Анонимус. Дело Черных дервишей

Пролог. Старший следователь Волин

Покойник выглядел необыкновенно презентабельно.

Он лежал посреди комнаты на кровати, накрытый двумя покрывалами, белым и черным, руки его были сложены на груди, глаза закрыты, челюсть подвязана, чтобы не отпала и не испортила ощущения общего благолепия. Желтоватое лицо умершего, впрочем, составляло ощутимый контраст с внешним благообразием: оно было перекошено болью и страхом – очевидно, смерть его оказалась мучительной. Да и какой еще могла быть смерть человека, которого задушили тонким шнурком, о чем ясно говорила красно-коричневая странгуляционная борозда.

– Ассасины какие-то, – пробурчал старший следователь Орест Волин, отходя от кровати к двери и окидывая комнату быстрым взглядом. – Тебе не кажется, что во всем этом есть что-то странное?

– Не то слово, – с охотою отвечал судмедэксперт Загонов, чьи розовые младенческие щечки плохо сочетались с окладистой черной бородой. – В первый раз вижу, чтобы убийца так заботился о жертве. Он же явно приготовил покойника к погребению.

Волин недовольно поморщился: речь не о том, хотя и это, конечно, весьма своеобразно. Но еще более странным казалось ему, что покойник лежит на кровати, а кровать…

– …стоит на полу, – догадливо подхватил Загонов.

Кровать стоит на полу, согласился следователь, потому что ни на потолке, ни на стене стоять она не может – об этом позаботился Исаак Ньютон, открывший в свое время закон всемирного тяготения. С тех пор все, что не стоит на земле или на полу, рано или поздно на них падает. И да, в их случае кровать стоит на полу, но вопрос не в этом. Вопрос в том, как именно она стоит?

Загонов посмотрел на кровать с покойником и по свойственной всем судмедэкспертам привычке сразу проницать суть вещей, отвечал:

– Криво стоит кроватушка.

Волин поднял палец вверх: совершенно верно, господа присяжные заседатели. Кроватушка стоит криво, но почему, дамы и господа, она так стоит?

– Так поставили, – не смутился великолепный Загонов. – У хозяина был плохой глазомер.

Однако эту блистательную версию Волин опроверг. Во-первых, сказал он, даже с очень плохим глазомером можно ошибиться градусов на десять, не больше, а тут кровать стоит под углом в сорок пять градусов по отношению к стене. Во-вторых, раньше она стояла прямо – на полу остались следы от того, что ее передвигали.

– Наверное, в ходе борьбы сдвинулась, – предположил Загонов. – Жертва сопротивлялась удушению и сдвинула кровать.

Следователя, впрочем, не устроила и эта версия. Жертва не могла сопротивляться, потому что, судя по всему, на кровать ее укладывали уже мертвой. Из этого можно сделать вывод, что кровать, скорее всего, криво поставил убийца. И, если подумать, в этом, вероятно, есть какой-то символический смысл. Вот только думать Волину что-то мешало. Что-то назойливое и прилипчивое. Пару секунд он пытался понять, в чем же проблема, и наконец догадался – все дело в непривычных звуках. Мелодичные, но несколько заунывные напевы наполняли комнату, отвлекали его и сбивали с мысли.

– Выруби ты свой смартфон, – попросил он Загонова. – Музыка мешает.

Загонов удивился – его смартфон тут вообще не при чем, а музыка вон откуда идет. И судмедэксперт ткнул пальцем в небольшой цифровой проигрыватель, который стоял на тумбочке рядом с кроватью.

– Кто его включил? – сурово осведомился Волин.

Выяснилось, что никто не включал – проигрыватель уже работал, когда они прибыли на место преступдения. И это было любопытно.

– Любопытно – не то слово, – согласился старший следователь, прислушиваясь к напевам. – Как думаешь, какой это язык?

– Турецкий, наверное. Или арабский, – пожал плечами судмедэксперт. – Короче, что-то сильно восточное.

Главным специалистом в Следственном комитете по всему сильно восточному был подполковник Мустафа Алиев, в молодости закончивший Институт стран Азии и Африки. Послушав напевы через трубку телефона, он уверенно сказал:

– Это Коран. Сура тридцать шестая, «Йа Син». А что это вы, братцы, вдруг взялись за Священное писание?

Волин отвечал, что взялись они не сами, а исключительно волею пославшего их начальства. Узнав, что сура исполнялась рядом с телом покойного, подполковник Алиев присвистнул.

– Интересно, – сказал он. – Дело в том, что у шиитов тридцать шестая сура читается умирающему. Таким образом, покойник ваш не только мусульманин, но и, скорее всего, шиит. Или шиит тот, кто его убил.

– И что это нам дает? – спросил Волин.

– Откуда мне знать, это ж твое расследование, не мое, – отвечал Алиев и повесил трубку.

Загонов смотрел на Волина с сочувствием. Так оно всегда и бывает – обнаружится что-то необычное, а зачем и к чему оно – один Аллах знает.

– Ладно, – сказал Волин хмуро, – пора бы осмотреть квартиру.

– Осмотри сначала это, – посоветовал судмедэксперт и кивнул на большую коробку в углу. Когда следователь осторожно открыл коробку, глазам его представилось нечто невиданное – а именно небывалых размеров старинный Коран.

* * *

– В каком смысле – Коран? – не понял полковник Щербаков.

– В прямом, товарищ полковник, – молодцевато отвечал Волин. – Тот самый, который был дан пророку Мухáммеду.

– Хочешь сказать, его сам Пророк написал? – не поверил Щербаков.

– Не совсем, – покачал головой следователь. – Мухаммед, как известно, был неграмотный, писать не мог, зато мог пересказывать.

Тут пришлось пуститься в некоторые объяснения – специально для начальства. По словам Волина, которые подтверждает и подполковник Алиев, и вся современная наука, Коран диктовал Мухаммеду не кто иной, как архангел Гавриил. И уже после этого Пророк пересказывал надиктованное своим соратникам, которые и записывали божественное откровение. Зять пророка Мухаммеда, третий халиф Усмáн в VII веке собрал записи в одну книгу, выбросив те, которые казались ему сомнительными. Именно эта книга и стала считаться правильным Кораном, который чтит сейчас весь мусульманский мир. Всего при жизни халифа Усмана существовало шесть экземпляров великой книги. Пять разошлись по свету, а один остался у самого халифа. Согласно преданию, халиф был убит как раз, когда он читал свой экземпляр, и его кровь обагрила страницы священного фолианта. Именно этот окровавленный Коран и считается самым известным, это одна из великих святынь мусульманского мира.

– И ты, значит, его нашел при осмотре места преступления? – перебил полковник.

– Не так, чтоб буквально его, – скромно отвечал Волин. – Вообще-то сам Коран Усмана хранится в Узбекистане, в Ташкенте. Но в начале XX века, еще при Николае Втором, с оригинального свода были сняты пятьдесят копий. Они тоже разошлись по миру, но несколько экземпляров до сих пор хранятся в России. Есть копии в Государственном музее истории религии в Петербурге, один Коран находится в канцелярии Санкт-Петербургской Соборной мечети, один – в Центральном духовном управлении мусульман России.

– Понятно, – кивнул полковник несколько разочарованно, – выходит, ты нашел копию.

– Да, я нашел копию, – согласился Волин, – вот только не могу понять, какую именно. Я связывался с Петербургом и с Духовным управлением мусульман России – их экземпляры на месте. Очевидно, убийца украл какую-то неизвестную копию, причем копию, неизвестную даже ученым.

Отличие найденной Волиным копии, по его словам, состояло в том, что она точно повторяла оригинал, вплоть до того, что на ней были такие же следы крови, которых на копиях начала XX века не было и быть не могло.

– Так, может, это все-таки подлинник? – спросил полковник.

– Очень интересная версия, – оживился Волин. – Тем более, что подлинник сейчас как раз находится в России. В Питере проходит Второй Международный конгресс «Культурное наследие Узбекистана – путь к диалогу между народами и странами». В рамках этого конгресса узбеки как раз экспонируют Коран, обагренный кровью халифа Усмана.

– А это правда его кровь? – с некоторым, как показалось Волину, суеверным ужасом спросил полковник.

– Вопрос темный, – уклончиво отвечал старший следователь. – Верующие считают, что да. Ученые же полагают, что кровь была нанесена уже после смерти халифа. Но для нас это не так важно. Книга все равно древнейшая и ценнейшая. Вот только оригинальный Коран сейчас на выставке в Питере, я уточнил. А у нас здесь копия непонятного происхождения, в отличие от всех остальных, полностью идентичная оригиналу. И к копии этой прилагается труп неизвестного. В общем, теорема Ферма на религиозно-криминальной почве.

С минуту, наверное, полковник думал, наморщив лоб и бесшумно шевеля губами. Потом остро глянул на подчиненного. А что, спросил он, этот Коран Усмана и правда ценная штука? Волин отвечал, что, по его мнению, ценность его не уступает «Джоконде» Леонардо да Винчи. Вот только «Джоконда» – просто произведение искусства, пусть и очень ценное, а наш фолиант – это необыкновенной значимости духовная святыня.

– Тогда версия такая. – сказал Щербаков решительно. – Кто-то заказал похитить Коран Усмана во время конгресса в Питере. Вор украл книгу, привез ее в Москву. И тут, скорее всего, они не сошлись с заказчиком по деньгам, и заказчик просто грохнул вора, а книгу забрал так, без денег.

– Хорошая версия, – заметил Волин, – все подходит, кроме одного: никто Коран не забрал, он остался при убитом.

Полковник крякнул.

– Может, убийца просто его не нашел? – предположил он неуверенно.

Волин только головой покачал: не найти его было невозможно – квартира пустая, а сама книга лежит прямо в комнате. И это не иголка в стоге сена, а огромный толстенный том. К тому же, как они знают, при убитом был не подлинный Коран, а копия, пусть и старинная.

Щербаков почесал затылок.

– Тогда что выходит – случайное убийство, не связанное с похищением?

Волин скорчил скептическую физиономию. Случайное убийство тут точно не подходит. Убитого обрядили в похоронный костюм, положили головой к Мекке, запустили запись тридцать шестой суры, которая у шиитов связана с похоронным обрядом. Но Коран почему-то не взяли. По мнению Волина, все это очень похоже на какую-то демонстрацию…

– Ну, какая демонстрация, при чем тут демонстрация, – поморщился полковник. – Не суй ты здесь политику, у нас демократическая страна, у нас не может быть никаких демонстраций, потому что все права и свободы гражданам и так достаются совершенно бесплатно, по первому требованию.

Волин только отмахнулся – демонстрация не в смысле прав и свобод, а в смысле… ну, показательных действий, что ли. То есть такие своеобразные понты. Убили, а потом обрядили по всем правилам – типа, никуда не спешим, и ничего не боимся, а другим впредь будет наука.

– Странно это все, – пробурчал полковник. – И страннее всего, что копию все-таки не взяли. Если книга все равно в руках, почему не забрать?

Следователь тонко улыбнулся. У него на этот счет вот какая теория. Заказчик надеялся, что у него окажется именно подлинный Коран Усмана, привезенный в Петербург из Ташкента. Но реликвию так охраняют, что украсть ее – гораздо сложнее, чем украсть тоже ценную, но все-таки копию. Вероятно, вор смог украсть только копию. Для убедительности он нанес на страницы копии краску, похожую на кровь…

– И попытался всучить ее заказчику вместо подлинника? – спросил полковник. – Ай молодец! Один вопрос: заказчик, что – дурак, и не отличит копию от оригинала?

Волин отвечал, что заказчик, может быть, просто криминальный человек, а не искусствовед. К тому же для тщательного исследования и атрибуции Корана нужно время. Видимо, на это и рассчитывал вор. Но увы, просчитался. Заказчик сразу раскусил его и отправил на тот свет. Притом с демонстративной помпой.

Полковник покивал: версия хорошая. Одно непонятно – чего ж заказчик копию не забрал, она ведь тоже ценная?

Ценная, но не слишком, отвечал Волин. Вообще-то для правоверного любой текст божественного откровения священен, хоть даже и на газетной бумаге напечатанный. Но Коран Усмана – это особенная духовная реликвия. И брать вместо нее копию – это то же самое, как, например, взять вместо «Джоконды» репродукцию, пусть даже очень хорошую. Заказчика интересовал именно оригинал, остальное ему не было нужно. Может быть, именно поэтому похитителя, который пытался заказчика обмануть, и наказали так жестоко, так демонстративно.

Полковник помолчал, потом поднял глаза на Волина.

– Ну, что ж, – сказал он, – что копию нашел, хвалю. Осталось решить два вопроса. Первый – выяснить, что это за копия такая и куда ее теперь девать. И второй, главный – отыскать убийцу. Записи с видеокамер у дома изъяли?

– Изъяли, – кивнул Волин, – буду работать. Правда, дом большой и народу там ходит много, так что потребуется некоторое время.

– А вот времени у тебя, милый друг, нет никакого, – отвечал полковник неожиданно жестко. – Убийца, скорее всего, иностранный гражданин. А это значит, что он в любой момент может отбыть за границу. И там уж нам его искать будет затруднительно… Так что давай, Орест Витальевич, веди расследование в срочном порядке.

Волин нахмурился: а если убийца уже выехал за кордон? И такое может быть, согласился полковник. Но вряд ли. Заказчик рассчитывал получить подлинный Коран Усмана. А такую ценность турист в чемодане за границу не вывезет. Тут пришлось бы дипломатическую почту задействовать. Так что вполне может быть, что он заранее билета и не купил. Может, он еще тут и думает, как бы ему все-таки подобраться к книге. И вот это-то время он, Волин, должен использовать максимально продуктивно.

* * *

– Легко сказать: максимально продуктивно, – злился Волин. – Особенно, когда времени дадено с гулькин хрен, то есть вообще нету!

Старший следователь сидел в гостиной у давнего своего знакомого, историка спецслужб генерала Сергея Сергеевича Воронцова, к которому явился за советом. Жалобы на жизнь он запивал чаем и заедал любимым воронцовским печеньем. Генерал, несмотря на свои девяносто без малого лет, по-прежнему сохранял ясность ума и величайшее хладнокровие.

– Ты, Орест Витальевич, не паникуй раньше времени, – сказал он задумчиво. – Тут требуется как следует поразмыслить.

– Только этим и занимаюсь круглосуточно, – огрызнулся Волин, – а толку чуть.

– Значит, надо поразмыслить еще и еще раз, – отвечал Воронцов, седые брови его сосредоточенно насупились.

Они умолкли на пару минут, каждый, видимо, думал о своем. Наконец Воронцов глянул на Волина и спросил, посмотрел ли он записи с камер видеонаблюдения? Тот отвечал уныло, что посмотрел, но одного просмотра тут мало, тут надо анализировать, а на это времени нет.

– Ну, во-первых, особое внимание надо обратить на иностранные физиономии, – сказал Воронцов. – Речь о мусульманах, следовательно, это должно быть что-то среднеазиатское, кавказское, турецкое, арабское и все в таком роде.

Волин хмуро кивнул – это он понять может. Вот только даже за отсмотренный период в дом вошли семь разносчиков пиццы – все из Средней, или, как теперь говорят, из Центральной Азии. Про гастарбайтеров-строителей он вообще молчит, в том подъезде сразу три квартиры ремонтируются.

– Все равно, это сужает круг поиска, – сказал генерал.

Волин только плечами пожал в ответ. Сужает, но не сильно. Конечно, проверить можно всех – но лишь при наличии времени. А его-то как раз у них и нет.

– Знаешь что, – немного поразмыслив, молвил Воронцов, – тебе надо отвлечься.

Волин посмотрел на него хмуро: как именно предлагает отвлечься товарищ генерал? В веселый дом поехать, к певичкам? Хозяин на это отвечал, что годы его не те – куда-то ездить: в его положении все к нему сами ездят, не исключая и певичек. Но у него несколько иное предложение.

С этим словами генерал вставил в проигрыватель диск и включил телевизор.

– Хочу показать тебе одну запись, – сказал он, комментируя темноватую картинку, возникшую на экране. – В 2012 году сделана.

– Откуда запись? – спросил Волин.

– С Волковского кладбища в Петербурге, – невозмутимо отвечал Воронцов. – Точнее, из православного храма при кладбище. Был такой Теодор Адамович Шумóвский, выдающийся арабист, автор поэтического перевода Корана на русский язык. Это запись с его отпевания в 2012 году. Сюжет снимала одна небольшая телекомпания, но в эфир он так и не пошел.

Волин взглянул на экран внимательнее. Камера брала то общий план храма, то сосредоточивалась на отдельных людях, присутствовавших на отпевании.

– Шумóвский – чрезвычайно любопытная фигура, – продолжал генерал. – Не будучи мусульманином, он был очарован поэзией Корана, его религиозным и философским содержанием. Откровение, данное Мухаммеду, он почитал подлинно боговдохновенной книгой, видел в нем воплощенную надежду для людей, возможность обрести более высокие идеалы. Он был уверен, что переводить Коран нужно именно стихами – в противном случае от читателя ускользает слишком много важных вещей. И Шумовский-таки взял на себя нелегкий труд сделать поэтический перевод Корана. – Генерал помолчал немного и добавил. – Кстати, издание этого перевода благословил председатель Совета муфтиев России Равиль Гайнутдин. Зная, как ревниво мусульмане относятся к таким переводам, остается только догадываться, какая гигантская работа была проделана Теодором Адамовичем.

Он умолк на минуту, задумчиво глядя в телевизор, потом продолжил.

– Мусульмане умеют быть благодарными. Именно петербургская ýмма[1] добилась, чтобы Шумовского похоронили на Волковском кладбище. Перед отпеванием случился удивительный казус. Несколько представителей мусульманского духовенства появились в храме и попросили позволения в знак особенного уважения к усопшему прочитать над его телом суры Корана. Православный батюшка не возражал…

– Стойте! – вдруг сказал Волин. – Остановите воспроизведение!

Генерал нажал на паузу, посмотрел на следователя. Тот впился глазами в лицо человека, стоявшего в некотором отдалении от остальных. Близко посаженные, чуть раскосые бесцветные глаза, куцые бровки, коротенький узкий носик, к низу обретающий очертания небольшой груши, рот лягушачий, безвольный подбородок… Этого человека он видел на записях с камер дома, где был убит предполагаемый похититель.

– Вот с него и начнем, – оживился Воронцов. – Если даже он и не убийца, то наверняка кое-что знает об этом деле.

– А вы с ним знакомы? – спросил Волин.

Старый историк отвечал, что с этим человеком он не знаком, но наверняка его знают питерские мусульмане, которые присутствовали на похоронах Шумовского. Надо отослать им снимок, они быстро определят, кто на видео. Этим займется сам Воронцов. Есть надежда, что через пару часов они уже будут знать, с кем их свела судьба…

Волин от удовольствия даже засмеялся. Дело, которое грозило стать висяком, благодаря многомудрому Сергею Сергеевичу неожиданно обрело перспективу.

Генерал вытащил диск из проигрывателя, сунул его в компьютер, отсканировал нужный кадр и открыл почту, чтобы написать письмо. Однако тут зазвенел телефон Волина. Следователь поднял трубку, нетерпеливо сказал «слушаю!»

– Здравствуйте, Орест Витальевич, – голос в трубке был незнакомый, мягкий, с еле заметным акцентом. – Меня зовут Искандар Каримов, я представляю Академию наук Узбекистана. Могу я встретиться с вами для важного разговора?

– Простите, а что за разговор? – осторожно осведомился старший следователь (он уже включил громкую связь, и Воронцов слушал Каримова не менее внимательно, чем сам Волин).

– Разговор касается Корана Усмана, – отвечал собеседник.

– Да, конечно, – чуть помедлив, – сказал Волин, а сам глядел на Воронцова, который знаками показывал ему: сюда, сюда его тащи! – Вам удобно было бы подъехать на Поварскую?

Собеседник не возражал – он как раз находится неподалеку. Волин продиктовал ему адрес и повесил трубку. Воронцов глядел на него задумчиво.

– Интересный звонок, – сказал он. – И в такой важный момент. Совпадение или что-то более серьезное?

Волин не сразу понял, о чем говорит генерал.

– Ты телефон свой проверяешь? – спросил тот без обиняков. – Не висит ли там подслушивающая программа, передающая все твои разговоры каким-нибудь любопытным хакерам?

Волин отвечал, что это паранойя – кому нужны его разговоры? Найдутся люди, загадочно отвечал генерал. Потом строго посмотрел на Волина и заметил, что настоящий телефон должен быть кнопочным, а лучше – дисковым. Штуковина, которая передает на сторону все твои данные, это не телефон, а электронный шпион, который гораздо страшнее шпиона обычного.

В дверь позвонили. Воронцов глянул на часы.

– Пятнадцать минут, – сказал. – Быстро они, быстро…

– Мне открыть? – спросил Волин.

Генерал подумал пару секунд и махнул рукой: сиди, я сам. И мелким пенсионерским шагом двинул к двери. Волин заметил, что боковой карман пиджака у него топырится. Там лежало что-то весомое, что-то, очень похожее на пистолет. Старший следователь подивился – когда только генерал успел вооружиться? Не сидит же он весь день с оружием у себя дома! Хотя, с другой стороны, почему бы и нет? Времена пошли суровые, почти как в лихие девяностые, а что дальше будет, вообще непонятно.

Спустя минуту в комнату вошел человек. И не просто человек, а тот самый неизвестный с видеозаписи – с куцыми бровками, бесцветными глазками и лягушачьим ртом. Генерал, который шел за ним следом, незаметно скорчил рожу, которая, видимо, должна была обозначать что-то вроде «на ловца и зверь бежит». Но Волину было не до чужих рож, у него от неожиданности самого сделалась такая физиономия, что незнакомец улыбнулся. Улыбнулся, надо сказать, хорошо, обаятельно, сразу как бы осветившись внутренним светом.

– Вижу, – сказал он, – что записи камер наблюдения вы уже посмотрели. И наверняка видели там вашего покорного слугу. Вероятно, даже, решили, что я и есть убийца?

– Прошу прощения, – деловито перебил генерал, – нельзя ли документики ваши посмотреть?

– Документы, граждане, в порядке, – и незнакомец полез во внутренний карман пиджака. Перед глазами Волина явственно возникла картина из фильма «Место встречи изменить нельзя», где актер Белявский под видом рецидивиста Фокса положил милицейскую засаду в Марьиной роще. С необыкновенной отчетливостью старший следователь понял, что сейчас их расстреляют как куропаток, однако гость преспокойно вынул из кармана удостоверение и продемонстрировал его генералу, которого с первого взгляда признал за старшего.

– Все в порядке, Искандар Юнусович, – сказал Воронцов, на несколько секунд уперев взгляд в удостоверение. – Чайку не желаете ли?

– Если не затруднит, – с легким поклоном отвечал неизвестный, который, очевидно, и был тем самым Искандаром Каримовым, который звонил Волину по телефону.

– У нас тут хоть и не Узбекистан, но законы гостеприимства знаем, – отвечал Сергей Сергеевич и двинул на кухню.

Каримов проводил его взглядом и сказал, обращаясь к Волину:

– Какой внимательный хозяин! Я сразу почувствовал себя, как дома.

Волин пригласил Каримова садиться. Тот кивнул и с удовольствием уселся в свободное кресло. Волин не спускал с него настороженного взгляда.

– Не волнуйтесь, – проговорил Каримов, – я не вооружен. И вообще, вам не надо бояться, я мирный ученый.

Волин улыбнулся несколько натянуто и спросил, что делал мирный ученый в доме, где произошло убийство.

– Я мог бы сказать, что это совпадение, – отвечал гость, – но, конечно, никакое это не совпадение. Я был в том доме и шел именно в ту квартиру, где находился покойный. Предупреждая ваши вопросы, скажу, что попал я туда уже после того, как этот несчастный был убит.

– А вот и чаек, – с этими словами в комнату вошел Воронцов, держа в руках поднос с чайником и сушеными фруктами.

Гость восхитился: какая роскошь! Прямо как у них в Ташкенте! Генерал заулыбался, похвала была ему явно приятна.

– Об Оресте Витальевиче я наслышан, – сказал тем временем Каримов, глядя на Воронцова, – а как мне к вам обращаться?

– Меня зовут Сергей Сергеевич Воронцов, можно просто товарищ генерал, – отвечал Воронцов, ослепительно улыбаясь.

– Каких же войск вы генерал? – не моргнув глазом, вежливо осведомился Каримов.

Сергей Сергеевич отвечал, что он – генерал самых главных войск, а именно – Первого управления[2] КГБ СССР. Искандар Юнусович заявил, что с детства мечтал познакомиться с генералом, в особенности же – генералом КГБ. И вот наконец мечта его сбылась и, можно сказать, жизнь прошла не зря.

Оба вежливо посмеялись. Потом Воронцов сделался серьезным и сказал:

– Ну, хорошо. Я вижу, люди тут все бывалые, так что не стоит тянуть кота за хвост. Надеюсь, разговор у нас будет максимально откровенный.

Гость сказал, что разговор будет самый откровенный, который только можно себе представить.

– Так что все-таки произошло с вашим Кораном? – спросил генерал, усаживаясь в кресло напротив гостя.

Каримов стушевался: было видно, что тема эта дается ему нелегко. Тем не менее он преодолел себя и начал рассказывать. Они – то есть Академия наук Узбекистана – узнали, что некий преступный международный синдикат планирует похищение драгоценного фолианта. Поскольку на родине он охраняется достаточно хорошо, похищение было запланировано на выезде, во время Конгресса, где обеспечить такую же надежную охрану довольно сложно. Что было делать? Отказаться от участия в конгрессе? Но это – международный скандал и непонимание российских коллег, а Россия и в политическом, и в научном смысле для Узбекистана чрезвычайно важна. К тому же появлялась возможность взять преступников с поличным, что называется, на живца. И они решили все-таки рискнуть и отправить Коран в Петербург. Их служба безопасности…

– Пардон, у Академии наук есть служба безопасности? – перебил Каримова генерал.

Разумеется, есть, какая же это академия без службы безопасности, отвечал Искандар Юнусович, после чего продолжил свой рассказ. Так вот, их служба безопасности разработала план на случай, если все-таки святыню попробуют украсть. В Петербург на конгресс повезли не только оригинальный свод, но и его копию. Для того, чтобы сделать копию неотличимой от оригинала, на нее нанесли краску, похожую на кровь – и именно в тех местах, где были пятна крови на Коране Усмана.

– Ах, вот оно что, – сказал Волин, – а мы думали, что краску нанес похититель.

Искандар Юнусович покачал головой – это не так просто. К тому же нужна была особая краска, которую после операции легко было бы стереть, не испортив ценную копию. Итак, они нанесли краску, после чего оставалось лишь подменить оригинал копией и дать возможность похитителю ее украсть. Так, в конце концов, и случилось. Они рассчитывали, что вор, встретившись с заказчиком, выведет их на весь синдикат. Однако заказчик сразу понял, что экземпляр ему предлагают поддельный и, вероятно, в приступе гнева убил похитителя. Конечно, свою ценность имеет и копия, но заказчик похищения не стал ее брать и правильно сделал – в ней находился микроскопический радиомаяк, и было бы очень легко проследить ее дальнейший путь.

– Таким образом, операция наша удалась только наполовину, – заключил Каримов. – Коран мы спасли, но взять живьем исполнителя и накрыть с поличным заказчиков нам все же не удалось.

На минуту воцарилось молчание.

– Скажите, а почему вы не забрали назад копию? – спросил Волин.

Каримов невесело улыбнулся.

– Потому что после убийства похитителя это было бы противоправное действие. И у вас были бы все основания меня задержать. Нет, конечно, в конце концов, все бы разъяснилось, но зачем лишний раз рисковать? А копию мы, само собой, заберем, собственно, для этого я к вам и пришел.

Волин покачал головой: не так все просто. Все-таки это вещественное доказательство. Он сам, единолично, этот вопрос решить не может. Узбекскому посольству придется составить официальное требование в Следственный комитет…

– Составим, – ослепительно улыбнулся Искандар Юнусович, – обязательно составим.

– А убийца вам известен? – спросил генерал.

– С высокой степенью вероятности, – чуть помедлив, отвечал Каримов.

– И кто же он? – Волин сделал стойку. Копии и оригиналы – это все хорошо, конечно, но его первейшая задача – убийцу найти. И если только Каримов его знает…

Узбекский гость вытащил из кармана блокнот, ручку, написал что-то в блокноте, вырвал листок и помахал им в воздухе. Волин протянул к листку руку, но Искандар Юнусович неожиданно убрал его в карман.

– Отдам, – сказал, – после того, как вы вернете копию.

– Но это будет не раньше завтрашнего дня, – занервничал Волин.

– Вот завтра и отдам.

Волин нахмурился. Почтенный господин Каримов, видимо, не понимает специфики их работы. До завтрашнего дня преступник может просто улететь за границу, и они его упустят.

– Не волнуйтесь, не улетит, – загадочно улыбнулся Каримов, вставая с кресла. – Итак, Орест Витальевич, увидимся завтра, а засим позвольте откланяться.

Он повернулся к Воронцову и поклонился ему, сказав, что знакомство с настоящим генералом не обмануло его ожиданий.

– Бросьте, – весело отвечал Сергей Сергеевич, – думаю, вы у себя на работе таких генералов каждый день встречаете… В службе вашей академической безопасности.

Каримов засмеялся и вышел из комнаты вон. Воронцов пошел за ним следом, запер дверь, вернулся, сел в кресло и посмотрел на Волина: ты ему веришь? Тот пожал плечами: а черт его знает.

– В целом картину он нарисовал правдоподобную, – проговорил генерал. – Другое дело, что не все детали он уточнил, а дьявол, как известно, в деталях.

– По-моему, он просто сволочь, – в сердцах сказал Волин. – Если знаешь убийцу, почему не сказать, зачем этот торг?

Генерал только ухмыльнулся. Вообще-то следователь – фигура процессуально самостоятельная, и полномочия у него самые широкие. В частности, он может оценивать доказательства, исходя из своего внутреннего убеждения. И он же решает, что приобщать к делу, а что нет. То есть Волин все-таки сам, лично может решать судьбу вещественных доказательств, в частности, копии Корана. Как он полагает, их сегодняшний гость осведомлен о реальных полномочиях Волина?

Волин подумал и сказал, что, наверное, осведомлен.

– Ну вот, а ты ему горбатого лепишь: я сам не решаю, официальное требование… Вот он тебе и платит той же монетой. Ты ему – книгу, он тебе – фамилию убийцы. И все довольны, – генерал хитро прищурил глаза.

– Эх, Сергей Сергеевич, – вздохнул Волин, – вашими бы устами да деньги раздавать.

– Ладно, – махнул рукой Воронцов, – расслабься. Все равно до завтра ничего не прояснится. Ты вот лучше глянь, что я нарасшифровывал.

И он положил перед Волиным новую порцию дневников Загорского.

– Ага, – сказал Волин, бросив взгляд на первую страницу, – предисловия опять нет?

– Предисловия нет, зато есть послесловие, – отвечал Воронцов.

– Ну что же, и то хлеб, – заметил Волин, углубляясь в чтение…

Глава первая. Наследие великого князя

«Дружище Нестор!

Положение мое хуже губернаторского – так, во всяком случае, говорят здешние парацéльсы. Хотя докторишкам я и на грош не верю, но на всякий случай решил привести в порядок свои дела – человеческие и финансовые. По денежной части диспозиция моя известна: вошь в кармане да мышь на аркане, которая от голода пребольно кусается к тому же. Учитывая, что наследников у меня нет, а нажитое с собой на тот свет не возьмешь, это не должно бы меня тревожить. Однако ж, представь себе, тревожит и тревожит сильно. Нажи́тое должно быть величаво, говорил Пушкин, а уж он в этом толк знал, мне можешь поверить. Я же пошел против русской классики: кутил, воевал и начисто не желал приумножать то немногое, что имел. И вот тебе результат – вокруг нас царит благословенная советская власть, а я сижу с голым задом посреди Туркестана, и обуревают меня многообразные болезни, из которых по меньшей мере половина – смертельные. Будь я человеком менее упрямым, я бы уже раза три благополучно дал дуба. Но, однако ж, упрямства моего осталось с гулькин нос, так что, боюсь, вскорости придется мне собирать бренные пожитки.

Довольно ли я тебя разжалобил, друг мой Нестор? Надеюсь, что да, потому что страшно мне хочется, чтобы ты явился предо мной, как лист перед травой или, выражаясь партикулярно, приехал ко мне в варварский и жаркий, но очень уютный город Ташкент, где я теперь обретаюсь в силу неких обстоятельств, которые почитаю за лучшее держать в секрете.

Дело же у меня вот какое. Известное тебе лицо, несколько лет назад скончавшееся от воспаления хитрости у себя на даче под Ташкентом, оставило после себя огромные залежи культурного – слышишь, Нестор, культурного и никакого иного! – наследия. Часть указанного наследия досталась женам, часть детям, часть была разворована богоспасаемым нашим народом, явившим после революции лучшие свои свойства. Так вышло – а как именно, после расскажу, – что в руки мне попал зашифрованный дневник этого лица. Как я ни бился, расшифровать ничего не сумел, однако чувствую, что именно здесь скрываются полные и окончательные сведения о наследии, которое непременно должно быть найдено, чтобы не потерпело наше отечество культурного (ты меня понимаешь, Нестор – исключительно культурного) урона.

Дважды, трижды и более раз подходил я к мемуару с решимостью вырвать у него его тайну, однако все мои потуги были тщетны. Поневоле на ум пришел даже царь Соломон с его мудростью: суета сует и все суета. Или, как говорили по тому же поводу у нас в полку при появлении командира – помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его… Впрочем, это, кажется, к другому случаю; не силен я в литературной учености из всех поэтов твердо знаю только Пушкина, да и то приблизительно.

Одним словом, так я и не расшифровал дневника известного всем лица и тут вспомнил, что мой лучший друг Нестор Васильевич Загорский есть первая лиса во всех этих тайных и шифрованных предприятиях. И вот, ни секунды не мешкая, сел я писать тебе письмо, чтобы ты успел его получить и приехать сюда до того, как земля поглотит мое бренное тело и пламенное сердце…

Всегда твой Плутарх[3] – бывший штабс-ротмистр, а ныне полковник в отставке Сергей Иванович Беликов».

Дочитав письмо, Загорский аккуратно сложил его и спрятал в лежавший перед ним на столике желтоватый конверт. Ганцзалин, сидевший напротив хозяина в протертом полосатом кресле, отпил из чашки глоток душистого мóлихуá[4], прищурил на Нестора Васильевича и без того косые глаза свои и негромко спросил:

– Так чего же все-таки он хочет?

Загорский задумчиво вертел на пальце железное кольцо, доставшееся ему от деда-декабриста. Чего все-таки хочет Беликов? Ну, это как раз понятно: его верный Плутарх хочет, чтобы явился Нестор и расшифровал этот самый дневник, о котором идет речь в письме.

– Дневник с культурными ценностями? – уточнил помощник.

Нестор Васильевич отвечал, что ценности, вероятно, самые обычные – деньги, золото, драгоценные камни, а культурными штабс-ротмистр их называет на тот случай, если бы письмо вскрыли на почте для перлюстрации.

– Известное лицо, умершее якобы от воспаления хитрости, это не кто иной, как великий князь Николай Константинович, действительно почивший в бозе на своей даче под Ташкентом в 1918 году, – пояснил Загорский.

– И от чего он умер? – полюбопытствовал Ганцзалин.

– Темная история, – нехотя отвечал Нестор Васильевич, – считается, что от воспаления легких. Впрочем, не исключена и большевистская пуля. Времена были суровые, на дворе бушевала гражданская война. Правда, февральский переворот великий князь принял с восторгом, даже написал поздравление Керенскому, с которым когда-то был хорошо знаком.

Такой поворот сюжета показался егоринскому помощнику удивительным. Что это за великий князь такой, который приветствует падение монархии?

Он и в самом деле был большой оригинал, согласился Нестор Васильевич, а еще более оригинальной оказалась его история. Весной тысяча восемьсот семьдесят четвертого года молодого князя Николая Константиновича заподозрили в краже бриллиантов с оклада иконы. Икона была семейной реликвией, ею император Николай Первый благословил брак матери великого князя. У Николая же Константиновича в семьдесят четвертом завелась любовница – франко-американская танцовщица Фанни Лир.

– Завелась? – переспросил Ганцзалин. – Примерно, как блохи заводятся?

– Примерно так, – не моргнув глазом, отвечал Загорский и как ни в чем не бывало вернулся к рассказу.

Молодой шалопай якобы отправил украденные бриллианты в заклад, а на вырученные деньги покупал подарки для своей иностранной зазнобы. В деле оказался замешан также адъютант князя Варнахóвский, который и отнес бриллианты в ломбард. При допросе он указал, что камни дал ему не кто иной, как великий князь Николай Константинович.

Нестор Васильевич на миг поморщился, словно вспомнив что-то неприятное, затем продолжил.

– Дело вел лично шеф жандармов граф Шувалов. Несмотря на это, добиться признания от князя так и не удалось. Его уламывали всей царственной семьей, но он стоял на своем – невиновен. Позже князь сказал отцу, что бриллианты, разумеется, украл Варнаховский, но если семье так проще, пусть считают похитителем его, великого князя. Он якобы готов пострадать за други своя. В конце концов, князя просто выслали из Петербурга – с глаз долой, из сердца вон.

Вся эта история, по мнению Нестора Васильевича, выглядела весьма странно. С какой стати великому князю, у которого денег куры не клюют, глумиться над семейной святыней? Даже если делать скидку на буйный нрав Николая Константиновича, все равно предприятие это иначе как безумным не назовешь. Когда дело вскрылось, на семейном совете предлагалось даже сослать князя в каторгу или забрить в солдаты. Но позже во избежание публичного позора остановились на том, чтобы объявить князя душевнобольным и удалить из Петербурга.

– Что, между нами говоря, тоже далеко не сахар, – заметил Загорский. – Ведь что такое признание душевнобольным? Это значит поражение в правах. А Николай Константинович полагал, что его незаконным образом обошли в наследовании и недовольства своего этим фактом не скрывал. Признание его душевнобольным и высылка окончательно лишали его каких бы то ни было перспектив на воцарение и были выгодны правящему государю Александру Второму и его наследникам.

Помотавшись лет десять по России, князь осел в Ташкенте, где развил необыкновенно бурную научную, коммерческую и благоустроительную деятельность – фальшивое его помешательство совершенно этому не препятствовало. Самым знаменитым и впечатляющим стал проект Николая Константиновича по прокладке оросительных каналов в Голодной степи.

– Между прочим, князь взял себе вторую фамилию – Искандéр. Так на востоке зовут Александра Македонского, – продолжал Нестор Васильевич. – Даже его жена, урожденная Дрáйер, с тысяча восемьсот девяносто девятого года стала носить фамилию Искандер. Но, однако, все это лирика. В сухом остатке мы имеем вот что. Великий князь был человек чрезвычайно оборотистый, и сумел сколотить приличное состояние – не говоря уже о том, что двор ежегодно выплачивал ему по двести тысяч рублей на содержание. Доходы князя существенно превосходили расходы, в результате чего у него скопились изрядные средства, которые наш друг штабс-ротмистр стыдливо именует культурным наследием. Не сомневаюсь, что где-то оказались припрятаны и драгоценности на круглую сумму. Как мы знаем, драгоценности были его отдельной любовью, за которую он пострадал еще в юности.

Тут Ганцзалин не выдержал и скрипучим голосом поинтересовался, какое все это имеет отношение к ним.

– Никакого, – улыбнулся Загорский, – если не считать того, что старый мой друг, очевидно, сошел с ума и намерен прикарманить чужое имущество. Впрочем, судя по всему, оно ему нужнее, чем княжеским отпрыскам. Штабс-ротмистр пишет, что тяжело болен, и это на самом деле так. Я вижу это по почерку. Если судить по нему, наш дорогой полковник просто рассыпается на глазах.

И что же вы собираетесь делать? – спросил Ганцзалин, строго глядя на хозяина. С возрастом он стал несколько тяжел на подъем, во всяком случае, невзлюбил далекие путешествия. А тут именно что пахло далеким путешествием без определенных перспектив. – Что делать будете, Нестор Васильевич?

– Придется ехать в Ташкент, – беспечно отвечал Загорский. – Не за сокровищем великого князя, конечно. Хочу увидеть штабс-ротмистра. Как бы любезный наш Плутарх не натворил на старости лет непростительных глупостей.

