С непривычки руки очень уставали. Получалось около 70 литров молока. Мы пытались пить, сколько влезало, заполняли все возможные тары, остальное приходилось выливать в реку. Днем мы устраивались на горе досок и по очереди играли на гитаре и пели песни.

Где-то на середине пути баржа завернула к берегу — пора было выгружать лошадей. Подойти близко к берегу баржа не могла, и между ней и берегом оставалось некоторое пространство воды. Лошади упирались, и пришлось сталкивать их в воду. Они быстро выкарабкались на берег и растворились в тайге. С ними сошли и погонщики. Как они потом оттуда выберутся, было не понятно.

И вот показалось Наканно. Кто-то увидел нас издалека, и весть, что пришла баржа с коровами, быстро облетела деревню. Начал подтягиваться народ, прибежали и все наши дети вместе с Ольгой и Владом. Коров выгрузили с баржи, и длинная процессия отправилась на ферму. В деревне, можно сказать, начиналась новая страница истории.

Новые заботы

Все коровы оказались довольно молочные и покладистые. Василиса, рыжая с белыми пятнами, была самая молочная и сообразительная. За ней шла Волжанка светло-бежевого цвета, ширококостная, с длинными, как у вола рогами. Богатырка, крупная и длинноногая, сантиметров на тридцать возвышалась над всеми остальными коровами. И Грозная, не понятно почему так названная, была на последнем месте по молоку и по уму. Коровы быстро освоились на новом месте и мирно паслись в окрестностях, на ночь возвращаясь на ферму. Две сорока литровые фляги с молоком мы привозили на телеге домой, и, несмотря на пессимистические предсказания, к нам по утрам и вечерам потянулся народ с бидончиками, и даже стала выстраиваться очередь.

Нужно было отлаживать систему кормежек и доения, продажи молока и цен на всю молочную продукцию, вести учетные записи надоев, распределять обязанности… В общем, это был совершенно новый бизнес, в котором ни у кого из нас не было опыта. Ольга постепенно осваивала дойку, и руки у нас обеих с непривычки болели. Мы приобрели сепаратор и стали делать сливки, сметану, творог и даже сыр. Все это было очень увлекательно и необыкновенно вкусно.

Сена, привезенного на барже, должно было хватить только на ползимы, поэтому нужно было начинать покос. Вооружившись косами и граблями, мы переплывали на лодке на противоположный низкий берег Тунгуски и косили вдоль реки. Пойменная трава была густая и сочная. Высохшее сено собирали в стога, которые сразу ставили на волокуши из веток, чтобы зимой по льду вывозить на ферму. К счастью, Иван, Ольга и я были опытными косцами, Влад тоже быстро освоил этот процесс, так что работа у нас шла споро. Младших детей мы брали с собой или оставляли со старшими дома. Как обычно, отравляли жизнь только комары и жара.

Предполагалось, что все коровы стельные (то есть покрытые быком), и к зиме нужно было ожидать потомства.

С приходом осени у мужчин начался охотничий сезон, мы с Ольгой вышли на работу в школу, и все это нужно было как-то совмещать с работой на ферме. Владу были выделены охотничьи угодья и выданы капканы на соболя и ондатру. Каждый охотник должен был выполнить норму по добыче пушнины: ондатры, белки и соболя. Еще нужно было отстрелять и сдать в леспромхоз некоторое количество боровой дичи: куропаток, тетеревов, глухарей, и вдобавок одного лося.

Иван помог Владу построить на участке зимовье, показал, как ставить капканы, и Влад стал готовиться к охоте. Мы обзавелись лодкой погонкой. Она была легкая, и ее можно было переносить на себе с одного озера на другое. Наша Веста подросла и стала хорошо облаивать и загонять белок, так что Влад стрелял их в окрестностях деревни и ставил капканы на ондатру в близлежащих озерах. Вообще, хорошая охотничья собака была большой ценностью, от нее в большой степени зависел успех охоты. К собакам в деревне относились далеко не как к домашним питомцам. Если собака плохо работала или начинала воровать еду у охотника, ее пристреливали. Это был суровый закон жизни.

Поначалу мы пытались варить и есть белок и ондатр. Однажды от варева с ондатрой по всему дому пошел сильный запах одеколона, это был самец. Так что мы оставили наши эксперименты и ограничились обычной пищей.

Как-то Вадик нашел в коморке Влада добытую им ондатру и утащил к себе в комнату. Он с ней играл, укладывал спать, таскал на руках. На попытки ее отобрать Вадим возмущался и говорил: «Это моя ондата». Через пару дней сам принес ее обратно со словами: «Ондата сдухла и скоро лопнет». В слове «сдухла» он объединил слова «сдохла и стухла». Вообще, Вадим с раннего детства отличался чувством юмора, и когда начал говорить, то придумывал очень смешные слова и выражения. Я записала за ним целую тетрадку.

Зимой охотники уходили на свои угодья на месяц-полтора, и мы договорились, что Иван с Владом будут уезжать на охоту поочереди, чтобы на ферме всегда кто-то был. Когда Иван был в тайге, мы с Владом работали на ферме, а Ольга только работала в школе и была с детьми дома. Когда Иван возвращался, мы менялись — Влад уходил на охоту, а Иван с Ольгой работали на ферме. Так мы и чередовались.

Некоторые детали быта

Для Влада освоение охотничьего промысла, жизнь в тайге в суровых условиях и одиночестве было совсем новым опытом и, как он потом говорил, его становлением, как мужчины.

Снегоход мы купили только на второй год, поэтому в первый охотничий сезон Иван отвез Влада на угодья и там оставил на месяц. Мы привезли с собой из Москвы охотничьи лыжи моего отца, которые он сделал сам. Они были широкие и добротные, мы подбили их камусом, и на этих лыжах Влад и ходил по своим угодьям. Я придумала способ заготовки молока: в плоских тарелках замораживала стакан молока, получался плоский диск. Эти диски удобно складывались в стопки и упаковывались в рюкзак. На морозе с ними ничего не делалось. В зимовье Влад на печке растапливал такой диск, и у него на охоте был всегда стакан свежего молока. Еще мы двумя семьями вместе с детьми накручивали нашим охотникам пельменей с лосятиной, которые тоже замораживались и забирались с собой.

Зима в тот год выдалась суровая. Температура продолжала падать с -30 до -50. Окна в доме не оттаивали и были замерзшими выше половины. Несмотря на натопленные печки, за ночь дом выстывал, и к утру вода в бочке покрывалась коркой льда, а половая тряпка крепко примерзала к полу.

Стены дома тоже промерзали насквозь. Утром приходилось отрывать примерзшую к стене подушку, а на волосах от дыхания образовывался иней. Собравшись с духом, мы выскакивали из-под одеяла, быстро одевались и первым делом затапливали печку. Дети забирались сверху на плиту и сидели кучкой, пока плита не накалялась, потом соскакивали и бежали одеваться. Начинался новый день.

Когда мы с Владом работали на ферме, то приходилось вставать в 6 утра и идти на ферму. Там мы доили, кормили, поили и чистили коров и к восьми часам возвращались домой, везя на санках фляги с молоком. Ферма выглядела как замок Снежной Королевы — от дыхания коров на стенах образовывался слой инея толщиной сантиметров в тридцать, и зрелище это было фантастическое. Иногда мы оставляли на ночь в железной бочке тлеть полено, чтобы было хоть какое-то тепло. Навоз приходилось отбивать от пола ломом. Коровы обросли густой шерстью и стоически переносили холод. Вернувшись домой с фермы, мне нужно было отмыться от навоза, затопить печку, растолкать Егора в школу, накормить всех завтраком и бежать самой на уроки. Потом весь процесс на ферме повторялся вечером, а когда коровы отелились, то и днем после школы.

В какой-то момент температура на градуснике упала до -59 и застыла на этом делении.

Окна замерзли до самого верха. Снаружи не было ни единого движения, ни дуновения ветерка, только иногда из леса доносились короткие сухие выстрелы — деревья трескались от мороза. Вся природа замерла в этом белом безмолвии, как застывшая картина на холсте.

Деревня, казалось, вымерла. Все сидели по домам, и из печных труб шел дым, уходя в ледяную высь вертикальными столбами. Собаки целиком зарывались в снег и их было видно только по снежным холмикам и струйкам пара.

Нам по-прежнему надо было ходить на ферму. На таком морозе щеки и нос начинали белеть и через несколько минут пропадала чувствительность, так что приходилось за этим следить и регулярно их растирать, чтобы не отморозиться. Плевок на лету замерзал в ледышку. Мы закутывались как могли, но Влад все равно быстро превращался в Деда Мороза — брови, ресницы, усы и борода моментально обрастали инеем и сосульками.

Градусник простоял на делении -59 ровно неделю, а потом пришло «потепление» — температура повысилась до -33. Засидевшись дома, наша и соседская детвора с криками: «Ура, потеплело!» — высыпала на улицу. Дети рыли пещеры в сугробах и радостно валялись в снегу. В природе появилось движение, окна опять оттаяли до середины, и жизнь вошла в свое русло.