* * *

Изнывая от жары, поезд Оренбург – Ташкент медленно подкатил к невысокому перрону Северного вокзала. Все было очень по-домашнему, неофициально, трудяга-паровоз не дал даже обязательного в таком случае длинного свистка.

Из второго вагона выскочил Ганцзалин с чемоданом в руке и с любопытством уставился на белые купола православной церкви, выглядывавшие из-за высоких зеленых тополей. Следом за помощником из поезда вышел Нестор Васильевич, одетый в светлые хлопчатобумажные брюки и такую же рубашку. На голове его лихо сидела легкомысленная фуражка с белым верхом, которую при некотором усилии воображения можно было даже счесть милицейской.

– На Востоке редко соблюдают закон, зато очень уважают его блюстителей, – объяснил Загорский, когда примеривал эту фуражку еще в Москве. – Мы не имеем права носить милицейскую форму, но быть похожими на туркестанскую милицию никто нам не запретит.

Однако Ганцзалин не пожелал быть похожим ни на какую милицию, пусть даже и туркестанскую. Китаец был одет с некоторым, почти вызывающим шиком: темно-зеленые шелковые брюки, такой же пиджак, светлая сорочка, серые ботинки и даже галстук-бабочка.

– Я цивилизованный человек и не желаю ударить лицом в грязь перед дикими, – заявил он Нестору Васильевичу.

Загорский попенял ему, заметив, что здешние племена нельзя звать дикими хотя бы потому, что почти все они являются малочисленными народами Китая. Многие туркестанские поселения – оазисы цивилизации, у них древняя и чрезвычайно интересная история. Ташкенту, например, уже больше тысячи лет. А Самарканд и вовсе основан в восьмом веке до нашей эры и является одним из древнейших городов на земле.

– Тем более, – заметил Ганцзалин, – я человек культурный и не хочу выглядеть дикарем перед местными жителями. А галстук, если что, всегда можно снять.

Они вышли из вокзала, и перед их взором раскинулась во всю ширь чрезвычайно неровная, с многочисленными рытвинами и выбоинами привокзальная площадь. По площади этой, залитой ослепительным туркестанским солнцем, лениво бродили торговцы разной местной снедью. Зеваки в полосатых халатах и разноцветных тюбетейках, присев на корточки, курили чили́м[5]. Вдали виднелась одинокая фигурка милиционера в светлой форме, от вокзала вели в пустоту тонкие нити трамвайных рельсов. Весь пейзаж, казалось, плавился от жары и вот-вот готов был растаять в воздухе, как мираж в пустыне.

– Насколько я знаю, до революции здесь ходил моторный трамвай, – сказал Загорский. – Ходит ли он сейчас и как далеко – неизвестно. Нам нужен Сухаревский тупик, именно там живет наш дорогой полковник. Я думаю, проще всего будет нанять пролетку, чтобы нас доставили прямо до места.

Сторговавшись с извозчиком, они выехали в город по шоссированной и сравнительно ровной Госпитальной улице. Однако ближе к центру дорога сделалась неровной, и трястись на булыжниках показалось Загорскому чистым самоистязанием.

– Чувствую себя мешком с костями, – заявил он помощнику, – пойдем-ка лучше пешком. Тем более, тут осталось совсем немного.

Отпустив лихача, они с чемоданами в руках двинулись мимо одно- и двухэтажных беленых домов. Большинство было слеплено из сырцового кирпича, парадные у домов сильно углублялись в фасад, а толстые стены надежно предохраняли жителей от летнего зноя. Вдоль улиц тянулись арыки, высаженные тут же груши, яблони и тополя создавали спасительную тень. Впрочем, от жары деревья не защищали, просто жара под ними была не сухая и жесткая, а вязкая, душная, томительная.

Главный городской проспект заинтриговал Ганцзалина. Точнее, не сам даже проспект, а его название.

– Ромáновская улица? – спросил он. – В честь кого из царской фамилии, интересно? Может быть, как раз нашего великого князя, который здесь жил?

Нестор Васильевич, однако, вынужден был его разочаровать – династия Романовых не имела к улице никакого отношения. Проспект назывался так по имени поручика Романóвского, убитого при входе русских войск в Ташкент в 1868 году.

Мостовая была вымощена булыжником, тротуары покрыты кирпичом. Между кирпичными тротуарами и булыжными мостовыми проглядывал лёссовый грунт. Озорные дети пробегали по нему, шаркая ногами, и дорога начинала дымиться от восставшей пыли.

Время от времени навстречу им попадались местные жители: деловитые служащие в сандалиях на босу ногу и легкой светлой одежде из так называемой мататкáни, шумливые дети, женщины, одетые по большей части в короткие платья и шаровары. Некоторые женщины носили чадру, другие шли простоволосые – антирелигиозная пропаганда делала свое дело.

Пожелтевшее объявление на телеграфном столбе заинтересовало Загорского. Он подошел поближе, разгладил неровные скорчившиеся обрывки.

«15 марта по адресу… (на месте адреса была дырка) состоится митинг воров города Ташкента», – горделиво гласило объявление.

– Замечательный город, – засмеялся Нестор Васильевич, – поистине революционный, даже воры здесь митингуют…

Ганцзалин отвечал, что объявление старое и воров этих наверняка уже шлепнула советская власть. Нестор Васильевич не согласился с ним. Воры, заметил он, люди для советской власти вовсе не чужие и, во всяком случае, менее для нее опасные, чем какие-нибудь контрреволюционеры и басмачи.

На Обуховской улице мимо них прошла колонна разнокалиберных детей. Тут были и смуглые, восточного типа ребята, и совсем светлые, русопятые, но все они находились в приступе общего энтузиазма и дружно скандировали в жаркие синие небеса: «Долой, долой монахов, раввинов и попов! Мы на небо залезем, разгоним всех богов!»

– Что это? – изумленно спросил Ганцзалин. – Кто эти малолетние хулиганы?

– Ты, друг мой, совершенно отстал от жизни, – упрекнул его Нестор Васильевич. – Эти, как ты их называешь, малолетние хулиганы – наше светлое будущее. Они – члены детской коммунистической организации имени Спартака. Или, проще говоря, юные пионеры.

– Знаю я этих пионеров, – пробурчал китаец. И неожиданно громко продекламировал: – Пионеры юные, головы чугунные, сами оловянные, черти окаянные!

Самая маленькая девочка в тюбетейке, шедшая позади всех, услышав такое, испугалась, шарахнулась прочь и выбилась из колонны. Она пятилась назад, с испугом глядя на Ганцзалина и, в конце концов, едва не свалилась в арык. Но Загорский вовремя ухватил ее за маленькую горячую лапку и улыбнулся, глядя прямо в черно-синие, как спелые сливы, глазенки.

– Не бойся, – сказал он. – Дядя хороший, он просто пошутил. Догоняй скорее своих друзей!

Девочка припустила следом за колонной, один только раз оглянувшись на странных аксакалов. Пионеры уже выкрикивали новые антирелигиозные лозунги, звучавшие, надо сказать, довольно загадочно.

– «Сергей поп, Сергей поп, Сергей дьякон и дьячок; пономарь Сергеевич и звонарь Сергеевич!»

С этими словами светлое будущее страны Советов благополучно скрылось за поворотом.

– Мне кажется, это должна быть песня, – заметил Нестор Васильевич, задумчиво глядя вслед детям.

Загорский с Ганцзалином прошли мимо частной продуктовой лавочки, в дверях ее стоял хозяин, толстый, с апоплексическим красным лицом человек. Он глядел на них угодливо и заискивающе, а когда стало совершенно ясно, что клиенты идут мимо, воскликнул с отчаянием в голосе:

– Чего желаете-с?

Ганцзалин, не любивший торговцев, нахмурился было, но Нестор Васильевич опередил его, благожелательно спросив:

– А что у вас есть, любезный?

– Для вас – все, – отвечал лавочник, – все, что душа пожелает. Прошу зайти и убедиться самолично.

Загорский кивнул и зашел в лавку. Ганцзалин плелся следом и бубнил, что не затем они проехали несколько тысяч верст, чтобы по магазинам шастать.

В лавочке действительно было все, чего душа пожелает, и даже более того: ветчина, колбасы, сосиски, красная и черная икра, разнообразные вина, конфеты, шоколад…

– Да, – сказал Нестор Васильевич, озирая представившееся их глазам великолепие, – все-таки великое дело – новая экономическая политика. Купить можно все, были бы деньги.

– Очень это вы верно заметили, – подхватил торговец. – мы не какие-нибудь государственные, у нас все для чистой публики. Вот-с, осмелюсь предложить, наш фирменный товар – итальянское мороженое. Вкус просто божественный!

Загорский заколебался.

– Берите, не сомневайтесь, – шепнул хозяин. – А слухам не верьте!

– Каким еще слухам? – недружелюбно спросил Ганцзалин.

– Распускают тут некоторые, – сердито отвечал торговец. – Что будто бы в Италии им ослов кормят. Подумайте, какое невежество! Мороженым – ослов!

Нестор Васильевич засмеялся: да нет, он конкуренции с ослами не боится. Просто по такой жаре – и мороженое. Не испортилось ли? Лавочник сделал обиженное лицо: не извольте беспокоиться, у нас все на леднике. И он с гордостью подвел Загорского к большому шкафу, изнутри обитому цинком – между стенками был уложен лед, а сам ледник источал благодетельную прохладу.

Загорский кивнул и взял сразу две порции – себе и Ганцзалину. Они попрощались с торговцем и двинулись по Обуховской дальше, откусывая небольшие кусочки фруктового льда.

Очень скоро они добрались до Обуховского сквера, откуда брал начало нужный им Сухаревский тупик. Здесь дорогу им неуклюже перебежал невысокого роста блаженный с плоским монгольским лицом и заведенными вверх глазами. Блаженный бормотал что-то быстро и неразборчиво, Ганцзалин разобрал только слово: «убили!». Он подумал, что явление безумца – дурная примета, но хозяину ничего не сказал, чтобы не огорчать без нужды.

Чем ближе они подходили к дому старинного егоринского приятеля, тем сосредоточеннее становился Нестор Васильевич.

– Волнуетесь? – покосился на него помощник.

– Нет, с чего ты взял? – удивился Загорский, а у самого меж тем легла между бровей напряженная морщина. Подумав, спросил: – Тебе не кажется, что мы как-то ужасно долго добираемся до цели? Как будто кто-то не хочет нас пускать…

Ганцзалин промолчал: он-то сразу знал, что надо было до конца ехать в пролетке, а хозяин зачем-то отпустил извозчика. Тряско, конечно, не без того, но все лучше, чем на своих двоих.

Наконец они добрались до дома, где жил штабс-ротмистр. Двор был совершенно пуст, только стояла неподалеку женщина в парандже, закрывающей лицо. Загорский спросил ее, здесь ли живет Сергей Иванович Беликов, женщина молча кивнула на дом.

Они вошли. Дверь беликовской квартиры оказалась обшарпанной и такого странного цвета, что менее решительный человек вряд ли бы даже осмелился в нее постучать. Однако Загорскому решимости хватало и на куда более рискованные предприятия. Он поставил чемодан на пол и постучал. Внутри все было тихо. Загорский подождал и стукнул сильнее. Неожиданно дверь медленно раскрылась сама собой.

Нестор Васильевич и Ганцзалин обменялись быстрым взглядами. Кивнув помощнику, чтобы оставался пока за порогом, Загорский осторожно вошел в комнату. Спустя пару секунд Ганцзалин услышал сдавленный вскрик.

Ганцзалин ворвался в комнату и окаменел. Под потолком, вывалив посиневший язык, качался на веревке удавленник…

Глава вторая. Московские гастролеры

Тело Беликова еще не остыло, но проводить реанимацию было поздно – веревка сломала шейный позвонок. Вытащив покойника из петли, они положили его на узенькую вдовью кровать, стоявшую здесь же, в углу комнаты.

– Как же так, – сказал Ганцзалин растерянно, – почему?

– Что – почему? – рассеянно спросил Нестор Васильевич, оглядывая весьма скромную обстановку комнаты: кровать, сундук, платяной шкаф.

– Почему самоубийство? – повторил Ганцзалин.

Загорский поморщился: наивность помощника превосходила все мыслимые пределы. Если бы это было самоубийство, рядом бы обнаружился стул, на который влезал несчастный штабс-ротмистр, чтобы приладить веревку (Нестор Васильевич по старой привычке звал своего друга штабс-ротмистром, хотя тот уже давно было полковником). Но ни единого стула или хотя бы какого-нибудь ящика поблизости не имелось. Следовательно, штабс-ротмистр был убит и только потом повешен, чтобы скрыть следы убийства. Другой вопрос – почему все-таки Беликова убили? Никаких ценностей у него, очевидно, не было, если не считать за ценность тот самый дневник великого князя, благодаря которому штабс-ротмистр надеялся вылезти из нищеты…

За спиной легко скрипнула дверь. Они быстро обернулись. На пороге стояли два милиционера – один высокий, молодой еще, широкоплечий, с тонкой талией, другой постарше, низенький, плотный, коричнево-розовый, словно сарделька. Из-за спины у высокого выглядывала женщина в парандже, которую они видели десять минут назад во дворе.

– Это они, – сказала женщина, тыча пальцем в Загорского. – Они спрашивали, дома ли.

– Здравия желаю, граждане, – широкоплечий деловито вытащил из кобуры наган и наставил его на Загорского. – Старший оперуполномоченный уголовного розыска Сергей Ескин. Какими судьбами у нас?

Разговор со старшим оперуполномоченным и его напарником Сарделькой, как окрестил того Ганцзалин, не занял много времени. Точнее сказать, вообще никакого времени не занял. Милиционеры изъяли у Ганцзалина и Загорского документы, после чего они все вчетвером отправились в угрозыск, находившийся тут же неподалеку. Женщина в парандже куда-то исчезла, да, видимо, в ней и не было теперь особой необходимости: картина преступления милиционерам и так была ясна. Двое московских гастролеров из шкурных побуждений убили старика, тихо доживавшего свои дни в Сухаревском тупике.

По улице они шли ромбом. Впереди Ескин, за ним Загорский с помощником, замыкал процессию агент Сарделька. Вид у него был грозный, ладонь лежала на кобуре.

Их как особо опасных преступников даже сковали наручниками. Загорский, подставляя руки, невесело усмехнулся – ох уж эти наивные работники угрозыска! Неужели не догадываются, что для опытного бандита избавиться от наручников легче легкого, не говоря уже о них с Ганцзалином? Тем не менее, когда помощник чуть слышно, не разжимая губ, спросил его «уйдем?», Нестор Васильевич отрицательно покачал головой. Уйти было можно, но это сильно затруднило бы их дальнейшую деятельность. Сейчас следовало найти убийц штабс-капитана. Если бы Загорский с помощником сбежали, их самих объявили бы в розыск. А разыскивать убийцу, когда ты сам в розыске, – дело довольно сложное…

– Сложно, конечно, сложно, – глаза начальника уголовного розыска всего Ташкента Михаила Максимовича Зинкина смотрели на Нестора Васильевича испытующе. – Очень сложно вам будет, граждане, доказать свою невиновность.

Нестор Васильевич даже бровью не повел. С процессуальной точки зрения они ничего доказывать не должны. Это сотрудники угрозыска должны доказывать их с Ганцзалином виновность. Не говоря уже о том, что при ближайшем рассмотрении даже и состава преступления не видно. Можно, конечно, инспирировать самоубийство, но вот доказать, что это сделали именно они, будет весьма и весьма непросто.

– Инспирировать самоубийство… – Зинкин укоризненно покачал головой. – Это, знаете ли, фразеология эксплуататоров. Тем более, что никакого самоубийства и не было, а было чистое убийство.

– А вы-то откуда знаете? – спросил Загорский. – Вы даже на месте преступления не были.

Зинкин отвечал в том смысле, что ему и не надо везде бывать. На то есть оперуполномоченные, которым он вполне доверяет. Ескин сказал ему, что при осмотре места преступления они не обнаружили стула, на котором должен был стоять покойник перед тем, как повеситься.

– Хороший у вас уполномоченный, приметливый, – заметил Загорский.

Михаил Максимович согласился – хороший. Вот только от его приметливости прямой будет урон гражданину Загорскому. Или он, может быть, предпочитает обращение «господин»?

– Я предпочитаю по имени-отчеству, – отвечал Загорский. – Зовите меня Нестор Васильевич. А, впрочем, это не важно, зовите хоть горшком, только в кутузку не сажайте. Тем более, что и не за что.

Зинкин хмыкнул, поднялся со стула и зашагал по кабинету. С минуту, наверное, ходил он так туда и сюда в полном молчании. Задержанный наблюдал за ним не без любопытства. Глава угрозыска наконец остановился и, упершись руками в стол, навис над Нестором Васильевичем.

– Слушайте, – сказал он очень серьезно, – у меня большой опыт в этих делах и интуиция тоже работает на ять. Нет у меня чувства, что это вы со своим китайцем убили Беликова…

– Да, потому что это были не мы, – заметил Загорский.

Собеседник поморщился: обождите. Интуиция, в конце концов, никого не касается, ее к делу не пришьешь. Но против Загорского и его помощника есть одна очень серьезная улика.

Тут Зинкин открыл ящик стола и вытащил оттуда желтый конверт. Это было письмо от Беликова, которое нашли у Загорского при обыске.

– Кстати, почему он зовет себя штабс-ротмистром? – поинтересовался Зинкин.

Нестор Васильевич отвечал, что познакомились они почти сорок лет назад в Персии и тогда товарищ его действительно был штабс-ротмистром.

– И тут же пишет, что он полковник, – заметил Зинкин. – Дослужился, выходит?

Может, и дослужился, сложно сказать. Они с Беликовым так давно не виделись, что сведений о его карьере у Загорского почти нет. (Нестор Васильевич, конечно, не стал распространяться о том, что Беликов во время гражданской служил у Колчака, где, видимо, и заработал полковничьи погоны).

– А почему, – прищурился Михаил Максимович, – почему он зовет вас первой лисой во всех тайных и шифрованных делах?

Загорский улыбнулся – это же так очевидно. Но Зинкину это было вовсе не очевидно, он попросил все-таки объяснить.

– Как вам угодно, – Нестор Васильевич не возражал. – Дело, видите ли, в том, что мы с вами коллеги.

Зинкин изумился: в каком, простите, смысле? Да, в самом прямом, отвечал задержанный, в самом что ни на есть буквальном. Он, Загорский, как и Зинкин, служил сыщиком, или, говоря на иностранный манер, детективом. Понятно, что служил он не в советской милиции и даже не в ВЧК, но в те времена ведь и не было ни ВЧК, ни милиции, так что служить там он не мог при всем желании. Так что он сам – блюститель закона, и было бы странно ему этот закон преступать, да еще и по отношению к другу.

– В конце концов, вы же читали письмо, – сказал Загорский. – Из него явственно следует, что мы с покойным были добрыми приятелями и делить нам было совершенно нечего.

Зинкин на это только поморщился: как знать, как знать. Добрые приятели обычно и оказываются самыми непримиримыми врагами. Вот взять, например, советских пролетариев – уж на что сознательный класс, а как выпьют, готовы друг другу горло перерезать.

– Уверяю вас, в дворянском сословии дела обстоят иначе, – отвечал Загорский. – С тех пор, как запретили дуэли, поножовщина там совершенно не практикуется.

Зинкин насторожился: а гражданин Загорский, значит, дворянин? И Беликов, очевидно, тоже был дворянин? Тогда с какой целью он приехал к Беликову? Не белогвардейское ли подполье организовывать?

Цель, хладнокровно отвечал на это Нестор Васильевич, была у него самая благая – проведать друга. Из письма видно, что тот был тяжело болен, и Загорский, понятное дело, боялся не застать его в живых.

Из письма, однако, также видно, что речь идет о каком-то наследстве, которое оставило некое неизвестное лицо, возразил ему Зинкин. Пусть так, согласился задержанный, но ведь чтобы получить это наследство, ему совершенно не надо было убивать Беликова. Тот сам хотел, чтобы Загорский расшифровал дневник.

– А может быть, – хитро прищурился Михаил Максимович, – может быть такое, что вы решили все наследство забрать себе, а Беликова просто убрать, чтобы не мешался под ногами?

Теоретически может, согласился Загорский. Но в этом случае дневник уже должен был быть у него или в доме Беликова. Но ни у Загорского, ни в доме его нет. Значит, было некое третье лицо (или лица), которое и забрало так интересующие всех записи.

– Да вы просто спрятали их, – не согласился Зинкин. – Полтора часа – время более чем достаточное.

Загорский изумился: они с Ганцзалином были в доме штабс-ротмистра не более десяти минут. Однако глава угрозыска возразил: свидетельница показала, что они там были полтора часа.

Стали разбираться: откуда взялась свидетельница и что она на самом деле говорила. Выяснилось, что после того как Загорского с Ганцзалином задержали, свидетельница как сквозь землю провалилась. Опрос местных жителей ничего не дал, никто ее раньше не видел, да и как узнать женщину под паранджой? Тем более, что под паранджой вполне мог прятаться и мужчина.

Итак, кто такая эта свидетельница, что она делала во дворе беликовского дома, зачем врет и куда исчезла? – все эти вопросы Загорский, не обинуясь, задал Зинкину.

Тот хмуро отвечал, что как бы там ни было, покуда не доказано обратное, они будут верить показаниям свидетельницы, пусть даже и сбежавшей. А пока суд да дело, придется им посидеть в каталажке. Зинкин уже было хотел вызвать конвой, но Загорский его остановил.

– Постойте, – внезапно сказал он, – подождите. У меня есть другой свидетель. Когда мы входили в дом штабс-ротмистра, мы видели идиота. Похоже, у него монголизм[6]. Есть у вас такой среди местных?

– Да, это Мишенька… – Зинкин испытующе глядел на Загорского. – И при чем здесь он?

– Мне кажется, ваш Мишенька что-то знает о преступлении. Он был чрезвычайно взволнован и что-то бормотал. Нельзя ли его допросить?

Зинкин поскреб подбородок. Допросить Мишеньку, конечно, можно, вот только толку от этого будет мало. Он ведь недееспособен, в суде его свидетельства не примут. Загорский на это отвечал, что им не для суда все это нужно, а для истины. Вдруг Мишенька видел настоящего убийцу?

Зинкин сидел, хмуро постукивая карандашом по столу. Наконец решился. Ладно, сказал, сейчас посидите в камере со своим китайцем, а мы посмотрим, что да как. Потом он хитро прищурился на Загорского и спросил:

– А что это все-таки за наследство такое, о котором писал покойник?

Загорский секунду спокойно смотрел на Михаила Максимовича, потом медленно выговорил:

– Точно сказать не могу. Но подозреваю, что речь шла о наследстве великого князя Николая Константиновича.

– Романова? – ахнул Зинкин.

Нестор Васильевич кивнул. Почему-то штабс-ротмистр решил, что именно в дневнике князь указал место, где он спрятал драгоценности.

– Да, – покрутил головой глава угрозыска, – если так, то это, конечно, куш. Богатейший был человек, есть ради чего стараться.

– Вот поэтому, – мягко добавил Загорский, – прошу вас как можно скорее отыскать вашего Мишеньку и допросить его. Если, конечно, он вообще в состоянии сообщить хоть что-то осмысленное.

Ночь в камере прошла неспокойно. Точнее сказать, Ганцзалин по своему обыкновению спал мертвым сном, а Загорский никак не мог успокоиться и все ворочался, пытаясь понять, кому понадобилось убивать штабс-ротмистра Беликова. Если он прав и причиной убийства были княжеские записки, то встает вопрос – кто и как мог узнать об их содержании? Штабс-ротмистр, несмотря на всю свою бесшабашность, умел хранить тайны. Вероятнее всего, кто-то вскрыл письмо, которое тот послал Загорскому и, как и он, догадался, о каком именно наследии идет речь. Вскрыть письмо, потом запечатать его заново и отправить адресату вполне могли на почте. Но в этом случае они не смогли бы заклеить конверт начисто. Значит, конверт был взят другой и надписан кем-то другим. Получив письмо от Беликова, Загорский не обратил внимания на почерк, которым надписали конверт, и не стал его сравнивать с тем, что был в письме. А стоило бы! Ладно, утро вечера мудренее. Завтра надо будет попросить Зинкина позволить ему еще раз взглянуть на конверт. А пока будем спать, утро вчера мудренее.

Приняв такое решение, Загорский почти мгновенно погрузился в сон.

* * *

Разбудили их ни свет ни заря. С шумом открылась дверь камеры, усатый конвойный выкрикнул:

– К товарищу начальнику на допрос, оба!

Нестор Васильевич протянул руки, чтобы на них надели наручники, но конвойный махнул рукой: так идите, ништо.

Пребывающих в некотором недоумении Ганцзалина и Загорского доставили в кабинет Зинкина. Тот выглядел хмурым и заспанным. Кивком указал им садиться.

– Удалось поговорить с Мишенькой? – спросил Загорский.

– Не удалось, – коротко бросил тот. – Сегодня утром Мишеньку нашли убитым.

Секунду Нестор Васильевич молчал. Потом поднял глаза на Зинкина:

– Как его убили?

– По-басмачески, – отвечал Зинкин. – Резанули горло от уха до уха, я их шакалью манеру хорошо знаю.

Загорский удивился. Он полагал, что после гибели Мадами́н-бека в тысяча девятьсот двадцатом году басмачи перестали тревожить Туркестан. Если бы, невесело хмыкнул в ответ Зинкин. Армия басмачей почти сошла на нет, но остались отдельные банды, у каждой свой главарь, их тут зовут курбаши́. В Фергáнской долине еще сражается Муэтди́н-бек, кое-кто еще воюет рядом с Самаркандом. Ибрагим-бек бьется с Красной армией в Зеравшáне. В Алáйской долине есть несколько банд. Но возле Ташкента давно уже все спокойно.

– Значит, не все, – сказал Нестор Васильевич. – Видимо, они просто перешли на нелегальное положение, но никуда не делись.

– Это сколько угодно, – буркнул Зинкин, – лишь бы шашками не махали. А так мы их рано или поздно переловим по одному и перещелкаем, как блох.

Однако светлая эта картина относилась к будущему. Пока же надо было разбираться с конкретной историей, а именно убийством Беликова и блаженного Мишеньки.

– Кстати сказать, вы ведь говорили, что вы сыщик, – проворчал Зинкин. – Сами-то что думаете по поводу всего происходящего?

Нестор Васильевич поколебался немного, потом отвечал:

– Пока ничего конкретного. Фактов слишком мало. Надо браться за расследование, а я в камере сижу.

Тут он вспомнил свои вчерашние соображения и попросил Зинкина показать конверт и письмо, которое написал ему штабс-ротмистр. Тот снова выложил на стол пожелтевший конверт и прямоугольный лист.

– Ага, – сказал Загорский, кинув быстрый взгляд на конверт. – А само письмо писано другой рукой. Что это значит?

Зинкин нахмурился: загадка несложная. Видимо, посторонний человек вскрыл письмо, после чего взял новый конверт и надписал его сам. Проще всего сделать такое работнику почты. Не бог весть какая зацепка, но все-таки что-то.

– Я бы мог этим заняться, – сказал Нестор Васильевич. – Все-таки покойный был моим другом.

Начальник УГРО все еще колебался. Нельзя ему было просто так взять и отпустить подозреваемого. С него же потом голову снимут.

– Не снимут, – отвечал Загорский. – Я в свое время оказал кое-какие услуги советской власти. Попробуйте связаться с Тухачевским, он за меня поручится…

Зинкин все тер небритый подбородок, никак не мог решиться.

– Мы тут и без того в работе тонем, – наконец проговорил он почти жалобно. – Понаехали голодающие из разных районов России, среди них – полно криминального элемента. А тут еще эти убийства.

– Не волнуйтесь. – сказал Загорский. – Я все сделаю, работа мне хорошо знакома. Не первое убийство раскрываю, слава тебе, Господи.

– Да в том-то и дело, что не убийство, – хмуро отвечал Зинкин. – Эксперт осмотрел тело Беликова – все признаки самоубийства. Нет никаких следов насилия. Только след на шее от петли да сломанный позвонок… Похоже, дали мы с вами маху.

Загорский поднял брови – быть того не может! Ошибка исключена? Зинкин отвечал, что совершенно исключена, медики из университета смотрели, а там такие зубры – не нам чета. С другой стороны, было совершенно ясно, что не с чего штабс-ротмистру кончать жизнь самоубийством. Но тогда как объяснить мертвое его тело, повешенное в петле?

Разумного объяснения не было, и Загорский предложил всем вместе отправиться на осмотр в морг. В прохладных и страшных его просторах маленький тихий прозектор быстро отыскал им окоченевший труп Беликова, выкатил на коляске на всеобщее обозрение. Зинкин хотя и был человек бывалый, все-таки не выдержал: отвернулся и отошел в угол. Загорский же, напротив, деловито взялся осматривать покойника. К своему удивлению, ничего, указывающего на убийство он не обнаружил. Прозектор сказал, что следов яда в теле также не найдено.

– Да, – проговорил Нестор Васильевич озадаченно, – все это крайне странно. Или его сначала убили каким-то экзотическим образом, не оставив следов, или заставили самого влезть в петлю.

Зинкин удивился – как это можно человека заставить лезть в петлю?

– Угрозами, шантажом, да как угодно, – пожал плечами Загорский.

– Гипнозом, – внезапно сказал маленький тихий прозектор и нервно поправил очки на носу.

Начальник УГРО не понял: каким это гипнозом, как? Внушением, объяснил прозектор. Можно показать на живом примере, если Михаил Максимович не возражает.

Зинкин не возражал.

– Для начала просто делайте все, что я вам говорю, – сказал прозектор. – Видите стол? Подойдите к нему, налейте из графина воды в стакан… Так, хорошо. Теперь выпейте.

Зинкин послушно выпил.

– Отлично, – сказал прозектор. – Теперь обойдите вокруг тела по часовой стрелке два раза. И один раз против часовой. Очень хорошо… А теперь вытащите ваш револьвер.

После едва заметного колебания Зинкин вытащил из кобуры наган.

– Направьте его на товарища Загорского, – велел прозектор.

Ствол нагана уставился в Нестора Васильевича. Ганцзалин напрягся.

– А теперь, – велел прозектор, – стреляйте.

Ганцзалин переменился в лице, Загорский моргнул. На миг воцарилась пугающая пауза. Потом начальник УГРО засмеялся, опустил пистолет и погрозил пальцем прозектору.

– Ишь ты какой, – проговорил он, – стреляйте! С чего это я буду в него стрелять, если его даже народный суд пока не осудил. Нет, не сработал твой гипноз.

Прозектор криво улыбнулся.

– Все верно, – сказал он, – только это не гипноз. Вы просто выполняли мои приказы, пока они не противоречили вашим внутренним запретам. Но как только дело дошло до чего-то серьезного, вы перестали их выполнять. Чтобы вы делали все, что я скажу, вас нужно ввести в гипнотический транс. А сделать это можно только с вашего согласия. Это значит, перед вами должен стоять человек, которому вы безусловно доверяете.

– Не обязательно, – начал было Ганцзалин, вспомнив Джа-ламу, который когда-то буквально из воздуха «наколдовал» целое войско, но Нестор Васильевич бросил на него предупреждающий взгляд и тот умолк.

Загорский тем временем обратил взгляд на маленького прозектора. Это крайне интересное предположение – насчет гипноза. Значит, он полагает, что убитый и убийца были хорошо знакомы? И более того, убитый доверял убийце до такой степени, что под каким-то предлогом позволил погрузить себя в транс, в котором и покончил жизнь самоубийством?

Прозектор молчал, только круглые очки на маленьком худом лице его странно поблескивали.

– Надо опросить соседей, узнать, с кем Беликов был близок, – решил Зинкин. – Возьметесь за это, Нестор Васильевич?

Загорский чуть заметно улыбнулся, услышав, что глава угрозыска величает его по имени-отчеству, и молча кивнул.

Глава третья. Противник не по зубам

Зинкин вернул Загорскому с Ганцзалином документы и вещи и отпустил с богом. Спросил только, где они будут жить.

– В гостинице, пожалуй, нам будет дороговато, – задумался Нестор Васильевич.

– Могу в общежитие вас вселить, но тогда придется делить комнату еще с двумя товарищами, – извиняющимся тоном предложил начальник уголовки.

Такая идея у Загорского воодушевления не вызвала.

– Знаете что, – сказал он, – а давайте-ка мы поселимся прямо на месте преступления, то есть в доме у штабс-ротмистра. Мы все равно к нему в гости ехали, не думаю, что покойник будет возражать. Да и следствие так вести гораздо удобнее.

Зинкин согласился, сказал, что распорядится милицейские печати с квартиры Беликова снять. Правда, по его словам, на освободившуюся комнату уже претендуют несколько семей из числа приехавших в Ташкент спасаться от голода. Но это ничего, от них он как-нибудь отобьется.

– Ага, – вдруг сказал Ганцзалин, – у нас в Москве квартирный вопрос тоже стоит остро…

– Вот-вот, – согласился Зинкин, – прямо с ножом к горлу этот вопрос. Но вы ничего не бойтесь, если кто будет рваться, посылайте прямо ко мне.

На том и порешили, после чего Ганцзалин с Загорским бодрым шагом двинулись к Сухаревскому тупику. По дороге забежали в чайхану – со вчерашнего полдня кроме тюремной баланды в животах у них ничего не было.

– Прозектор прав, – говорил Нестор Васильевич, попивая душистый кофе, – особенно если допустить его версию о гипнозе. А допустить приходится, потому что никакого разумного объяснения смерти нашего несчастного Плутарха не видно. Возможно, за него взялся человек, обладающий навыками гипнотизера и одновременно достаточно ему знакомый. Кому мог довериться штабс-ротмистр?

– Кому угодно, – отвечал помощник.

Но Загорский так не считал. Несмотря на весь свой разудалый нрав, Беликов был человеком достаточно осмотрительным. Нестор Васильевич полагал, что искать следовало либо офицера, бывшего сослуживца Беликова, либо женщину. Вояка-гипнотизер – это было, пожалуй, чересчур. Гораздо более вероятной казалась версия с женщиной. Она выглядела тем более правдоподобной, что какая-то дама уже фигурировала в деле. К сожалению, из-за паранджи установить ее личность было невозможно.

– Давай рассуждать логически, – сказал Загорский, задумчиво глядя в кружку. – Антирелигиозная пропаганда достигла тут больших успехов, но через вековые традиции переступить нелегко. Это значит, что мусульманка вряд ли могла просто так ходить к постороннему мужчине. Следовательно, искать следует европеянку, или, проще говоря, русскую. Тут у нас есть еще одна зацепка. Я не смог изучить конверт как следует, но даже при поверхностном осмотре кое-что заметил.

– Что именно? – посмотрел на него Ганцзалин.

– Мне показалось, что конверт был надписан женской рукой.

Ганцзалин удивился – как это можно определить? Загорский отвечал, что лет тридцать назад французский психолог Бинé провел сравнительное исследование почерков женщин и мужчин. Примерно в семидесяти процентах случаев графологу Крепьé-Жамéну, который сотрудничал с Бине, удалось точно определить пол писавшего. Почерк мужчин обычно более мелкий, угловатый, чуть более упрощенный, кроме того, мужчины пишут прямо или слегка наклоняют буквы вправо. Буквы, которые пишет мужчина, могут сильно отличаться по высоте. При этом отдельные линии и литеры целиком как бы стремятся вперед.

Женщины же пишут более мягко, буквы у них похожи на открытые сверху чаши или гирлянды. Кроме того, почерк у них крупнее, чем у мужчин, и обычно имеет явный наклон вправо. Кажется, что буквы у них как бы льются, они округлые и мягкие, в них нет той угловатости и жесткости, которая есть в мужском почерке.

– Впрочем, это не абсолютные обобщения, а лишь тенденции, – оговорился Загорский. – И, однако, можно с некоторой степенью вероятности отличить женский почерк от мужского. Так вот, мне кажется, что конверт надписывала женщина, что подтверждает нашу теорию. И еще одна важная деталь – женщина эта должна иметь навыки гипноза, то есть быть либо врачом, либо психиатром, либо ассистенткой циркового фокусника.

– Значит, будем искать женщину, – кивнул Ганцзалин, и они покинули чайхану.

Однако первым на их горизонте все-таки появился мужчина. Когда они добрались до квартиры штабс-ротмистра, то увидели, что в нее осторожно заглядывает из коридора весьма колоритный персонаж. Лица его не было видно, только одежда: черный берет, черный плащ, короткие штанишки, длинные чулки-трико телесного цвета.

– Готов поклясться, что это Мефистофель собственной персоной, – шепнул помощнику Загорский. – Не понимаю только, куда он девал свою шпагу. В Ташкенте буйствует антирелигиозная пропаганда, вероятно, дела отца лжи здесь не слишком хороши. Может быть, он сдал оружие в ломбард?

– Сейчас я его поймаю, – пообещал Ганцзалин.

Но Загорский остановил помощника. Неужели он в гордыне своей собирается в одиночку бороться с воплощением вселенского зла? Кто дал ему такие полномочия, ведь он даже не архангел. Нет-нет, надо быть вежливым, иначе того и гляди окажешься в одном из адских кругов прямо на жаркой шипящей сковороде.

– Друг мой, – сказал Нестор Васильевич почти нежно, – что это вы там высматриваете?

Мефистофель немедленно обернулся. Можно было бы ожидать красного, обожженного адским огнем лица, дерзкого крючковатого носа, вычурных ушей, эспаньолки на подбородке, презрительного взгляда. Но нет, ничего подобного! Лицо у князя тьмы оказалось круглым, нос был тонкий, но с широкими ноздрями. Узкие губы, темно-карие глаза, тонкие, словно выщипанные в нитку, брови дугой. Цвет лица зеленоватый. Грудь широкая, руки мощные, ноги крепкие, чуть кривоватые.

– Приветствую вас, о пришельцы, в нашей обители радости и отдохновения, – сатана снял берет и поклонился им глубоким средневековым поклоном. – Всякий достойный человек найдет здесь кров и пиалушку плова.

– Всякий, кто останется в живых, – пробурчал Ганцзалин.

– Простите? – на лице духа тьмы появилось тревожное выражение. – О чем вы говорите, не понимаю?

Нестор Васильевич представился и представил Ганцзалина. Человек в берете назвался местным художником Волковым, «для друзей – просто Александр Николаевич». Загорский в двух словах рассказал ему, какая трагедия развернулась тут вчера. Оливковая кожа художника побелела.

– Господи, – пробормотал он в ужасе, – я был на даче, только что приехал, никого еще не видел – и вот на тебе, такой кошмар!

Загорский пропустил его стенания мимо ушей и осведомился, был ли Волков знаком с Беликовым.

– Разумеется, был знаком – стал бы я заглядывать в дверь к незнакомому человеку! – возмутился тот. – Нравы тут у нас простые, пролетарские, но не до такой же степени, в конце концов. Ах, бедный Сергей Иванович, это просто черт знает что такое! Кто же его убил?

Нестор Васильевич сказал, что ответить на этот вопрос он сейчас не может, поскольку и сам не знает. Но раз так вышло, не мог бы Александр Николаевич рассказать о знакомых штабс-ротмистра. Волков закивал: разумеется, разумеется, он расскажет, вот только вряд ли это чем-то поможет – среди знакомых Беликова, насколько ему известно, убийц не имелось.

Разговаривая, они вышли во двор, который как-то очень быстро стал заполняться народом. В доме, судя по всему, в основном жили русские. Мужчин среди жителей почти не было видно, похоже, все находились на службе. Зато женщин и детей было с избытком. Судя по всему, кроме Волкова все остальные уже были осведомлены о вчерашнем несчастье и оттого смотрели на пришельцев настороженно и со страхом. Среди детей Ганцзалин заметил вдруг маленькую узбечку, которую напугал вчера. Он подмигнул ей, та пискнула и спряталась за широкие материнские штаны. Потом, видимо, вспомнив, что она пионерка, нашла в себе силы все-таки выглянуть и посмотреть на китайца взглядом робким и в то же время сердитым.

Обсуждать интимные тайны покойного среди такой толпы показалось Нестору Васильевичу как-то не с руки, и он пригласил Волкова в квартиру Беликова. За неимением стульев – куда, кстати, делись стулья, на чем-то штабс-ротмистр должен же был сидеть хотя бы за обедом? – так вот, за неимением стульев Загорский и Волков сели на кровать, Ганцзалин же устроился на сундуке.

– Вы какой художник, – спросил Нестор Васильевич, – какого направления?