Так как Вадик постоянно жил в «нижнем ярусе», где температура у пола была почти всегда близка к нулю, он ходил дома в свитере и валенках, руки и нос у него почти все время были холодные, но он при этом никогда не болел.

На второй год мы построили баню, и по субботам у нас был банный день. Начинали топить днем и к вечеру шли париться. Баня стояла горячая до следующего утра, и в воскресенье я обычно устраивала стирку.

Надо сказать, что домашний быт, работа в школе и на ферме отнимали много времени. Тем не менее я как-то успевала поиграть или почитать с детьми, попеть под гитару, испечь какие-нибудь пирожки или тортики. Печка, которую сложил Влад, была удивительной. В ее топке можно было печь хлеб, запекать в фольге мясо или птицу, ставить в нее на ночь кашу, и к утру все было еще горячее. С вечера я ставила туда молоко в глиняной крынке, и наутро получалось топленое молоко, затянутое сверху толстой коричневой корочкой. Если его заквасить сметаной, получалась вкусная ряженка.

Прясть и вязать было моим любимым занятием. Как-то мы распороли старый спальный мешок и обнаружили, что он набит добротной верблюжьей шерстью. Я эту шерсть расчесала, спряла и связала Владу для охоты толстый верблюжий свитер и носки.

А еще мы делали зимой домашнее мороженое. У нас была специальная машинка-мороженица, в которую наливали сливки с сахаром, включали и выставляли на веранду. Машинка крутилась, взбивая сливки, и по мере замерзания содержимого, постепенно замедлялась и останавливалась. Дети по-очереди бегали к двери и слушали: жужжит или не жужжит? Если тихо, значит мороженое готово. Ура!

Так как электричество у нас бывало только эпизодически и холодильника не было, летом мы держали портящиеся продукты в подполе. А только что пойманных карасей заворачивали в крапиву и держали в яме, выкопанной в земле. Из-за вечной мерзлоты там всегда было прохладно, караси засыпали и долго оставались свежими. Так нас научили местные жители.

Сейчас, вспоминая нашу жизнь в Наканно, я удивляюсь, каким образом, живя практически без электричества и элементарных бытовых удобств, без телевизора, компьютера и телефона, мы успевали столько всего делать: колоть дрова, топить три раза в день печки, печь хлеб и готовить еду, растить огород, заниматься с детьми, работать в школе и на ферме, прясть, вязать, рисовать, ходить за грибами и за ягодами, косить, рыбачить, охотиться, ходить в гости, устраивать музыкальные посиделки, а в клубе — спектакли и концерты… При этом не было непрерывной суеты, беготни и постоянного стресса, что ничего не успеваешь. Такого понятия как «стресс» не было вообще. Были необходимые житейские дела и иногда трудности, с которыми надо было справляться и двигаться дальше. Как будто мы жили в ином временном измерении, где время подстраивалось под нас и вписывалось в наш график, а не наоборот.

Зайчик

Была у нас с детьми такая игра: когда они засыпали вечером, мы клали каждому под подушку что-нибудь вкусненькое — конфету, орешек, печенюшку. Это были гостинцы от зайчика. Просыпаясь утром, дети первым делом лезли под подушку посмотреть, что им принес зайчик. Понятно, что для Маши и Егора это была просто игра, зато Вадик свято верил в существование зайчика и всегда про него расспрашивал: как он выглядит, где живет и почему никогда не показывается. В конце ноября Вадику должно было исполниться три года. За несколько дней мы сказали ему, что получили записку от зайчика, в которой он приглашает Вадика в день его рождения к себе в гости в лесную избушку. Вадим очень возбудился и стал с нетерпением ждать дня рождения. Старшим детям мы тоже ничего не сказали. Накануне, взяв пилу, Влад пошел в лес строить домик, а я по секрету испекла маленький торт. В день рождения, когда стемнело, Влад отнес торт в избушку и зажег на нем три свечки. Мы все тепло оделись и отправились в лес. Все дети с интересом ждали, что же будет, но больше всех радовался и волновался Вадик — наконец-то он увидит, где живет зайчик. В лесу мерцал огонек. Подойдя ближе, все дети онемели и разинули рты: на полянке стояла сказочная ледяная избушка, она вся светилась изнутри, и в ледяном окошке блестел огонек. Внутри тоже из льда была сделана ледяная скамеечка и стол, на котором стоял тортик с тремя свечками. Рядом лежала записка. В ней зайчик сообщал, что ему срочно пришлось уйти по делам, но он оставил для Вадика в подарок торт со свечками.

Вадик сел на скамеечку и долго сидел и смотрел на торт и свечки. Глаза его были расширены и он почти забывал дышать. Егор с Машей тоже были под большим впечатлением и кажется были готовы поверить в зайчика.

Влад сделал эту избушку из блоков спрессованного снега, облив ее потом водой снаружи и изнутри.

Это соприкосновение с волшебной сказкой в тот вечер запомнилось всем надолго, и Вадим до сих пор помнит эту заячью избушку, хотя такие ранние воспоминания у детей встречаются не часто.

Самогонщики

В Наканно пили практически все, и пили много. Поэтому, когда самолет привозил очередную партию ящиков с водкой, вся деревня дружно «гудела», пока запасы не истощались. Дальше начиналось хождение по домам — может у кого-то что-то уцелело. Зная, что мы не пьем и можем иметь заначку, к нам регулярно наведывались. Говорить, что у нас ничего нет, было бесполезно — не верили и продолжали осаждать. Приходилось запасаться бутылкой-другой на такие случаи. Водка была твердой, никогда не падающей в цене валютой. За бутылку можно было выменять соболиные шкурки или уже готовую шапку, ружье, заднюю ногу лося, мешок клюквы, свежую или копченую рыбу, охотничий нож, патроны, капканы и много чего другого… Изнывающие от похмелья страдальцы несли все, что можно и готовы были душу свою отдать, только бы опохмелиться.

Некоторые запасливые бабушки гнали самогонку. Решила и я попробовать. Мы с Машей создали научный проект: как на обычной печке и без самогонного аппарата выгнать самогонку. Оказалось это не так уж и сложно. Я ставила в эмалированном баке бражку и давала ей побродить и выстояться. Потом этот бак водружали на печку, внутрь клали чистый большой камень, на который ставили широкую миску так, чтобы она возвышалась над поверхностью бражки. Бак закрывался крышкой. Огонь в печке поддерживался небольшой, чтобы бражка сильно не кипела. Сверху на крышку бака накладывался снег, который Маша таскала мне в тазу с улицы. Алкоголь испарялся, конденсировался на холодной крышке и стекал в миску. Из миски мы сливали жидкость в банку, и Машиной задачей было периодически мокать в каждую порцию бумажку и поджигать. «Первач» горел синим огнем. Дальше по мере понижения градусов огонь желтел. Если гореть переставало, значит пошел «отгон» низкого качества, он не годился. Процесс был увлекательный, мы чувствовали себя алхимиками-самогонщиками и веселились по этому поводу.

Правда, обмененное на самогонку ружье мы потом отдали обратно и больше такого рода вещи не брали. Нельзя охотнику без ружья или капканов… Брали только что-нибудь съедобное или, в крайнем случае, шкурки.

Прибавление семейства

К зиме все коровы округлились и должны были начать вот-вот телиться. Ни у кого из нас опыта в подобных делах не было, поэтому мы ждали этого момента с некоторым волнением. Иван был на охоте, и на ферме работали мы с Владом. Первой отелилась Волжанка. У нее родился бычок, совершенно белый и весь покрытый кудряшками. Он быстро встал на крепкие ножки и с удивлением смотрел на мир карими глазами. Из-за холодов оставлять теленка в хлеву было нельзя, поэтому мы притащили его домой к великой радости детей. Теленка назвали Бяшей. Мы отгородили ему в комнате небольшой уголок, постелили туда соломы и стали все по очереди по часам поить его молоком из бутылки. Бяша быстро привык и к нам, и к своей бутылке с соской, тыкался носом в руки и сосал пальцы. Позже мы стали добавлять к молоку сначала овсяный отвар, а потом и овсяную кашу, и Бяша рос как на дрожжах. Когда мороз немного спал, мы отнесли его обратно на ферму, где отгородили небольшой закуток для него и будущих телят.

Наша соседка после некоторых колебаний и уговоров продала нам свою корову Марту, решив, что купить у нас молоко гораздо проще, чем возиться все лето с сеном и коровой. Мы все полюбили Марту. Она была размером с пони, вся плюшевая и ласковая, а когда отелилась, то давала много молока.

У Грозной тоже родился здоровенький бычок. Когда настал черед Василисы, мы заметили, что с ней что-то неладно, она никак не могла расстелиться. Вскоре мы увидели, что теленок идет задом, а не головой, и его задние ножки подогнуты к животу. Было понятно, что в таком положении он не выйдет. Мы позвали Ольгу, соседку и еще пару человек, которые могли хоть что-то знать или как-то помочь. Но все были в растерянности и не знали, что делать. Я пыталась развернуть теленка, засунув руку по самое плечо в корову, но безрезультатно. Теленок занимал все место и развернуть его не получалось. Через несколько часов Василиса совсем ослабла и уже не могла подняться, ее глаза начали стекленеть.