– Сложно так сразу определить, – задумался ташкентский Мефистофель. – Кубофутурист, я думаю, с легкими натуралистическими вкраплениями.

Загорский чуть заметно улыбнулся: любопытно было бы посмотреть. А он что – искусствовед? – заинтересовался Волков. Нет, он не искусствовед, он сыщик, но изобразительное искусство любит. Такой оригинальный человек, как Волков, наверняка должен быть весьма интересным художником.

– Ах ты, Боже мой, кто только у нас кому и чего не должен, – вздохнул собеседник. – Конечно, покажу вам свои картины. А сейчас давайте к делу, вы ведь допросить меня хотели?

Ну, не то чтобы допросить – допрашивает ГПУ[7]. Скорее уж расспросить, если он не возражает.

– С чего начнем? – деловито поинтересовался Волков, подтягивая на коленках сморщившееся трико.

Начать, по мнению Загорского, следовало с женщин. Была ли у Беликова пассия – вот вопрос. То есть понятно, что была, человек он хоть и немолодой, но яркий, женщинам всегда нравился. Речь о том, кто у него ходил в любовницах в последнее время.

– Думаете, нашего Сергея Ивановича убила его же собственная возлюбленная? – спросил Волков понимающе.

Ничего он не думает, просто эта самая возлюбленная наверняка была посвящена в тайны покойного, и если кто и знает что-то об убийцах, так это, скорее всего, она и есть. Волков задумчиво посмотрел куда-то вверх.

– Дамы, дамы, – сказал он, – ох уж эти дамы!

Неожиданно, не меняя задумчивого выражения лица, он тихонько запел:

– La donna è mobile…

Qual piuma al vento…

Muta d’accento –

e di pensiero…[8]

Загорский терпеливо ждал. Так же внезапно художник перестал петь и без улыбки поглядел на Нестора Васильевича.

– Была, – сказал, – была одна дама. Видел я ее пару раз, но нас не представили. А я и не хотел, знаете, зачем лезть в чужие дела?

– Что за дама? – спросил Загорский. – Молодая или не очень, русская или из местных?

Дама не так, чтобы очень юная, отвечал Волков, а, впрочем, скорее молодая, чем старая – за тридцать, но тридцати пяти еще нет. Русской он ее бы не назвал, но на узбечку не очень похожа. Скорее, туркменка. Довольно высокая, то есть по тутошним меркам страшила, здесь любят маленьких. Совершенно по пословице: мал золотник, да дорог. У него самого, понимаете ли, жена высокая, так туземцы над ним смеются – кого за себя взял, неужели поменьше найти не мог?

– Не знаете, где работает эта таинственная гостья? – спросил Загорский.

Где работает? Тут Волков ничего сказать не мог, не интересовался. Смог бы он ее узнать? Ну, разумеется. А зачем, простите, ему ее узнавать? Он ведь может просто нарисовать ее портрет.

– Боже мой, – сказал Нестор Васильевич и хлопнул себя по лбу. – Ведь вы художник, а я даже и не подумал. Конечно, портрет, это все упрощает. Сколько вам нужно, чтобы нарисовать нашу барышню?

Волков заявил, что за час вполне управится. Нестор Васильевич был очень доволен. Имея изображение любовницы штабс-капитана, они уже не будут двигаться вслепую. В конце концов, можно отдать его Зинкину, чтобы женщину искали уполномоченные.

Волков отправился работать, а Загорский и Ганцзалин пошли пообедать. Художник рекомендовал им очень приличную столовую неподалеку. Он съели плов, выпили чаю и вернулись домой. Там во дворе уже сидел Волков в своем неизменном берете. Вот, сказал он чрезвычайно довольный и повернул к ним холст. На холсте в загадочном беспорядке расположились разноцветные квадраты, треугольники, круги и ромбы.

– Это что? – оторопело спросил Ганцзалин.

– Это портрет, – отвечал Волков. – Я назову его «Портрет незнакомки на фоне убийства».

Несколько секунд он горделиво смотрел на вытянувшиеся физиономии Загорского и его помощника, потом понемногу стал меняться в лице и наконец спросил тревожно.

– Вам что же, не нравится, как я пишу? Картина недостаточно хороша?

Ганцзалин только зубами скрипнул. Более выдержанный Нестор Васильевич отвечал в том смысле, что картина прекрасна, однако найти по ней человека представляется совершенно невозможным.

– Вы полагаете? – смутился Волков. – Боже мой, но что же делать тогда? Я надеялся, что мой портрет «Неизвестная на фоне убийства» войдет в сокровищницу русского изобразительного искусства, а тут явились два сыщика и подвергают мое творчество необоснованной критике. А знаете ли, что меня хвалил сам Бурлюк? Да что Бурлюк, меня оба Бурлюка хвалили! Все три Бурлюка[9] меня хвалили и говорили, что в портретном ремесле нет мне равных со времен Леонардо да Винчи…

Нестор Васильевич поглядел на художника внимательно и заметил, что уголок рта у того как-то странно подергивается. Что такое, неужели приступ? Этого только не хватало – спасать полузнакомого человека, бьющегося в падучей. Но тут он взглянул в глаза Волкову и заметил там пляшущих чертенят.

– Вы разыграли нас? – спросил Загорский с облегчением.

Волков кивнул, улыбаясь.

– И у вас есть традиционный портрет этой дамы?

Художник молча протянул Загорскому альбомный листок, где карандашом была чрезвычайно натуралистично изображена восточная женщина лет тридцати – тридцати двух. Загорский некоторое время внимательно ее разглядывал.

– Любопытно, – сказал он наконец. – А вы рисовали как есть, ничего не меняли?

– Точность почти фотографическая, – отвечал Волков, – а в чем дело?

Нестор Васильевич заметил, что такая отчетливая прорисовка черт лица обычно бывает у человека, который занимается тяжелым физическим трудом или особенным образом тренируется. Волков с любопытством посмотрел на Загорского и сказал, что черты лица у Загорского тоже очень ясно выражены: они словно вырезаны в граните.

– Об этом я и говорю, – кивнул Загорский. – Едва ли наша барышня ворочает камни в каменоломне, значит, дело в тренировках. Хотел бы я знать, что она такое тренирует.

– Жесткий цигун[10]? – предположил Ганцзалин.

– Не исключено, – пробормотал Загорский, продолжая изучать рисунок. – Ладно, посмотрим, что это за леди Макбет такая.

– Да, – засмеялся Волков, – именно леди Макбет, совершенно точно вы определили ее суть. Ах, дамы, дамы, наше благословение и наше проклятие…

Художник снова начал мурлыкать арию герцога Мантуанского. Терпеливо дослушав последний аккорд, Загорский решил взять дело в свои руки.

– Дорогой Александр Николаевич, – сказал он, – вы нам чрезвычайно помогли. С вашего позволения, нам нужно кое-куда сходить по делам.

– Понимаю-понимаю, – воскликнул Волков. – Версии, вам нужно проверить версии! У вас наверняка уже есть подозреваемые. Что ж, не смею вас задерживать, а лучше вы задержите преступников!

Рассмеявшись своему нехитрому каламбуру, художник встал с кровати и церемонно поклонился – сначала Загорскому, потом Ганцзалину. Если вдруг он им понадобится, он их найдет. Точнее, наоборот, если они ему понадобятся, они его найдут… Одним словом, они поняли друг друга.

И Волков неожиданно легко выпорхнул из комнаты. Хозяин и помощник переглянулись.

– На главпочтамт, – скомандовал Загорский. – Если она там, мы ее сразу узнаем.

На конверте, который был у Нестора Васильевича, стоял штамп почтового отделения, откуда было отправлено письмо Беликова, так что гадать, куда именно идти, им не пришлось. Главпочтамт располагался на углу Крылова и Пушкинской, рядом с консерваторией. Редкие тополя на этой стороне улицы не защищали от прямых лучей солнца, и тротуар раскалялся так, что, казалось, можно на нем яичницу жарить.

– Яичницу жарить мы пока не будем, – решил Загорский, – а вот телеграмму, пожалуй, пошлем.

В здание он вошел один, оставив Ганцзалина печься на солнце. Окинул быстрым взглядом помещение с работниками и редкими посетителями и увидел сидящую за стойкой высокую женщину со строгим лицом.

Очередь Нестора Васильевича подошла через десять минут. Очаровательно улыбаясь, он навис над строгой барышней, протянул ей бланк, на котором значилось: «Туркестан, Ташкент, Главпочтамт». Текст телеграммы гласил: «В раю ужасно скучно. Облака жесткие, арфа, на которой приходится играть, расстроена и фальшивит. Апостол Петр на побывку не отпускает. Жалею о случившемся. Ваш Беликов».

Прочитав телеграмму, почтовая барышня подняла глаза на Загорского. В глазах этих плескалась тьма…

Спустя несколько секунд праздные зеваки, сидевшие на корточках возле здания консерватории, увидели, как дверь главпочтамта распахнулась, оттуда стрелой выскочила высокая женщина в платье и шароварах и сломя голову бросилась прочь. Следом за ней метнулся невесть откуда взявшийся китаец, в несколько прыжков догнал беглянку. Та заметалась между деревьями, но ловкий китаец не давал ей удрать и наконец окончательно прижал к тополю. Та развернулась и сверкнула на него обжигающим черным из глаз.

– Убью! – прошипела она…

Ганцзалин только ухмыльнулся и железной рукой вывернул ей запястье.

Когда Нестор Васильевич вышел из здания почты, глазам его представилось фантастическое зрелище. На другой стороне улицы, недалеко от консерватории, на горячих кирпичах тротуара лежал Ганцзалин. Верхом на нем сидела почтовая барышня. Коленом она упиралась китайцу в кадык, а правой рукой, видимо, пыталась выдавить ему глаз. Ганцзалин перехватил ее руку и сопротивлялся изо всех сил, но было видно, что надолго его не хватит.

Расстояние между почтой и сражающимися Загорский преодолел за несколько секунд. В прыжке он сбил женщину на землю и покатился вместе с ней по тротуару, стараясь, впрочем, не ранить и не травмировать слишком тяжело. Хорошее воспитание, однако, сыграло с ним злую шутку. Пока они катились, женщина так ткнула Загорского в живот твердым кулачком, что у него перед глазами поплыли звезды. Превозмогая боль, он попытался выкрутить ей руку. Однако та проявила необыкновенную ловкость и, вывернувшись, как змея, осыпала Загорского градом молниеносных ударов. Один из них достиг-таки его горла. По счастью, он пришелся вскользь, однако Нестор Васильевич закашлялся и вынужден был выпустить противницу.

Та воспользовалась моментом и ринулась прочь. Нестор Васильевич, продолжая кашлять, проводил ее оторопелым взглядом. Потом вернулся к Ганцзалину, который с трудом поднялся и сидел теперь прямо на тротуаре, ошалело глядя перед собой.

– Ты стареешь, дружище, – сказал Нестор Васильевич, – с тобой справилась женщина.

– На себя посмотрите, – огрызнулся Ганцзалин.

Загорский помог ему подняться. Под глазом у помощника наливался огромный синяк.

– Ты цел? – спросил Нестор Васильевич с некоторой тревогой.

– Там видно будет, – проворчал Ганцзалин.

Несколько секунд они мрачно смотрели друг на друга.

– Похоже, этот противник нам не по зубам, – наконец сказал Нестор Васильевич. – Надо бы обзавестись оружием.

Глава четвертая. Жизнь и смерть красноармейца

«Дорогая моя и разлюбезная мамаша Капитолина Александровна!

Так что пишет вам с оказией сын ваш, красноармеец Пухов, стоя в ночи на станции Туркестан в далекой от родного нашего села Кри́вичи жаркой туркестанской сторонке. Страна эта, дорогая моя мамаша, не похожа на то, что вы видели в предыдущую свою жизнь, и не дай вам, конечно, Бог такого увидеть и в будущем. Здесь кругом целыми днями жаркое лето, солнце печет до мозгов, а воды в пейзаже почти никакой, только из железного бака, да и то по приказанию командира, товарища Веретенникова. Цветет эта вода безбожно, и хотя ее всегда надо кипятить, но все равно очень я опасаюсь происхождения от нее чумы, холеры или других, неизвестных науке заболеваний.

По всему периметру обступают наш паровоз степи и пустыни, шипят змеи и как бешеные скачут козлы, называемые для красоты речи сайгаками. Обычные козлы тут тоже имеются, но в гораздо меньшем количестве, а все больше овцы и зачем-то верблюды. Верблюд, разлюбезная мамаша, это такой лошадиный ублюдок, по виду как будто собрались со всей деревни мужики и мутузили его весь вечер, а потом отпустили душу на покаяние. Описать его человеческим языком нельзя, а другим, извините, не решаюсь. На спине у него две кочки, и если влезть между ними, он так сдавит, что хоть караул кричи. Кроме того, далеко и метко плюется, часто попадая в морду лица. Меня это несчастье не коснулось, поскольку сызмальства вашими заботами рос юрким и смышленым, а некоторые другие красноармейцы, не такие грамотные, исплеваны были до насквозь. Зачем в хозяйстве такая скотина, никак не пойму – разве что для борьбы с мировой контрреволюцией, и то вряд ли. Ходят, однако, слухи, что с него стригут теплую шерсть, полезную от ревматизмов, молоко пьют, а жареное мясо пускают в прожор. Что ж, очень может быть. Места тут насквозь татарские, а они, известно, едят все, даже коней с верблюдами, а вина при этом никакого нет или, может быть, от трудового народа прячут.

Как меня забросило в такую даль, об этом, мамаша, отдельный и обстоятельный разговор. Скажу только, что благодаря своей грамотности попал я в охранную команду, а везем мы ценную книгу, по которой все на свете татары молятся своему татарскому Богу. Раньше книга эта лежала в городе Уфе, теперь, значит, пришло ей время сдвинуться к югу, в город Ташкент, а нам – вместе с ней. Не знаю, зачем ее охранять и кому такое добро кроме татар надобно, но сказано охранять – будем охранять хоть до наступления мировой революции (по-вашему, мамаша, это все равно как второе Пришествие).

Вообще страна тут исключительно татарская, хотя и православные попадаются. Комиссары, как и положено, все больше из жидков, но наш товарищ Веретенников – такой русский человек, что хоть кол на нем теши и гвозди из него делай. Очень это положительный и свойский командир, хотя и строгий. Совсем не забалуешь у него – как начнет орать, волосы дыбом. Слава, думаешь, тебе, Господи, что сейчас не военный коммунизм и к стенке просто так за здорово живешь любого-всякого уже не прислоняют, а только особо отличившихся. Пиф, как говорится, паф и ой-ей-ей – вот тебе и весь разговор. Ну, да нам с такими не по дороге, поскольку нам революция – мать родна.

Племена тут живут тоже татарские, но между собой по названиям различаются: есть киргизы, есть кайсаки, узбеки есть и прочие разные тюркмены. Все почти ходят в халатах и малахаях, а бабы не только в платьях, но в штанах под ними. Некоторые бабы также закрывают накидкой волосы, это называется чадра, а другие – и все лицо вместе с телом до колен, это есть паранджа. Из-за этого никак нельзя понять, красивая перед тобой или так, оторви и брось. И даже, говорят, при свадьбе женихи сами не знают, кого им сосватали. И только уже обженившись, понимают, какой выпал на их долю удивительный крокодил. По этой грустной причине многие здешние мужчины имеют по две, три и более жен, так как пытаются всякий раз угадать красивую, но никак не могут.

Что же касаемо нашего задания, то оно довольно-таки секретное, чтобы не прознали враги мировой революции. Вам же я об этом пишу, как вы есть моя мамаша и от вас у меня секретов никаких нет и быть не может, поскольку вы через меня тоже стали не обычная крестьянка, а сроднились, если можно так сказать, с мировым пролетариатом.

Еда здесь также хорошая, нажористая. Больше всего любят плов, разные баурсáки и лагмáн. Это вроде нашей лапши, но сытная, с мясом. Мяса тут едят много, и чего бы его не есть, если оно ходит вокруг на четырех ножках, мекает и само просит, чтобы его съели. От здешнего киргиза слышал я такую присказку. Среди всех, кто ест мясо, киргизы в мире на втором месте. А кто на первом? Волки. Мне это совсем не смешно кажется, но сами киргизы радуются, как дети, как будто кто больше мяса съест, тот и в рай попадет без пропуска.

Саму книгу, которую везем, нам не показывают, ее в особом ящике хранят. Сопровождают нас несколько ученых татар, среди которых главный Ризá[11] и один еврей, фамилия Шмит[12]. Этот еврей, видя мою грамотность, объяснил, что книге этой уже тысяча с лишком лет, поездила она по всему миру, а теперь на родину возвращается. Написал ее Магометов зять, Хали́ Осмáн[13]. Потом злые люди этого Хали убили, а кровь его попала на страницы книги, и оттого книга эта у татарских племен считается первой и главной среди всех книг. Зачем такую книгу отымать у наших татар в Уфе и отдавать другим татарам, ташкентским, этого я понять не могу. Еврей Шмит на это говорит, что традиция и уважение, и что раньше много веков книга эта лежала как раз-таки у ташкентцев в городе Сморкáнд[14]. В Сморканде этом есть могила местного святого, который при жизни ее у себя хранил и после смерти пожелал, чтобы она его не покидала…»

– Пухов, – позвал Веретенников. – Слышь меня, Пухов?!

Пухов оторвался от письма, поднял голову.

– Что-то подозрительно тихо вокруг. Сходи обойди вагон, глянь, все ли в порядке. Фонарь возьми, а то темно на улице – хоть глаз выколи.

Пухов кивнул, сказал «слушаюсь», взял со стола английский фонарь, встал, одернул гимнастерку, прошел к выходу. Выпрыгнул из вагона в черную, теплую как летняя вода, темноту. У них в средней полосе если на улице темно – то, значит, холодно и уж по меньшей мере прохладно. А здесь воздух и ночью такой теплый, что кожа его не чувствует. Дневной жары нет уже, но тепло, тепло, и весь ты растворяешься в этой теплоте.

Пухов услышал шорох за вагоном – как будто какое крупное животное пробежало: то ли волк, то ли козел. Положил ладонь на кобуру, расстегнул, ощутил под рукой прохладу нагана. Им кроме винтовок в этот раз выдали и наганы. Винтовка хороша на открытых пространствах, во время боя, а когда помещение небольшое, действовать наганом сподручнее. Выхватил, пах-пах! – кончено дело.

Хотел обойти вагон, но передумал. Нырнул прямо под него, между колесами, но сразу на другой стороне вылезать не стал, затих на минуточку. Ждал. Если есть кто, рано или поздно себя объявит.

И точно. Не так увидел красноармеец Пухов, как почувствовал – с той стороны вагона пробежала неслышная тень. А вот мы тебя сейчас…

Ловко выскочил из-под вагона, наставил наган в спину темной тени, скомандовал негромко:

– Стоять! Руки!

Тень застыла.

– Руки! – повторил Пухов. Злоумышленникам такой окрик обычно сильно не нравится, это значит, что он, красноармеец Пухов, в любой миг готов открыть стрельбу по врагам мировой революции.

Тень подняла руки вверх. Но как-то неуверенно подняла, боязливо.

– Повернись, – велел Пухов.

Тень медленно повернулась. Луна светила слишком слабо, чтобы разглядеть лицо, но что-то в очертаниях тени показалось ему подозрительным. Какая-то неправильная была эта тень, ни на кого не похожая.

Пухов включил фонарь, свет ударил в зажмурившуюся физиономию. Пухов ахнул.

– Баба, – сказал он удивленно, и тут же поправился: – Девка!

Чадра покрывала голову девушки, но не закрывала ее лица. Лицо это было нежным, юным и уж точно не мужским.

– Ты что тут делаешь? – Пухов фонарь чуть притушил, сам подошел поближе. – Что рыскаешь возле особого объекта? Тут девкам нельзя, слышишь меня или нет?

Она смотрела на него, изогнув длинную шею и слегка прикрыв лицо ладонью, сквозь растопыренные пальцы видны были черные, как ночь, глаза. Пухов почему-то подумал, что трудно человеку без женщины, и что даже тут, в Туркестане, среди явных татар, попадаются очень милые собой девушки. И, может, хорошо, что они тут только ненадолго остановились, а скоро уже будут в Ташкенте, отдадут бусурманскую книгу и с Богом поедут обратно в Оренбург, где все понятно и кроме всем известных татар и башкир полно также русских баб и девок, женись на любой – не хочу.

– Ты чего тут? – повторил он, делая еще шаг вперед. – Заблудилась, что ли? Как звать?

– Нурудди́н, – отвечала та, и свет отразился от белых зубов. Воображение мгновенно дорисовало губы – красные, зовущие, желанные.

– А меня Пухов, – хриплым голосом сказал красноармеец, шагая еще немного вперед и оказываясь к ней совсем близко. – Василий, стало быть, Тимофеевич. Ты вообще как – замужем или свободная? Муж у тебя есть?

Она молчала и смотрела все так же – лукаво и зовуще. Глаза ее, привыкшие к свету, уже не щурились и казались огромными, нечеловеческими. В таких глазах хотелось утонуть, а еще губ ее хотелось – красных, жарких, и всего тела – гибкого, стройного.

Сам не заметил, как обнял ее, как притянул к себе. Она не сопротивлялась, засмеялась только – смехом лунным, переливчатым. И смех это вошел в сердце красноармейца Пухова длинным стальным лезвием. Сердце дернулось на этом лезвии, как рыбка на крючке, но соскочить не смогло и облилось багряной горячей кровью. Пухов изогнулся, хрипнул два раза и закрыл глаза. Но упасть никак не мог, держало его длинное холодное лезвие. И напоследок еще услышал красноармеец, угасая:

– Убрать падаль!

Василий Тимофеевич Пухов уже не видел, как люди в халатах, папахах и лисьих малахаях повалили к вагону, ворвались внутрь, наставив на красноармейцев и ученых татар пистолеты, как поднял голые руки, сдаваясь, сам товарищ Веретенников, а за ним и прочие красноармейцы, потому что какая бы ни была ценная книга, а жизнь дороже. Ничего этого не видел красноармеец Пухов, потому что душа его отлетела в иные края, туда, где нет ни винтовок, ни наганов, ни воздыхания…

Глава пятая. Свидетели Пророка

Начальник уголовного розыска Михаил Максимович Зинкин глядел на них изумленно.

– Помилуйте, товарищи, – сказал он, – или господа, уж и не знаю, как после такого вас величать. О каком оружии речь? Все оружие у меня подотчетно, меня же за такое под суд отдадут и будут правы. Вы про высшую меру что-нибудь слышали? Статья 33 УК РСФСР, пункт о должностных преступлениях. Я, извините, не дитя до восемнадцати лет и не беременная женщина, мне снисхождения не будет.

Загорский кивнул. Это, разумеется, понятно, но ведь надо и то иметь в виду, что враг, с которым они схлестнулись, обладает чрезвычайной общественной опасностью. И если им не защититься сейчас, так их сегодня вечером, много – завтра, найдут с отрезанной головой, все равно как бедного Мишеньку.

Зинкин на такое только руками развел. Ну, уж пусть не преувеличивают, в самом-то деле! Одно дело – Мишеньке горло перерезать, и совсем другое – им. Он сильно извиняется, но они, судя по всему, сами кому угодно горло могут перерезать. Если доведется, конечно.

Нестор Васильевич, однако, комплимента не принял. Мы, сказал, сами все о себе знаем и никого, в сущности, не боимся, кроме ГПУ, которого, на самом деле, мы тоже не боимся. Но противник, с которым в этот раз пришлось столкнуться, опасен чрезвычайно, и голыми руками его не взять.

– Да что за противник-то? – не выдержал Зинкин. – Как его хоть звать, этого противника?

– Пока не знаем, – отвечал Загорский, – но узнаем очень скоро, не сомневайтесь. Если, конечно, он до этого нас не прикончит.

Зинкин пожал плечами.

– Если враг так опасен, так расскажите, что знаете, пошлем на его захват группу уполномоченных.

– Все ваши уполномоченные вернутся к вам вперед ногами, – сухо отвечал Нестор Васильевич. – Уж поверьте моему опыту. Это ужасный человек, даже вы с вашим богатым опытом не можете осознать, насколько он опасен. Больше того скажу, за его спиной может стоять некая тайная организация.

Зинкин молчал, барабаня пальцами по столу. Так что, в конце концов, они предлагают?

– Мы сами займемся убийцей, однако нам нужна защита, – сказал Загорский.

Начальник УГРО наконец не выдержал: да ведь он же говорит им, что не имеет права выдавать оружие, да и на каком основании?! Нестор Васильевич холодно отвечал, что они не просят об оружии. Просто они предупреждают Михаила Максимовича, что будут вооружены. На всякий случай.

Зинкин только руками развел. Они могут говорить, что хотят, но, если их возьмут с оружием, или оружие это они используют, пусть пеняют на себя. Он их спасать не станет.

– Договорились, – сухо сказал Загорский. Подумал секунду и спросил: – Что вы намерены делать с телом Беликова?

Зинкин удивился: а что с ним можно делать – похороним. На кладбище, как и всех.

– Дело в том, что мой покойный друг был православным человеком, – сказал Нестор Васильевич. – Я уверен, он хотел бы, чтобы его отпели по православному обряду.

Начальник УГРО рассердился не на шутку. У них тут в разгаре антирелигиозная кампания, а они будут всех отпевать по православному обряду? Может быть, Загорский велит еще призвать муллу, буддийского цадика и раввина? Раввина не надо, холодно отвечал собеседник, обойдемся как-нибудь без раввина. Но такая малость, как отпеть человека согласно его вере – почему большевики этому препятствуют?

– Потому что религия – опиум народа, – заметил Зинкин раздраженно. – И это не я сказал, а Карл Маркс. А, впрочем, черт с вами, делайте, что хотите!

– Отлично, – кивнул Загорский. – Я слышал, у вас тут епископом служит знаменитый хирург Войно-Ясенецкий. Где я могу его увидеть?

– В Москве, в ГПУ, – хмуро отвечал Зинкин. – Там в отношении него сейчас идет следствие.

* * *

Домой Ганцзалин и Загорский возвращались в молчании. Наконец помощник не выдержал.

– Зачем вам нужен Войно-Ясенецкий?

– Во-первых, хотел повидаться, – отвечал Нестор Васильевич безрадостно. – Во-вторых, он тут живет уже шесть лет. Он многих знает, его многие знают. Он мог бы нам помочь. Но на нет, как говорится, и суда нет. А прямо сейчас займемся оружием. Пока нас не перестреляли, как куропаток.

– Где же мы возьмем оружие? – недоуменно спросил Ганцзалин. – Ограбим красноармейскую часть, что ли?

– Гражданская война закончилась совсем недавно, наверняка оружия ходит много, просто его не видать.

– И где его искать? – не унимался егоринский помощник, – не на базаре же…

Нестор Васильевич задумался на секунду, потом кивнул – почему бы и нет? Пожалуй, что именно на базаре. Ганцзалин саркастически улыбнулся – в каких же рядах? Среди фруктов, мяса, пряностей, еще где-то?

– Ряды не важны, – отвечал Загорский, – важен продавец.

– При нем будет табличка «Продаю оружие холодное, горячее и теплое?» – Ганцзалин скорчил ироническую физиономию. Нестор Васильевич посмотрел на него укоризненно.

– Нет. Он будет продавать что угодно, но не будет заинтересован в продажах. Потому что его видный всем товар – лишь прикрытие для его настоящего дела. Видимый товар может весь сгнить, это не принесет ему серьезного убытка, потому что один проданный пистолет покроет всю его дневную выручку. Поэтому искать надо торговца, товар которого будет или самым дорогим, или самым дешевым. Конечно, полной гарантии тут никто не даст, но если у кого и есть оружие, то именно у него. Или, по меньшей мере, он знает, где его купить.

– Тогда на базар? – сказал Ганцзалин.

Загорский кивнул – да, на базар. Но сначала забежим домой на минутку…

Неприятное предчувствие посетило их, когда они вошли во двор беликовского дома. Предчувствие это тут же и подтвердилось. Откуда ни возьмись подошла к ним девочка-пионерка со сливовыми глазами и сказала, глядя Ганцзалину прямо в лицо:

– У вас гости.

– Что за гости? – спросил Загорский.

Но девочка на него даже не посмотрела. Еще несколько секунд она глядела в лицо Ганцзалину, потом развернулась и пошла прочь.

– Гости так гости, – озабоченно сказал Нестор Васильевич, – ножи при тебе?

Ганцзалин молча кивнул: с метательными ножами он не расставался. Сыщики быстро прошли через двор и вошли в дом. На двери, ведущей в комнату Беликова, висела бумажка, на которой было криво выведено карандашом: «Надо поговорить». Нестор Васильевич бросил на Ганцзалина быстрый взгляд, у того ножи из рукавов скользнули в ладони. Китаец встал сбоку от входа, Нестор Васильевич толкнул дверь – он не сомневался, что она открыта.

Так оно и вышло. После толчка дверь медленно отворилась…

На Загорского вытаращенными глазами глядел художник Волков. Он стоял посреди комнаты, запрокинув голову чуть назад, белки его сияли, как у негра. Но удивительно было не это. Удивительно было, что у художника появилась третья рука, она держала возле горла Волкова длинный острый нож.

– Переговоры! – сказала рука и прижала нож чуть плотнее к волковскому горлу. Казалось, надави еще чуть-чуть, и из-под лезвия выступит кровь.

– Переговоры, – согласился Загорский.

– Оружие на пол, – сказала рука.

– Отпустите сначала художника, – попросил Нестор Васильевич. – Он тут совершенно ни при чем.

– Я знаю, – сказала рука. – Он гарантирует мою безопасность. Если захотите меня убить или схватить, он умрет.

– Мы не тронем вас, слово дворянина, – отвечал Загорский.

Рука хмыкнула, но нож опустила. Волков судорожно выдохнул. Тут же Ганцзалин поднял руки, показал свои ножи и уронил их на пол. Из-за плеча Волкова показалось лицо. Это лицо они уже видели сегодня, это было лицо той самой почтовой барышни, которая так ловко сбежала от них утром. Ганцзалин инстинктивно коснулся синяка под глазом, но Загорский даже бровью не повел.

– Александр Николаевич, вы можете идти, – сказал он негромко.

– С вашего позволения, – хрипло пробормотал Волков, нетвердым шагом двинулся к дверям и спустя несколько секунд исчез.

– Не вызывайте, пожалуйста, милицию, – вслед ему сказал Загорский и осторожно повернулся к почтовой барышне. – Итак, товарищ Рахимова, чем могу служить?

Барышня неприятно оскалилась: вы уже и фамилию мою знаете? Нестор Васильевич пожал плечами: задачка для первого класса. Когда он явился на почту, на стойке рядом с ней стояла табличка с ее именем и фамилией. Или они не настоящие, и ее следует звать как-то иначе?

– Зовите меня Джамиля́, – отвечала женщина.

Не дожидаясь приглашения, она опустилась на сундук. Ганцзалин и Загорский переглянулись, потом осторожно уселись на кровать, готовые, впрочем, в любой момент вступить в бой. Несколько секунд они молча разглядывали Джамилю, потом Нестор Васильевич спросил:

– Кто вы и почему убили Беликова?

Руки Джамили, до этого спокойно лежавшие на коленях, дрогнули.

– Я не убивала полковника, – сказала она.

Лицо Загорского саркастически скривилось – вот как? А кто же, позвольте узнать, его убил?

– Я не знаю, – отвечала Джамиля. – И тоже очень хотела бы это выяснить.

Загорский сдвинул брови. Интересно было бы узнать, зачем госпожа Рахимова вскрыла письмо Беликова?

Джамиля несколько секунд молчала, опустив глаза. Потом взглянула прямо в лицо Загорскому и подведенные ресницы ее дрогнули. Тот невольно отвел глаза.

– Я должна кое-что рассказать о себе, иначе многое будет неясно.

История Джамили оказалась одновременно простой и удивительной. Она родилась в семье бедных дехкан[15], рано осталась сиротой – родители погибли от холеры. Богатый дядя, взявший Джамилю на воспитание, был суров с ребенком. Она не выдержала и сбежала с бродячей труппой казахского театра. В театре она исполняла разные мелкие роли и занималась всякой подсобной работой. Ей нравились мужчины-актеры, а в одного она даже влюбилась. Это был высокий статный красавец, громкоголосый и важный, как павлин. Он тоже обратил внимание на рано расцветшую девочку и после недолгих ухаживаний овладел ею. Он был настырен и груб, и физическая близость показалась ей ужасной. Добившись своего, возлюбленный потерял к ней интерес. Джамиля, как это бывает, винила во всем себя, думая, что она глупа и непривлекательна. К счастью, вскоре она встретила суфийского наставника Хидра, который был кутбом, то есть верховным главой ордена Черных дервишей.

Хидр взял Джамилю в ученицы, и она стала его мюри́дом[16]. Хидр оказался необыкновенным человеком – мудрым, добрым. Говорили, что он может творить чудеса, может мгновенно переноситься из одного места в другое и даже быть одновременно в нескольких местах. Некоторые считали его бессмертным[17], поскольку, по их словам, он совершенно не изменился внешне за последние тридцать лет. Это было приятно слышать, но если бы даже Хидр и не был чудотворцем и ничего такого не умел, Джамиля все равно почитала бы его лучшим из людей. Потому что именно он помог ей понять себя, избавиться от страха и стать свободной.

Джамиля училась у Хидра тайной суфийской науке приближения к Всевышнему и единения с ним, прошла ряд стоянок и состояний – так называются ступени суфийского совершенствования. Со временем Хидр отослал ее в Индию – овладевать тайнами тамошних мистических учений и индийскими боевыми искусствами. Спустя пять лет она вернулась в Туркестан, владея навыками идеального шпиона. Ей хотелось полностью уйти в самосозерцание, ей хотелось единения с Всевышним, но наставник сказал, что есть много дел в миру, которыми ей предстоит заняться во имя их суфийского братства и веры. Она не спорила: ради учителя она была готова на все.

– И одним из таких дел оказался Беликов, – голос Загорского звучал утвердительно, он не сомневался в ответе.

– Можно так сказать, – слегка поколебавшись, отвечала Джамиля. – Полковник был близок к великому князю Николаю Константиновичу, тот оставил ему свой зашифрованный дневник.

Правда, как выяснилось, княжеские записки попали к Беликову не сразу. Князь скончался в 1918 году, а Беликов в это время как раз воевал под началом Колчака, потом Каппеля и Войцеховского. Когда белогвардейцы были разгромлены окончательно, Беликов вернулся в Ташкент, где зажил тихой незаметной жизнью, стараясь, чтобы никто не узнал о его белогвардейском прошлом. Но черные дервиши, разумеется, знали. Более того, они знали, что за долгие годы жизни в Туркестане князь собрал у себя некоторые мусульманские святыни. По мнению Хидра, в дневнике могло содержаться указание на то, где хранятся эти святыни. Джамиля должна была войти в контакт с Беликовым и забрать у него записки великого князя. В обычной жизни она работала на Ташкентском почтамте – ее учитель полагал, что миром владеет тот, кто владеет информацией, а главная информация шла именно через почту и телеграф.

Конечно, можно было бы просто украсть дневник у полковника. Но Джамилю смущал тот факт, что он зашифрован. Мастеров по дешифровке в братстве не было, а обращаться к посторонним было крайне рискованно. Когда Джамиля вскрыла письмо Беликова к Загорскому, то решила дождаться, пока московский специалист не приедет и не расшифрует содержание княжеских мемуаров. И вот тогда уже можно было бы украсть и дневник, и расшифровку. Однако она просчиталась. Кто-то неизвестный убил Беликова и украл дневник как раз перед тем, как в дом его явились Загорский и Ганцзалин.

Когда Нестор Васильевич пришел на почтамт и попросил ее передать удивительную телеграмму, Джамиля поняла, что она раскрыта, и запаниковала. Более того, она поняла, что ее подозревают в убийстве Беликова. Именно поэтому она сбежала, вместо того, чтобы спокойно поговорить с Загорским. Но потом, слегка поразмыслив, она поняла, что нелегальное положение сильно осложнит ей жизнь, и решила все-таки побеседовать с московскими гостями.

С минуту Нестор Васильевич рассеянно молчал, поглядывая на Джамилю. Потом выпрямился и сказал:

– Вы чего-то не договариваете. Но чего именно? Я мог бы предположить, что вы мне солгали – насчет Беликова. Но ведь кто-то же убил и юродивого Мишеньку. Я не верю, чтобы у правоверного поднялась на такое рука, это великий грех. Кроме того, я своими глазами видел женщину, которая стояла во дворе дома, а потом привела сюда милиционеров и пыталась выдать нас за убийц. Не сомневаюсь, что с вашей подготовкой вы могли бы быстро и незаметно убить полковника и обстряпать все дело так, что даже я не отличил бы убийства от самоубийства. Я полагаю, что насчет убийства вы мне не врете. Но вы и не договариваете чего-то. Вы пришли ко мне не потому, что меня испугались. Вам что-то нужно от меня, не так ли?

Джамиля криво улыбнулась и кивнула головой.

– Вы хороший психолог, и вы, конечно, правы. Если бы я на самом деле боялась вас, мне проще было бы вас убить. Нет, я не говорю, что это было бы просто, – поправилась она, перехватив свирепый взгляд Ганцзалина. – Но это было бы проще, чем вести с вами переговоры.

– Так что вам нужно? – спросил Загорский.

– Вы слышали что-нибудь про Коран Усмана? – спросила Джамиля.

Разумеется, Загорский слышал. Некоторое время знаменитая книга странствовала по свету, потом осела в Самарканде. Оттуда ее в конце девятнадцатого века вывез завоеватель Средней Азии генерал Кауфман и отправил в дар Императорской публичной библиотеке. В конце 1917 года мусульмане Петербурга обратились к правительству большевиков, чтобы святыню вернули мусульманам. Коран был отправлен в Уфу, национальному парламенту мусульман Внутренней России и Сибири.

– Все верно, – кивнула Джамиля. – Однако есть одна деталь, которой вы не знаете. В этом году мусульмане Туркестана попросили вернуть им Коран Усмана. Советское правительство удовлетворило их просьбу. Священную книгу в специальном вагоне отправили в Ташкент, чтобы потом доставить в Самарканд. Но до Ташкента святыня не доехала. Вагон был ограблен, Коран украден.

– Когда это случилось? – спросил Загорский.

– Сегодня, – отвечала Джамиля. – Точнее, сегодня об этом стало известно.

Загорский задумался.

– Да, – сказал он, – весьма дерзкое ограбление. Наверняка это удар по всему мусульманскому миру.

Джамиля смотрела прямо на него.

– Вы даже не представляете, какой это удар и какой опасности подверглись из-за этого все мусульмане, – сказала она. – Коран Усмана – единственная святыня, которая способна уничтожить мусульманский мир. Если она попадет в недобрые руки, конечно.

– Нельзя ли поподробнее? – заинтересовался Нестор Васильевич.

По словам Джамили, дело обстояло следующим образом. Предание гласит, что Коран диктовался Пророку на протяжении десятилетий – если быть точным, в течение двадцати трех лет. Мухаммед (да благословит его Аллах и приветствует), как известно, был неграмотным и позже пересказывал божественное откровение по частям своим грамотным сподвижникам, которые и записывали его слова. Со временем откровения составили большую книгу. Некоторые из них повторяли друг друга, некоторые противоречили ранее сказанному. Всякий правоверный знает, что Коран Пророку диктовал архангел Джибриль[18]. Однако еще при жизни Мухаммеда стали ходить еретические слухи, что не всегда диктовавший ему был архангелом. Под покровом ночи, прячась за голосом Джибриля, сходил к Пророку отец всякой лжи и властелин злых духов Ибли́с. Он провозглашал лукавые и хитрые вещи, часть из которых проникла в первые тексты откровения. Опять же, согласно преданию, халиф Усман отринул демоническое и отобрал боговдохновенное. Но выбор его пришелся не всем по душе. Многие чтецы Корана возмутились и потребовали вернуть отринутое на место, полагая отброшенное подлинным гласом Всевышнего. К ним присоединился даже ближайший сподвижник Мухаммеда, выдающийся мусульманский ученый и правовед ибн Масу́д. Оппоненты халифа Усмана не желали терять уже имеющееся.

– И тогда, согласно легенде, халиф Усман принял соломоново решение, – продолжала Джамиля. – В том экземпляре, который он оставил себе, он сохранил отвергнутое. Но не в главном тексте. Он записал отвергнутое мелким почерком невидимыми письменами. При определенных условиях письмена эти могут стать видимыми. Но если их прочитают, они ввергнут в соблазн и рассеяние всех мусульман, ибо в письменах этих нет единства, и они несут человечеству опасное и разрушительное знание. Так гласит легенда.

С минуту они молчали.

– Насколько мне известно, в мусульманском мире и без того нет единства, – осторожно начал Нестор Васильевич. – Сунни́ты, шии́ты, исмаили́ты, алеви́ты, хариджи́ты и прочие, не говоря уже про вас, сýфиев. Между вами, насколько я знаю, нет конфессионального мира, и многие вопросы вы толкуете по-разному.

Джамиля усмехнулась.

– Это правда, – сказала она. – Сунни́ты не терпят шиитов, дамийи́ты спорят с йафури́тами, а нас, тасаввýф[19], и вовсе считают еретиками. Однако все же поклоняемся мы единому Богу и Мухаммеда признаем его Пророком, мы все, в конечном счете – народ ислама. Но представьте, что будет, если скажут, что у Всевышнего есть товарищи, что не пречист Он, что есть у Него дети, скажем, дочери, что следует поклоняться кому-то кроме Него, что всех, кто не мусульманин, следует уничтожать на месте, не дожидаясь, пока это сделает в Последний день сам Аллах – и даже куда более страшные вещи. Это уничтожит ислам, который мы знаем. Что возникнет на его месте, как это отразится на человечестве? Не объявят ли мусульмане газават всему миру? Вот поэтому необходимо найти Коран Усмана и вернуть его на место, в усыпальницу Ходжи Ахрáра, где он хранился столетиями.

– Почему вы называетесь Черными дервишами? – неожиданно спросил Загорский.

– Потому что черный цвет для суфиев – цвет Аллаха, цвет окончательной истины. И наша задача эту истину хранить и охранять человечество от лжи и соблазна. Так, во всяком случае говорит мой мурши́д[20] Хидр. Мы, может быть, и еретики, но ислам нам дорог не меньше, чем любому сунниту. Нам не так важен шариáт, но ведь Аллах превыше всего, даже и шариáта. Мы свидетели Пророка с первых его шагов к истине, мы люди скамьи[21], мы присутствовали при зарождении ислама, и мы не дадим ему разрушиться просто так – а с ним – и всему остальному миру.

– Значит, святыня украдена, и вы хотите, чтобы мы с Ганцзалином ее вернули? – подытожил Нестор Васильевич.

Джамиля лишь молча наклонила голову. Загорский подумал и сказал, что все это не так просто. Во-первых, он должен найти убийцу Беликова… Убийца, перебила его Джамиля, никуда не денется. Рано или поздно они достанут его хоть с того света. Увы, полковника это назад не вернет. Поэтому не важно, когда будет найден убийца. Но очень важно как можно быстрее найти Коран – пока он не ушел за границу, откуда вытащить его будет гораздо сложнее.

– Почему вы сами этим не займетесь? – спросил Нестор Васильевич. – Вы прекрасно подготовлены, у вас имеются шпионские навыки…

– Тут недостаточно быть шпионом, – отвечала Джамиля. – Тут нужен ум детектива. Я полагаю, нам несказанно повезло, что вы и ваш товарищ оказались здесь в столь драматический момент. Об исчезновении книги пока знает только крайне узкий круг лиц. Очень важно, чтобы эта весть не стала всеобщим достоянием. Это вызовет смятение и страх среди простых правоверных. Это будет расценено как Божья кара, это ввергнет людей в уныние. И это еще одна причина, чтобы найти Коран как можно быстрее.

Тут Джамиля умолкла и после короткой паузы проговорила торжественно.

– И мы не постоим за наградой.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся Загорский. – Но для расследования такого дела нам понадобятся довольно широкие полномочия.

– О полномочиях не беспокойтесь, о них позаботится наше братство. Это довольно влиятельная организация, имеющая своих людей почти везде.

Загорский не стал вдаваться в подробности, задумчиво посмотрел на Ганцзалина, потом на Джамилю и сказал: – Вы не оставите нас на минутку вдвоем? Нам надо посоветоваться.

Джамиля молча и бесшумно выскользнула из комнаты. Нестор Васильевич посмотрел на хмурого Ганцзалина:

– Ну, что скажешь, мусульманин[22]?

Глава шестая. Рандеву с предателем

Злополучный вагон, где везли драгоценный Коран Усмана, осиротело стоял на запасных путях станции Туркестан. Произошедшее держали пока в строжайшей тайне, только отбили телеграмму наркому по делам национальностей товарищу Сталину. Сопровождавшие книгу ученые, богословы и охранное подразделение так и жили пока в вагоне на станции Туркестан.

Загорский отправил Ганцзалина рыскать по окрестностям и опрашивать местных жителей, сам же сел беседовать с руководителем делегации – муфтием Ризаитди́ном Фахретди́новым, а также деканом историко-филологического факультета Александром Шмидтом, сопровождавшими перевозку драгоценного груза.

– Сколько их было? – без всяких предисловий спросил Нестор Васильевич.

– Кого – их? – переспросил Фахретдинов, по виду классический муфтий с седой бородкой, усами подковой, в очках и круглой черной тюбетейке.

– Налетчиков.

Фахретдинов и Шмидт переглянулись.

– Сложно сказать, – неуверенно выговорил Шмидт, пощипывая седеющую бороду. – Трудно считать, когда на тебя наставлены винтовки и револьверы.

– Семь человек, – в разговор вмешался сидевший у входа начальник охраны Веретенников. – Но это в вагоне. Кто-то оставался и снаружи. Судя по следам на земле, всего налетчиков было человек десять-одиннадцать.

– Целый отряд, хотя и небольшой, – Загорский внимательно посмотрел на Веретенникова. – А сколько у вас было охраны в этот момент?

– Я и три красноармейца, – отвечал комиссар. – Судя по всему, Пухов в тот момент был уже мертв.

При этих словах взгляд его потемнел, на лице обозначились желваки.

– Как были одеты нападавшие?

– Халаты, серые чалмы и малахаи, шаровары, остроносые сапоги, – перечислял комиссар. – Одним словом, басмачи. Я их знаю, во время Гражданской воевал с курбаши из армии Мадамин-бека.

Слова о басмачах несколько озадачили Загорского.

– Опять басмачи, – сказал он. – В этой области их как будто уже не осталось.

Шмидт кивнул, сказал, что действительно, остатки басмаческих банд еще могут встречаться где-нибудь в Ферганской долине, но ни в Ташкенте, ни в этой части Туркестана их нет. Тогда вопрос: откуда же и зачем они тут взялись? Ответ очевиден: ограбление неслучайно, работали они по наводке.

– Да, – согласился Фахретдинов, – похоже, эти греховодники искали именно Коран. Они открыли ящик, посмотрели и лишь потом вынесли его прочь.

Загорский поинтересовался, не пытались ли организовать погоню?

– Совершенно невозможно, – отвечал Веретенников. – Ночь, степь, непонятно, в какую сторону скакать. К тому же и сил у нас таких нет, чтобы преследовать вооруженную банду.

– А почему вы не выставили охрану вокруг вагона по внешнему периметру?

– Не было необходимости.

Нестор Васильевич ничего на это не ответил, лишь спросил муфтия, кому было известно, что именно перевозят в вагоне. Тот отвечал, что кроме вышестоящих товарищей в Москве об этом знали только ученые, сопровождавшие книгу. А охрана? Из охраны – один комиссар Веретенников.

– Не один, – внезапно сказал Веретенников. – Вот что мы нашли у Пухова.

И он показал Загорскому письмо Пухова к матери. Тот быстро пробежал глазами неровные строчки, хмыкнул, посмотрел на Шмидта.

– Зачем вы рассказали Пухову о том, что именно вы везете?

Белая кожа кабинетного ученого сделалась, казалось, еще белее. Волнуясь, он отвечал, что молодой человек проявил большую любознательность. К тому же Шмидт и не подозревал, что красноармейцам не сказали, что они перевозят. Ведь товарищ Веретенников знал о Коране, почему же бойцам ничего не сказали?

– Товарищ Веретенников – комиссар и начальник конвоя, – отвечал Загорский, – ему по должности положено знать, что именно он конвоирует. А вы… Вас же предупреждали о секретности задания?

Смущенный Шмидт забормотал что-то себе под нос, но Нестор Васильевич его уже не слушал.

– Скажите, – спросил он, – что вам известно о тайнописи, содержащейся в Коране Усмана? Есть ли на этот счет какая-то легенда?

Шмидт отвечал, что существует предание, согласно которому на нем могли остаться аяты из других списков священной книги – те, которые отверг сам халиф Усман, но все-таки сохранил их в невидимом написании для потомков. Однако это предание ничем пока не подтверждено – поверхностное исследование никаких тайных надписей не выявило.

Теперь Загорский смотрел на Фахретдинова. Муфтий тоже смотрел на него, как показалось Нестору Васильевичу, несколько настороженно. Глаза его тревожно поблескивали за стеклами круглых очков, борода вздрагивала.

– Ризаитдин Фахретдинович, это правда, что вы были против вывоза Корана из Уфы?

Вопрос явно застал муфтия врасплох. Он побагровел.

– Что за… Кто вам это сказал?

– Не важно. Просто ответьте, почему вы препятствовали вывозу книги?

Фахретдинов заморгал, потом вымученно улыбнулся.

– Я не препятствовал, никогда не препятствовал. Но я действительно был не рад, что Коран увозят из Уфы. Это великая мусульманская святыня, от нее напрямую исходит свет Пророка. Святыня эта связана с главным знанием, которое даровал нам Аллах – с единым для всех нас откровением. Рядом с ней я, как и любой правоверный, чувствую божественную, как сказали бы вы, русские, благодать. Расстаться с таким ощущением нелегко. Я полагал, что решение перевезти книгу в Туркестан было чисто политическим. Советская власть тут сейчас не очень сильна и надо было поддержать ее каким-нибудь особенным жестом.

– И вам этот жест не понравился?

Несколько секунд Фахретдинов молчал, глядя на Загорского из-под очков, потом отчеканил:

– Я религиозный деятель и не обсуждаю веления властей. Если руководство страны так решило – что ж, я подчиняюсь.

– Будем считать, что ваш ответ меня удовлетворил, – кивнул Нестор Васильевич. – Так или иначе, мы пришли к выводу, что басмачей навел на Коран Усмана некий предатель. Если мы найдем этого предателя, мы сможем выйти на след похитителей.

– Надеюсь, вы не считаете, что кто-то из нас мог… – начал было Шмидт и тут же замолк – его перебил комиссар.

– Да что там искать, – он нервно тряхнул письмом, – вот же он, Пухов. Разглашал секретную информацию, писал предательские письма. К сожалению, допросить его уже не удастся.

– Как знать, – пробормотал Загорский, – как знать…

Тело Пухова лежало на станции, в леднике, его еще не успели отправить в Ташкент. Начальник станции сказал, что ждали распоряжений вышестоящего начальства.

– Поскорее бы, – добавил он искательно, – на такой жаре он долго не продержится.

Тело Загорский осматривал вместе с Ганцзалином – в таких неприятных вопросах Нестор Васильевич особенно доверял опытному взгляду бывшего разбойника. Джамиля, как настоящая восточная женщина, скромно стояла в некотором отдалении.

– Удар нанесен ножом с близкого расстояния, – Загорский внимательно осматривал труп. – Возможно, к красноармейцу подошел знакомый ему человек. Это подтверждает версию Веретенникова, но я не думаю, что предателем был Пухов. Даже если письмо он посылал не матери, а сообщникам, он его так и не отправил. Очевидно, что операция ограбления была разработана заранее, так что письмо – это ложный след. Другой вопрос, кто и зачем этот след организовал.

– Взгляните-ка, – внезапно прервал его помощник.

Ганцзалин не без труда разогнул закостенелые скрюченные пальцы покойника. Между средним и указательным застрял кусочек черной материи. Загорский рассмотрел его внимательно, потом подозвал Джамилю и спросил, откуда, по ее мнению, мог взяться такой кусочек.

Бросив быстрый взгляд на обрывок, та сказала, что из такой ткани у них делают чадры. Загорский поднял брови: выходит, что перед смертью Пухов домогался какой-то местной прелестницы, и она, отбиваясь, убила его. А что, простите, делала женщина темной ночью рядом с вагоном? Может быть, у нее с красноармейцем было назначено свидание, они повздорили, он применил силу, она, защищаясь, ударила его ножом.

– У нас тут женщины при себе ножей не носят, – покачала головой Джамиля. – До ближайшего аула версты полторы, что ей тут понадобилось?

– Согласен, версия бредовая, – кивнул Загорский. – К тому же, судя по клочку материи, Пухов стоял с женщиной лицом к лицу, а ножом его ударили со спины. Следовательно, у женщины был сообщник.

– Или сообщники, – добавил Ганцзалин.

– Если предположить, что незнакомка действовала совместно с басмачами, тогда все становится на свои места, – сказал Нестор Васильевич. – Ее использовали как приманку, а Пухова убили. После чего смогли напасть на вагон совершенно внезапно.

Ганцзалин помолчал и сказал, что ему удивительно, что убили не всех, а одного Пухова. Зачем они оставили свидетелей?

– Очень просто, – отвечал Загорский. – Они не могли убить всех, потому что кто-то из сопровождающих был предателем. Оставить его в живых или увезти с собой значило дать нам зацепку. Поэтому они убили только Пухова. Кто же предатель? Кому, как сказали бы древние, все это выгодно? У меня есть на этот счет некоторые предположения, но не мешает их проверить.

Он посмотрел на Ганцзалина – что удалось ему узнать, пока он рыскал в окрестностях? Помощник отвечал, что один из местных жителей, возвращаясь домой, видел, как кавалькада из десяти-двенадцати человек скакала на восток, в сторону гор.

– Это понятно, – вздохнул Загорский, – в горах им гораздо легче скрыться от преследования, чем на равнине. Нашей задачи это совсем не упрощает. Едва ли они будут хранить Коран на территории Туркестана, это слишком рискованно. Скорее всего, его вывезут за границу. Я вижу два направления, в которых они могли поехать. Первое – это Синьцзян, в частности, Кашгар. Второе – Афганистан. Если предположить, что все дело организовано Фахретдиновым, то он мог отправиться и в Уфу. Однако в Уфе его будет трудно прятать. Вряд ли его украли, чтобы он гнил где-нибудь в подполе. Впрочем, все это только догадки, нужно что-то более вещественное.

Он посмотрел на Джамилю.

– Здесь есть телеграф?

– Должен быть у начальника станции.

Загорский отправился к начальнику станции и отослал запрос на имя главы Ташкентского УГРО Михаила Максимовича Зинкина. Благодаря таинственным покровителям Джамили Загорскому удалось приобрести официальный статус следователя – Зинкин оформил его и Ганцзалина на работу в уголовный розыск старшими следователями. Таким образом, к услугам Загорского оказалась вся мощь государственной машины, в том числе и все ее сведения. Теперь оставалось только ждать ответа.

Ждать, впрочем, пришлось недолго. Спустя три часа пришел ответ. В ответе содержались характеристики на всех людей, сопровождавших Коран Усмана в поезде. Загорский быстро пробежал глазами длинную телеграфную ленту, кивнул. Так он и думал! Ганцзалин, стоя рядом, сгорал от нетерпения, но молчал, понимал, что если нужно будет, хозяин все ему покажет. Так оно и вышло. Правда, показывать Загорский ничего не стал, передал на словах.

Оказалось, что командующий охраной комиссар Веретенников когда-то воевал с басмачами. Во время одного из боев он попал в плен к командующему мусульманской армией Мадамин-беку. Его должны были расстрелять, но почему-то пощадили. Позже, когда советское командование предложило Мадамин-беку сдаться, пообещав сохранить ему жизнь, Веретенников участвовал в переговорах и был своего рода передаточной инстанцией между басмачами и Красной армией. В конце концов Мадамин-бек согласился с условиями большевиков и сложил оружие. Некоторое время войско его считалось подразделением Красной армии, в котором служил и Веретенников. Однако довольно скоро произошло странное событие. Мадамин-бека с небольшим отрядом заманили в ловушку, и он погиб. Веретенников же после разгрома басмачей перешел работать в ВЧК, а когда чрезвычайку распустили – в ГПУ.

– Какая-то мутная биография, – задумчиво сказал Загорский. – Слишком много темных мест, ты не находишь, Ганцзалин? Похоже, наш друг Веретенников что-то скрывает.

Выяснить, что именно скрывает Веретенников, взялась Джамиля. Она тоже сделала запрос, правда, не в уголовку, а в какое-то никому не известное место. Ответ ей пришел еще быстрее. И ответ этот оказался настолько интересным, что Загорский отправился в вагон и попросил покинуть его всех, кроме Веретенникова, с которым у него будет разговор. В это же время явился начальник станции и забрал подчиненных красноармейцев из охранного взвода Веретенникова – для срочных хозяйственных работ.

Комиссар, проводив взглядом уходящих бойцов, повернулся к Загорскому, Лицо его сделалось мрачным. Загорский сидел прямо перед ним, загораживая единственный выход из вагона, возле которого стоял Ганцзалин. Джамиля осталась снаружи.

– Слушаю вас, товарищи, – хмуро проговорил Веретенников.

Внешне он был спокоен, но Загорский заметил, что комиссар задерживает дыхание, как человек, старающийся не показать, что волнуется.

– Как вы относитесь к бане? – неожиданно дружелюбно спросил Нестор Васильевич.

– К бане? – удивился Веретенников.

– Да, к русской бане.

– А при чем тут баня?

Загорский отвечал, что баня не при чем, просто они с Ганцзалином собираются пойти попариться. Может быть, товарищ Веретенников составит им компанию?

– Не знал, что здесь есть баня, – уклончиво отвечал комиссар.

Нестор Васильевич сказал, что начальник станции – русский человек, баню любит больше отца родного и даже завел ее на подведомственной ему территории. Так как же насчет попариться?

– Нет, спасибо, – решительно сказал Веретенников, – я в баню не хожу.

– Отчего? – огорчился Загорский.

– Да уж так, – криво улыбнулся комиссар. – Врачи запрещают.

Загорский удивился: что это за болезнь такая, при которой запрещена баня? Может быть, он эпилептик? Веретенников зло отвечал, что, разумеется, никакой он не эпилептик, просто не хотел бы говорить о своих недомоганиях с посторонними людьми.

– Жаль-жаль, – искренне проговорил Загорский, – может быть, если бы вы согласились, нам не пришлось бы задавать вам разные неприятные вопросы.

– Какие еще вопросы? – хмуро сказал комиссар, а сам скользнул взглядом по Ганцзалину. Тот не производил слишком уж внушительного впечатления. Внешне крепкий, ростом он был ниже Веретенникова и явно старше его по возрасту. Загорский казался более серьезным противником, хотя едва ли мог претендовать на победу в бою с сорокалетним комиссаром. Так, во всяком случае, думал сам Веретенников. Видимо, эти соображения его немного успокоили. Но еще больше его укрепляла мысль, что стоявшие напротив него люди, очевидно, не вооружены, у него же на боку висит кобура с табельным оружием. Он тихонько огладил кобуру ладонью, как бы убеждаясь в ее наличии, а заодно и расстегнул ее. Однако жест этот заметил Нестор Васильевич и отреагировал на него совершенно неожиданно.

Он сделал два больших скользящих шага к Веретенникову, слегка шлепнул его по боку и мгновенно отступил назад. Теперь в руках его был комиссарский наган.

– Вы что? – ошеломленно спросил комиссар, растерянно ощупывая пустую кобуру. – Вы с ума сошли? Что вы делаете?

– Это я так – во избежание эксцессов, – объяснил ему Загорский. – Мой помощник, видите ли, очень нервничает, если в его присутствии начинают палить из огнестрельного оружия.

Веретенников невольно глянул на Ганцзалина, который оскалился в весь рот.

– Да при чем тут ваш помощник? Верните оружие! – вскричал Веретенников и сделал шаг навстречу Загорскому, однако замер, как вкопанный, увидев направленный на него револьвер.

– Я прошу вас держать себя в руках, – строго сказал Нестор Васильевич, – во избежание печальных недоразумений. Я верну вам оружие сразу после того, как вы ответите на мои вопросы.

– Да какие еще вопросы, черт бы вас побрал?! – нервы у Веретенникова сдали, он глядел на Загорского с яростью и страхом.

– Присядьте, – сказал Загорский, – и я тоже сяду. Ей-богу, нам так будет легче разговаривать.

Веретенников хотел было сказать какую-то грубость, но удержался и сел на скамью. Узкое лицо его при этом сделалось чрезвычайно неприязненным. Сел и Загорский, лишь Ганцзалин по-прежнему маячил, словно привидение, у выхода из вагона.

– Уважаемый Анатолий Борисович, – сказал Загорский внушительно, – позвольте сказать для начала, что я вам не враг. Я, если можно так выразиться, сам из бывших и борьбу вашу с советской властью понять вполне способен.

– Что за чушь, какая еще борьба? – перебил его Веретенников. – За кого вы меня принимаете?

– Мы вас принимаем за человека, который организовал похищение великой мусульманской святыни…

– Вы про Коран? Но при чем тут я? И зачем бы мне это было нужно?

Загорский несколько секунд молча смотрел на него, а потом спросил, словно в кость ударил.

– А зачем вам надо было принимать ислам?

Щека у собеседника дернулась. О чем речь, какой еще ислам? С чего товарищ Загорский взял, что Веретенников принял ислам? Он комиссар, коммунист, он атеист, в конце-то концов.

Нестор Васильевич не возражал: Действительно, люди типа Веретенникова обычно не верят ни в бога, ни в черта. Однако же бывают и исключения.

– Сначала я думал, что вы приняли ислам, когда попали к басмачам, чтобы спасти жизнь. Но потом понял, что это не так. Вероятно, выбор ваш был искренним и сознательным. Есть люди, которые горят идеей. Идеи Пророка воспламенили и вас, и вы из лагеря атеистов перешли в ислам. У вас на теле даже остались следы этого перехода – на самой интимной его части.

Комиссар инстинктивно сложил руки на животе, прикрывая ту самую интимную часть, о которой говорил Загорский.

– Признаюсь, этого я не знал точно, это было мое предположение. Когда вы отказались идти с нами в баню, подозрения мои укрепились. Теперь же я совершенно в этом уверен.

– Да если бы даже и так, – зло проворчал Веретенников, – даже если бы на самом деле так – какое вам дело до моей веры и моего неверия?

– Никакого, – отвечал Загорский, не сводя глаз с веретенниковского лица, – я равно уважаю и веру и отсутствие таковой. В том случае, конечно, если и то, и другое искренне и бескорыстно. Просто переход в ислам кое-что объясняет в вашем последующем поведении. Ваша официальная биография говорит о том, что вы попали в плен к Мадамин-беку, однако умалчивает о ваших связях со знаменитым курбаши Амáн-Палвáном. И если Мадамин-бек пошел на мировую с советскими властями, то Аман-Палван решил вести борьбу до победного конца. И в самом деле, что ему терять – ведь героев газавáта после смерти ждет рай с большеокими гуриями.

Комиссар слушал Нестора Васильевича, уперев взгляд в пол. Потом, не поднимая глаз, неприязненно выговорил:

– К чему вы все это мне рассказываете?

– К тому, что у меня есть все основания полагать, что вы были советником Аман-Палвана. Вы вошли в сговор с басмачами и решили выкрасть драгоценную для всех мусульман святыню – Коран Усмана.

Веретенников неожиданно засмеялся. Смех у него был скрипучий, деланный и чрезвычайно неприятный.

– Что вас так насмешило? – терпеливо осведомился Нестор Васильевич.

– Очень милая теория, – отвечал комиссар, – однако ни к черту не годится.

– Почему же?

– Потому что Аман-Палван еще в мае сего года был пойман и предан суду.

Несколько секунд Загорский сидел с озадаченным видом. Потом заговорил. Он в самом деле не знал этого. Однако пленение Аман-Палвана ничего не отменяет, остались ведь и другие курбаши, которых мог интересовать Коран Усмана.

– Вы не знаете басмачей, – устало сказал Веретенников. – Это грубые, дикие, невежественные люди, большинство из них неграмотны. Зачем им Коран Усмана?

– Затем что он имеет свою цену на рынке, – отвечал Загорский. – И цена эта исчисляется миллионами. Его могли украсть как святыню, а могли – как товар. Так или иначе, для меня совершенно очевидно ваше участие в исчезновении священной книги. И если понадобится, я это участие докажу, причем весьма убедительно.

– Делайте, что хотите, – Веретенников с безразличным видом заложил ногу на ногу и откинулся на спинку скамьи. – Ищите, копайте, доказывайте – я ни в чем не виноват и ни в чем не признаюсь.

Воцарилась долгая пауза, в течение которой противники разглядывали друг друга: Загорский внимательно, Веретенников с легкой насмешкой.

– Вы слишком рано ставите на себе крест – уж простите за неудачный каламбур, – заметил Нестор Васильевич. – Я, кажется, сказал вам, что не испытываю никаких симпатий к большевикам. Меня даже нельзя отнести по убеждениям к демократам, я знаю цену и пролетариям, и тем самым широким народным массам, ради которых, по уверениям большевиков, совершен был Октябрьский переворот. Однако у меня есть свои взгляды и убеждения. И я полагаю, что Коран Усмана как религиозная святыня должен принадлежать народу, а не какому-нибудь турецкому или кашгарскому толстосуму, который решил пополнить им свою коллекцию. И если вы поможете мне вернуть книгу, то я обещаю не выдавать вас советской власти.

– Вы обещаете… – усмехнулся Веретенников. – Что вы можете обещать? И почему я должен верить вашим обещаниям? Что если это просто хитрая ловушка, чтобы заставить меня признаться в том, чего я не делал?

– Я даю вам слово дворянина, – начал было Загорский, но Веретенников разразился обидным смехом.

– Слово дворянина, – повторил он, – не смешите меня. Кто сейчас верит слову дворянина? Царизм свергнут, аристократия кончилась, дворян больше нет. Следовательно, грош цена их словам.

Нестор Васильевич ненадолго задумался.

– Что ж, если вы не верите слову дворянина, поверьте просто слову человека, который не запятнал себя никаким бесчестьем. В конце концов, чем вы рискуете? С вами или без вас, я все равно отыщу священную реликвию.

– Я рискую стать предателем, – отвечал Веретенников.

– Вы уже были предателем, вы предали своих товарищей, переметнувшись к басмачам.

– Большевики – не товарищи мне, – оскалился комиссар. – Все мои товарищи – по ту сторону фронта. Это братья, с которыми соединил меня Всевышний. Их борьба – святая борьба, и я не изменю ей, даже если вы будете жарить меня живьем.

Загорский только вздохнул: подумайте, какая патетика. Господин Веретенников – взрослый человек и понимает, что никто его жарить на углях не станет, его просто шлепнут товарищи большевики, и мир забудет о его существовании.

Веретенников, слушая это, нервно крутил стакан в подстаканнике, который стоял на столике перед ним. Внезапно он взял стакан в руку, поднял и стал рассматривать его на свет.

– Хозяин… – предостерегающе начал Ганцзалин, но было поздно – комиссар швырнул стаканом прямо в лицо Загорскому, сидевшему в двух шагах от него. Тот уклонился и снова вернулся в вертикальное положение. Но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы Веретенников, опершись руками о стол, выбил ногами стекло и выпрыгнул на улицу.

Загорский выглянул в разбитое окно. Прямо рядом с поездом паслись на жухлой степной траве красноармейские кони. Они были не оседланы, но это не смутило Веретенникова. Одним прыжком он вскочил на ближнего к нему вороного аргамака, ударил пятками в бока и помчался прочь.

– Проклятье! – рявкнул Загорский.

– Я догоню, – прокричала Джамиля, прыгая на гнедого жеребца, который пасся тут же.

– Пистолет! – крикнул Загорский и бросил ей отобранный у комиссара наган.

Джамиля ловко поймала оружие. Гнедой поднялся на дыбы, прыгнул вперед и стрелой помчался в погоню за вороным, который скрылся уже за поднятой им тучей пыли.

Ганцзалин и Нестор Васильевич выбежали из вагона на улицу и проводили взглядом несущегося вдаль гнедого.

– Моя ошибка, – пробормотал Загорский. – Надо было надеть на него наручники.

– Ничего, она догонит, – сказал Ганцзалин…

Джамиля, впрочем, явилась только к вечеру – и явилась одна. Пришла пешком, прихрамывая, без коня. Сказала, что коня подстрелил Веретенников, который, как настоящий бандит, прятал еще один револьвер где-то в куртке.

– Значит, ушел? – пробормотал Загорский, в голосе его слышалось разочарование.

Джамиля сощурилась.

– Не уверена, – сказала она. – Я стреляла в него и попала. Не знаю, насколько тяжелая была рана, конь его унес. Но теперь он по крайней мере ранен, бежать ему будет не так легко.

– Тогда в погоню! – воскликнул Ганцзалин.

Но Нестор Васильевич покачал головой.

– Не так сразу, – сказал он, – не так сразу. Сначала надо понять, куда именно могли поскакать похитители.

Глава седьмая. По направлению к гуриям

Юсуф лежал прямо на твердой холодной земле, под большим камнем, который навис над головой, грозя в любой миг оторваться от скалы и расплющить его в лепешку. Глаза у Юсуфа были закрыты, ноги и руки разбросаны в разные стороны. Посмотреть со стороны – вылитый мертвец. Убили, убили бедного Юсуфа злые люди, басмачи убили. А может, наоборот, красноармейцы убили народного героя и защитника ислама, он еще не решил. И всего-то ему было десять лет… Ай-ай, как нехорошо, жалко, жалко Юсуфа. С другой стороны, наверняка он теперь в рай попадет, к большеглазым гуриям, как пророк Мухаммед завещал правоверным. К гуриям, говоришь? А не рано ли тебе, Юсуф, к гуриям, спросил бы наверняка дядя Норимóн, не мал ли ты еще, в десять лет, с небесными девами развлекаться?

Не мал, ответил бы Юсуф решительно, с девами развлекаться никогда не рано, а вот опоздать можно всегда. Вот взять, например, старого Улугбéка, который дедушка Гульна́ры. Улугбеку триста лет в обед, он еле ходит и, конечно, ему уже давно ни до каких дев дела нет – ни до небесных, ни до земных. И если, например, попадет он в рай после смерти, то какая ему от этого будет польза? Окружат его гурии со всех сторон и давай перед ним танцевать, а он только «кыш! кыш!» – как воробьев их гонять будет. И никакой радости. То ли дело джигит вроде Юсуфа, ему с девами резвиться – самое время.

Честно сказать, он уже пытался сам себе устроить рай на земле. Сидели они с Гульнарой в поле, ели дыню. Он вытер правую руку об землю и как бы ненароком положил ее девочке на бок. Она, кажется, не заметила. Тогда он, ободренный, опустил руку ниже, коснулся бедра. Даже сквозь шаровары чувствовалось, какое это бедро крепкое и нежное одновременно. В груди Юсуфа похолодело, ухнуло и полетело вниз.

– Ты что? – сказала Гульнара, поглядев на него карими своими, миндалевидными глазами.

Он, однако, руку не убрал. А давай, сказал, играть в рай. Это как, заинтересовалась девочка. Очень просто. Он, Юсуф, будет праведник, а она – большеглазая гурия.

– А что надо будет делать? – не унималась Гульнара.

– Разное, – сказал он уклончиво, – разное.

Вообще-то он и сам не очень твердо знал, что надо делать с небесными девами, лишь рано пробудившаяся мужская природа рождала в нем смутные и сладостные картины. Гульнара же и подавно не знала, что девам следует делать с праведниками вроде Юсуфа, так что ничего у них не вышло.

– Да потому что десять лет – это не мужской еще возраст, – сказал бы дядя Норимон. – В десять лет надо в школу ходить, а не с девчонками куролесить.

Хорошо дяде Норимону так говорить, он-то сам умер в тридцать шесть лет – самое мужское время. Сидит сейчас, небось, в райском саду, а вокруг него гурии отплясывают. Что же касается школы, то школу у них должны открыть осенью, из района учителя пришлют. Будет их учить читать, писать и считать. Считать – первое дело для мусульманина, потому что иначе как понять, какой закя́т[23] отдавать бедным? Советская власть, правда, говорит, что никакого закята не нужно, а религия есть опиум для народа, но вопрос уж больно сложный, и своего мнения на этот счет у Юсуфа пока еще не имеется. А насчет гурий надо уточнить у учителя – всем ли положены и с какого возраста? Бывает ведь и такое, что совсем маленькие дети уходят на тот свет. Что с ними делать, ведь в раю никто не растет и не старится. Или маленьким детям положены совсем маленькие гурии? Нет, очень сложный вопрос, тут нужен ученый человек, какой-нибудь ишáн[24], он все растолкует. Увы, нет у них в ауле ни одного ишана, не говоря уже про муллу.

Солнце передвинулось на небосводе, и жаркие лучи его, обогнув камень, добрались до Юсуфа. Стало томно, захотелось родниковой воды, а еще лучше чалáпа – кислого молока. Но для этого нужно было идти домой, беспокоить бабушку, а та уже старая, не ровен час помрет от беспокойства. А вот интересно, когда бабушка попадет в рай, к ней тоже придут небесные девы? Это вряд ли, потому что тогда на всех дев не напасешься. Для бабушек на том свете припасены вечно юные отроки.

Юсуф словно наяву увидел перед собой укоризненные глаза дяди Норимона, услышал его голос:

– Бесстыдник ты, шакал и сын шакала! Кто так рассуждает о святых вещах, когда даже о таблице умножения понятия не имеет? Не удивительно, что чертовы гурии летят на тебя, как мухи на навоз. Поверни, Юсуф, ум свой к благим делам и помышлениям и будь истинно правоверным.

Вот тут Юсуф еще не был уверен. То есть не был уверен, что он точно хочет быть истинно правоверным. Потому что, например, ходили слухи, что в городах уже никто в Аллаха не верует, а вместо Аллаха там пионерская организация. Эти пионеры ходят строем, кричат разные песни и вообще чувствуют себя замечательно. Посмотрим, что дальше будет. Может, когда школу откроют, у них в пионеры тоже начнут принимать. Говорят, там и девочек в пионеры принимают. В смысле, в пионерши. Эта история может быть интересной для Юсуфа, потому что помрешь неизвестно еще когда, а пионерши уже здесь рядом. И если в Аллаха они не веруют, то наверняка и скромности в них никакой нет.

Тут Юсуфа отвлекли от его высокоученых соображений. Издалека послышался стук копыт. Он поднял голову от земли, сел, стал смотреть на дорогу. Там ехал на вороном аргамаке неизвестный всадник. Издали было видно, что человек чужой, нездешний. Вот он подъехал поближе, и Юсуф разглядел чужака как следует. Был он одет в красноармейский мундир, одной рукой держал поводья, другая висела под грудью на перевязи. Лицо было узкое, изможденное, бледное даже под ярким горным солнцем.

Видно, ранили, сообразил Юсуф, много крови потерял. Он хотел спрятаться поглубже под камень, чтобы его не увидели, но всадник уже заметил мальчишку. Подъехал поближе, остановился совсем рядом, дышал тяжело, прерывисто.

– Эй, джигит, ты чей будешь? – спросил он, запаленный конь под ним поводил боками.

– Бабушкин буду, – смело и разумно, как взрослый. отвечал Юсуф, – бабушки Чынáры внук.

– А родители у тебя есть? – спросил конник.

Юсуф только покачал головой.

– Значит, вдвоем с бабушкой живете, – подытожил незнакомец. – Это хорошо. Меня дядя Толя зовут. Примете гостя на недолгое время?

– Хоп, – кивнул мальчишка, решив не злить загадочного дядю Толю. В конце концов, он ребенок, с него какой спрос? Если бабушке гость не понравится, вытащит она старую берданку, которая у них за коврами спрятана, да стрельнет гостю промеж ушей. Люди вокруг сколько раз так делали, он сам видел. Особенно когда война с басмачами началась. Ох, и лютые это люди, басмачи. Вроде одному Всевышнему молимся, а как до стрельбы дойдет, тут только давай бог ноги.

– Зачем мы, бабушка, ружье у себя держим? – бывало, спрашивал внук.

А бабушка и отвечала:

– От лихих, – отвечала, – людей держим.

Он сомневался: что ли ты сможешь лихому человеку промеж ушей стрельнуть? Бабушка на такие вопросы злилась и даже замахивалась на него иногда.

– Что глупости говоришь, ружье для острастки держим, – говорила. – Ни ты, ни я из него стрелять не будем, но с ним спокойнее.

С пулеметом еще спокойнее, думал про себя Юсуф, вот бы им пулемет завести. И представлял, как он один, сидя за пулеметом, расстреливает целый отряд басмачей. Или, может, наоборот, красноармейцев, он еще не решил. Вызывает его после этого подвига высшее командование и дает ему какой-нибудь орден.

– С нас, – говорят, – причитаются тебе гурии, но это потом, как школу закончишь. А пока прими на грудь вот этот замечательный орден, ни у кого в твоем ауле такого больше нет.

Подумал так и порадовался, что мыслей его не видит ни бабушка, ни покойный дядя Норимон. Они часто попрекали Юсуфа, что он говорит какие-то глупости вместо того, чтобы заняться делом. Юсуф на это ничего не отвечал, а сам про себя думал, что, может, это оттого, что будет он великим человеком. И не глупости он думает, а наоборот, мудрости. И вообще, чего они к ребенку пристали? Это только в притчах все дети умные и понятливые, а в жизни совсем не так. Если бы все дети были умными, откуда, скажите, берется такое количество взрослых дураков?

Все это Юсуф думал, провожая незваного гостя к аулу. Гость при этом ехал на своем вороном, а сам Юсуф трусил рядом. Загадочный дядя Толя все расспрашивал его, сколько человек в ауле, да какой жизнью они живут.

– Людей не так, чтобы много, а жизнью живут обыкновенной, – отвечал на это мальчишка. А что он еще мог сказать? Что людей натыкано, как в аду, и жизнь такая же, поскольку ни одной гурии. Не мог он такого сказать, за такое ему бы сельчане потом уши пооборвали бы – все, сколько есть.

Всадник дядя Толя, которого за красноармейскую форму Юсуф звал про себя комиссаром, постепенно подошел к теме, которая, видно, волновала его больше прочих.

– Скажи, Юсуф, – он даже с коня немного перегнулся, – не проезжал ли мимо вас вчера отряд всадников?

Юсуф задумался. Отряд, конечно, проезжал, вот только зачем он комиссару? Те, кто проезжали, были вылитые басмачи, а комиссар, напротив, должен быть за советскую власть. Так не затем ли он расспрашивает, чтобы догнать басмачей и расстрелять из своего командирского пистолета? И тогда он, Юсуф, получится предатель и изменник делу Аллаха. А еще была одна причина, чтобы ничего не рассказывать чужаку. Причиной этой была женщина, которая сопровождала басмачей. Она ехала вместе со всеми, одетая в мужскую одежду, и Юсуф сначала даже подумал, что это мальчик. Но когда она глянула на него своими черными глазами с длинными ресницами, а из-под чалмы, он увидел, выбился завиток волос, сердце его упало. Все басмачи ехали мимо, не замечая его, она одна подъехала поближе, спросила, как зовут.

– Юсуф, – произнес он немеющими губами, не веря, что разговаривают с ним.

– Хорошее имя, – сказала она и, не слезая с коня, потрепала мальчишку по волосам. – Расти большой, Юсуф, на радость барышням.

Засмеялась серебристым смехом и поскакала дальше. И тут Юсуф наконец понял, кто такие небесные левы и как они выглядят, и что лучшей гурии, чем эта черноокая красавица, одетая как мужчина, ему не нужно. Понимаете теперь, почему он не смог сказать правды? Даже если бы дядя Толя не убить их хотел, не мог Юсуф позволить, чтобы она увидела его, чтобы он рядом с ней скакал, касаясь ее ноги своей, а на привале вместе с ней ел жареные пшеничные зерна и запивал их чаем.

Вот поэтому Юсуф повернулся к дяде Толе, поморгал ресницами, поглядел чистыми детскими глазами:

– Не было, всадников, уважаемый.

Не было, значит? Комиссар внимательно смотрел на него из седла. Не было, не видел.

– Ну, что ж, не было так не было, – вздохнул комиссар и, немного наклонившись, свободной, не раненой рукой дал Юсуфу такую затрещину, что тот повалился на дорогу и даже еще немного прокатился по ней, собирая всю пыль на себя. Мысли его сразу спутались, давненько не получал он таких затрещин, если подумать, то, может, и никогда. Был он, конечно, сиротой, но ласковым, хитрым, односельчане его жалели и без крайней необходимости руки не распускали.