Надо было спасать корову. Я обвязала внутри заднюю часть теленка веревкой, и мы все начали тянуть. Через некоторое время теленка удалось вытянуть. Василису мы спасли, а вот телочка не выжила. Было очень ее жалко, она была рыжая, как и Василиса, и вся в кудряшках.

Богатырка оказалась нестельная, и просто растолстела на сытных харчах.

У Марты весной родилась телочка, такая же маленькая, коричневая и лохматая. Так что наше стадо увеличилось на три теленка и одну корову. И все они были наши. Забот прибавилось, и молока тоже стало в полтора раза больше.

Зимой мы купили трактор «Беларусь», который бесхозно стоял в чьем-то дворе, и к нему навесную косилку. Пока река была подо льдом, мы переправили трактор на другой берег, где у нас были покосы. Накосить более двадцати тонн сена руками было нереально, так что трактор был нашим спасением.

Среди зимы прилетел в Наканно новый человек, мужчина лет сорока с небольшим, видимо в поисках приключений и романтики. Звали его Виктор. Он снял комнату у какой-то бабульки и стал искать работу. После некоторых мытарств, не увенчавшихся успехом, Виктор пришел на ферму и попросился к нам в работники. Немного поразмыслив, мы согласились. Работы на ферме прибавилось, предстоял летний покос, и к тому же я была опять в положении (мы с Владом очень хотели девочку), так что помощь была бы очень кстати. Кроме того, Иван с Владом решили, что при наличии работника они смогут вместе поехать на охоту, оставив Виктора нам помогать. Виктор быстро вошел в курс дела и освоился с работой и с коровами, и мы с Ольгой чередовались, работая на ферме по неделе.

Наш племенной бык Яша за зиму неожиданно вырос, раздался в шее и груди и приобрел довольно устрашающий вид. При этом он был ручной и безобидный, ходил за нами хвостом и попрошайничал хлеб или морковку. Завидев на улице человека, он радостной трусцой кидался навстречу, надеясь на лакомство, чем приводил в ужас местный народ. Пришлось его привязывать.

Остальные коровы и телята паслись дружно на свободе. Наш первенец Бяша тоже очень подрос за лето и к осени превратился в молодого бычка с широким лбом и белой кудрявой шерстью. Он по-прежнему был совсем ручной и радовался любому общению. Однажды мы заметили, что с ним что-то неладно — стал худеть, шерсть потускнела и свалялась, глаза потухли. Мы не могли понять, в чем дело. Вскоре Бяша погиб. При вскрытии обнаружилось, что у него в печени торчала велосипедная спица. Кто-то со знанием дела ее туда воткнул так, что снаружи ничего не было заметно. Это был, пожалуй, единственный акт вандализма по отношению к нам и нашим животным. Мы даже догадывались, кто это сделал, но доказательств не было.

Как я уже писала, взаимоотношения между людьми в Наканно были своеобразными. Все разборки оставались внутри деревни и наружу не выносились. Жена пырнула мужа ножом в живот во время пьяной драки — вертолет увез пострадавшего в районную больницу, и дело замялось. Как-то в дальнем зимовье нашли повешенного лесника. Охотники знали, кто его повесил и за что, но молчали. Приезжал следователь, но так ничего и не выяснил.

Молоко с соляркой

Грозная была самая бестолковая корова, она все время куда-то забредала или что-нибудь не то съедала, одним словом, «свет горит, а дома никого нет». Однажды летом с ней приключился казус. Недалеко от деревни находилась временная стоянка нефтяников. Они тоже иногда приходили на ферму за молоком. И вот видим мы как-то такую картину: со стороны стоянки, взбрыкивая задом, несется Грозная, и в зубах у нее развивается какая-то тряпка. Следом, размахивая руками и нещадно матерясь, бежит нефтяник. Далее последовал его рассказ (сильно отредактированный): «Лежу я под трактором, кручу гайку. Рядом стоит ведро с соляркой, которую я приготовил, чтобы залить в трактор. Слышу странные хлюпающие звуки, выглядываю из-под трактора и вижу вашу корову, которая хлещет соляру из ведра. Пока вылезал из-под трактора, она прикончила ведро и кинулась наутек, на ходу сорвав зубами с веревки мою рабочую рубаху! У вас что, все коровы такие бешеные?»