Тут Юсуф наконец, понял, почему басмачи были так жестоки к красноармейцам и почему так зверски их убивали, когда те попадали к ним в лапы. Он бы и сам сейчас не постеснялся, убил бы проклятого комиссара – и черт с ними, с гуриями.

Дядя Толя осторожно, стараясь беречь раненую руку, спрыгнул с лошади, второй, здоровой, поднял Юсуфа из пыли, сказал ласково:

– Врать нельзя, особенно старшим. Аллах тебя за это не похвалит, разве бабушка не говорила?

Да мало ли, что бабушка болтала, если все слушать, уши отвалятся.

– Кто врет, попадает прямо в ад, там его шайтаны на сковородках жарят, понял меня? – спросил комиссар.

Чтоб тебя там шайтаны жарили, подумал Юсуф, а сам покосился на тяжелую комиссарскую руку. Нет, не выдаст он черноокой девы, соврет, но не выдаст.

Дядя Толя как будто услышал его мысли. Взял и сжал руку в большой крепкий кулак и поднес Юсуфу прямо к носу.

– Я тебя в прошлый раз не бил, а только приголубил. А вот если попробуешь в другой раз соврать, я тебя ударю. Да так, что без ног останешься, всю оставшуюся жизнь будешь дома сидеть, понял меня?

– Понял, понял, – торопливо отвечал Юсуф и не выдержал все-таки, рассказал про десяток всадников, вчера вечером проехавших по дороге и переночевавших в ауле в самых богатых домах.

– Коробка при них была? – спросил комиссар. – Большая такая?

Юсуф отвечал, что была коробка. И, сам не зная почему, сказал, что была еще и женщина. На это комиссар только кивнул, но словами о женщине не заинтересовался, видимо, и так знал. Как ни странно, это порадовало Юсуфа.

– А вы, – сказал, – зачем их ищете? Убить хотите?

– Там видно будет, – хмуро отвечал комиссар.

Тут Юсуф опять испугался. Стало ясно, что поторопился он предать басмачей и их юную спутницу. Ну, ударили бы его еще раз, потом еще и еще. Ничего страшного, не убили бы, а остальное стерпеть можно.

Но ничего этого, разумеется, не сказал он комиссару дяде Толе, а просто привел его в дом бабушки.

– Э-э, – сказала бабушка Юсуфу по-киргизски, увидев комиссара, – ты кого мне привел, ослиное отродье?

– Мадам, – чрезвычайно галантно отвечал комиссар, – позвольте представиться: Анатолий Борисович Веретенников. Всегда не чужд был страданиям простого народа и даже, гм, в какой-то мере разделял его нужды и чаяния.

– Как русские говорят: гость в дом – радость в дом, – вздохнула бабушка. – Заходи, сынок, раздели с нами нашу пищу и убогий наш кров.

Гость, оказавшись в доме, повел себя мирно и даже предупредительно. Доброта его дошла до того, что он подарил Юсуфу блестящую пуговицу. Поиграй, сказал, мальчик, только не проглоти.

«Что он мне пуговицу дарит, что я ему – дикий? – сердито думал мальчишка. – Он бы еще огненной воды мне предложил…»

– Огненной воды тебе рано, – заметил Веретенников. – К тому же Аллах не позволяет. Ты ведь правоверный, мальчик?

– Религия – опиум для народа, – отвечал Юсуф дерзко, за что тут же получил от бабушки тяжелую оплеуху. Это его сильно озадачило: что за привычка такая у всех, чуть чего – бить по голове? Сначала комиссар дал ему тумака, потом бабушка – одним словом, день удался.

Гость между тем почувствовал себя неладно – давала о себе знать рана. Его бросало то в жар, то в холод, рука ныла. Бабушка разбинтовала самодельную повязку, осмотрела рану. К счастью, пуля прошла навылет, но по жаре рана стала нагнаиваться. Бабушка быстро сделала отвар из целебных трав, промыла рану, наложила новую, чистую повязку. Комиссар во время манипуляций скрипел зубами, но терпел.

Когда бабушка закончила, он прилег отдохнуть, да так и проспал до самого вечера. Вечером проснулся, посмотрел на улицу – а там уже солнце садится. Попросил позволения переночевать у них – куда же ему на ночь глядя, да еще с больной рукой? Бабушка не возражала, налила гостю чалáпа, завела долгий разговор о тяжелой жизни народа. Комиссар ей поддакивал, говорил, что скоро всех баев и басмачей в расход пустят и какая после этого настанет замечательная жизнь.

– Внучок ваш учиться пойдет, – говорил он, попивая чалáп. – Выучится, великим человеком станет: агрономом или экономистом. Будет вам утешение на старости лет.

Бабушка кивала: конечно, станет, конечно, утешение. Однако в перерыве, когда гость ушел до ветру, она наклонилась к внуку и прошептала:

– Нехороший человек этот комиссар. За ним глаз да глаз нужен.

– Ничего, бабушка, – отвечал Юсуф. – Я рядом, в случае чего защитить тебя сумею.

Бабушка замахала на него руками: еще чего выдумал – защитить. Сидеть надо тихо и Аллаху молиться, чтобы беда мимо прошла.

Комиссар вернулся, заговорил о Юсуфе. Внучок, сказал, у вас хороший, только выдумщик большой. Бабушка Чынáра только закряхтела: какой выдумщик, одна блажь в голове. Не поверите, все только про рай и спрашивает.

– Загробной жизнью интересуешься? – удивился Веретенников, глядя на Юсуфа.

Тот зарделся, а бабушка сплюнула. Какая там загробная жизнь, девки – вот что ему интересно.

– Понимаю, раннее половое развитие, – кивнул комиссар.

Бабушка развела руками – вы человек ученый, вам виднее, чего у него там, а только как начнет свои разговоры, перед людьми стыдно. Сколько, говорит, мне как праведнику положено гурий? Уж и не знаю, откуда у него такая пакость в голове.

Юсуф сердито на бабушку посмотрел: какая-такая пакость? Он мужчина, должен знать, на что ему рассчитывать по закону. А будете притеснять, так он и вовсе в пионеры уйдет.

Но комиссару такая мысль не понравилась. Он стал Юсуфа отговаривать, сказал, что в пионерах ничего интересного нет. Строем сказал, заставляют ходить да песни петь сомнительного содержания.

– Сомнительного – это какого? – оживился Юсуф.

– Антирелигиозного, – сказал Веретенников.

– А вы разве в Аллаха верите? – удивился Юсуф.

Как же можно в него не верить, если все, что есть на свете, создал он, отвечал комиссар. В день Аластýу призвал Он к себе души еще не рожденного человечества и спросил: не Я ли Господь ваш? И души все признали его Господом.

Юсуф удивился. С виду комиссар, а говорит, как мулла или ишан какой-нибудь. Все же комиссары против Бога, или как? Но спрашивать такое не стал, постеснялся.

– Ну, что ж, – сказал Веретенников, – время позднее, а завтра чуть свет надо вставать.

Бабушка постелила комиссару, потом вышла к Юсуфу. Тот сказал, что помнит – ружье за ковром спрятано. Может, потихоньку вытащить его? Неровен час, комиссар на них нападет, вот тут ружье и пригодится. Бабушка устало махнула рукой – какое тебе ружье, уймись, дурачок. Человек, который так в Аллаха верит, не может причинить зла другому человеку.

– А басмачи? – спросил Юсуф. – Они ведь тоже в Аллаха верят.

– Басмачи в Аллаха не верят, они Аллахом прикрываются, – объяснила бабушка. – Они не Аллаха ищут, а своей выгоды. А это – совсем другой человек.

Но Юсуф ей не поверил. Он знал, что бабушка старая и глупая, и в людях не разбирается, не то, что он, Юсуф. Русский комиссар мог тихонечко ночью встать, прибить их с бабушкой, забрать все имущество и бежать прочь. Если бы спросили, что у них за имущество такое, Юсуф и сам бы не знал, что сказать. Но, поднапрягшись, наверное, вспомнил бы бабушкину шкатулку, в которой лежали бедные серебряные украшения и одно золотое колечко. Но разве серебряные украшения и золотое колечко не стоят того, чтобы за них убить человека? Весь опыт Юсуфа говорил, что стоят. Более того, на его памяти убивали и за меньшее – за единое слово, за косой взгляд, просто за то, что вид твой кому-то не понравился. Так неужели же комиссар сможет удержаться и не убьет их только потому, что верит он в Аллаха и потому, что ничего плохого они ему не сделали, только доброе?

Думая так, Юсуф чутко прислушивался, что происходит в соседней комнате, где бабушка уложила гостя. Слушал, слушал, да незаметно и уснул. Впрочем, спал он недолго. Посреди ночи что-то словно стукнуло его в грудь.

Он открыл глаза и прислушался. Вокруг царила полная тьма, однако почудилось мальчику, что в соседней комнате как будто тихо роет землю огромный крот. Юсуф глянул на бабушку – та спала, похрапывая и открыв рот, как это бывает у людей, у которых нос плохо дышит. Решил бабушку не будить – толку от нее, как от ишака кумыса, он и сам все сделает. Бесшумно взял из-за ковра заряженное ружье, поднял, прицеливаясь в воображаемого врага, потом опустил и, тихонько ступая, через полуоткрытую дверь заглянул в соседнюю комнату.

Там было нечисто. Под слабым светом луны, падавшим в окошко, комиссар, сидя, рыл земляной пол здоровой рукой. Во всей его фигуре было что-то неживое, механическое, казалось, он умер, а потом восстал из мертвых и теперь добирается до бабушкиных сокровищ. Оставалось только надеяться, что бабушка достаточно глубоко закопала шкатулку и мертвый комиссар не доберется до нее до утра, а утром закукарекают петухи, и все наваждение развеется.

Однако это были только надежды. Комиссар копал хоть и механически, но споро, ловко, и вот уже, отбросив последнюю горсть земли, вытащил шкатулку на свет божий. Юсуф лихорадочно соображал, что делать. Сейчас дядя Толя возьмет шкатулку, а потом пойдет убивать их с бабушкой. Нет, этого допустить он не может. Юсуф приоткрыл дверь чуть пошире, та предательски заскрипела.

Комиссар быстро обернулся на звук, глаза его заблестели. Но Юсуф уже поднял ружье к плечу и стоял, выцеливая врага. Глаза Веретенникова в темноте блеснули желтым, страшным.

– Ах ты, свиненок… – прошипел он, поднимаясь во весь рост. – Убить меня вздумал?!

– Бросьте шкатулку, – велел Юсуф, голос его почти не дрожал. – Это бабушкины драгоценности. Бросьте – буду стрелять.

– Ну, так стреляй, – предложил комиссар. Говорил он по-прежнему шепотом, но голос его от этого казался еще страшнее. – Стреляй, щенок, но только потом не обижайся.

Он говорил, а сам между тем подходил все ближе и ближе. В какой-то миг Юсуф ясно понял, что сейчас он схватит винтовку за ствол, вырвет ее и бросит к ногам Юсуфа. И тот останется один на один со страшным, безжалостным врагом. И тогда он решился. Он упер ружье в плечо прикладом покрепче и, уже не думая, нажал на спусковой крючок. Старая берданка щелкнула, но выстрела так и не последовало. Юсуф нажал еще, и еще раз – все было тихо. Кажется, бабушка его не зарядила, подумал мальчишка, холодея.

Комиссар тихо засмеялся, сделал три быстрых шага, вырвал из рук Юсуфа винтовку и с чудовищной силой ударил его прикладом в голову.

– Отправляйся к своим гуриям, щенок!

В голове у Юсуфа засверкало, запело ангельскими голосами, он почувствовал, что взлетает вверх, в неизмеримую высь, прямо на седьмое небо. И здесь наконец явились ему гурии, большеокие, заповеданные Пророком. Но гурии эти были какими-то странными. Это не были женщины и не были даже мужчины. Это были небывалые существа с угрюмыми обезьяньими лицами, низкими лбами и жадными ртами, из которых торчали длинные чудовищные клыки. Шерсть у них на голове была длинной и спутанной, руки с перепонками, как у гусей, а ног не было вовсе – вместо них были чешуйчатые рыбьи хвосты. В руках они держали длинные вилы.

– Нет, – собрав все силы, крикнул Юсуф, – это не гурии, это обман! Дайте мне настоящий рай, я заслужил!

Ближняя к нему тварь захохотала ужасно и с маху ударила вилами в голову. Он почувствовал, как холодная сталь проникла прямо ему в мозг, обжигая нездешним морозом, и вокруг него восстала слепящая бесконечная тьма…

– Вставай, Юсуф, вставай! – бабушка энергично будила внука, а тот все никак не мог разлепить непослушные веки. – Заспался ты, я смотрю, сегодня, а кто мне по хозяйству помогать будет?

Юсуф сел, посмотрел на бабушку непонимающе. Значит, он живой, а это был только сон?

– А где комиссар? – спросил он, почему-то холодея.

– С утра пораньше уже и уехал, дела у него, – отвечала бабушка.

– Просто уехал, даже «хайр»[25] не сказал?

– Да, так и уехал. Тебя велел не будить, у тебя, говорит, прошлый день выдался тяжелым…

Юсуф почему-то почувствовал облегчение. После того, что он увидел ночью, ему уже совершенно не хотелось в рай – во всяком случае, в ближайшее время.

Глава восьмая. Суфийская ведьма

Шакалы и дети шакалов! Будьте вы прокляты, вы и ваши родители, и весь ваш род до седьмого колена! Да пожрет вас самый смрадный из дьяволов, зловонные слуги красноармейского Иблиса!

Так думал курбаши Кады́р-Палвáн, мрачно озирая воздвигшиеся перед ним светло-синие горные хребты. После кражи Корана он намеревался спуститься в Алайскую долину на соединение с отрядами Тахтамáта, Манáса и Нурмáта, а по дороге должен был встретиться с заказчиком и передать ему книгу. Однако не успел – его обогнали красноармейские части Ярмухамéдова и Мáликова. Эти два ифрита были посланы советской властью в Алайскую долину, чтобы окончательно истребить моджахéдов[26], которых они называли богомерзким именем басмачи[27]. Сами они басмачи, сами налетчики и бандиты, обманным путем захватившие святую землю Туркестана! Но воины Аллаха непобедимы, и рано или поздно они изгонят неверных скотов назад, на север, откуда они явились, а кто не захочет, тех изгонят прямиком на тот свет, в адское пекло.

Однако это все в будущем, сейчас же становиться на пути у шайтанских орд было смерти подобно. Возможно, раньше Кадыр-Палван и решился бы на такой отчаянный шаг – в конце концов, идущего стопами Пророка ждет рай и вечное блаженство – но не сейчас. Сейчас, когда в руках его находилась великая мусульманская святыня, он должен был держаться осторожно, как горный барс. Нынче против него все человечество – и друзья, и враги, потому что каждый в подлунном мире мечтает стать обладателем священной книги. И пока курбаши не доставит ее заказчику, ни о каком риске не может быть и речи.

Вот потому он вместе с небольшим своим отрядом сидел сейчас в забытом горном селении и ждал, когда ситуация разрешится. Ждал он, впрочем, всего только один день, но день этот тянулся для него дольше месяца. А если ждать придется неделю или даже месяц? Не покажется ли ему это вечностью…

– Господин! – он вздрогнул, ему казалось, что он один в ущелье, но Нурудди́н всегда являлась беззвучно и словно ниоткуда. О, эти суфии, у них даже женщины обладают волшебными свойствами. Вот только неясно, откуда их колдовство – от Всевышнего или от шайтана. Впрочем, сейчас это не так важно, главное, что ему оно на пользу.

Курбаши покосился влево. Нуруддин смиренно стояла на расстоянии трех шагов. Красивая женщина, но даже у него она вызывала безотчетный ужас. Он чувствовал, что в ее глазах ни его собственная жизнь, ни жизнь любого из его людей не стоят и ломаного гроша. И если она захочет, то, как змея, перекусает их всех ночью и отправит на тот свет, даже не разбудив.

Впрочем, иногда ему хотелось проверить, точно ли Нуруддин так опасна, как кажется. Да, ударить кинжалом исподтишка, или выстрелить в спину, или отравить – в этом искусстве ей, наверное, нет равных. Но в честном бою – так ли она сильна? Как-то на его глазах она легким движением сломала руку строптивому дехканину; сама же потом его и пристрелила – чтобы не мучился.

Он и сам мог сломать руку человеку, не особенно напрягаясь, не зря прозвище его было палван – борец, силач. Он был не только соратником, но и учеником великого курбаши Аман-Палвана, чья чудовищная сила пугала людей, даже когда тот стал уже стариком. Говорят, красноармейцы хотели взять его живьем и не стали стрелять в него. На Аман-Палвана набросилось сразу с десяток самых сильных и крупных бойцов. Но старик, словно вспомнив прежние времена, разбрасывал их снова и снова, как медведь разбрасывает волков, пока не выбился из сил. Но какова же его мощь, если семидесятилетний старец в одиночку одолевает нескольких молодых противников!

Кадыр-Палван считал, что воспринял науку Аман-Палвана во всей ее полноте. Многие годы борьба была смыслом его жизни, ее украшением, да что там – самой жизнью была их национальная борьба курэ́ш. Он и сам был борцом не из последних, не раз брал призы на крупных состязаниях. А вот теперь жизнь совсем иначе повернулась: приходится не на жизнь, а на смерть бороться с неверными, головы им резать, в землю конями втаптывать.

Что же до Нуруддин, то, конечно, едва ли получится с ней побороться. Да и как с ней бороться – на поясах? Он ведь гораздо тяжелее ее, сильнее, а главное – она девушка. Где же это видано, чтобы борцу, пехлевáну, сражаться с девушкой? Такое никто не одобрит – ни шариáт, ни простые люди. Значит, не будет у них схватки. Может, оно и к лучшему.

Он глядел в черные, опушенные густыми ресницами глаза Нуруддин. Паранджи, закрывавшей лицо, она не надевала, но чадру носила, чтобы, как заповедал пророк, ни один посторонний мужчина, кроме данного Аллахом мужа и родственников, не увидел ее волос. Впрочем, судя по всему, и чадра ничего не значила для этой странной женщины. Кадыр-Палван отчего-то был уверен, что если надо, она не только чадру сбросит при всех, но и сами волосы наголо сбреет. Вот с кем нынче приходится иметь дело. О Аллах, милостивый, милосердный, чему только суфийские ишаны учат своих женщин?

– Господин, – повторила она, – приехал комиссар.

Увлеченный темной бездной ее глаз, он не сразу понял, о ком речь. Какой комиссар, почему? Может, красноармейцы напали на их след? Тогда почему она говорит об этом так спокойно?

Увидев его недоумевающий взгляд, она решила уточнить.

– Веретенников приехал…

Ах, Веретенников. Ну, Веретенников – не страшно, Веретенников – до кончиков ногтей принадлежит Всевышнему. Этого бояться не стоит, этого пусть враги Аллаха боятся. Однако почему же он приехал? Он ведь должен быть со своими красноармейцами… Что он тут забыл?

– Он говорит, что его раскрыли, и ему пришлось бежать.

А какие губы у нее… Алые, сочные, никакой помады не нужно. И вся красота ее такая – живая, волнующая, как у дикой розы. И запах ее помрачает сознание, и, словно химера, является в сердце его предчувствие наслаждения. Вот чего он хотел на самом деле – лечь с ней в постель, а вовсе не бороться. А чего хочет она? О чем говорит мужчине взгляд этих бездонных, как душа Иблиса, глаз, глаз черных, словно безлунная ночь? Позволит ли она взять себя за руку, позволит ли разделить с ней ложе? Или, притворившись, что уступила, нанесет смертельный гадючий удар?

– Что ты сказала? – он моргнул и посмотрел на нее осмысленным взглядом. – Веретенникова раскрыли?

– Он так говорит, – отвечала Нуруддин.

Он так говорит! Хороший ответ, нечего сказать. Он так говорит, а как на самом деле? Мрачная, темная, подозрительная мысль мелькнула в голове Кадыр-Палвана. Что, если комиссар их предал? Да, он из дворян, он ненавидит большевиков, но ведь натура-нафс – это черная собака, которая влечет человека к пропасти. Если натура прикажет человеку «предай и получи выгоду», что может он противопоставить такому приказу? Все люди хотят выгоды, а значит, все люди предатели. Вопрос только в том, в какой момент тебя предадут. А когда тебя предадут, предатель не будет звать себя предателем, он скажет, что так велел ему Всевышний, ведь Аллах, как всем известно, хитрейший из хитрецов. И предатель начнет цитировать Коран и Сунну и найдет оправдание любому греху. А сам он, Кадыр-Палван, разве никого никогда не предавал? Разумеется, вот только это не было предательством. Так велел ему Всевышний, а разве можно ослушаться его веления? Любое предательство простительно, если оно во славу Аллаха. Но предавать себя самого Кадыр-Палван не позволит, ибо он с Аллахом, а значит, кто предает Кадыр-Палвана, предает Всевышнего. И тогда предателя настигнет кара небесная – не важно, в виде ли молнии, или в виде пули, пущенной точной рукой прямо в сердце изменника.

Укрепившись такими мыслями, он кивнул женщине и пустил коня рысью. Спустя несколько секунд оглянулся – бежит ли за ним пешая Нуруддин? И, конечно, никого не увидел. Но он был уверен, что легконогая суфийская ведьма все равно опередит его и тайными горными тропами доберется до места быстрее, чем он на своем белоснежном арабе.

Так оно и вышло. Когда курбаши подъехал к аулу, Нуруддин уже стояла за спиной Веретенникова. Тот ждал перед домом, который выбрал себе для жилья Кадыр-Палван, левая рука комиссара висела на перевязи.

Ранен, подумал курбаши, и на миг ему стало легче. Если ранен, значит, действительно за ним гнались, значит, не предатель. Но змея подозрения вдруг встрепенулась и снова подняла голову. А что, если это просто трюк, чтобы вызвать доверие у него, Кадыр-Палвана. Оттянул кожу на руке и выстрелил. Рана пустяковая, зато в предательстве никто не заподозрит.

– Здравствуй, курбаши, – сказал комиссар.

– Здравствуй, брат, – отвечал тот, за широкой улыбкой пряча подозрение и настороженность. – Ты поспел прямо к зýхру[28].

– Прости, но молиться вам придется без меня – я ранен.

И он кивнул на свою руку. Подозрения Кадыр-Палвана только укрепились. Не хочет читать молитву – и это правоверный? Конечно, с раненой рукой нельзя точно следовать ракáату, а значит, молитва будет недействительной, но свободную молитву-на́филь прочитать можно всегда, даже лежа пластом в постели. Но, кажется, он не хочет, или не может, и это не случайно – так Всевышний метит своим клеймом предателя.

– Тогда подожди нас, Абдуллá, – курбаши назвал Веретенникова его арабским именем, которое тот взял, когда переходил в ислам.

Комиссар молча кивнул.

Нельзя сказать, что Кадыр-Палван был таким уж богобоязненным и ежедневно соблюдал все пять намазов. Но сейчас, когда, как ему казалось, в дом вползла змея, всякое дело годилось, лишь бы вывести изменника на чистую воду. Абдулла-комиссар отказался молиться с ним, потому что знает, что за лживую молитву Аллах его покарает – и может быть, случится это прямо во время молитвы, ибо не оскудела рука Всевышнего карающими молниями, и много у Него мучительных смертей, которые насылает он на грешников и предателей.

Исполнив все четыре положенных ракáата, Кадыр-Палван пригласил к себе Веретенникова. Хозяин дома налил чай, поставил перед ними сладости, и, кланяясь, скрылся за дверями.

– Что скажешь хорошего, Абдулла? – курбаши улыбнулся, но улыбка вышла не слишком искренней – трудно улыбаться человеку, которого подозреваешь.

– Хорошего мало, больше плохого, – отвечал комиссар.

– Тогда начни с плохого, – собеседник больше не улыбался, глядел настороженно.

Веретенников кивнул и вкратце пересказал Кадыр-Палвану, что случилось с той поры, как на станцию Туркестан явился Нестор Загорский. Курбаши слушал молча, не перебивал.

– Да, – тяжело выговорил он наконец, – хитрый, видно, пес этот Загорский.

Комиссар покачал головой – нет, он не пес. Загорский – это волк, и волк опаснейший. Веретенников сам чудом от него спасся. Да и то при побеге ему прострелили руку.

– Что, пуля в руке сидит? – осторожно спросил Кадыр-Палван.

– Нет, навылет прошла.

Курбаши кивнул, но лицо его помрачнело. Все выходило так, как он и думал. Изобразил ранение комиссар, чтобы не подозревали, а сам таит змеиный яд. Что ж, перед тем, как окончательное решение принять, зададим еще пару вопросов.

– Скажи, – спросил Кадыр-Палван, – почему, когда ты сбежал, поскакал за нами следом?

– Ну, а куда же мне было скакать? – удивился комиссар.

Курбаши отвечал, что скакать надо было куда угодно, только не в горы. Бегством своим он указал большевикам прямую дорогу, где искать Кадыр-Палвана. Комиссар нахмурился: признаться, он об этом не подумал.

– А надо было думать, думать всегда надо, – собеседник смотрел на Веретенникова с каким-то странным сожалением и печально качал головой.

– Не думаю, что они снарядят за нами погоню, и уж тем более, что нас найдут, – не очень уверенно заметил Веретенников.

Кадыр-Палван вздохнул – опять Абдулла не думает. А как он может не думать, если сам сказал, что Загорский – это опасный волк? А волк если почуял добычу, идти за ней будет до конца.

– Мы – не легкая добыча, – отвечал комиссар.

Для одного Загорского – не легкая, а для эскадрона красноармейцев? Курбаши по-прежнему смотрел на Веретенникова хмуро и качал головой. Конечно, говоря откровенно, боялся он не Загорского и не красноармейского эскадрона даже. Боялся он самого Веретенникова. Раньше, в конце концов, можно было просто пойти дальше и посмотреть, как сложатся обстоятельства. Но сейчас, когда их отсекли от места встречи экспедиционные части Маликова и Ярмухамедова, сейчас, когда они оказались в западне, держать при себе предателя он не мог. Проще было перерезать ему горло.

Но сказать это прямо было нельзя. Комиссар – человек отчаянный: если поймет, что песенка его спета, может не задумываясь открыть стрельбу. А это им совсем не нужно. И потому, видимо, не стоит говорить Абдулле о своих подозрениях. Да и какие могут быть подозрения между воинами ислама, когда идет газавáт? И без того красноармейцы перебили немало наших, и каждый человек на счету, особенно такой умелый, как Веретенников.

Последнюю мысль комиссар безошибочно прочитал в суровых, но откровенных глазах курбаши. Прочитал – и успокоился. Да, он совершил промашку, но не смертельную. В конце концов, он ни слова не сказал Загорскому, а если тот такой хитрый черт, что сам его вычислил, то это уж, простите, не вина комиссара. И на старуху, как говорится, бывает проруха. А он не только не выдал никого, но еще и сбежать умудрился. А на такое, знаете, не всякий способен.

Эти мысли прочитал в глазах комиссара уже сам Кадыр-Палван. Прочитал и кивнул понимающе. И даже улыбнулся. Иди, сказал, отдохни с дороги. А потом будет у меня для тебя задание. Небольшое, посильное – но важное.

Веретенников тоже кивнул и отправился в соседнюю комнату спать, недоумевая, какое это такое задание даст раненому человеку курбаши, и почему именно ему это задание достанется, как будто нет в отряде людей более ловких и, что греха таить, более здоровых.

Спал он смутно, страшно – видно, сказывалась рана, в которой, несмотря на старания бабушки Чынары, все-таки началось воспаление. Все чудились ему во сне какие-то бездны, какие-то пропасти, откуда извергались вулканы и вздымался желто-красный адский огонь. Под конец приснился ему угрюмый, серый, как тень красноармеец Пухов, который спросил, не глядя на командира:

– За что ты убил меня, гражданин Абдулла?

– Какой я тебе Абдулла, – удивлялся комиссар, – я твой начальник, товарищ Веретенников.

Но мертвый Пухов все настаивал, и говорил, что истинно он и есть Абдулла, бусурман и враг, потому что настоящий Веретенников ни за что бы его не убил.

– Так ведь и я тебя не убивал, – отбивался Веретенников, – это тебя басмачи убили.

– Своими руками не убивал, – упорствовал красноармеец, – но басмачам дал убить. Что я теперь мамаше скажу, как перед ней появлюсь в мертвом виде? Или, может, ты к ней заместо меня явишься?

В холодном поту проснулся Веретенников и несколько секунд лежал, глядя в потолок и ничего не понимая. Откуда-то издали доносились до него голоса: тихий женский и чуть погромче – мужской. Сначала он подумал, что из соседней комнаты, но потом понял, что нет, голоса идут с улицы. Он прислушался и ничего не разобрал, только бу-бу-бу… В другое время он бы и внимания не обратил: мало ли кто о чем разговаривает. А в этот раз разобрало его невиданное любопытство. На миг показалось, что почему-то очень надо ему услышать, о чем это говорят два голоса – женский и мужской.

Тихонько ступая босыми ногами по полу, он подобрался к окну, забранному тусклым мутным стеклом, и чуть приоткрыл створку.

– Нет ему веры теперь, – отчетливо услышал он мужской голос. – Не знаю, что и делать.

Женский голос молчал. Веретенников вдруг почувствовал почему-то, что холодеет, а ноги отказываются его держать. Списав это на слабость от ранения, он добрался до кровати, бухнулся в нее. Снаружи послышались легкие шаги. Комиссар закрыл глаза и притворился спящим.

В комнату кто-то вошел. Судя по шагам, женщина. Она прошла и встала над Веретенниковым. Им овладел вдруг такой страх, что он, не в силах больше притворяться, открыл глаза. Над ним стояла и загадочно улыбалась Нуруддин.

– Проснулся, – сказала она, в глазах ее сиял легкий насмешливый огонь. – Собирайся, пойдем в разведку.

– В какую разведку? – нарочито зевая, спросил комиссар.

– Слух пришел, что в соседний аул приехали красноармейцы. Нужно узнать, сколько их там. Если немного, можем напасть и перебить, много – надо уходить прочь.

Он поднялся, надел гимнастерку.

– Далеко отсюда?

– По дороге – пятьдесят верст, горными тропами – часа полтора.

Он кивнул, двинулся к выходу.

– Постой, – сказала она. – Надо тебе руку перевязать. Это повязка совсем засохла.

Комиссар растерялся: что значит такая забота? Если убить хотят, зачем перевязывать? Боятся, что ли, что он на том свете ангелов напугает своим непрезентабельным видом? Однако сопротивляться, естественно, не стал. И Нуруддин быстро и споро, как опытная медсестра, сменила ему повязку на руке.

Он сидел, дышал горячим и сладким запахом ее черных волос, который пробивался через чадру и думал, что здесь делает такая женщина. С ее прелестью и красотой она могла бы княгиней быть или ханшей, а таскается по горам с басмачами, ну ладно, пусть с моджахедами – сути это не меняет. Что, что движет ей? Может быть, она влюблена в Кадыр-Палвана? Нет, не похоже. Тогда что?

От нее исходило такое очарование, такое томление тела, что много месяцев лишенный женской ласки комиссар вдруг, не помня себя, здоровой рукой повернул к себе ее лицо и неловко поцеловал в щеку. Она замерла.

– Прости, – пробормотал он, – прости. Я плохой мусульманин, во мне все еще бродят комиссарские замашки.

– Ничего, – сказала она. Опустила голову к его руке, зубами надорвала бинт. – Готово.

Они вышли из дома, уже начало смеркаться. Пока доберутся до места, станет совсем темно. Что они увидят, что узнают в такой темноте, подумал он, но вслух ничего не сказал. Кадыр-Палван не любил, когда его приказы обсуждались.

– А почему я? – спросил он, имея в виду, почему именно его отправили на разведку.

– Потому что ты комиссар. У тебя и форма, и документы есть, да и видом ты на моджахеда не похож. Если вдруг нас застукают, тебе поверят.

Она повела его к дорожке, вьющейся между деревьями и валунами и карабкавшейся на вершину. Девушка была легка на подъем, он еле поспевал следом.

Может, сейчас спросить, думал он. Как знать, что будет дальше.

– Нуруддин, – сказал комиссар, слегка запыхавшись, – а что ты делаешь у моджахедов?

Несколько секунд она молчала, продолжая легко и равномерно взбираться по горной тропке. Потом медленно выговорила:

– А ты сам что делаешь у моджахедов?

– За правду борюсь, – отвечал он, уже понимая, что правды, видимо, так и не услышит.

– Ну, вот и я за правду, – сказала Нуруддин.

Дальше пошли молча. Скоро стало совсем темно, приходилось внимательно смотреть под ноги, хотя рассмотреть ничего все равно было нельзя. В горах при молодой луне темень стоит такая, что хоть глаз выколи. Надо было фонарь с собой взять, подумал он с неожиданной досадой.

Внезапно Нуруддин исчезла. Нет, не отошла куда-то, а просто как сквозь землю провалилась. Только что шла перед ним – и вот уже нет ее. Он встал на месте, надеясь услышать ее шаги спереди или сбоку. Но все было тихо. Веретенников похолодел. Осторожно вытащил из кобуры пистолет. Стрелять? Но куда? Вокруг почти полная тьма, редкие деревья не так видны, как ощущаются каким-то шестым чувством. Точно так же, шестым чувством, почуял он, что за спиной его возник человек.

Он мгновенно обернулся и уставил на врага револьвер.

– Что ты? – сказала Нуруддин. – Это же я…

Секунду он молча стоял, глядя в ее белеющее лицо, черты которого в темноте совершенно расплылись.

– Куда ты пропала? – спросил он.

– Я никуда не пропала, – сказала она и сделала к нему шаг.

– Стой! – хрипло велел он.

– Что ты? – голос ее прозвучал удивленно и как-то почти обиженно.

– Ни шагу, – повторил он. – Я все слышал. Кадыр-Палван решил меня убить.

Она засмеялась. Значит, чтобы его убить, курбаши послал ее совсем без оружия? Девушка сделала к нему еще шаг, оказалась совсем близко.

– Стоять! – крикнул он отчаянно и выстрелил прямо над ее головой. Однако выстрела не получилось. Щелкнул боек – раз, другой, третий.

– Глупый ты, – сказала она смеющимся голосом, – неужели же Кадыр-Палван оставил бы патроны в твоем револьвере? Ты лихой человек, от тебя всего можно ждать. Вот потому ты мне и нравишься.

Она стояла уже совсем близко, глядела на него снизу вверх, неясно белел в темноте молочно-белый овал ее лица, еле уловимый сладкий запах исходил от волос, скрытых чадрою. Надо было оттолкнуть ее, и бежать, и бежать. Но у него, второй уже раз за день, ослабли и стали подкашиваться ноги, а в груди образовалась сладкая и томительная пустота.

– Ты меня целовал, – сказала она, – дай и я тебя поцелую.

С этими словами она обхватила его обеими руками за голову и приникла к нему жарким, долгим поцелуем. В поцелуе этом чувствовался какой-то неземной опыт, как будто целовала его не молодая девушка, а тысячелетнее существо. В следующий миг рот его взорвался нечеловеческой болью, он отступил, замотал головой, замычал ужасно.

Нуруддин выплюнула на землю откушенный комиссарский язык, схватила его раненую руку, выкрутила ее за спину. Под слабым светом молодой луны сверкнула в темноте остро отточенная заколка, и комиссар Веретенников повалился на землю, захлебываясь собственной кровью, хлеставшей из разрезанного горла…

Глава девятая. Таинственный английский миллионер

Отправляясь в погоню за беглым комиссаром, Загорский рассуждал просто. Тропинок в горах много, но направлений, в сущности, всего четыре. Одно, западное, исключается, поскольку именно с запада бежал в горы Веретенников. Думать ему было некогда, и он, очевидно, инстинктивно бросился туда, где должны находиться его сообщники, то есть в горы. Это сразу отсекло некоторые направления. Однако и в горах Веретенников, а значит, похитители могли направиться в разные стороны. Впрочем, и тут по некотором размышлении кое-что можно было отбросить сразу.

Двигаться на север было бессмысленно: там похитителей ждали бескрайние туркестанские степи, а дальше – враждебная советская Россия. Таким образом, оставались юг и восток. На юге жили таджикские племена, пройдя мимо которых, можно было добраться до Афганистана.

– Сейчас многие курбаши, сбежавшие отсюда, прячутся в Афганистане, – заметила Джамиля.

Кроме того, Афганистан, формально независимый, все еще находился под влиянием Британии, и оттуда можно было доставить фолиант в любую точку мира, где бы заказчик ни находился. Следовательно, очень вероятно, что похитители двинулись именно в южном направлении. Впрочем, был еще восток, с землями каракиргизов, откуда можно было попасть в Кашгарию или, говоря по-китайски, Синьцзян. Там тоже мог находиться загадочный заказчик похищения.

Однако на пути в Кашгарию лежала Алайская долина. По словам всезнающей Джамили, сейчас в ней как раз должна была начаться крупная войсковая операция по ликвидации сразу нескольких банд басмачей. Вряд ли Кадыр-Палван с Кораном на руках решится отправиться прямо на поле боя. Если цель его – Кашгария, он, скорее всего, будет ждать, пока в Алайской долине закончатся боевые действия. То есть в этом случае у них есть некоторый запас времени…

– А если они идут в Афганистан? – спросил Ганцзалин.

– Тогда никакого времени у нас нет, – отвечал Нестор Васильевич. – Надо срочно следовать за ними.

– Так что же нам делать? – спросила Джамиля.

Загорский задумался. Вопрос был не праздный. Если выбрать неверное направление, можно безнадежно отстать от похитителей. Стоит им перейти границу, и шансы вернуть книгу становятся почти нулевыми.

– Вот как мы поступим, – Загорский присел на корточки, стал рисовать палкой прямо на земле. – Мы с Ганцзалином отправимся на восток, в сторону Алайской долины. Ты, Джамиля, поскачешь на юг. Правда, тебе придется переодеться в мужское – женщине одной в горах небезопасно, сама понимаешь. Откликаться будешь, ну, скажем, на имя Джамал. Итак, ты двинешься на юг. Скачи не останавливаясь. Если в течение трех суток не настигнешь Веретенникова или отряд Кадыр-Палвана, возвращайся назад, на станцию, и жди нас там.

– А если догоню?

– Если догонишь, ни в коем случае не пытайся одна напасть на них и отнять Коран. Ты сильная и смелая, но там с десяток разбойников, все они опытные убийцы и все вооружены. Если догонишь их, ничего не предпринимай. Найми местного охотника и пошли его следом за нами. Пусть догонит нас и передаст от тебя весточку. Сама же незаметно следуй за похитителями и жди, когда появимся мы.

– Но как мой посланник отыщет вас в горах?

Загорский улыбнулся.

– На этот счет не беспокойся. Во-первых, мы будем оставлять условленные метки, во-вторых, слух о нас прокатится по всем горным аулам.

Джамиля была заинтригована, но расспрашивать дальше не стала.

Собрав все самое необходимое, наутро они пустились в путь. Наган Веретенникова дали Джамиле, себе же Загорский взял револьвер покойного Пухова. Еще один револьвер и две красноармейских винтовки по просьбе Зинкина выделил им начальник станции. Теперь, во всяком случае, они отправлялись в погоню не с голыми руками.

– Слух прокатится по всем аулам? – с подозрением спросил Ганцзалин, когда Джамиля, одетая в мужское, махнув рукой на прощанье, помчалась прочь, на юг. – Что еще за слух такой?

– Поехали, расскажу по дороге, – отвечал господин.

Они пустили лошадей рысью, и Нестор Васильевич рассказал помощнику свой план.

Что они знали о Кадыр-Палване? Почти ничего. Однако была одна важная вещь, которая, по мнению Загорского, могла им помочь. Кадыр-Палван славился не только как лихой курбаши, но и как сильный мастер национальной борьбы курэш. Говорят, он был даже учеником самого Аман-Палвана. Конечно, пока он обременен Кораном, ему не до борьбы. Но если он поехал на восток, в сторону Алайской долины, и путь ему преградили красноармейские войска, некоторое время он будет мучиться ожиданием. И ожидание это будет тем тягостнее, чем ближе цель. Понять, где именно находится Кадыр-Палван, они не могут, поскольку, как верно было сказано, тропинок в горах много. Но они могут сделать так, чтобы не они его искали, а он сам их нашел.