Рубаху у Грозной отобрали и вернули владельцу. Она уцелела, хотя была изрядно пожеванная. Вечером я выдоила из Грозной литров восемь непонятной жидкости. Она была значительно желтее молока и нестерпимо воняла соляркой, хоть в трактор заливай. На следующий день к нам из Ербогачена приехал зоотехник проверить, как у нас идут дела на ферме, в порядке ли коровы. Все осмотрев, остался доволен и похвалил наше хозяйство. Напоследок я сказала, что у нас есть для него сюрприз: на его глазах надоила от Грозной стакан молока и предложила понюхать и попробовать. Зоотехник отшатнулся:

— Что это такое?

— Молочко от бешеной коровки. Вот такую корову вы нам дали! Соляркой доится, и мы ей трактор заправляем.

Зоотехник недоуменно хлопал глазами и ничего не понимал. Пришлось рассказать. Он долго смеялся и сказал, что впервые в его практике такое видит. Целую неделю мы выливали молоко от Грозной, пока она полностью не прочистилась.

Егор

Когда мы приехали в Наканно, Егору исполнилось 11 лет. За первое лето он быстро освоился с местными ребятами и до осени был практически на «вольном выпасе» — белые ночи, костры, рыбалка, скачки на лошадях и купание в Тунгуске. Все было ново и интересно. Осенью Егор пошел в пятый класс, в котором, кроме него, был еще его приятель Пашка. Это была беспокойная компания. Они все время болтали, что-то мастерили под партой, кидались записочками в ребят шестого класса, сидевших на соседнем ряду. Трудно было быть учительницей у собственного сына. Но мне удавалось как-то их приструнить, и учились они вполне сносно. После уроков дежурный должен был подметать класс и мыть доску, но когда дежурил 5-й класс, кабинет часто оставался неубранным — Егор с Пашкой ловко смывались. Если мне удавалось их быстро отловить, пока они не растворились где-нибудь в тайге, они вместе покорно шли убираться, чтобы было быстрее и веселее.

Когда у нас появилась ферма, Егор тоже во всем участвовал, помогал и в строительстве, и с заготовкой сена. Влад иногда брал его с собой на рыбалку и охоту на мелкую боровую дичь, учил ставить капканы на ондатру. За первое лето Егор сильно подрос и повзрослел, у него стал ломаться голос. Он выглядел старше своих лет и стал превращаться в «трудного подростка». Надо сказать, что Егор с детства не отличался сговорчивостью, был молчалив и упрям. При этом он был очень чувствительным и ранимым ребенком, но внешне этого почти никогда не проявлял. Если между нами возникал конфликт, он насупливался, замыкался и добиться от него чего-либо было невозможно. С переходным возрастом эти качества усилились. Я заметила, что Егор стал покуривать, и как-то из дома исчезла бутылка водки. Ни мирные беседы, ни наказания на Егора не действовали. Он от всего отнекивался или просто упрямо молчал.

Осенью в начале шестого класса он вдруг забастовал и наотрез отказался ходить в школу. Мы пытались выяснить причину, уговаривали, угрожали… Ничего не помогало. Егор отказывался что-либо объяснять. «Не буду ходить в школу, и все тут. Хоть убейте». Тогда я решила отправить его в Москву к маме и Алеше на перевоспитание и в надежде, что ему там вправят мозги. Все, что происходило в Москве, мама описала в своей книге «Общаться с ребенком. Как?» в последней главе «Письма о подростке». Этими подростком как раз и был Егор. Мы с мамой переписывались, и по этим письмам она и написала эту главу. Только имена там изменены, и Егор зовется Федей.

Пробыл Егор в Москве три месяца, и к Новому году его отправили обратно. По словам мамы, он очень тосковал по дому, чувствовал себя ненужным и сосланным и скучал по семье и вообще по жизни в Наканно. Вернувшись, Егор некоторое время сидел дома и маялся от безделия. Все ребята были в школе, на улице холодно, и делать ему было нечего. Тогда он решил пойти работать и устроился водовозом. Ему шел тринадцатый год. Работа водовоза была нелегкой. С утра надо было запрячь лошадь в сани с бочкой, ехать на реку, прорубить во льду ломом прорубь, начерпать ведром бочку воды и везти ее в какой-нибудь дом. Там можно было немножко погреться, дожидаясь, пока хозяева перетаскают воду к себе. Если в доме жили старики, то Егор сам перетакскивал им воду. Потом опять надо было ехать на реку. И так целый день.