– Каким же это образом, – хмуро спросил Ганцзалин, – чемпионат по борьбе, что ли, мы тут устроим?

– Что-то вроде этого, – отвечал Загорский и пришпорил коня. Ганцзалин, покачав головой, поспешил за ним. Конечно, учитель его – мастер выдающийся, но все же бороться семидесятилетнему человеку с тридцатилетними богатырями – дело весьма и весьма рискованное.

Нестор Васильевич только весело отмахнулся: в конце концов, чем они рискуют? Не стать главными борцами Туркестана? Ну, так им и без того хорошо. Во всяком случае, Ганцзалина никто не заставляет плюхаться на землю после удачного броска противника. Тут помощник прищурился, и Загорский ожидал какого-нибудь язвительного замечания. Но Ганцзалин совладал с собой и спросил только, под каким соусом они собираются соревноваться с местными борцами-пехлеванами?

– Я буду таинственный английский ученый-миллионер, собирающий приемы народной борьбы, а ты будешь мой загадочный японский слуга, – отвечал Нестор Васильевич.

– Почему японский, – возмутился Ганцзалин, – я не хочу быть японцем!

– Договорились, будешь китайцем, – и Загорский подмигнул помощнику. – В любом случае, между собой мы теперь говорим либо по-китайски, либо по-английски, а с местными – по-русски, но с сильным иностранным акцентом. Ти есть понималь мой идея?

– Есть понималь, – отвечал Ганцзалин, – но почему все-таки английский?

– Чтобы Кадыр-Палван не догадался раньше времени, кто мы такие, и без страха приехал на нас посмотреть.

– А если он все-таки догадается?

– Тогда он тем более приедет. Хотя бы для того, чтобы нас убить.

Сказав так, Загорский пустил жеребца в галоп. Ганцзалин, тихо бранясь, тоже пришпорил своего скакуна.

Им повезло. В первом же крупном ауле, где они остановились, оказалась школа курэша. Большие и маленькие богатыри-пехлеваны, пыхтя и отдавливая друг другу ноги, топтались на живописной лужайке, которую огибал небольшой ручеек. За ними зорко приглядывал немолодой тучный устóз-учитель с хитрой улыбкой на широком лице. Время от времени он отпихивал незадачливого ученика и сам показывал, как следует бросать и опрокидывать противника.

Некоторое время Загорский с Ганцзалином наблюдали за происходящим.

– Довольно однообразная техника, – сказал Ганцзалин.

– Конечно, это не японское дзю-дзюцу, но вполне применимо на практике, а большего в крестьянском быту и не требуется, – отвечал Нестор Васильевич.

Тут наконец их заметили. К ним подошел наиболее крупный из пехлеванов, с простым крестьянским лицом и, поклонившись слегка, сказал:

– Приветствую, уважаемые! Наш учитель интересуется, кто вы такие и зачем оказались в наших краях?

Загорский приосанился в седле и отвечал чрезвычайно высокомерно:

– Я есть ученый и великий мастер английской борьбы. Я ездить по всему миру и искать себе достойный соперник. Если у вас есть кто твердо стоять на ногах, я готов его сбороть. Нет – плюну и ехать дальше.

– Я передам учителю ваши слова, – проговорил пехлеван и потрусил прочь.

Ганцзалин заметил, что с такими манерами они не достойного соперника себе найдут, а неприятностей на свою голову.

– Во-первых, так и задумано, во-вторых, не говори по-русски, мы же иностранцы, – негромко отвечал ему Нестор Васильевич.

– А что за английская борьба такая? – полюбопытствовал Ганцзалин.

– Скорее всего, ланкаши́рский рестлинг, – беспечно отвечал Нестор Васильевич. – Хороша тем, что разрешены почти любые приемы. Местным силачам должно понравиться.

– Вы только шею кому-нибудь не сверните ненароком, – тихонько сказал помощник, видя, что навстречу им уже направляется целая делегация во главе с учителем-устозом. Загорский, однако, даже не спустился с коня.

Устоз назвался Сардóром, представил иностранному гостю и ближних своих учеников.

– Я есть Джек Митчелл, – все так же заносчиво отвечал мнимый англичанин, – это есть мой китаец Ган.

Устоз отвечал, что китайцев они знают, это древняя и уважаемая нация. Про англичан они тоже много слышали, а некоторые даже и видели их живьем. Не соизволит ли гость спешиться и поучить их своему высокому искусству?

Гордый британец с пренебрежительной гримасой соизволил слезть с коня и свысока оглядел разношерстную полуголую компанию. Все улыбались – кто угодливо, кто насмешливо. Молодые богатыри понимали, что пятидесятилетний гордец (а именно на пятьдесят лет выглядел Загорский), так вот, пятидесятилетний не может быть серьезным противником тридцатилетним пехлеванам.

– Кто есть первый? – скучающим тоном спросил англичанин.

Устоз показал пальцем на маленького и верткого Фархáда. Борцы одобрительно засмеялись, они уже предчувствовали позор иностранца. Загорский бросил на соперника скучающий взгляд и отвернулся. Фархад заскакал вокруг, делая ложные выпады, но Загорский даже не глядел на него.

– Уважаемый, – нахмурился устоз Сардор, – у нас принято смотреть на противника.

– Я не есть вижу противника, – через губу заявил Нестор Васильевич. – Этот маленький заяц не есть противник никому, он только мышей может бороть.

Обозленный Фархад ринулся на Загорского и в мгновение ока был отправлен им в кусты. Та же участь постигла и другого борца, покрупнее и помощнее. Пехлеваны помрачнели – англичанин оказался не таким уж беспомощным.

Наконец вышел самый крупный и сильный из пехлеванов – Отабéк. Он вел себя осмотрительней, прежде, чем проводить бросок, пытался поставить Загорского в неудобное положение. Но и с ним случилась неожиданная конфузия. Всякий раз, когда он бросался на Загорского, тот ускользал от него неприметным движением, так что Отабек проваливался в пустоту и падал на живот или даже на бок. Он вставал снова и снова и снова и снова падал. Наконец мнимому британцу это надоело. После очередного падения он наступил упавшему богатырю на шею так, что тот не мог подняться и только кряхтел и пыхтел под железной ногой врага.

– Здесь не есть мне достойный противник, – со вздохом резюмировал Загорский.

При этих словах все пехлеваны покосились на устоза, ожидая, видимо, что, как принято в таких случаях, он выйдет сам и защитит честь школы. Однако старый борец по достоинству оценил силу гостя, который свалился им на голову, внезапно, как божье наказание. Сардор-отá[29] вовсе не собирался испытывать судьбу и позориться перед учениками. Он лишь поклонился гостю и сказал:

– У нас маленький кружок, и здесь действительно нет для тебя противников. Но дальше, за горой, есть большая школа, там учит великий борец Достóн-Палвáн. У него сильные ученики, там ты найдешь противника по себе.

Небрежно махнув напоследок рукой, Загорский вскочил на коня и, не дожидаясь, пока Ганцзалин оседлает своего скакуна, поскакал прочь… За ним спустя несколько секунд помчался и помощник.

– Это очень сильный пехлеван, – сказал старый устоз, проводив взглядом загадочных пришельцев. – Ему нет противников ни здесь, ни за горой.

Старый Сардор был не совсем прав – у высокомерного британца имелись достойные противники. Вот только противники эти были не совсем обычные и искать их нужно было не за горой, а немного дальше. Впрочем, даже и среди обычных пехлеванов мог он найти серьезного оппонента – но только в том случае, если бы бороться пришлось на поясах, то есть там, где побеждает в первую очередь физическая сила, и только потом – техническое совершенство. В свободной же схватке, где использовались самые неожиданные захваты, броски, сбивания и подножки, простые горцы противостоять Загорскому действительно не могли.

* * *

– Как он это делает? – изумленно спросил старший ученик великого Достон-Палвана, когда очередной борец оказался повержен загадочным англичанином.

Старый богатырь надолго задумался, потом сказал хмуро:

– Пустота. Он использует пустоту.

Он снова умолк, прищуренным глазом наблюдая за Загорским-Митчеллом, который, словно щенка, уложил на землю очередного сильного пехлевана. Потом покачал головой и продолжил.

– Это великое искусство. И это великий борец. Я первый раз вижу, чтобы кто-то так хорошо распоряжался пустотой. Обрати внимание, он даже не напрягает мышцы. Сила его берется из ниоткуда, из пустоты. Именно поэтому ему так трудно противостоять. Он редко проводит броски, которые требуют большой силы. Чаще применяет заломы и захваты, чтобы вывести противника из равновесия и уж затем с легкостью опрокинуть его на землю.

– А вы могли бы с ним справиться? – спросил ученик с робостью, боясь вызвать приступ гнева у своего знаменитого учителя.

– Я старый человек, – отвечал Достон-Палван после длительной паузы. – Легенда гласит, что пехлеваны древности в совершенстве владели искусством пустоты и им не было равных на всей земле. Но с той поры прошло много веков, тайны их необыкновенного мастерства утеряны. Во всяком случае, на туркестанской земле. Но теперь, кажется, древнее искусство пришло к нам снова.

Он поднял руки и похлопал в ладоши, прекращая бессмысленное избиение учеников, и направился прямо к иностранному гостю. Достон-Палван поклонился британцу с великим почтением.

– Твое искусство, о чужеземец, вызывает мое восхищение. Позволь узнать, у кого ты учился?

– Я есть имель разные учителя, – все так же надменно отвечал Загорский-Митчелл. – Они училь меня разный прием.

Старый Достон покачал головой: человек не хочет открывать свое прошлое, это его право.

– Через три дня здесь состоится большое состязание всех лучших пехлеванов, – сказал он. – Для нас будет честью, если ты примешь в нем участие.

– Я не видеть достойных борцов, – возразил Загорский. – Мне говорили, Туркестан горы есть богатир. Где этот богатир, зачем их прячут?

– Ты видел не всех наших пехлеванов, – отвечал Достон-Палван. – В Туркестане есть еще сильные борцы. Если ты останешься, ты сможешь с ними сразиться. Прошу тебя, будь моим гостем на это время.

– Спасибо, не хочью, – отвечал британец. – Я сам найду, где мне жить.

С этими словами он вскочил в седло, следом за ним – Ганцзалин, и они поехали к аулу – его домики, словно соты, лепились у подножья горы.

Достон-Палван проводил пришельцев прищуренным взглядом.

– Подлинный мастер не может быть таким напыщенным и глупым, как этот Митчелл, – сказал он. – Тут что-то не то. Мне кажется, он выдает себя не за того, кем на самом деле является. Но зачем?

Этот же вопрос мучил и Ганцзалина.

– Напрасно вы так себя ведете, – сказал он хозяину, когда они отъехали подальше от раздраженных и обиженных пехлеванов. – Здешние люди горды и чувствительны, за подобные речи они могут просто застрелить вас.

– Могут, – согласился Загорский. – Но сначала они попробуют меня победить в честном бою. И вот тут-то мы не должны оплошать.

Чтобы не оплошать, оставшиеся до турнира дни Загорский решил посвятить тренировкам. Хотя внешне он побеждал противников с легкостью, на самом деле не все победы дались ему так просто – сказывалась некоторая растренированность. И если технически он намного превосходил любого своего противника, то сила его и выносливость за последнее время потерпели некоторый урон.

– Потерпели, – согласился Ганцзалин. – И не только ваши, но и мои тоже. А разве иначе могла бы справиться с нами женщина?

– Женщин часто недооценивают, – отвечал Нестор Васильевич. – Они ловки, быстры, у них мгновенная реакция. И хотя физически они слабее, но хорошо тренированная женщина может быть опасна для любого мужчины. В чем мы с тобой убедились на своей собственной шкуре…

Для тренировок они выбрали укромную рощицу подальше в горах. Это была ровная площадка на выступе скалы, которая обрывалась прямо в пропасть.

– Отлично, – сказал Ганцзалин, измеряя глазом разверзшуюся внизу бездну. – Побежденный валится в пропасть и освобождает партнера от необходимости заботиться о его дальнейшей судьбе.

– Ничего, – отвечал Нестор Васильевич, знавший за Ганцзалином некоторый страх высоты, – тебе это пойдет на пользу. Упадешь пару раз на камни и не будешь так бояться.

Ганцзалин на это отвечал, что он как-то уже падал с аэроплана, но храбрее от этого не стал, а в дождливые дни нога все еще побаливает. С чего начнем тренировку? Как обычно, отвечал Загорский, с разминки, растяжки и столбового стояния.

Ганцзалин поморщился – стар он уже столбом стоять, он бы лучше колоколом посидел[30].

– Дойдем и до колокола, – отвечал Загорский, – не ленись.

Увы, тренировки в ушу устроены так, что нельзя пропустить ни одной части, даже подготовительной. Пропустишь разминку – получишь травму, пропустишь растяжку – получишь травму, пропустишь столбовое стояние – не будет сил на тренировку. Как ни странно, именно столбовое стояние дает адептам ушу ту самую внутреннюю силу, которой они так славятся. И как раз внутренняя сила позволяет даже некрупному человеку одолевать куда более могучего соперника. Внутренняя сила связана с той самой пустотой, о которой говорил Достон-Палван, но ей не исчерпывается.

Постояв столбом окало часа, они несколько раз выполнили комплекс формальных упражнений и взялись за «толкающие руки», или туйшóу.

– Одно китайское туйшоу стоит всех приемов местного курэша, – пренебрежительно заметил Ганцзалин.

Загорский, однако, не согласился.

– Мы тут далеко не все видели, – отвечал он. – Уверен, что и в курэше имеются эффективные методы. Кроме того, почти в каждой борьбе есть список запрещенных или грязных приемов. И тут уже не сила играет ведущую роль, а нечто иное.

Ганцзалин кивнул. Его, однако, занимала другая проблема: появится ли на горизонте Кадыр-Палван? Нестор Васильевич в этом не сомневался. Он ведь не просто отдубасил местных пехлеванов, он выразил сомнение в том, что здесь вообще умеют бороться. А это, хочешь не хочешь, такой удар по национальному самолюбию, который стерпеть почти невозможно. Слух об иностранном борце уже разошелся здесь очень широко, и Кадыр-Палван обязательно явится – хотя бы посмотреть на наглого англичанина, а, может даже, как говорят китайцы, скрестить с ним руки.

– Он явится, – сказал Загорский, – непременно явится. Если, конечно, не ушел на юг. Но если он ушел в сторону таджиков, его там догонит Джамиля и пришлет вестника. Так или иначе, ждать осталось недолго.

Глава десятая. Собакам – собачья смерть

Конь Джамиле попался легконогий, выносливый, так что скакали они почти непрерывно, переходя с галопа на рысь, а с рыси – на шаг и обратно. Ехала даже ночью, тем более, что ночью горные дороги заливала прохлада, и конь не запаливался. Лишь время от времени Джамиля делала небольшие остановки – напоить-накормить скакуна и перекусить самой. В передышках больше нуждался конь, самой Джамиле хватало часовой медитации, которой в Индии ее научили тамошние учителя – и она снова чувствовала себя свежей и отдохнувшей.

Неудивительно, что продвигалась она быстро, и вскоре на ее пути стали обнаруживаться следы басмачей. Никто из местных жителей, правда, не знал, чья именно эта банда, разнились и подсчеты – то ли двадцать, то ли тридцать человек. И хотя в банде Кадыр-Палвана должно было быть около десятка разбойников, такое расхождение в цифрах Джамилю не смущало. Она полагала, что часть отряда могла ждать своего вождя отдельно и теперь присоединилась к нему. Однако нужно было все-таки догнать их и убедиться, что это действительно похитители Корана Усмана, а не какая-то другая банда. И вести себя теперь следовало в два раза осторожнее, чтобы не попасть случайно в лапы басмачей.

Вскоре стало ясно, что гналась Джамиля за бандой, а догнала беду. Как-то, подъезжая к небольшому кишлаку, она увидела стоявшую на отшибе бедную хижину и лежавшую возле нее прямо на земле старуху. Джамиля приблизилась к дому, спешилась, наклонилась над старухой – глаза у той были закрыты. Она взяла старую женщину за иссохшую кисть, стала слушать пульс. Пульс, хоть и слабый, но ровный, прощупывался неплохо, старуха была жива.

Джамиля легко подняла ее на руки, понесла в дом. Дверь в доме кто-то вышиб, внутри царил беспорядок, всюду валялись растерзанные обрывки ткани.

Джамиля осторожно уложила старуху на лежанку, сама пошла во двор за водой. На заднем дворе обнаружила лежащего на боку мертвого окровавленного старика – кто-то со всего маху рубанул ему шашкой по голове. Старик, видно, был крепкий, кисти его были сжаты, как будто и за смертным порогом пытался он схватить неведомого врага.

Набрав воды в большой глиняный кумган, она вернулась в дом. Осмотрела старуху – та была цела, сознание, судя по всему, потеряла от страха. Джамиля привела старуху в чувство, напоила. Стала расспрашивать, но старуха словно языка лишилась – смотрела на нее со страхом и ничего не говорила. Но Джамиля не оставляла попыток.

– Как тебя зовут, матушка? – спрашивала она как можно ласковее. – Что тут случилось, расскажи.

Внезапно старуха упала ничком и затряслась в рыданиях. Она рыдала и кричала, и остановить ее было невозможно. Опасаясь, что с ней случится припадок, Джамиля придавила неприметную точку на ее руке. Старая женщина быстро затихла и закрыла глаза. Джамиля вышла из дома. Очевидно, здесь произошло что-то страшное. Но где же односельчане?

Внезапно Джамиля заметила, что из ветвей молодого тутовника смотрят на нее два любопытных карих глаза.

– Вылезай, – крикнула она. – Я тебя вижу.

Однако обладатель любопытных глазенок не спешил себя обнаружить. Тогда Джамиля подошла поближе к дереву и стукнула по стволу ладонью.

– Слезай, – велела она грозно, пользуясь тем, что была в мужском облике. – Слезай, или стрясу, как грушу.

С дерева послышался недовольный писк, но Джамиля не унималась и стала сильно встряхивать дерево.

– Ладно, – крикнули сверху, – не тряси, уже лезу.

Девочка лет восьми бойко, как обезьянка, уже спускалась вниз. Немного не добравшись до земли, она оттолкнулась от ветки и спрыгнула на землю, чтобы задать стрекача. Однако Джамиля была начеку и перехватила плутовку.

– Аааааай! – заголосила та. – Пусти, пусти, не убивай!

Джамиля шлепнула ее довольно сильно. Маленькая проказница от неожиданности вытаращилась на нее и умолкла.

– Не кричи! – сурово сказала Джамиля. – С чего ты взяла, что я тебя убью?

– Потому что ты басмач, – крикнула девчонка, возмущенно сверкнув на нее глазами.

– Я не басмач, – отвечала та, – а что, тут были басмачи?

Девочка отвечала, что были, что басмачи силой забрали с собой дочку кузнеца Сарыбéка Чехрозý. Сарыбек попытался отбить дочку, но его зарубили шашкой. А жена Сарыбека сошла с ума и бьется в припадке. Побьется, потеряет сознание, потом снова бьется. И никто ей помочь не может.

– Как это – не может помочь? – изумилась Джамиля. – А где же остальные сельчане?

Девочка, которую, как выяснилось, звали Ойжóн, отвечала, что остальные забились по своим домам и боятся выходить. Подождут до вечера, когда басмачи уедут, тогда и выйдут.

– Так они, значит, еще не уехали? – спросила Джамиля, нахмурившись.

Ойжон посмотрела на нее исподлобья и вдруг задала такого стрекача, что только пятки засверкали. Джамиля задумчиво проводила ее взглядом. Ей уже было ясно, что басмачи, которых она нагнала, скорее всего, не связаны с Кадыр-Палваном. Имея на руках такой ценный груз, как Коран Усмана, не стали бы они лишний раз куролесить, рискуя привлечь к себе внимание и ненависть местного населения. В горах, конечно, советской власти пока почти не видать, но красноармейских эскадронов никто не отменял. Если пойдет слух, что басмачи разбойничают и совсем уже потеряли человеческий облик, сюда ведь недолго и экспедиционный отряд прислать. Может, он и не разгромит басмачей, но крови им попортит изрядно.

Вообще говоря, поведение банды показалось Джамиле удивительным. Басмачи, особенно в последние годы, старались не слишком уж зверствовать в горных аулах и кишлаках. Они рассматривали их как свой тыл, места, где в случае чего всегда можно спрятаться, растворившись в массе простых людей, где самый проницательный чекистский взгляд не отличит вчерашнего басмача от простого дехканина.

Так или иначе, Джамиля с чистой совестью могла возвращаться назад и присоединяться к Загорскому и Ганцзалину. Однако она, вместо того, чтобы поехать в обратную сторону, сделала нечто совершенно неожиданное. Джамиля взяла коня под уздцы и вместе с ним стала подниматься вверх по горному склону, словно искала место, где спрятаться. Вскоре она вместе с конем исчезла среди деревьев.

Спустя минут пятнадцать в рощу, где она скрывалась, въехали два басмача в чапанах и черных папахах с винтовками за плечами. Сначала они увидели белую лошадь, и только потом заметили рядом с ней высокую девушку в черной парандже.

– Эй, Алишéр, – крикнул первый, усач с лицом жестоким и зверообразным, – смотри, какая девушка!

Второй, бледный и худой, с застывшим взглядом, слабо улыбнулся.

– Вижу. Повезло нам, Жахонги́р.

– Это не нам повезло, – засмеялся Жахонгир, – это ей повезло. Сам подумай, где еще она найдет таких джигитов, притом сразу двоих. А ну-ка, девчонка, покажи личико! И моли Аллаха, чтобы оно нам понравилось – тогда, может, оставим тебя живой.

И он захохотал.

– Вы что же, – проговорила незнакомка, – нападаете на женщин? Или не знаете, что это запрещено Пророком. Неужели сам Аллах вам не указчик?

– Женщины живут для мужских утех, – отвечал Жахонгир, оглаживая усы. – Не ты первая, не ты последняя.

– Я буду кричать, – сказала девушка, отступая. – Вы не посмеете.

– Кричи, сколько хочешь, – отвечал усач. – Все равно никто тебя не услышит. Но имей в виду, Алишер очень не любит шума. Сначала он терпит, а потом вырывает тому, кто кричит, глаза. И делает это живьем. Ты хочешь ходить без глаз, отвечай?

Девушка молчала. Жахонгир соскочил с коня и стал медленно подходить к ней. Она больше не отступала. Тот принял это за проявление покорности. Вот молодец, сказал, настоящая женщина всегда покоряется мужчине.

– Не бойся, – проговорил он, – мы с тобой немного развлечемся и отпустим на все четыре стороны.

– А ту девушку, отца которой вы убили, вы тоже отпустили? – внезапно спросила незнакомка.

Жахонгир захохотал, Алишер лишь криво улыбнулся.

– За ту девушку не беспокойся, ей уготованы райские сады, – заметил Жахонгир. – Однако ты много разговариваешь. Как тебя звать?

И он рванул с нее паранджу. Глазам его предстало грозное бледное лицо.

– Меня зовут Джамиля, – отвечала незнакомка. – Это имя ты скажешь шайтанам, которые будут встречать тебя на том свете. Но сначала я подвергну вас мукам, после которых сам ад покажется вам местом отдохновения.

И Джамиля железной рукой впилась басмачу в причинное место. Глаза у того полезли на лоб.

– Ыыыыы… – завыл он от боли. – Ыыы!

Алишер, ставший совсем белым, скинул со спины винтовку, приложил ее к плечу. Грянул выстрел, но на землю повалилась не Джамиля, а сам Алишер. Челюсть у него была пробита, он стонал.

– Это одна из самых страшных и мучительных ран, – проговорила Джамиля, пряча револьвер в карман. – Муки его будут непереносимы и продлятся, пока он не умрет. Но если даже его кто-то спасет, жизнь покажется ему хуже смерти. Он не сможет ни говорить, ни жевать, и кормить его будут из трубочки. Он не сможет двигаться, потому что… – тут она прицелилась и снова выстрелила – Алишер взвыл, а Джамиля продолжила: – Пуля попала ему в позвоночник, и отныне он парализован. Если найдется человек, который станет за ним ухаживать, он будет жить, как овощ. Но такого человека не найдется, поверь мне. И потому твой Алишер умрет, задыхаясь в собственных нечистотах…

Сказав так, Джамиля сжала кулак чуть сильнее.

– Пуссстии… – заныл Жахонгир и судорожно попытался ударить Джамилю. Но та свободной рукой перехватила его кулак. Раздался отвратительный хруст сломанных костей и визг басмача.

– Куда ты рвешься? – сурово спросила Джамиля. – Я ведь обещала тебе муку страшнее адской, и я свое слово сдержу.

* * *

Курбаши Хужру́з пребывал в чрезвычайно мрачном расположении духа. Джигиты его в последнее время совершенно отбились от рук. Воруют, грабят не только богатых беков, но даже бедных крестьян. Словно чувствуя скорый конец, прожигают жизнь как могут. Видно, понимают, собачьи дети, что рай им на роду не написан, а раз так, чего зря время терять? Что возьмешь сегодня – все твое, что не возьмешь – пропало. Хужруз уже пару раз жестоко наказывал головорезов, одного особенно провинившегося по имени Жахонгир даже избил плетью на глазах у всего аула, после чего тот сбежал от него вместе с таким же, как он, наглым дружком Алишером. Хужруз, впрочем, не особенно огорчался – от бешеной собаки лучше быть подальше. Однако радовался он рано.

Жахонгир с Алишером решили ему отомстить, и способ выбрали самый подлый. Они изнасиловали и убили дочку кузнеца Сарыбека Чехрозу. Сарыбек пытался не дать дочку в обиду, и его зарубили шашкой. Вдобавок ко всему жена Сарыбека сошла с ума. И все это, конечно, свалили на курбаши и его лихих вояк.

Хужруз пытался объяснить жителям аула, что ни он, ни его джигиты тут ни при чем, а подлых предателей он найдет и придушит собственными руками. Но люди ему не поверили. Выслушать выслушали, а после разбежались по домам, как тараканы. Народного возмущения в ауле Хужруз не боялся – рабы и есть рабы. Гораздо хуже, что непременно пойдут слухи о зверствах его бойцов. Это подорвет к нему доверие людей, включая и других курбаши. Одно дело – зарубить безбожного комиссара, и совсем другое – несчастного бедняка. Насилие над женщиной – и вовсе харáм, но пойди объяснись после этого с людьми.

Крепко задумался курбаши, не знал, что делать. Если бы поймать проклятых убийц, он бы своими руками перед всей деревней их расстрелял. Но где их ловить теперь, один Аллах ведает!

В комнату вошел его ближайший помощник, Жабборали́, статный молодец почти в сажень высотой, такой долговязый, что, когда садился на коня, казалось, что сидит на ишаке, да и скакуны ему требовались самые богатырские. В обычной жизни такой рост, конечно, производит впечатление, а на войне неудобно – становишься первой мишенью. Но был он хитер, расчетлив и удачлив и потому до сих пор оставался жив и здоров, когда другие, менее крупные его товарищи давно уже лежали в могилах, подстреленные ловкой пулей врага.

– Господин, – Жабборали приложил руку к сердцу, поклонился, – пришла какая-то девчонка.

Хужруз посмотрел недовольно: что еще за девчонка, что ей надо? Жабборали отвечал, что девчонка требует встречи с курбаши, у нее важные сведения о планах красноармейцев, идущих в Алайскую долину.

Курбаши почесал подбородок: где Алайская долина, а где мы? Впрочем, узнать что-то новое о враге никогда не будет лишним. Давай, сказал, сюда эту девчонку.

Жабборали вышел и спустя минуту вернулся. Впереди него шла девушка в парандже, на фоне огромного басмача казавшаяся маленькой птичкой, но вообще-то довольно высокая. Хужруз почему-то подумал, что такой высокой трудно будет найти себе жениха: сейчас любят маленьких, изящных, а длинные кажутся уродинами. Ну, разве что хорошее приданое у нее есть. Впрочем, девушки с хорошим приданым не скачут по горам и не приходят по доброй воле к лихим джигитам… Может, конечно, ее за околицей ждет отряд вооруженных родственников, но тогда зачем было идти на разговор самой?

Хужруз жестом отослал помощника, сам глядел на гостью сурово: мол, что надо, зачем беспокоишь? Присесть, разумеется, ей не предложил, много чести. Та поклонилась слегка в знак приветствия.

– Приветствую храброго защитника ислама…

– Как зовут? – перебил ее собеседник.

– Джамиля, – отвечала девушка.

Что-то в голосе гостьи показалось ему подозрительным, что-то клокотало в нем – едва уловимое, но нехорошее.

– А ну-ка, покажи лицо! – потребовал он. Конечно, шариат запрещает такие вещи, но если бы они жили по шариату, давно бы лежали в могиле.

Девушка, видно, тоже была широких взглядов – лишь секунду поколебалась, а потом все-таки откинула сетку с лица. Курбаши невольно залюбовался. Черты ясные, нежные, и в то же время источают некую внутреннюю силу.

– Зачем явилась? – его голос звучал теперь чуть менее сурово.

Джамиля снова поклонилась. Она много слышала о храбром курбаши Хужрузе и, когда узнала, что отряды Ярмухамедова и Маликова после Алайской долины пойдут на юг, решила предупредить его об этом.

– Воины Аллаха не боятся красных дьяволов, – гордо сообщил Хужруз. – Защитники ислама готовы сложить свои головы в газавате.

– Я знаю, – кротко отвечала Джамиля. – Однако я подумала, что цель газавата – не умереть, а победить. И если противник во много раз сильнее, благоразумнее уйти с его пути и напасть в тот миг, когда он ничего не ожидает.

Хужруз окинул Джамилю внимательным взглядом. Девчонка не только красива, но и умна, и дипломатична. Похоже, он поторопился оплакивать ее судьбу – такую можно взять в жены и без всякого приданого.

Кажется, он слишком долго на нее смотрел, потому что она вдруг покраснела и отвела взгляд. Курбаши и сам неожиданно смутился и слегка откашлялся.

– Хорошо, – сказал он, – спасибо, сестра, что сказала. Ты принесла нам грустную весть, но благодаря ей мы сможем спастись и продолжить нашу борьбу.

Джамиля наклонила голову и сказала, что у нее для курбаши есть еще одно известие – тоже печальное. По дороге в аул в ближней роще она обнаружила двух мертвых джигитов. И она описала Жахонгира и Алишера.

Услышав такое, курбаши неожиданно для Джамили обрадовался. Убиты? Слава Аллаху, милостивому, милосердному! Собакам – собачья смерть. Джамиля смотрела на него с изумлением – она ждала другой реакции.

– Эти шакалы совсем отбились от рук, – объяснил Хужруз. – Они убили дочь кузнеца и самого кузнеца тоже зарубили. Если мы будем себя так вести, народ нас возненавидит и перекинется к большевикам. Ты сняла у меня камень с души. А как они были убиты?

– Одному прострелили подбородок, а другому вывернули мужской корень, – голос Джамили звенел серебром.

На лицо курбаши упала мрачная тень. Это страшная смерть, мучительная. Кто мог так их убить?

– Может быть, родственники? – предположила Джамиля.

Басмач покачал головой – здесь в ауле у семьи кузнеца не было родственников, они пришлые. Тогда жених? У девушки наверняка был жених. Но Хужруз по-прежнему качал головой. Если бы у нее был жених, он давно пришел бы требовать платы с самого курбаши и, скорее всего, лежал бы возле его дома с простреленной головой.

Курбаши думал, повесив голову. Кто мог убить их так жестоко и так не по-мужски? Может быть, у несчастной Чехрозы была сестра где-нибудь в соседнем ауле? Но как представить себе девушку настолько сильную и решительную, что она способна справиться с двумя вооруженными головорезами, при этом одного убить голыми руками… Правда, чего тут представлять, если такая точно девушка глядит сейчас на него.

– Стоять! – на застывшую Джамилю смотрел черный револьвер Хужруза. – Не двигаться!

Лицо Джамили сделалось растерянным и испуганным.

– Господин, чем я провинилась?

Курбаши криво оскалился. Так это ты убила Жахонгира и Алишера?

– Нет, никогда, да и как…

– Не знаю, как, – перебил ее басмач, – вот только если не ты, то откуда ты узнала, как именно убили Жахонгира? Штаны с него снимала и осматривала, что ли?

Он хрипло засмеялся. С ней все ясно, эта Джамиля – шпионка большевиков. Убила двух моджахедов и теперь пришла по его душу. Только ничего у нее не вый…

Произнося свою грозную речь, курбаши немного отвлекся, его револьвер смотрел теперь не прямо в сердце девушки, а чуть вниз. И Джамиля мгновенно этим воспользовалась.

Хужруз и сам не понял, как так вышло, что он, только что стоявший с револьвером, вдруг оказался обхвачен стальными руками Джамили, и его собственный револьвер теперь смотрел ему же в висок. Попытки вырваться привели к тому, что горло его оказалось зажато в железный замок.

– Измена! – крикнул он слабеющим голосом и потерял сознание.

В ту же секунду в комнату вбежал Жабборали с огромным кольтом в руках.

– Руки! – крикнула Джамиля. – Я застрелю его!

Но басмач, не слушая ее, вскинул кольт. Револьвер в руках Джамили изрыгнул короткое пламя, и гигант с грохотом повалился на землю. На звук выстрела прибежали трое бандитов и недоуменно воззрились на своего главаря, обвисшего в руках барышни. Спустя полминуты кто-то высадил стекло, и сразу несколько винтовок сунулись через окно в комнату.

Джамиля вместе с курбаши, которого она не выпускала из стального захвата, забилась в угол и прикрывалась Хужрузом, переводя свой револьвер с одного разбойника на другого.

– Слушайте меня! – громко выкрикнула она. – Я не причиню вам никакого вреда. Я не враг вам. Я думала, ваш командир убил ту девушку и ее отца, и хотела отомстить. Это ошибка. Я поняла, он ни при чем. Выпустите меня – и я уберусь отсюда вон. Нам нечего делить.

Бандиты, чуть поколебавшись, стали опускать винтовки и пистолеты.

– Отлично, – проговорила Джамиля. – Теперь вы все уйдете с моей дороги, я выйду на улицу, сяду на коня, отпущу вашего главаря и ускачу прочь. Видите, я только ранила громилу, я не сделаю вам ничего плохого.

Бандиты стали расступаться и пятиться. Джамиля, продолжая тащить на себе сомлевшего Хужруза и водя пистолетом из стороны в сторону, пошла к выходу. Она вышла из дома и на миг отвлеклась. В ту же секунду стоявший за углом дома басмач со всего маху ударил ее рукояткой сабли по голове.

Джамиля пошатнулась, глаза ее затуманились. В следующий миг она выронила пистолет, отпустила главаря и повалилась на землю, показавшуюся отчего-то ужасно жесткой…

Очнулась она уже ночью, в запертом хлеву. Какая-то добрая душа перед тем, как бросить ее за землю, подложила пук соломы. В беспамятстве Джамиля перевернулась на живот – соломинка уперлась ей в нос и щекотала его. Она попыталась встать, но не смогла. Кружилась голова, ноги и руки не слушались. Не сразу она поняла, что и ноги, и руки спутаны веревками, словно у барана, которого собираются зарезать на Курбан-хайит.

– Эй, – крикнула она слабым голосом, – эй, кто-нибудь! Помогите!

Спустя несколько секунд снаружи раздался грубый голос:

– Чего орешь, чертова дочь?! Лежи смирно.

– Мне больно! – крикнула она. – Веревки впились в кожу. Ослабьте немного.

– Ничего, потерпишь, – отвечал ей часовой. – Утром тебя повесят, так что немного осталось…

Несколько секунд она сидела молча, осмысливая сказанное. Подлинный суфий не боится смерти, ибо смерть – всего лишь шаг на пути к единению со Всевышним. Но она не могла умереть прямо сейчас, надо было найти и вернуть Коран Усмана.

Извиваясь, словно змея, Джамиля поползла по земле в угол хлева. Нашла выпирающий из стены кусок кирпича, стала усердно тереть об него веревку, стянувшую ее руки. Глина была необожженная, и веревка никак не поддавалась. Сколько осталось до рассвета, успеет ли она освободить хотя бы руки, или всему конец?

Однако времени стенать и жаловаться на судьбу не было. Надо было продолжать попытки. Делай, что можешь, а там уж как решит Аллах…

Она терла, терла и снова терла, быстро, сильно, не останавливаясь. Ах, если бы сейчас спички или хотя бы кремень – твердый, бугристый. Сначала она пережгла бы веревки на ногах, потом – на руках. Но нет ни спичек, ни кремня, один только кирпич-сырец.

Как могла она совершить такую ошибку, как могла не заметить врага за спиной? Но еще большей ошибкой с ее стороны оказалось решение пойти к курбаши. Она была уверена, что девушку и ее отца-кузнеца убили по приказу Хужруза, она хотела отомстить. Ну, хорошо, пришла – так зачем было вести долгие разговоры? Один взмах остро отточенного лезвия – и басмач отправился бы на тот свет. Но когда она поняла, что он не виноват в гибели девушки, когда он сам обрадовался смерти убийц – нет, после этого она не могла его зарезать как барана. И это был первый шаг к провалу. Вторым шагом стало то, что она дала себя связать, когда была в беспамятстве. Если бы у нее сохранилось хоть толика сознания, она бы напрягла мышцы, она бы сделала так, чтобы потом расслабить их и снять веревки.

Впрочем, почему бы не попробовать освободиться прямо сейчас? Есть ведь индийская техника трансформации суставов. Надо просто выскользнуть из пут, словно змея, она ведь помнит эту технику… Джамиля замерла на минуту, закрыла глаза, впадая в глубочайшую медитацию. Если бы сейчас ее увидел кто-то посторонний, он бы решил, что она просто умерла. Но нет, она жила, только сознание ушло в небывалые глубины… Однако сейчас оно выпорхнет оттуда, и тело изменится, и никакие путы его не остановят.

Джамиля открыла глаза, вывернула суставы – в одну сторону, другую. Она пробовала так и эдак, проявляя гибкость, которой позавидовали бы цирковые фокусники – но все напрасно. Ее спутали не просто веревками, это были прочные кожаные ленты, которые стягивались тем сильнее, чем сильнее она пыталась вырваться. Но она не отчаивалась. Как та лягушка из басни, она продолжала барахтаться, пытаясь выпрыгнуть из горшка с молоком. В детстве, когда она читала эту сказку, ей было страшно. Она ведь помнила, что сначала лягушек было две. Одна, менее упорная, перестала барахтаться и утонула. Другая продолжала барахтаться и вдруг ощутила под ногами что-то твердое, на что смогла встать. Джамиля решила, что твердое – это труп первой лягушки. Таким образом, умерев сама, та дала возможность второй лягушке спастись. И хотя в конце сказка давала совсем другое объяснение, она гласила, что лягушка бултыхалась и просто сбила масло, но Джамиля понимала, что такого не может быть. Конечно, лягушка наступила на труп своей подруги и только благодаря этому спаслась. Джамиля понимала эту историю так: одни люди часто живут за счет других людей. Скажем, богатые и сильные живут за счет бедных и слабых. Так она думала, пока не встретила учителя Хидра, который объяснил ей, что богатство и бедность тут ни при чем, а важно только состояние души человека. В конце концов, мера всему – это Всевышний, создатель миров, отец человечества. Тот, кто может мериться этой мерой и хотя бы пытается соотносить себя с ней, тот избранник судьбы, и не беспокоят его ни пустые радости, ни пустые горести…

Пока она думала так, сознание ее обрело искомую пустоту и следом за сознанием пустотным стало и тело. В тот же миг руки Джамили легко выскользнули из кожаных ремней, а спустя несколько секунд оказались свободны и ноги. С минуту она сидела, растирая онемевшие запястья и лодыжки, дышала особенным дыханием йогов. Было и у них, суфиев, свое особое дыхание, но…

– Знание не бывает лишним, – говорил ей Хидр, – учись везде и всюду. Примечай все, все толкуй, из всего делай выводы – и сопоставляй их с мнением умных людей. И если мнения ваши совпадут – бери эти знания на вооружение, пользуйся ими. Бывает, что люди ослеплены своей миссией и ничего больше знать не желают. Им кажется, что у них есть главное знание, а все остальное ни к чему. Однако же бывает и так, что на своем пути эти люди до цели так и не доходят. Но человек – не бездонный мешок, все знания мира в него не уложишь. Поэтому различай знания важные и второстепенные, нужные и те, без которых можно обойтись на твоем пути.