Однажды Егор пришел домой весь вывалянный с ног до головы в снегу и сказал, что лошадь вместе с бочкой заехала в глубокий сугроб, и он не может ее оттуда вытащить. Я оделась и пошла помочь. Лошадь стояла по брюхо в снегу, а сани с пустой бочкой завалились на бок в сугробе.

Было понятно, что нам нужна подмога, и я послала Егора домой за Владом и за лопатой. Прошло полчаса, но никто не появлялся. Чтобы совсем не замерзнуть, я стала разгребать и утаптывать снег вокруг лошади и пытаться ее распрячь. Часа через полтора стало темнеть, и мне, наконец, удалось распрячь лошадь и вытащить ее из сугроба. Отведя лошадь в конюшню, я отправилась домой, недоумевая, что случилось. Дома я застала полную идиллию: топилась печка, Влад сидел в своей конуре и что-то мастерил, Маша делала уроки, а Егор с Вадиком самозабвенно катали по полу машинки. Завидев меня в дверях, Егор на мгновение застыл, в его глазах мелькнула какая-то мысль, сменившаяся выражением ужаса:

— Боже мой, мама, извини, пожалуйста, я про тебя совсем забыл…

Оказалось, что придя домой и решив немного погреться, Егор увлекся игрой с Вадиком и совершенно забыл про нас с лошадью.

Проработав водовозом всю зиму и вкусив все прелести трудовой жизни, Егор следующей осенью снова пошел в шестой класс.

В конце зимы в детский сад, наконец, прислали заведующую. Ею оказалась восемнадцатилетняя девушка по имени Катя. Она закончила в Иркутске педучилище и по распределению приехала в Наканно. Это была тихая, улыбчивая, мягкая девочка, но с некоторой твердостью в характере. Увидев, в каком плачевном состоянии находится детский сад, она стала наводить там порядок. В игровой комнате появились ковры и игрушки, дети были вовремя накормлены, уложены спать и переодеты. Катя совмещала функции воспитателя и заведующей. Вадик снова стал ходить в садик, и я была спокойна, зная, что он досмотрен. Так как по возрасту Катя была ближе к школьникам, чем ко взрослым, с ней вскоре подружились некоторые старшеклассники и стали приходить пообщаться. Подружился с ней и Егор. После уроков он прямиком отправлялся в детский сад и проводил там все время. Когда детей разбирали, он шел с Катей к ней домой, колол дрова, таскал воду, помогал по хозяйству. Домой возвращался поздно. Маша за меня переживала, как могла помогала по хозяйству и отбирала у меня топор, когда я с животом пыталась колоть дрова. В отсутствие Влада это было обязанностью Егора, но его часто не было дома. Вскоре стало понятно, что у Егора с Катей не только дружба. Я решила поговорить с Катей, пригласив ее к нам домой. Спросила, понимает ли она, сколько Егору лет и сколько ей, и что вообще такое у них происходит. Егор почти не появляется дома, не помогает по хозяйству, не делает уроки. Выслушав мою тираду и слегка смутившись, Катя сказала, что все понимает, но не знает как быть. Им так вдвоем хорошо, Егор такой хороший, заботливый, внимательный и гораздо взрослее своих лет, и они очень привязались друг к другу. Она пообещала отправлять его вовремя домой и помогать с уроками. Было понятно, что запретить им видеться не получится. Егор хоть и скрывал свои чувства, но выглядел счастливым, и в нем пробудилась ответственность за эту девочку. Она явно его отогревала, чего не удавалось мне, занятой работой и младшими детьми.

В конце мая шестиклассники должны были писать годовой диктант по русскому языку.

Егор накануне вечером собрался на рыбалку. К диктанту он относился философски, и попытки отговорить его от рыбалки ни к чему не привели. По крайней мере, он пообещал вернуться вовремя. Явился он только утром, в седьмом часу, весь грязный, пропахший костром и с хорошим уловом. Кое-как отмывшись, переодевшись и наспех позавтракав, отправился на экзамен.

После уроков я пришла в учительскую. Там царило веселье.

— Мария Вадимовна, иди посмотри, как твой сын диктант написал — смеясь, сказала Катерина, протягивая мне тетрадку.

Пол страницы было исписано аккуратным почерком — видно было, что Егор старался. Потом буквы стали постепенно терять очертания, превратились в непонятные загогулины, которые окончились прямой линией, выехавшей за пределы страницы — Егор заснул.

Катерина сжалилась и разрешила Егору переписать диктант, когда он выспится.