– Каким же образом на пути могут мне понадобиться знания о том, как, например, убивать людей? – спрашивала она.

– Придет время – узнаешь, – коротко отвечал он ей.

Джамиля поднялась с земли и бесшумно двинулась в сторону двери. Теперь, когда руки и ноги у нее свободны, она так просто не уступит. И когда придут бандиты, чтобы вести ее на расстрел, она даст им бой, и в бою этом у нее, безоружной, будет не меньше шансов, чем у них, вооруженных. Однако лучше не ждать рассвета, лучше все-таки заманить часового и вырваться сейчас.

– Эй, – негромко крикнула она, – эй, джигит!

Снаружи раздался какой-то странный шорох, однако ответа не было.

– Эй, – она повысила голос, – слышишь меня, нет?

Снаружи заныла щеколда – видимо, часовой пытался открыть хлев. Джамиля встала рядом с дверью, готовая нанести сокрушительный удар. Дверь скрипнула и распахнулась, на пороге возник темный силуэт. Быстрый шаг с разворотом – рука Джамили скользнула в горло врагу, чтобы нанести сокрушительный удар, но тот с необыкновенным проворством перехватил эту руку.

– Тише, – прошептал он, – это я.

– Муршид? – изумилась Джамиля.

На пороге стоял ее учитель, бессмертный наставник Хидр.

Глава одиннадцатая. Слабости непобедимого

Накануне состязаний Загорский с Ганцзалином тренировали туйшоу на краю обрыва. Нестор Васильевич неожиданно почувствовал на себе чей-то взгляд.

– За нами следят, – сказал он, не отрывая рук от помощника, – и следят очень внимательно.

– Конкуренты? – спросил Ганцзалин, бросая в сторону рощи взгляд, который постороннему наблюдателю показался бы рассеянным, а на самом деле был весьма зорким.

Загорский покачал головой: едва ли. Похоже, это женщина, к тому же не одна.

– Ну да, – сказал Ганцзалин саркастически, – у вас вечные проблемы с женщинами.

Нестор Васильевич удивился – какие это еще у него проблемы с женщинами?

– Обычные, – отвечал помощник. – Женщины вас преследуют. Даже Джамиле – и той вы, кажется, понравились…

Продолжая разговаривать, они не прекращали парную работу и незаметно, шаг за шагом, перемещались в сторону рощицы. В конце концов, оказались с ней совсем рядом и тут вдруг расцепили руки и окружили горный можжевельник. Из зарослей на них испуганно таращились две узбекских девчушки, одна на вид лет четырнадцати, другой – немногим больше двадцати. У младшей волосы был заплетены в косички и прикрыты сверху тюбетейкой, у старшей их скрывала белая чадра. Младшая смотрела на них с испугом, старшая – с любопытством.

– Две сестры, – прорычал Ганцзалин. – Чур, я съем ту, которая помладше.

Глазенки младшей вспыхнули ужасом, но старшая только заливисто рассмеялась.

– Какой вы смешной аксакал, – заливалась она, – у нас тут не принято есть детей.

– А что у вас принято? – спросил Загорский, улыбаясь.

Старшая девушка остановила на нем долгий взгляд, потом улыбнулась так же лучезарно, как и Загорский, и отвечала:

– Не скажу. Догадайтесь сами!

С этими словами она шлепнула младшую, и та стремглав помчалась к аулу.

– Как тебя звать? – спросил Нестор Васильевич у старшей.

– Нуруддин, – отвечала та и, смеясь, отвернула лицо в сторону.

– А меня звать Ор… – Загорский запнулся, забыв на миг, что он – британский гордец, но тут же и спохватился. – О, как это говорить по-вашему, когда английский, как перевести, совсем не знай…

– Твоя есть Митчелл, – пришел ему на помощь помощник.

– О да, есть, есть, очень есть. Митчелл Джек есть моя, – подтвердил Загорский, разглядывая смеющуюся девчонку. – А его есть Ган, его есть китаец.

– Китайцев видели, – сказала Нуруддин, – Китай здесь рядом. Правда, и англичан тоже видели.

Загорский заинтересовался: откуда? Нуруддин отвечала, что при басмачах советниками часто состояли британцы.

– И много здесь есть басмач? – полюбопытствовал Нестор Васильевич.

– Много есть, мало тоже есть, – отвечала девушка.

Загорский удивился – как это понимать? Понимать это следовало так, что до сих пор в горах и долинах оставались еще как крупные бандитские соединения, так и совсем мелкие отряды. Советская власть, конечно, с ними борется, но побороть их непросто – чуть чего, спрятали оружие и рассыпались по аулам. Поди пойми, кто тут басмач, а кто обычный дехканин.

Нестор Васильевич осторожно забросил удочку, сказав, что басмачей тоже можно понять – они борются за свою родину и за свою религию. Нуруддин уперла руки в боки и заявила, что ни за какую родину они не борются, а религия у них одна – деньги и драгоценности.

– О, это у всех такая религия, – вздохнул Загорский.

– И у вас тоже? – спросила девушка. – Вы тоже верите только в деньги?

Загорский с некоторым сожалением отвечал, что он выродок рода человеческого. Он ученый, и единственное, что его по-настоящему интересует, так это приемы разных видов борьбы. Он собирает их по всему свету, потом надеется издать многотомную энциклопедию «Боевые искусства народов мира».

– А вот это, что вы с ним делали, – Нуруддин кивнула на Ганцзалина, – это какая борьба?

Загорский объяснил, что это такой вид китайской борьбы, называется Кулак великого предела, по китайски – тайцзи́-цюáнь. Вообще-то в Китае много видов борьбы, некоторые известны уже как минимум полтора тысячелетия. Тайцзицюань по сравнению с ними – довольно молодая борьба, но очень изощренная и сложная.

– Сколько же ее надо тренировать, чтобы стать большим пехлеваном? – спросила девушка.

Загорский пожал плечами. Смотря как тренировать. Если усердно, то основы постигнешь года за три и сможешь уже защитить себя. Лет десять-пятнадцать нужно, чтобы достигнуть мастерства. Ну, а совершенствоваться можно всю жизнь.

– И сколько же вы совершенствуетесь? – спросила девушка.

Но англичанину этот вопрос почему-то не понравился, и он неожиданно сменил тему. Лэтс, сказал, дроп зэ сáбджэкт[31]. Ты ведь не из этого аула? Сестру твою я раньше видел, а тебя – нет.

Девушка кивнула – сюда она в гости приехала, к тете. А тут уже, оказывается, несколько дней весь аул гудит: невесть откуда явился великий иностранный пехлеван, всех побеждает, сам старый Достон-Палван ему поклонился, вот до чего великий этот богатырь. И очень, говорят, надменный. Сказал, что у нас тут нет настоящих борцов, что он любого на ладонь положит и другой прихлопнет.

– Я не есть так говорить, – воспротивился Загорский. – Но я правда не вижу тут сильных бойцов. Может быть, курэш – молодая борьба и не успела еще стать хорошо. Потому и борцы ваши такие слабые. Мне обещали, что приедут лучше.

– Может, и приедут, – Нуруддин улыбнулась. – А вы ждите, теперь уже недолго осталось.

И, сверкнув напоследок белозубой улыбкой, она побежала через рощу прочь. Загорский озабоченно посмотрел ей вслед, потом повернулся к Ганцзалину.

– Что скажешь, друг мой?

– Красивая девушка, – признал Ганцзалин.

Но Загорский, похоже, думал о другом.

– Необычная девушка, – сказал он. – И очень любознательная. Хотя, в сущности, все девушки в ее возрасте очень любопытны. Но в этой есть нечто такое, чего нет в обычных барышнях ее лет.

– Это хорошо или плохо? – спросил Ганцзалин.

– Пока не знаю, – отвечал Загорский задумчиво.

* * *

Вечером, когда на аул спустилась тьма, а в небесах зажглись звезды, в дом Достон-Палвана осторожно постучали. Жена учителя, матушка Лобархóн, открывшая дверь, на миг отступила в нерешительности, увидев на пороге крепкого человека в чапане, лисьем треухе и остроносых сапогах. Из-под чапана выглядывала шитая золотом белая рубаха. Лица в темноте было не разглядеть, угадывалась только короткая борода.

– Кто здесь? – строго спросила старуха, не решаясь захлопнуть дверь, но и боясь впустить незнакомца.

– Не пугайтесь, матушка, – отвечал гость, кланяясь, – это я, Кадыр-Палван.

– Кадыр-Палван? – удивилась хозяйка. – Что ты здесь делаешь, почему так поздно?

– Только что приехал в ваш аул, – отвечал тот, – хочу засвидетельствовать свое почтение учителю. Он не спит еще?

Матушка Лобархон колебалась. Кажется, Кадыр-Палван стал врагом советской власти и воюет с большевиками. А они мирные дехкане, живут тихо, против властей не бунтуют, зачем им неприятности?

– Нет, я с властями не воюю, – вежливо отвечал Кадыр-Палван, – это злые люди на меня наговаривают. Пýстите, матушка?

Тут старуха Лобархон почуяла в голосе курбаши явственное нетерпение и поняла, что если не пустить его добром, он войдет без разрешения.

– Ты один? – спросила она строго, тот кивнул. – Ладно, заходи.

Она провела его в большую комнату, сама вышла. Через минуту в комнату вошел Достон-Палван. Курбаши поклонился учителю, тот благословил его легким движением руки. С минуту посидели молча, как того требовал обычай. Потом Достон-Палван вздохнул и спросил:

– За какой надобностью к нам?

– Ехал мимо, Достон-ота, решил заглянуть, выразить почтение, – отвечал гость, льстиво улыбаясь в черную бороду.

Хозяин дома чуть заметно поморщился. Не любил он этой лисьей ухватки, так принятой здесь, в Туркестане. Занятия курэшом, который требовал хитростей, странным образом отвратили его от хитростей в жизни. Достон-Палван, не будучи простаком, больше всего ценил в разговоре прямое слово.

Матушка Лобархон сама принесла чаю, поднос со сладостями, холодную баранину, куски дыни. Наверняка человек с дороги проголодался, пусть никто не скажет, что в доме Достон-Палвана плохо встречают гостей.

Хозяин отпил чаю, приглашая гостя к трапезе. Тот кивнул с благодарностью, однако есть ничего не стал, тоже принялся тянуть чай. Прошла еще пара минут. Поскольку гость молчал, и только отпивал чай мелкими глотками, старый устоз понял, что инициативу в разговоре передают ему.

– А куда ехал? – спросил хозяин как бы между делом.

– По делам, – тоже как бы между делом отвечал курбаши.

Снова замолчали, понемногу попивая чай. Старый пехлеван все больше и больше хмурился. Наконец отставил в сторону пиалу и заговорил.

– Кадыр, ты мой характер знаешь. Я за большевиками не бегаю и с моджахедами не воюю. Не хочешь говорить, чем занимаешься – не мое дело. Однако раз пришел ко мне в дом, так скажи, зачем пришел.

Кадыр тоже отставил пиалу, с полминуты молчал, внимательно рассматривая хозяина, потом улыбнулся.

– Прости, отец, – сказал. – Сам знаешь, какая сейчас жизнь пошла. Не то что людей – своей собственной тени боишься. Я на самом деле ехал по делам, но услышал кое-что, что меня заинтересовало.

Замолчал. Но старый устоз уже и так все понял. Да он и до того понимал, хотел только подтверждение услышать.

– Про чужеземца говоришь? – спросил он строго.

Курбаши кивнул, улыбнулся, но улыбка вышла настороженной.

– Да-а… – протянул Достон-Палван, и тень упала на его лицо. – Это сильный пехлеван, плохого не скажу.

Улыбка Кадыр-Палвана сделалась язвительной. Так-таки ничего плохого? А люди говорят, что оскорбил он весь их народ и всех пехлеванов, заявил, что не могут они хорошо бороться и любого тут он способен одной рукой вбить в землю по самые уши.

Старик нахмурился: так и сказал? Он сам что-то не слышал таких слов. Кадыр-Палван оскалился: мало ли, что не слышал? Народ слышал, слова эти у всех на устах. Пехлеваны, которые завтра на состязание приедут, тоже это знают, готовы голыми руками чужеземца задушить.

– Не задушить его голыми руками, – покачал головой хозяин. – Он великий пехлеван, и никак нельзя его победить. Во всяком случае, в честной борьбе.

– А кто говорит, что борьба будет честной? – Кадыр-Палван обнажил белые зубы. – Если он и правда такой сильный, зачем бранится, зачем позорит людей, которые ему гостеприимство оказали? Ты сам пригласил его быть гостем – что он тебе ответил?

– И это рассказали… – закряхтел старик, и было заметно, что ему стыдно за тот эпизод.

Но гость его стыда не разделял. Нечего стыдиться, сказал, ты вел себя как добрый хозяин, а он повел себя как дикарь. Знаешь, сколько по всему миру великих богатырей? И посильнее этого Митчелла найдутся. И все стараются вести себя вежливо. А этот один смотрит на всех так, как будто Аллах ему не Всевышний, а Мухаммед – не пророк. Да если бы он вел себя по-человечески, разве кто-то слово против него сказал бы? И поучились бы у него с удовольствием, и сами, чему смогли, поучили бы. А так даже у Кадыр-Палвана сердце загорелось. Если никто его не победит, курбаши сам выйдет биться против него.

– Грязные приемы хочешь использовать? – нахмурился Достон-Палван. – А знаешь ли ты их так, чтобы подействовали?

– Моим устозом был курбаши Аман-Палван, – отвечал гость. – Знаешь ли, как звали его большевики? Обман-Палван. Они звали его так за хитрость, изворотливость, умение выйти сухим из воды.

Старик вздохнул: не помогла Аман-Палвану его хитрость, схватили его красноармейцы.

– Меня не схватят, – отвечал курбаши. Прищурился и добавил. – Не бойся, я не бороться с ним пришел. Я просто проверю, так ли он силен, как про него говорят, и так ли силен, как про него думают.

С минуту старик молчал. Потом сказал.

– А если не справишься?

– У меня десять человек в отряде, все вооружены, – усмехнулся Кадыр-Палван. – Они джинна могут убить, не то что какого-то там иностранца.

Достон-Палван сокрушенно покачал головой: значит, убить его думаешь? Как выйдет, отвечал, вставая из-за стола, ночной гость. Хозяин проводил его взглядом, потом вдруг окликнул прямо у двери.

– Погоди!

Кадыр-Палван остановился. Устоз тяжело поднялся, подошел к нему вплотную, внезапно схватил за горло, потянул вверх. Глаза курбаши вылезли из орбит, лицо побагровело, он стал задыхаться. Не сразу сумел смахнуть железную руку старика.

– Ты что, отец, рехнулся?!

– Ничего, – отвечал тот, скупо улыбнувшись. – Хватки ты не потерял. Научу тебя, в чем силен чужеземец, в чем слаб и как его можно одолеть.

Глава двенадцатая. Смертельная схватка

Дурные предчувствия преследовали Ганцзалина с самого утра.

– Ты что такой унылый? – спросил Загорский за завтраком, с аппетитом уписывая холодную баранину, которую принесла им хозяйка дома, почтенная Энажóн.

– Нехорошее чувствую, – коротко отвечал Ганцзалин.

Нестор Васильевич посмотрел на него внимательно.

– Что-то конкретное или вообще?

– Было бы конкретное, я бы сказал, – проворчал помощник. – Не верю я здешним сладкоголосым пехлеванам: отрежут голову – и пардона не попросят.

Загорский отодвинул в сторону блюдо, ненадолго задумался. Потом кивнул. Вот как они поступят: Загорский пойдет на состязания, а Ганцзалин найдет себе укромное местечко неподалеку и засядет там с винтовкой. Если вдруг паче чаяний дойдет до смертоубийства, он сможет открыть стрельбу и разогнать врагов.

Китайцу, впрочем, этот план показался дурацким. А кто будет ассистировать Нестору Васильевичу, кто будет его секундантом? И что, если толпа обезумевших дехкан, расстроенная проигрышем какого-нибудь их любимца, бросится на Загорского? Стрелять по ним с дальнего расстояния, как по куропаткам? Нет, этот план никуда не годится.

– Значит, будешь со мной рядом, а случись чего, пустишь в ход револьвер, – хладнокровно заключил хозяин и пододвинул к себе пиалу с чаем.

Ганцзалин глянул на часы, пробурчал, что пора идти, состязания как раз начинаются.

Нестор Васильевич даже бровью не повел. Во-первых, он, Загорский, знатный иностранец, и не пристало ему, как простому пехлевану, являться раньше всех. Во-вторых, если Ганцзалин не заметил, стоит напомнить ему, что вокруг – Восток и даже более того – Азия. А в Азии, как известно, ничего и никогда не начинается вовремя. Дай бог, если начнут через час после положенного срока, а то и позже. А иначе стал бы он с утра набивать живот бараниной, ей ведь еще перевариваться!

Нестор Васильевич как в воду смотрел: через полтора часа, когда они прибыли на широкий двор Достон-Палвана, гости и участники еще только подтягивались. Коротко кивнув старому устозу, Загорский с любопытством стал оглядывать пришедших, в особенности же самих пехлеванов и их наставников. Это была весьма пестрая компания: от огромных тучных великанов до маленьких, но весьма жилистых борцов. Особое внимание публики вызывал один из пришедших – коренастый, словно весь сделанный из железа бородач в чапане и папахе. Маленькие черные глаза его, казалось, не глядят, а прожигают в воздухе отверстия.

– Узнай, что это за джентльмен, – негромко велел Загорский.

Ганцзалин немедленно растворился в воздухе, словно его и не было. Нестор Васильевич заметил, что не только он разглядывает гостей, многие из пришедших с интересом, а некоторые и с осуждением рассматривали его самого. Нестор Васильевич вспомнил, что он – знатный иностранец, и принял неприступный, важный и слегка насмешливый вид.

Вскоре явился довольный и одновременно слегка обеспокоенный Ганцзалин. Он шепнул, что Загорский был совершенно прав и бородач – не кто иной, как сам Кадыр-Палван.

– Я так и думал, – сказал Нестор Васильевич. – Ты видишь, иной раз политика наглости и бесстыдства работает лучше, чем вежливость.

– Да, – отвечал Ганцзалин, – когда надо настроить против себя весь белый свет – эта политика работает.

– Мы выманили врага из берлоги – остальное детали, – отвечал Загорский.

Ганцзалин насупился: не все так просто. Если здесь Кадыр-Палван, значит, рядом его молодцы. Когда Нестор Васильевич победит их главаря, они могут и стрельбу открыть. Загорский согласился – еще как могут. Правда, сделают это не сразу. Так что некоторый запас времени у них будет. Впрочем, надо использовать и то время, которое у них есть прямо сейчас. Поэтому Ганцзалин немедленно отправится на разведку и поищет в окрестностях банду курбаши – наверняка там у них и Коран Усмана находится.

– Если найду, забрать его? – спросил Ганцзалин.

Загорский некоторое время колебался с ответом. Потом покачал головой. Нет, до конца состязаний пытаться отнять книгу не стоит. Их задача – убедиться, что она где-то рядом.

– Ладно, – сказал Ганцзалин, – желаю вам как следует отделать этого негодяя…

– А вот это, – неожиданно отвечал Загорский, – совершенно не входит в мои планы. Теперь, когда враг явился на свет, я должен быть приветливым и даже нежным, а уж никак не спугнуть его и тем более – не убить.

Помощник, впрочем, этой тирады уже не слышал, он затерялся среди праздных зрителей, предвкушавших необыкновенное зрелище. Еще бы! Когда и где в состязаниях по курэшу участвовал иноземец, да при этом был бы еще и фаворитом?

Наконец собравшиеся произнесли короткую молитву, зазвучали зурны и барабаны, и турнир начался. Поскольку участников было много, боролись сразу на двух площадках. Проигравшие выбывали, выигравшие встречались между собой.

Для человека, не понимавшего суть борьбы, могучие пехлеваны выглядели даже забавно: они подпрыгивали, пугали друг друга грозным видом, делали неуклюжие выпады ногами, пытаясь зацепить ногу соперника, и вдруг, улучив момент, бросали его через бедро прямо на землю.

Перед схваткой седобородые устозы благословляли своих учеников. У Нестора Васильевича устоза не было, и даже Ганцзалин не сидел с ним рядом. Видимо, придется благословить себя самому, иронически подумал Загорский, тем более, по возрасту он больше годится в наставники, чем в пехлеваны.

Нестор Васильевич продвигался вперед, легко и изящно побеждая противников. Впрочем, теперь, когда ему удалось выманить из логова Кадыр-Палвана, он сменил высокомерную манеру и вел себя вежливо и даже любезно. Побеждая, он старался не ставить соперника в неудобное положение, старался, чтобы это не выглядело избиением младенцев, чтобы противник, выражаясь на китайский манер, ни в коем случае не потерял лица, а выглядел бы достойно.

Многие пехлеваны оценили благородство иностранца и после боя искренне пожимали ему руку, восхищаясь его невиданным мастерством. Нестор Васильевич в ответ улыбался искренне и дружески – те, кто видел его еще вчера, удивлялись, куда девалось презрительное выражение его лица. Многие борцы и их наставники были озадачены необыкновенной силой иностранца. Можно себе представить, как бы они удивились, узнав, что непобедимому борцу уже семьдесят. Наверняка некоторые заподозрили бы тут какую-то хитрость или даже колдовство. К счастью, своего возраста Загорский никому не сообщал, а выглядел он, как обычно, значительно моложе своих лет.

Опытные и сильные борцы никак не могли понять, как побеждает их чужеземец, техника его казалась каким-то чудом. И в самом деле, не чудо ли, что люди, способные поднять на плечах взрослого жеребца, падали при малейшем соприкосновении с этим странным британским пехлеваном?

Конечно, если бы спросить об этом Ганцзалина, он бы сделал важный вид и начал рассуждать об использовании пустоты, недеянии и прочих замысловатых материях. С точки зрения же борца-профессионала ситуация обстояла куда более ясно: Загорский не тратил лишних сил, пытаясь сразу поднять или бросить соперника. Напротив, он экономил силы, воздействуя на сравнительно слабые места противника, в первую очередь на руки и кисти. Залом, захват, давление на болевую точку – и вот уже пехлеван выведен из равновесия, вот он уже валится на землю, и тут нет ничего проще, как применить к нему какой-нибудь бросок. Да и бросок этот нужен лишь для соблюдения правил, как маскировка хитрой тактики Нестора Васильевича.

Кадыр-Палван тем временем тоже уверенно шел вперед, побеждая всех своих противников. Правда, тактику он использовал несколько иную. Видно было, что курбаши находится в отличной форме и одолевает противника в первую очередь за счет силы. Многим стало уже очевидно, что в финальном бою должны встретиться именно эти двое, тем более, что и судьи так подгадали, чтобы им не встречаться друг с другом раньше времени.

Помимо тактики ведения боя, была еще одна существенная разница между Загорским и курбаши. Побежденные Нестором Васильевичем легко поднимались на ноги, никаких видимых травм у них не было. Из тех же, кого швырнул на землю Кадыр-Палван, многие покидали площадку прихрамывая, потирая вывихнутые руки и травмированные спины. А одного молодого пехлевана с обиженным детским лицом и вовсе унесли на носилках.

Состязания шли уже часа два. Удалось ли Ганцзалину выйти на след Корана, думал Загорский, наблюдая, как Кадыр-Палван жестоко швыряет на землю очередного противника. Если да, лишь бы он не наделал своих вечных глупостей…

Впрочем, мысль эта была не совсем справедливая: не так уж часто Ганцзалин делал глупости, просто ему часто и сильно не везло. Особенно, когда он оставался один, без присмотра Нестора Васильевича. Впрочем, в ближайшее время, похоже, Загорскому будет не до Ганцзалина.

Судья поднял руки вверх, вызывая на площадку самых сильных борцов этого дня: британца Митчелла и Кадыр-Палвана. «Митчелл? – удивился Нестор Васильевич. – Какой еще Митчелл?» И тут же вспомнил, что Митчелл – это он, Загорский. А вспомнив, поднялся и направился к судье.

Противник его уже стоял на площадке и глядел на Загорского. Взгляд его Нестору Васильевичу не понравился – это была смесь презрения и насмешки. И никакого, надо сказать, страха. Так смотрит на врага человек, который узнал главный его секрет. Но какой же, простите, секрет Загорского мог узнать курбаши? В любом случае, для Нестора Васильевича важно было бороться так, чтобы не покалечить врага, а вызвать его симпатию. Хорошо бы Кадыр-Палван после боя захотел бы с ним поговорить, выпить чая, поделиться борцовскими секретами. Впрочем, черт с ними, с секретами! Главное, чтобы после боя он не унесся прочь в неизвестном направлении и не увез с собой книгу. В том, что именно он победит в схватке, Нестор Васильевич не сомневался. Конечно, Кадыр-Палван очень силен и значительно моложе него, но он не знает того, что знает о борьбе Загорский.

По знаку судьи они сошлись. Загорский был чуть выше, но Кадыр-Палван выглядел значительно крепче физически. Нестор Васильевич, в этой схватке работавший, как сказали бы боксеры, вторым номером, аккуратно маневрировал, ожидая атаки. Кадыр-Палван, однако, нападать не спешил и даже рук не протягивал к сопернику для захвата. Как будто понимал, что именно на руки и будет произведен прием.

«А ты не прост, – подумал Загорский, – совсем не прост. Вот только ты вряд ли знаешь, что борца делает не техника, а гунфу, волшебное мастерство. Не важно, чем бороться, важно, какая сила за этим стоит…»

Пока Нестор Васильевич размышлял в таком, несколько самодовольном, духе, противник внезапно сдвинулся чуть вправо, мгновенно сократил дистанцию, завел свою ногу за ногу Загорского и, метя предплечьем в горло, попытался свалить его на землю. Прием был настолько необычным для курэша, что Нестор Васильевич осознал происходящее, только начав валиться на землю. В последний момент он успел схватить Кадыр-Палвана за руку и повис на ней между небом и землей. Тому бы продолжить движение и упасть на Загорского, придавить его к земле. Но падать курбаши не хотел: если бы колено его коснулось земли, прием был бы не засчитан. Соперник замешкался на один только краткий миг, но Загорский своего шанса не упустил. Руку Кадыр-Палвана, на которой он повис, он использовал как перекладину – перекувырнулся через нее и оказался на ногах. Зрители ахнули – сначала от неожиданного приема курбаши, потом от акробатического фокуса иностранца.

Противники снова заходили один вокруг другого, выжидая момента для нападения. Кадыр-Палван по-прежнему двигался с опущенными руками, а Загорский поднял руки перед собой – чтобы не пропустить новой атаки. Так они ходили некоторое время, пока среди публики не стали раздаваться недовольные крики. Тут курбаши внезапно ударил Загорского по руке. По руке он, разумеется, не попал, поскольку Нестор Васильевич легко убрал ее в сторону, но и не рука была его целью, это был лишь отвлекающий маневр. Одновременно со шлепком по руке противник выбросил вперед правую ногу, как бы пытаясь зацепить ей внутреннюю поверхность вражеского бедра. На самом деле Кадыр-Палван целил не в бедро, а в пах. В последний момент Нестор Васильевич чуть повернул колено внутрь, и удар все-таки скользнул по бедру.

Однако! Вот уже и грязные приемы начались! Если так пойдет и дальше, Кадыр-Палван перестанет ему нравиться. Как иметь дело с человеком, который вопреки всяким правилам пытается лягнуть тебя в причинное место? Не то чтобы он ожидал от басмачей какого-то особенного джентльменства, но люди, именующие себя воинами, могли быть поразборчивее в выборе приемов.

Хитрость курбаши не прошла мимо опытных пехлеванов, и они загудели возмущенно. Однако Кадыр-Палван даже бровью не повел, продолжая, словно ястреб, кружить рядом с Нестором Васильевичем. Было видно, что он раздражен предыдущими неудачами. В этот раз он готовился недолго. Сделал быстрый шаг навстречу, схватил Загорского за рубашку и попытался провести бросок. Загорский броска избежал с легкостью. Вот только бросок был не просто броском. Точнее, он вовсе не был броском: делая вид, что хочет бросить врага, курбаши нанес быстрый удар ему локтем в нос. Нестор Васильевич уклонился лишь в самый последний миг.

– Уважаемый, – заметил он серьезно, – это нечестная игра. Предлагаю вам бороться по правилам, иначе грош цена вашему мастерству.

Курбаши оскалил белые зубы, прошипел.

– А ты, я гляжу, неплохо говоришь по-русски. Может, ты и не англичанин никакой?

Загорский прикусил язык. Выведенный из равновесия, он забыл о своей роли. Нехорошо. В прежние времена это означало бы полный и окончательный провал. Но сейчас, к счастью, большого значения это уже не имело.

Несколько выведенный из равновесия, Загорский не отказал себе в удовольствии прихватить наконец Кадыр-Палвана и с чувством швырнуть его на землю. Правда, швырнул он его не спиной вниз, а лицом, так что упал тот ничком, а, следовательно, о победе говорить было рано. Однако бросок этот заметно потряс курбаши. Видимо, до сего момента никто не применял к нему такой силы. Он поднялся, злобно улыбаясь, и снова закружил вокруг соперника. Нестор же Васильевич просто стоял на месте, опустив руки, и лишь внимательно следил за ним.

– Ты русский? – не разжимая губ, спросил Кадыр-Палван, продолжая двигаться и производить ложные движения.

– Твое какое дело? – довольно невежливо отвечал Нестор Васильевич, раздосадованный тем, что его маскировку раскрыли слишком рано и виноват в этом только он один.

– Я так и думал, что красные пошлют за мной погоню, – отвечал курбаши, захватывая кадык Загорского. Тот, впрочем, ударом ладони хладнокровно сбил его пальцы и так подсек соперника, что тот шлепнулся на бок, как лягушка. Прием этот вызвал шквал восторгов у зрителей, даже многоопытные устозы одобрительно качали головой.

– Верни Коран, – сказал Загорский, стоя над поверженным противником.

– О чем ты, не понимаю… – курбаши фальшиво улыбнулся и одним прыжком оказался на ногах.

Загорский с невольным уважением отметил крепость его тела и силу духа – противник уже несколько раз стоял на пороге поражения, но даже и бровью не повел.

– Я объясню, о чем, – Нестор Васильевич подсел под Кадыр-Палвана и провел «мельницу», после чего взял горло врага в зажим.

– Не считается, – прохрипел тот. – Ты на колени встал.

Загорский знал, что не считается. Однако он и не собирался заканчивать борьбу. Напротив, он намерен был испытать на курбаши все самые болезненные приемы Запада и Востока – причем так, чтобы у судей не появилось соблазна остановить бой. Следующие пару минут зрители этого поединка только охали и ахали, наблюдая, как иностранец треплет непобедимого когда-то Кадыр-Палвана, как лиса треплет цыпленка.

– Я могу оставить тебя калекой, – шепнул Загорский Кадыр-Палвану.

– Что я тебе сделал? – заскрипел зубами тот. – За что ты меня мучаешь?

При этих словах сердце у Нестора Васильевича дрогнуло. Все же, каким бы мерзавцем не был басмач, он был человеком. И тот факт, что курбаши, сам того не зная, процитировал несчастного Башмачкина из гоголевской повести, тоже поразил его.

– Ладно, – сказал Загорский. – Давай я закончу борьбу, и потом поговорим за чашкой чая, как добрые друзья…

Противник ничего ему на это не ответил, да Нестор Васильевича ответа и не ждал. Он поднял противника на ноги, произвел быстрый легкий бросок, после которого курбаши лег прямо на лопатки – и судья зафиксировал чистую победу. Толпа ответила разочарованным гулом и свистом – многие болели за Кадыр-Палвана.

Загорский поднял руки в знак победы, но полуживой, усталый, корчащийся от боли противник все-таки встал с земли и стал теснить его назад. Срывающимся голосом он крикнул:

– Братья! Этот чужеземец пришел не для честной борьбы. Он пришел, чтобы опозорить нас, наш народ и наш курэш. Вы все видели, как он боролся. Он боролся грязно, он применял приемы, которых нет у нас, он хотел не только унизить, но и убить меня. Больше того, он пришел, чтобы отнять у нас наши святыни. Неужели, братья, мы будем терпеть такое поругание? Нет, мы не будем! Такой человек достоин гибели, и рука Аллаха покарает его! Прямо здесь и сейчас!

Услышав эти слова, Загорский не раздумывая упал на землю. И вовремя – раздался винтовочный выстрел, и пуля просвистела над его головой. Загорский перекатился в сторону – и тут же в то место, где он лежал, впилась другая пуля. Тут Нестор Васильевич начал кататься и кувыркаться по земле безостановочно, уходя от новых выстрелов.

– Умри, шакал! – кричал курбаши. Толпа выла – то ли от ужаса, то ли от восторга.

Нестор Васильевич вышел на борьбу в одной рубахе и штанах, а револьвер свой отдал на сохранение Ганцзалину. Ганцзалин же отправился на поиски Корана, оставив хозяина одного, о чем сейчас тот сильно пожалел. Судя по звукам, стрелял в Загорского не один человек, а несколько. Это значит, что рано или поздно они пристреляются, и пуля настигнет его. Можно было, конечно, броситься в толпу и укрыться там. Но где гарантия, что разбойники Кадыр-Палвана не начнут палить по беззащитным людям? Нет, требовалось придумать что-то иное, причем придумать срочно. А пока он, подчиняясь безошибочным инстинктам, ужом вертелся на земле, уходя из-под выстрелов.

Неизвестно, сколько бы длился этот аттракцион немыслимой ловкости, но внезапно Кадыр-Палван прыгнул на Загорского сверху, взял его руку на излом и придавил всем телом к земле.

– Стреляйте, – закричал он. – Стреляйте в этого пса!

Однако головорезы курбаши, напротив, перестали стрелять – они опасались попасть в своего вожака. Лежа на земле, Загорский увидел, словно во сне, как саженях в десяти от него незнакомый человек в мохнатой островерхой шапке поднимает револьвер и нажимает спусковой крючок. Загорский судорожно напрягся, пытаясь вывернуться из захвата, но было поздно. Выстрел грянул. Нестор Васильевич почувствовал какой-то странный толчок в живот и вдруг увидел, как умолк кричавший курбаши, а голова его безвольно мотнулась.

Быть того не может! Басмачи застрелили собственного главаря? Впрочем, кто сказал, что это были басмачи? Все еще лежа на земле, Загорский повернул голову и увидел, что рядом с человеком в шапке высится знакомая стройная фигура. Джамиля!

Она тоже подняла пистолет и стреляла теперь в ту сторону, откуда до этого стреляли по Загорскому. Правда, Джамиля и ее сосед в высокой шапке палили из револьверов, а револьвер, как известно, плохой соперник винтовке. Впрочем, эти двое весьма ловко перемещались по двору, не давая басмачам, засевшим на крыше дома Достон-Палвана, себя подстрелить. Сами же они вели чрезвычайно меткий огонь. Вот упал один басмач, покатился по крыше второй. Загорский наконец выбрался из-под тела курбаши, пригибаясь, побежал в сторону Джамили.

– Не стреляйте! – крикнул он. – Не убивайте всех. Иначе мы не найдем Коран!

Джамиля расслышала его, кивнула, вместе с напарником укрылась за овином. Загорский бросился к дому. Все зрители, судьи и пехлеваны, заставшие перестрелку, уже разбежались кто куда, во дворе остались только Джамиля с таинственным своим спутником, пара остервенело отстреливающихся басмачей и Нестор Васильевич.

Несмотря на превосходство винтовок над пистолетами, засевшим на крыше басмачам приходилось несладко. Имелся серьезный риск, что они, не выдержав, просто сбегут. Поэтому действовать надо было быстро. Загорский огляделся по сторонам, увидел нож для разделки туш. Не бог весть какое оружие, но в умелых руках все сгодится.

Загорский взял в руку нож и осторожно, стараясь держаться под прикрытием стен, обошел дом. Перестрелка затихла, но два басмача по-прежнему сидели наверху, на крыше. Можно было, конечно, взять их измором, но была опасность, что явятся их товарищи, и тогда вообще неизвестно, чем все дело закончится.

Нестор Васильевич выглянул из-за стены, свистнул. На свист из-за овина высунулась Джамиля. Высунулась на миг, потому что тут же раздался выстрел, и от стены отлетел, дымясь, кусок сухой глины. Джамиля тут же спряталась, но за короткий этот миг Нестор Васильевич успел показать ей знаками, что одного бандита надо обезвредить, а вторым займется сам Загорский.

Пользуясь тем, что все внимание басмачей устремлено на Джамилю и ее спутника, Нестор Васильевич с необыкновенной ловкостью вскарабкался на крышу по неровным выступам в глиняной стене – нож он держал в зубах. Спустя секунду Загорский бесшумно возник как раз за спиной у басмачей. Это было идеальное место, можно было обезвредить обоих, никого не убивая.

Но он не успел. Звериный инстинкт заставил одного из бандитов оглянуться как раз в тот момент, когда Загорский пополз в их сторону. Увидев Нестора Васильевича, басмач выкрикнул что-то гортанное. На крик обернулся его товарищ. Не дожидаясь, пока они развернут винтовки и выстрелят, Нестор Васильевич кинул нож в ближнего, прямо в правое плечо. Тот завыл от боли, покатился по плоской крыше и упал во двор. Второй, однако, оказался куда расторопнее. В один миг он развернул винтовку и стал палить по Загорскому. Тому пришлось скакать маятником – прыгая из стороны в сторону и постепенно приближаясь к противнику. Последний выстрел грянул, когда Загорский был в одной сажени от противника. После этого он спокойно встал во весь рост, сочувственно глядя на молодого, безбородого еще мальчишку-басмача.

Тот судорожно жал на спусковой крючок, дергал затвор, но все было напрасно. Не отрывая взгляда от Загорского, он сунул руку в карман – за патронами. Загорский погрозил ему пальцем.

– Ты видел, как я борюсь, – сказал он укоризненно. – Ты же не хочешь, чтобы я сбросил тебя с крыши…

Молодой басмач побелел, бросил винтовку и неожиданно заплакал. Он плакал горько, отчаянно, как плачут только в детстве.

– Ну-ну, – сказал Загорский, присаживаясь рядом с ним и осторожно отодвигая винтовку в сторону, – ничего страшного. Мы с тобой оба живы, здоровы, а значит, самое худшее позади.

Мальчишка-басмач, стыдясь своих слёз, украдкой размазывал их по лицу.

– Я не хотел, – бормотал он лихорадочно, – не хотел… Я не люблю убивать, но выхода другого не было. Красные мою семью убили, всю семью, я один остался. Надо было мстить, я пошел к Кадыр-Палвану. Выбора не было, понимаете?

– Понимаю, – кивнул Загорский. – Такое бывает, что выбора нет. Это вранье, что выбор всегда есть. Но даже если ты сделал неправильный выбор, жизнь не всегда заканчивается на этом…

Когда они вместе с Зафарбéком – так звали юношу – спустились, наконец, с крыши, внизу их встречала Джамиля и ее спутник в островерхой шапке. Черная шапка, черная хирка… Черные дервиши, вспомнил Нестор Васильевич название братства, в которое входила Джамиля. Улыбнулся, слегка наклонил голову в знак приветствия.

– Рад видеть наставника Хидра.

Шейх[32] не очень удивился, что Загорский его знает. Удивилась Джамиля: откуда? Ну, хорошо, по виду понятно, что он суфий, но как Нестор Васильевич понял, что это именно Хидр? Или ему виден свет, исходящий от почтенного шейха?

– Нет, – засмеялся Загорский, – почтенный Хидр очень хорошо прячет свет своей святости. О том, что это он, я догадался по твоему поведению. Ты смотришь на него, как на горячо любимого учителя.

Джамиля смутилась, но наставник ее даже в лице не изменился. Загорский окинул его быстрым взглядом. Глава братства Черных дервишей искусно прятал не только святость свою, но и свою индивидуальность. Все в его лице было как-то стерто, размыто, словно стоял перед вами не святой, привычный к духовной работе и изнурительным аскетическим практикам, а обычный дехканин. Близко посаженные, чуть раскосые, почти бесцветные глаза, куцые белесые брови, коротенький носик, в переносице узкий, а к низу обретающий очертания небольшой груши, рот чуть лягушачий, великоват для маленького лица, безвольный подбородок. По внешним признакам никак нельзя было догадаться, что перед вами – великий человек.