Я доработала в школе до конца года и ушла в декрет. Срок рожать мне был поставлен где-то в середине августа, так что в конце июля я улетела в Москву, взяв с собой Машу и Вадика. Влад и Егор остались на хозяйстве, огороде и ферме.

У меня родилась девочка, которую мы назвали Алиса. Задерживаться долго в Москве я не хотела, так как переживала за оставленное хозяйство и брошенных мужчин. Так что в середине сентября мы с детьми и трехнедельной Алисой вернулись домой.

В Наканно мы прожили еще одну зиму. Влад опять уехал на охоту на полтора месяца, а я сидела дома с детьми. Забот у меня прибавилось.

Алиса была спокойным и жизнерадостным ребенком. Она по нескольку часов спала в коляске на веранде. Я закутывала ее в два козьих пуховых платка, теплое одеяло, прикрывала ей лицо и выносила наружу. Оставалось только периодически щупать нос — теплый ли он. Просыпалась Алиса всегда в хорошем настроении, «гулила» и на всех улыбалась. Кроватки у нас не было, так что обитала она либо в коляске, либо сидела в пластмассовой ванне, в которой мы ее периодически и купали, или я таскала ее под мышкой, делая другой рукой какие-нибудь дела по дому.

В январе к нам приехала съемочная группа из Иркутска снимать фильм про жизнь поселка. Он назывался «Как живешь, Наканно?» Попала в этот фильм и наша семья. Поснимали всех нас дома, как я укутываю Алису в несколько слоев и выношу спать на сорокоградусный мороз. Порасспрашивали про нашу жизнь и быт, а потом поехали на участок к Владу, где сняли его в зимовье, и как он лазает по пояс в снегу и ставит капканы на соболя. Задали вопрос, почему мы уезжаем. Влад все подробно объяснил. К тому времени мы уже приняли решение уехать обратно в Москву. Было понятно, что детям нужны полноценное общение, культура и нормальное образование. В Наканно ничего этого не было. Были суровые условия жизни, дикая и практически нетронутая природа, навыки и знания, которые никогда бы не приобрелись в городе, взаимоотношения людей в маленьком замкнутом коллективе, основанные на своих законах и принципах — все это было по-своему ценным опытом для каждого из нас, но для старших детей этого было недостаточно. И Егор был тому наглядным примером. Хотя он до сих пор вспоминает эти три года, проведенных в Наканно как лучшие годы своей жизни.

К концу учебного года мы стали готовиться к отъезду. Иван с Ольгой нас понимали. Они приняли у нас ферму, выплатив причитавшуюся нам долю от общего имущества. Они тоже стали подумывать об отъезде, и, как мы потом узнали, уехали через год к себе на Алтай.

Мы наметили отъезд на начало июня, но тут возникла новая проблема: Егор заявил, что без Кати он никуда не поедет, что убежит из дома и останется в Наканно.

Этот вариант был неприемлемым. Оставался один выход — взять с собой Катю, тем более, что она хотела поступать в пединститут в Москве. Мы договорились, что лето Катя поживет у нас, подготовится к экзаменам, а с осени переедет в общежитие.

И вот 6 июня 1991 года мы покинули Наканно. Интересно, что эта дата 6 июня стала датой поворотных событий в моей жизни. 6 июня я уехала на Байкал в семнадцать лет работать лесником. 6 июня мы с Владом уехали из Троицы. 6 июня прилетели в Наканно и 6 июня оттуда уехали. Это не было специально задумано, так само как-то получалось.

В Москве мы прожили восемь лет, и за эти годы произошли некоторые события, которые значительно изменили и меня, и мою жизнь, и жизнь нашей семьи.

Но об этом в следующей книге…

Примечания

1

Эпилептоидный тип акцентуации по классификации Личко характеризуется возбудимостью, напряженностью, авторитарностью индивида.

2

Работник, занимающийся топкой печей.

3

Совокупность кровососущих двухкрылых насекомых.

Content

Зигзаги судьбы

Белое море

Опять Москва

Тебердинский заповедник

Всякие жизненные перипетии

Березовка

Московская жизнь

Сборы

Юганский заповедник

Учет следов

Половодье

Лодочный мотор и вертолеты

Неожиданный поворот событий

Переезд

Троица

Ферма черно-бурых лисиц

Обработка

Новогодний концерт и его последствия

Опять переезд

Письма

Наканно

Школа

Деревенский круговорот

Эвенки

Друзья, весна и новые планы

Ферма

Сплав

Новые заботы

Некоторые детали быта

Зайчик

Самогонщики

Прибавление семейства

Молоко с соляркой

Егор

Примечания