И чего после этого стоят все физиономические теории, думал Нестор Васильевич, произнося положенные по случаю комплименты мудрости наставника. Не знал бы он, что Джамиля – ученица этого человека, в жизни бы не поверил, что перед ним – великий учитель. Но как сказано в Евангелии, по плодам их узнаете их. Так всякое дерево доброе приносит добрые плоды, а худое дерево приносит плоды худые. Это дерево было определенно добрым, и стоило отринуть свой предыдущий опыт, когда он так явно опровергался опытом новым. Ну, а то, что Хидр оказался человеком без лица и даже черты его уловить было трудно, вероятно, связано было с тем, что он очень далеко уже прошел по пути единения со Всевышним, к чему так стремятся суфии его братства.

– Как же вы встретились? – спросил у Джамили Загорский.

– Учитель спас меня от смерти, – отвечала та и в двух словах пересказала свои приключения.

– Какое удивительное совпадение, – восхитился Загорский, – поистине перст судьбы. А что же делал учитель Хидр в этом богом забытом кишлаке?

Хидр ничего не ответил, он по-прежнему хранил на губах загадочную полуулыбку. За него ответила Джамиля.

– Наставник ехал по делам нашего братства. И, к счастью, оказался в кишлаке как раз тогда, когда меня хотели казнить.

В самый разгар разговора явился наконец и Ганцзалин.

– Явился – не запылился, – заметил он сам о себе в ответ на вопросительный взгляд хозяина.

По словам китайца, ему удалось напасть на след отряда Кадыр-Палвана, он вел в труднодоступное горное ущелье.

– Точнее говоря, это след остатков его отряда, – уточнил Загорский. – Сам Кадыр-Палван и трое его басмачей убиты в перестрелке.

– Знатная была охота, – удовлетворенно заметил помощник. – Однако как же вы их перестреляли, у вас даже револьвера не было?

Нестор Васильевич отвечал, что он тут и вовсе ни при чем, стреляли Джамиля и ее учитель почтенный Хидр, которые появились очень вовремя. Жаль только, добавил Загорский, что Кадыр-Палван умер. Это наверняка напугает его воинов, и они побегут в неизвестном направлении. Может быть, даже бросят Коран.

– Они не побегут, – внезапно сказал Зафарбек, – с ними Нуруддин.

– Кто это – Нуруддин? – заинтересовался Нестор Васильевич.

Юноша объяснил, что Нуруддин – это девушка, которая, видимо, была связующим звеном между заказчиком похищения и курбаши. Девушка в отряде басмачей удивила Загорского.

– Это не простая девушка, она – тасаввуф, – отвечал парень. – Она прошла все макáмат-стоянки и все ахвал-состояния на пути суфия, она владеет суфийской магией, она ведьма, которой дана великая власть над сердцами мужчин. Ей помогает сам архангел Джибриль, и ее невозможно убить.

Загорский и Ганцзалин обменялись мгновенными взглядами – они сразу вспомнили девушку, которая подглядывала за ними во время тренировки. Так вот, значит, с кем они беседовали тогда! Выходит, всего три дня назад они были на волосок от гибели.

Нестор Васильевич заметил, что путешествие их становится все более и более интересным – на пути им попадается уже вторая девушка-суфий. Тут правда он слегка сконфузился, однако Джамиля осталась невозмутимой.

Загорский спросил у Зафарбека, куда, по его мнению, отправится дальше Нуруддин с остатками отряда. Тот не знал. Единственное, что он знал наверняка, что они шли куда-то в Алайскую долину, но войсковая операция красноармейцев смешала их планы. Им пришлось остановиться и ждать, пока ситуация на востоке изменится. Правда, Нуруддин ничего не боится и вполне может двинуться дальше, не дожидаясь ухода красных.

– Что ж, по всей вероятности, встреча с таинственным заказчиком или, скорее, его эмиссаром, должна состояться именно в Алайской долине, – вслух размышлял Нестор Васильевич. – Видимо, и нам придется ехать в том же направлении.

Он поглядел на юношу: сколько осталось всадников в отряде Кадыр-Палвана? Тот отвечал, что вместе с Нуруддин – шестеро. Загорский сказал, что Зафарбек вряд ли захочет повернуть оружие против недавних товарищей. Таким образом, их вместе с Джамилей остается трое против шестерых. Учитывая их подготовку, можно сказать, что силы почти равны.

В этот момент наставник Хидр немного пошевелился. Джамиля перехватила это движение и сказала:

– Нас будет четверо. Шейх тоже идет с нами.

Нестор Васильевич с некоторым удивлением посмотрел на Хидра. Это действительно так? Тот кивнул.

– Он хочет помочь, – объяснила Джамиля.

Что ж, помощь учителя в таких обстоятельствах может быть бесценной. Но понимает ли он, что, возможно, придется убивать? Тут наконец Хидр открыл рот и голосом неожиданно звучным и красивым сказал:

– Коран Усмана – святыня мусульманского мира. Тот, кто покусился на нее, изверг себя из из числа правоверных. Над таким человеком больше не простерта рука Аллаха, и даже Иблис его не защитит.

– Да, – сказал Загорский несколько растерянно, – это верно. Тем более, вы ведь уже убивали. Это от вашей руки пал Кадыр-Палван. Кстати, почему вы решили его убить?

Шейх улыбнулся неожиданно по-светски.

– Он ведь держал вас под пулями. Секунда-другая – и вас бы расстреляли. Я выбрал меньшее из зол.

– Он выбрал меньшее из зол… – эхом повторила Джамиля.

Загорский покивал и внезапно спросил:

– Скажите, а вы не были знакомы с Кадыр-Палваном?

– Я бедный дервиш, где уж мне быть знакомым с такими большими людьми, – весело отвечал шейх. – Я до сих пор не очень-то верю, что и с вами знаком. Мой круг – смиренные суфии, от восхода до заката славящие Аллаха и молящиеся о том, чтобы поскорее нам раствориться в Его бесконечном сиянии.

Загорский переглянулся с Ганцзалином. Во взгляде помощника он отчетливо прочитал: шейх остер на язык, с таким надо держать ухо востро.

Нестор Васильевич решил отправляться в погоню за разбойниками прямо сейчас, не теряя драгоценного времени. Едва ли басмачи успели ускакать слишком далеко, однако каждая минута, проведенная в праздности, отдаляет Загорского и его спутников от цели все больше и больше.

– Несчастного Кадыр-Палвана, видимо, придется оставить на попечение добрых пехлеванов и их устозов, – сказал Нестор Васильевич. – Очень жаль, что все так закончилось. О спорт, ты – мир, провозгласил некогда барон де Кубертэн, а вовсе не смертоубийство.

– Во-первых, курэш не спорт, – возразил ему Ганцзалин. – Во-вторых, Кадыр-Палван сам виноват – нечего было открывать по вам стрельбу. Ну, встретился ты с сильным противником, что делать? Поклонись, поблагодари за науку, иди дальше своим путем. Но если каждого, кому ты проиграл, расстреливать из винтовки, то это будет не спорт, а светопреставление.

Нестор Васильевич посмотрел на китайца с легким неудовольствием, однако того неожиданно поддержал шейх.

– Ваш помощник прав, – сказал он, – это горы, от власти здесь далеко. Жизнь тут регулируется обычаем и неизбежностью наказания. Если кто-то начинает делать, что ему вздумается, такой человек должен быть остановлен любой ценой. Иначе воцарится хаос. Попытки же подставлять щеки тут ни к чему не приведут, поверьте моему слову.

Загорский лишь молча кивнул, показывая, что принял слова Хидра к сведению. Они вскочили на коней и шагом направились в сторону ущелья, о котором говорил Ганцзалин. Зафарбек проводил их долгим взглядом, в котором читались тоска и какое-то странное облегчение. Он стоял спиной к лежавшему на земле Кадыр-Палвану и потому не увидел, как у того вдруг дрогнули ресницы…

Дорогою Нестор Васильевич попросил суфия рассказать о братстве Черных дервишей.

– Я уверен, что такой просвещенный человек, как вы, знает, кто такие суфии, – начал свою речь почтенный шейх. – Любой правоверный скажет вам, что суфии – это люди чистоты, люди скамьи, люди шерсти – поскольку с самого начала носили на себе простую одежду из грубой шерсти и отказались от имущества и обычных жизненных радостей. Но главная задача суфиев состоит в том, что мы – свидетели. Мы были рядом с Пророком с первых дней, когда стал он получать откровение от архангела Гавриила, были мы рядом, и когда он завершил свой земной путь. Однако мы, черные дервиши, отличаемся от прочих суфийских орденов. Дело в том, что братство наше существовало еще до того, как пророк Мухаммед появился на свет. Ибо мы не свидетели религии, а свидетели единого Бога. Мы появляемся везде, где появляется его слово, и следим за соблюдением чистоты этого слова. Мы были рядом с пророком Моисеем, были рядом с буддой Шакьямуни, мы были рядом с Христом. Звали нас по-разному, но суть наша оставалась неизменной – свидетельство подлинности Божьего завета. Пророки – не божественные существа, они заключены в смертную оболочку, и оттого данное им откровение может быть искажено или неправильно истолковано. Нужно ли говорить, что мы были рядом с халифом Усманом, когда он из отрывочных откровений Мухаммеда составлял единый для всех правоверных Коран? Были созданы шесть экземпляров, но главный – тот, на который пролилась его кровь. Согласно легенде, на полях именно этого Корана халиф оставил те тексты, которые не вошли в окончательный свод, но которые некоторые жившие при нем мусульмане полагали истинными.

– То есть это что-то вроде апокрифических евангелий, которые не вошли в Новый завет? – уточнил Загорский.

– Можно и так сказать, – согласился суфий. – Везде, где появляется слово Бога, возникают и апокрифы, то есть тайные тексты, которые приписываются Ему. Иногда они действительно несут истину, иногда созданы лишь затем, чтобы истину исказить. Наша задача, помимо прочего, держать под контролем тайные знания, источником которых был дьявол. Обычно больше всего боятся черной магии, но черная магия – лишь детская игрушка по сравнению с подлинной игрой Иблиса. Если слова дьявола будут приписаны Богу и человечество примет их как руководство – вот тогда начнется то, что у вас зовется армагеддоном, то есть последней битвой в конце времен. Будет ли там биться добро со злом, или зло со злом – уже не так важно. Важно, что битва будет последней, и Земля опустеет. Вот потому и существует наш орден – чтобы в канон не проникли слова дьявола и человечество не пошло кривым путем смерти и самоистребления.

Глава тринадцатая. Личная жизнь комиссара

Кадыр-Палвана убили – что ж, может быть, оно и к лучшему. Он был слишком нерешителен, слишком мало думал о деле и слишком много – о собственной шкуре. Впрочем, чего ждать от простого басмача, не способного толком помянуть Аллаха, милостивого, милосердного, не говоря уже о том, чтобы повторить нужное количество рака́атов. Все эти воины ислама – только пародия на правоверного, им лишь бы скакать на лошадях, стрелять в невинных людей и бесчестить женщин, вот и весь их газават. Не будь в них нужды, она бы сама, своими руками отрезала им головы и швырнула на прокорм шакалам.

Так думала Нуруддин, двигаясь впереди оставшейся от отряда Кадыр-Палвана небольшой кучки моджахедов. Ах, если бы можно было навьючить священный Коран на лошадь и в полном одиночестве, свободной, как птица, ехать к месту встречи! Но нет, горы полны лихих людей, которые, если увидят одинокую путницу, непременно попытаются до нее добраться. Конечно, у них это не выйдет, но в планы Нуруддин вовсе не входило скакать по горам, оставляя за собой кровавый след из тел убитых насильников. Нет-нет, к условленному месту следовало проскользнуть неслышно, незаметно, как мышь скользит в ночи. Правда, у мыши было то преимущество, что она не обременена драгоценной ношей, которую надо привезти в целости и сохранности. Другое дело, что у мыши нет того опыта и тех знаний, которые есть у Нуруддин и благодаря которым ей удавалось выходить сухой из воды в самых тяжелых и опасных обстоятельствах. Женщина, женщина, будешь ли ты когда-нибудь приравнена к мужчине, перестанешь ли быть игрушкой его страстей и простым домашним скотом, который держат для воспроизведения и воспитания потомства? Когда-нибудь – возможно. Через пятьсот лет или даже тысячу. Все в мире философы делятся на тех, кто говорит о золотом веке в прошлом, и на тех, кто верит в его наступление в будущем. Вот только в их золотом веке ничего особенного для женщин не предусмотрено. И это при том, что женщины уступают мужчинам только в грубой физической силе. Во всем остальном – уме, скорости реакции, понимании, силе чувств, умении плести интригу, даже в добре и зле превосходят они мужчин. Но этого оказалось недостаточно, чтобы сравняться с ними, за все прошедшие тысячелетия.

Впрочем, это ничего. Прогресс рано или поздно упразднит и физическую силу. Да уже и сейчас почти упразднил. Как это гласит пословица? Бог создал людей сильными и слабыми, а кольт уравнял их. Кольт, наган, маузер… Тот, кто этого не понял, проиграет историческую битву и уйдет в небытие.

Лично ей не всегда даже нужен и пистолет. Большинству басмачей, не исключая самого Кадыр-Палвана, Нуруддин внушала благоговейный трепет. Однако был в отряде один, черноусый здоровяк, Палванбой. При курбаши он вел себя тихо, но когда того убили, стал демонстрировать Нуруддин свой интерес слишком явно. Пришлось поучить его камчой, предварительно скинув с него рубаху. Нуруддин била так, что лопнула кожа на спине у дурака. Она же, впрочем, потом сама и накладывала ему на спину повязки.

Придет время, когда мужчина прежде, чем просто приблизиться к женщине, будет спрашивать у нее разрешения. Придет время, когда мужчина будет бояться оставаться наедине с женщиной, чтобы его потом не обвинили в насилии. О, Нуруддин знала, что такое время обязательно придет, и, может быть, не так оно далеко, как думалось. Мужчины ответят за века издевательств и унижений, которым они подвергали женщин. Женщины были их рабынями и прислужницами? Прекрасно, теперь рабами и слугами станут мужчины. И это будет только справедливо. Ответят все мужчины – и виновные, и невиновные, вплоть до младенцев. Впрочем, младенцев надо будет сразу воспитывать в духе трепета перед женщинами.

Возможно, кто-то спросит: не слишком ли сурова Нуруддин к мужскому полу, не слишком ли она торопится свести их существование к чистой физиологии? Не слишком, ответила бы она. Те, которые спрашивают, просто не знают, во что превратили бы женщин те же басмачи, дай им только волю. Нет-нет, она судит еще слишком мягко…

Нуруддин подстегнула свою серую в яблоках, выехала вперед. Что-то не нравилось ей в окружающем пейзаже. Слишком спокойны были горные пики, слишком безоблачно небо. Все как будто застыло в ожидании беды. Она знала, что путь ей преградили красноармейские части Ярмухамедова и Маликова, но, по ее расчетам, до них было еще далеко, не меньше тридцати-сорока верст. И, однако, тревога была разлита по всему ущелью, а над головой, под лучами парящего солнца, кругами парил гриф-стервятник, словно предчувствуя близкую добычу.

Цепким орлиным взглядом Нуруддин выхватила на скалистом склоне чью-то черную голову. Так и есть, за ними наблюдали. Хорошо, если это одинокий разведчик, гораздо хуже, если он…

– Назад, – скомандовала Нуруддин. – Все назад.

Кони под басмачами попятились, вставая на дыбы, развернулись, быстрые, легконогие, готовые унести своих хозяев от любой погони. Однако было поздно. На вершине горы, в той стороне, куда они собирались бежать, возникло несколько всадников. Два десятка человек, не меньше. Имея на руках бесценный груз, Нуруддин не могла рисковать и ввязываться в бой. Оставался, однако, еще один шанс – все-таки попытаться уйти от погони. Но когда они развернулись снова, на дороге перед ними как по волшебству возник красноармейский отряд сабель в тридцать. Однако широко работает красная разведка, подумала Нуруддин. Откуда они здесь взялись в таком количестве?

– Донесли, – мрачно сказал Палванбой.

Очень может быть. Они проезжали несколько аулов, наверняка в одном из них нашлись большевистские глаза и уши, опередили их, ускакали вперед или прошли горными тропами, и вот теперь перед ними выбор – умереть в бою, со славой, но бесполезно, или умереть бесславно, сдавшись на милость победителя.

– Их слишком много, – пробормотал Палванбой, – нам не прорваться.

– Знаю, – негромко отвечала она. – Стой, не дергайся.

Тем временем от ближнего к ним отряда отделились двое – видимо, командиры – и поскакали навстречу. Первый, русский, в серой гимнастерке, с волевым подбородком, лихим выгоревшим чубом, выбивавшимся из-под фуражки. Второй, ехавший чуть позади, был одет примерно так же, как и басмачи – в чапан и папаху – и точно так же из-за спины у него выглядывала винтовка Мосина. Судя по лицу, он, скорее всего, был киргизом. Нуруддин подивилась бы храбрости большевиков, если бы не несколько десятков красноармейцев, окруживших их небольшую группу и готовых в любой миг открыть стрельбу.

Не доезжая саженей десяти, комиссары натянули поводья и встали, разглядывая небольшую кучку затравленных джигитов. Нуруддин выехала чуть вперед и крикнула неожиданно зычно:

– Здравия желаю, товарищи!

– Кто вы и что здесь делаете? – не отвечая на приветствие, строго спросил чубатый командир.

– Я – Нуруддин Зарипова, комиссар особого отдела Четвертой армии. Представься и ты, товарищ.

Несколько секунд он холодно осматривал ее с головы до ног, но Нуруддин встретила его взгляд такой сияющей улыбкой, что, видно, ему стало неловко, и он представился, хоть и не слишком охотно.

– Степан Матвейчук, командир разведки Каратегинского экспедиционного отряда. Это мой заместитель, товарищ Бекболóт. Фамилия ему – Исаков.

– Знаю ваш отряд, товарищи, – кивнула Нуруддин. – Вас же отправили в Алайскую долину на поимку Фузаи́ла Максýма, так?

Матвейчук переглянулся с Бекболотом, потом отвечал весело:

– Может, так, может, и нет. Вы лучше про себя расскажите – зачем да почему у нас оказались, так далеко от Четвертой армии? Да еще к тому же под командованием женщины.

Нуруддин усмехнулась. А что, товарищу Матвейчуку женщины не по нутру? Может, ему и Клара Цеткин с Розой Люксембург не товарищи? Чубатый командир немного смутился: да нет, он не к тому.

– А я к тому, – веско прервала его Нуруддин. – Где это видано, чтобы собственных товарищей гнобить только потому, что они юбку носят? Тем более, что в Туркестане, например, женщины и вовсе в штанах ходят. Ты, товарищ, брось это мужское высокомерие, не нужно.

Матвейчук примирительно махнул рукой: ладно, ладно, виноват. А все ж таки по какому-такому делу товарищ Зарипова со своими бойцами сюда явилась?

– Вот и видно, что ты разведчик, – отвечала ему Нуруддин. – Перед ним девушка красивая стоит, а ему лишь бы разведывать да разнюхивать.

Но, увидев, что Матвейчук переменился в лице, поспешила продолжить.

– Задание наше – высочайшей степени секретности. Но вам как верным солдатам революции могу намекнуть, что связано оно с перемещением чрезвычайно важных документов.

Тут неожиданно в разговор вмешался Исаков.

– А почему важные документы везет такой маленький отряд?

– А кого нам бояться? – пожала плечами Нуруддин. – Своих же товарищей красноармейцев?

– Ну, мало ли, – сказал Матвейчук. – Остатки басмаческих банд еще рыщут по горам. Ходят слухи, что где-то поблизости действует банда Кадыр-Палвана.

Нуруддин засмеялась: тут она может товарищей порадовать. Кадыр-Палван убит, а банда его рассеяна, так что беспокоиться не о чем.

– И кто убил? – снова спросил Исаков.

– Догадайся, – весело отвечала Нуруддин. Джигиты ее засмеялись, тем самым как бы давая понять, что без них тут не обошлось.

Матвейчук улыбнулся.

– Ну, – сказал, – коли так, тогда добро пожаловать. Однако, – он неожиданно поднял палец вверх, – позволь все же посмотреть на твои, товарищ, документы.

При этих словах басмачи Кадыр-Палвана застыли. Однако сама Нуруддин даже глазом не моргнула. Вытащила мандат, предъявила его Матвейчуку, а еще достала бумагу из особого отдела Четвертой армии. Бумага эта предписывала всем органам советской власти «оказывать подателю сего товарищу Зариповой всяческую помощь и содействие.

Командир разведки бросил на документы беглый взгляд и передал их Бекболоту Исакову. Киргиз, напротив, изучил бумаги весьма тщательно, даже понюхал их зачем-то. После чего, успокоенный, вернул все обнюханное Нуруддин. Та улыбнулась Исакову, тот, суровый, как североамериканский индеец, в ответ только нахмурился.

Матвейчук же, который после выяснения всех формальных обстоятельств совершенно успокоился, видимо, почувствовал к Нуруддин особенную симпатию – то ли как к товарищу по революционной борьбе, то ли просто как к красивой молодой девушке. Как и положено отважному красному командиру он немножко гарцевал вокруг нее и даже слегка интересничал. На все это с явным неодобрением глядел Палванбой.

– А вы, простите, товарищ Зарипова, замужем или свободны? – спросил Матвейчук как бы между делом.

– Я освобожденная женщина Востока, а детали значения не имеют, – лукаво улыбнулась ему Нуруддин.

Обнадеженный таким, надо сказать, двусмысленным ответом, Матвейчук распушил хвост еще больше. Он заметил, что жизнь в Туркестане практически наладилась, нужно только перебить оставшиеся мелкие банды.

– Да и много ли их осталось, – кивнула, соглашаясь, Нуруддин, – десяток-другой.

– Точно, – обрадовался Матвейчук, – тут работы от силы на пару месяцев. А потом уж можно будет затевать мировую революцию. Но это, конечно, не в ущерб личной жизни.

Нуруддин снова кивнула: личная жизнь большевика не должна терпеть ущерба ни при каких обстоятельствах. Тем более товарищи из Германии и Египта хороший почин сделали, а там уж революция пойдет нескончаемо, или, как учит нас товарищ Троцкий, перманентно.

Услышав такие ученые слова, Матвейчук на минуту даже ухаживать забыл, смотрел на товарища Зарипову с восхищением. Чего совсем нельзя было сказать об Исакове: киргиз знал, что такое женщина и на какие хитрости способна, особенно же в период гражданской войны между красными и басмачами. Впрочем, документы у нее были в порядке, и как будто никаких оснований подозревать ее не было, однако какой-то червь точил сердце товарища Исакова. Наконец он выгадал подходящий момент и вкрадчиво спросил:

– Скажи, товарищ Зарипова, а почему твои бойцы как басмачи какие-то выглядят?

– Так и вы на английских джентльменов не очень-то похожи, – отвечала на это Нуруддин.

Матвейчук захохотал.

– О! Как она тебя уела! На английского джентльмена ты, Бекболот, и правда не очень-то похож.

Исаков кисло улыбнулся и, слегка отстав, хмуро поехал сзади.

Нуруддин не боялась, что ее басмачи себя выдадут: манеры и обычаи красноармейцев Туркестана знали они хорошо, потому что не одного такого красноармейца в свое время шлепнули. А, сложись жизнь иначе, сами вполне могли быть красноармейцами. Известно ведь, что на сторону советской власти переходили даже самые лютые курбаши, например, тот же Мадамин-бек. Впрочем, долго находиться рядом с Матвейчуком и недоверчивым Исаковым она тоже не планировала. Но об этом решила пока не распространяться.

До экспедиционного отряда в этот день они так и не добрались, решили переночевать прямо на природе, тем более, что жить в палатках для местных красноармейцев дело было такое же простое и естественное, как для русских – в бревенчатых избах.

Как-то так само собой вышло, что вечером Степан Матвейчук и Нуруддин поехали любоваться закатом, особенно красивым тут в это время года. Двинул было за ними и Бекболот Исаков, но Степан провернулся к нему и со всей большевистской прямотой сказал:

– Будь другом, Бекболот, пригляди за бойцами. А мы с товарищем Зариповой проведем небольшую рекогносцировочку в окрестностях.

Исаков скрипнул зубами, но ничего не возразил, повернул коня и поехал назад. Неспокойно было его сердце. И совершенно напрасно, потому что вечер был теплый и упоительно прекрасный, а Матвейчук на самом деле понравился Нуруддин.

– Ты смелый, – сказала она, касаясь его щеки, – лихой и в то же время добрый парень…

Матвейчук улыбнулся ей слегка польщенно, перехватил ее руку, поцеловал пальцы.

Ничего нет удивительного, что вечерняя рекогносцировочка несколько затянулась, а закончилась в командирской палатке Матвейчука. Что уж там у них происходило дальше, Исаков не знал, хотя догадаться было нетрудно. Хотелось, конечно, думать, что был там стратегический разговор о том, как извести с родной туркестанской земли зловредных басмачей, но комиссар был стреляный воробей и понимал, что про басмачей там вряд ли поминали в эту темную и нежную, рассыпавшуюся по всему небу звездами ночь.

В самый темный час, когда все спит крепким предутренним сном, Нуруддин вдруг подняла голову и засобиралась. Матвейчук изумленно поднял чубатую свою голову от кошмы.

– Ты куда? – спросил и сильной рукой притянул ее к себе. – Куда ты?

Она чмокнула его в щеку, вывернулась, как змея, и уже натягивала на себя штаны. Ей нужно уходить, дело срочное, дело не ждет.

– Да какое дело? – не понимал он. – Какое может быть дело посреди ночи?

Секретное, даже сверхсекретное, разве он не помнит, она же ему говорила. Да, что-то про какой-то… нет, не помнит. Ну и хорошо, что не помнит, так оно и лучше. Тут наконец Матвейчук проснулся окончательно и сел.

– Постой, – сказал, – я ведь обязан тебя сначала доставить к товарищу Ярмухамедову.

Она замерла на миг. Зачем это еще, спросила подозрительно. Он только руками развел: ну, как зачем, ну, порядок такой, ты ведь сама комиссар, из особого отдела к тому же, должна понимать. Пока товарищ Ярмухамедов, а с ним и товарищ Маликов решения не примут, никуда она со своими бойцами не поедет.

Вот как? Он что же, проверять ее будет, этот Ярмухамедов? Ну, почему сразу проверять… Но, если положено, то и проверят, конечно. Да что она, в самом деле, ей же бояться нечего?! Куда поскачет посреди ночи?

– Мне нечего бояться, – сказала она, – однако ехать надо прямо сейчас. Я прошу тебя, Степан, отпусти меня и моих людей.

Он понурил голову, вздохнул. Ну как же она не понимает, это ведь приказ. Он для нее что хочешь, он звезду с неба достанет, как только развиднеется немного, но приказ нарушить – это ни-ни и ни в коем разе.

Она села рядом с ним, посмотрела на него своими странными, завораживающими глазами, которые поблескивали даже в темноте палатки.

– Как жалко, – сказала она с горечью, – как все-таки жалко.

Он не понял – что жалко? А она объяснять не стала, потому что что же тут объяснять…

Товарищ Исаков в эту ночь отпустил бойцов поспать, сам встал в дозор. Неспокойно было у него на сердце, лежала на нем огромная холодная змея – гадюка или даже гюрза. Не к добру, думал он, ох, не к добру явился этот странный отряд под водительством женщины. Комиссарша Зарипова – да где это видано? То есть, конечно, в центральной России – пожалуйста вам, и Клара Цеткин, и Роза Люксембург, и даже какая-нибудь, не к ночи будь помянута, Лариса Рейснер. Но здесь, в сердце Туркестана, что делает женщина-комиссар? Неужто нельзя было мужчину подобрать для тайной миссии… Темное, очень темное и неприятное дело.

Вот поэтому и не спал в эту ночь Бекболот Исаков, ходил дозором возле небольшого их лагеря. Ходил, ходил – и доходился.

Проходя мимо командирской палатки, заметил в слабом лунном свете выскользнувшую оттуда тень. И хотя понимал, кто оттуда выскользнул и почему, но не сдержался.

– Стой, – сказал, – кто идет?

И кобуру даже расстегнул.

Тень убегать не стала, да и куда ты убежишь от красноармейской пули? Никуда ты не убежишь от красноармейской пули. Вот и Нуруддин повернулась, подошла к нему совсем близко, посмотрела снизу вверх, проговорила:

– Что ты Исаков? Это же я.

И тут словно пьяная одурь навалилась на комиссара. Почудились ему какие-то звезды, какое-то небо в алмазах, сияло где-то вдали солнце, рождалось утро, и наступал вечер. И так страшно, так нестерпимо захотелось Исакову поцеловать девушку, что наклонился он к ней и, как к живительному источнику, приник губами к ее губам. Поцелуй горячий вышел и легкий, словно летняя ягода, пьянящий, опьяняющий. И потому не заметил комиссар, просто не почувствовал, как в бок ему вошел длинный, холодный, злой клинок…

Глава четырнадцатая. Закон, не подвластный науке

Поистине удивительным человеком был наставник Хидр. Таким он казался даже Загорскому, который на веку своем повидал немало чудес. Даже недоверчивый Ганцзалин, который и на тибетских лам смотрел косо, в конце концов признал необыкновенные качества шейха. Да и как было не признать, когда на привале, стоило наставнику протянуть руку, как к нему тут же слетались птицы – от самых мелких воробьев до черных грифов. Топнув ногой, вызывал шейх нашествие мелких млекопитающих и грызунов, всяческих зайцев, мышей и белок. С горных высот спускались к ним архары, косули и снежные барсы. И если барсы стояли еще в некотором отдалении, то косули просто подходили покормиться прямо из рук.

– Это не суфий, это какой-то Франциск Ассизский, – с восхищением заметил Нестор Васильевич, наблюдая эти фантастические картины. Джамиля, просияв, оглянулась на него с гордостью. Потрясенно молчал даже скептик Ганцзалин.

– Это самое малое из чудес, на которые способен мой муршид, – негромко, чтобы не спугнуть косулю, произнесла Джамиля. – Если повезет, вы увидите вещи, которые тысячу лет назад равняли человека с богами.

Загорский все же попытался найти какое-то рациональное объяснение тому, что дикие звери так расположены к суфию. Понятно, что животные гораздо более чувствительны, чем люди. И если даже человек способен почувствовать симпатию, возможно, на это же способны и звери. Однако что служит толчком для такой симпатии? Суфия они, очевидно, видят в первый раз. Что же тогда притягивает их, что заставляет забыть про обычную звериную осторожность – тем более, здесь, в горах, где все они служат добычей для людей.

– Любовь, – сказала Джамиля. – Всеохватная, всепоглощающая любовь ко всему миру. Та любовь, которую заповедал нам Всевышний. Та, без которой и сами мы не полны, и не можем приблизиться к Аллаху.

Хидр, слышавший этот разговор, улыбнулся.

– Все верно ты говоришь, – сказал он Джамиле, – за одним уточнением. Животные, как и большинство людей, не способны вместить в себя всю любовь мира. Поэтому они видят только любовь, которая прямо направлена на них. Эту любовь они видят и понимают, к этой любви они тянутся. Ведь любовь – дело очень предметное. Трудно, да и незачем любить все человечество сразу. Тот, кто полюбил недостойного, рискует попусту потратить свою жизнь на чужие капризы. Вот поэтому мы, суфии, стремимся снискать любовь Аллаха и отдать ему всю свою любовь. Ибо эта любовь – высочайшая, и лишь она ведет нас по праведному пути.

После этих слов Загорский задумался.

– Но как же, – проговорил он наконец, – как же удается вам снискать такую любовь?

Хидр лукаво улыбнулся и отвечал, что к Всевышнему ведет не один путь, и любви все добиваются по-разному. Кто-то уходит в пещеры и десятилетиями живет там аскетом. Кто-то, напротив, идет в самую гущу обыденной жизни и обременяется женами, детьми, друзьями и знакомыми. Одни используют тихий зикр[33], другие – громкий зикр. Одни следуют путем трезвого разума, другие – экстатического опьянения. И все эти пути Аллах приемлет, все он приветствует, если порыв человека – искренний, если подлинно он стремится к Всевышнему. А кто кривит душой, наказанием тому становится кара, потому что Аллах – величайший из хитрецов, и кто попал в его руку, того уже он не отпустит.

Так или иначе, до всеохватной любви, которую проповедовали суфии, миру было еще очень далеко. В этом они убедились, въехав к полудню в небольшую долину. Там пообочь дороги на пастбище паслись три десятка коней. Поначалу Нестор Васильевич решил, что это просто пастух выпасает стадо. Однако его смутило, что кони все стояли стреноженные. Подъехав поближе, они поняли, что попали на место побоища. Точнее, жестокого и бессмысленного массового убийства. Чуть в стороне от места, где паслись кони, обнаружили они палатки и разбросанные рядом окровавленные тела красноармейцев.

Джамиля объехала всех павших, в надежде найти кого-нибудь живого. Но живых не осталось. Видимо, бойцов застигли врасплох. Большинство было в исподнем и не успело даже выбежать из палаток. Тех, кто спал, зарезали, словно баранов. Тех, кто успел выбежать, расстреливали в упор. Картина была ужасающая и так не гармонировала с удивительной красотой и покоем гор, что несколько минут все просто молчали, потрясенные.

– Внезапное нападение, – сказал Ганцзалин, чтобы хоть что-то сказать.

– Думаешь? – мрачно спросил Загорский. – А где же тогда был дозор? Неужели красноармейцы даже дозора на ночь не выставили? Кроме того, странно, что внезапно напавшие решили не расстреливать врага, а резать. Это дело куда более долгое, хлопотное и опасное. Если только те, кого убили, не доверяли тем, кто их убил.

– Басмачи? – голос у Джамили был почти утвердительным.

Загорский поморщился: ну, разумеется, едва ли на красноармейцев напала другая, конкурирующая воинская часть. Другой вопрос, почему они оказались так беспечны и доверчивы.

– Это могли быть те, за кем мы гонимся, – сказал Ганцзалин. – Помните, Зафарбек говорил, что Нуруддин – ведьма, имеющая великую власть над мужчинами. Она могла втереться в доверие к командиру. Могла просто обольстить его.

Нестор Васильевич согласился с помощником: версия выглядит вполне правдоподобной. Не совсем, правда, понятно, что было нужно Нуруддин от красноармейцев. Может быть, конечно, те просто застали ее врасплох. И вот тут-то суфийская ведьма использовала все свои необыкновенные силы – а печальный результат перед ними.

– Кстати, – Нестор Васильевич посмотрел на суфия, – не слышал ли достопочтенный Хидр чего-нибудь о такой ведьме?

Хидр задумался на секунду, потом покачал головой: суфийских братств много, а приверженцев их еще больше, так что известны далеко не все. Тем более, если эта Нуруддин действительно суфий, она вряд ли идет путем любви к Аллаху, раз так бездумно и жестоко уничтожает его творения.

– А это вообще нормально, что суфий становится профессиональным убийцей? – невинным голосом спросил Ганцзалин.

Джамиля и Хидр обменялись быстрыми взглядами.

– Всевышний заповедал человеку свободу и дал ее как орудие построения судьбы, – отвечал шейх. – Аллах также дал запреты, которые должны ограничивать свободу человека, чтобы не стал он проклятьем для других людей. Однако не все соблюдают эти запреты. Суфии должны отличаться от обычных людей, но это случается не так часто. Человек, надевший хирку и колпак и даже прошедший многие макамат-стоянки не всегда приходит к Всевышнему. На каждой стоянке ждет его Иблис – запугивает, соблазняет, искушает. Черная собака нафс – натура человека – изменчива и непостоянна, все время тянет мюрида назад. Если же наставником ему станет могущественный, но недобрый человек, последствия могут быть самыми ужасными. Суфии – не святые, но лишь люди, вставшие на путь любви к Всевышнему.

Слушая это, Загорский задумчиво кивал. Он, собственно, спрашивает об этом только потому, что им надо знать, с чем именно они столкнутся, когда догонят Нуруддин. И если речь действительно идет о необыкновенных способностях, надо понимать, что они могут ей противопоставить. Хидр довольно неожиданно отвечал, что главное их оружие в этих обстоятельствах – это осторожность и осмотрительность.

– Само собой, – пробормотал Нестор Васильевич, – вот только хотелось бы знать, как далеко может простираться ее могущество.

Джамиля посмотрела на него с некоторым удивлением и заметила:

– Мне казалось, вы ничего не боитесь.

– Мне тоже так казалось по молодости лет, – отвечал Нестор Васильевич, – однако с возрастом я понял, что дело не в страхе. Точнее, не только в нем. Отсутствие страха – серьезный козырь в драке или бою. Но когда ты сталкиваешься с вещами, которые выходят за пределы твоего прежнего опыта, страх или опасение иногда бывают полезны. Это как с тигром. Ты можешь бояться или не бояться его, он все равно тебя съест. Но если ты будешь бояться и попытаешься спрятаться или принять меры предосторожности, есть шанс, что тигр до тебя не доберется.

Слушая Нестора Васильевича, Хидр кивал – это мудрая позиция. Он видит, что и сам Загорский, и его помощник – люди необычные, с особенным складом ума. Именно это позволяет им распутывать самые трудные преступления. Джамиля говорила ему, что русский детектив – человек необыкновенный, теперь он и сам в этом убедился.

Нестор Васильевич выслушал эти слова с вежливой улыбкой, потом поклонился наставнику. Приятно, сказал, когда твои заслуги оценивают высоко, пусть даже и заслуги эти совсем скромные. Однако им надо бы разобраться с текущей ситуацией. Едва ли убитые красноармейцы были отдельным отрядом, скорее всего, они принадлежали к какой-нибудь воинской части.

Джамиля кивнула и показала мандат, найденный в палатке Матвейчука. Из мандата этого следовало, что его обладатель – командир разведки Каратегинского экспедиционного отряда. Значит, это не просто красноармейцы, кивнул Нестор Васильевич, Нуруддин и ее бандиты перебили отряд разведчиков. А раз так, то он, Загорский, предпочел бы иметь дело с Кадыр-Палваном, это гораздо менее опасно. Однако выбирать не приходится.

Внезапно лицо Нестора Васильевича омрачилось – в голову ему пришла неожиданная мысль. Кто бы ни убил разведчиков, очень скоро их хватится командование. На поиски пришлют еще бойцов, и вот тут-то Загорский и его спутники могут сами оказаться под ударом. Хорошо, если красноармейцы наткнутся сначала на Нуруддин с ее башибузуками и заподозрят их. А если те уже ускакали достаточно далеко и сумели избежать встречи? Под подозрением окажутся уже не басмачи, а они сами. Первый вопрос, который приходит в голову: что тут делают четверо вооруженных мужчин – точнее, трое мужчин и одна женщина, переодетая мужчиной? В любой момент сюда могут явиться мстители, и тогда им придется туго. Не говоря уже о том, что в планы Загорского вовсе не входила война со всей Красной армией.

Услышав соображения Нестора Васильевича, помрачнели и остальные участники экспедиции.

– Что же делать? – спросила Джамиля. – Из ущелья только два пути – вперед и назад. Поедем вперед – столкнемся с красными. Поедем назад – упустим Коран.

Нестор Васильевич задумчиво озирал горные гряды. Потом посмотрел на Хидра.

– Мой опыт, – заметил он, – говорит, что в горах всегда есть как минимум еще одна дорога. Здесь наверняка проходят горные тропы, которыми можно перебраться через перевал. Таким образом, мы окажемся ближе к Алайской долине, куда едет Нуруддин, и в то же время избежим столкновения с частями Красной армии. Как вам такое предложение, почтенный Хидр?

Шейх наклонил голову и сказал, что предложение очень разумное. Одно в нем плохо: если они пойдут горными тропами, коней, вероятно, придется оставить в ущелье. Загорский на это отвечал, что, во-первых, лучше пожертвовать конями, чем собственной жизнью, во-вторых, еще неизвестно, так ли круты здесь склоны. Если повезет, может быть, удастся все-таки пройти, ведя коней в поводу. Ну, а если нет, тогда и будем решать.

– В этом походе вы наш руководитель, – смиренно склонил голову шейх.

Сделав небольшую передышку – Джамилю отправили наблюдать, не появятся ли в долине красноармейцы – путники двинулись по горной тропе, держа лошадей в поводу. Нестора Васильевича немного беспокоило, что шайку Нуруддин могут перехватить красноармейцы. Но это, во-первых, было не самой большой опасностью и означало, что Коран так или иначе вернут в Ташкент, во-вторых, он полагал, что Нуруддин с ее необыкновенными способностями, скорее всего, и тут выйдет сухой из воды. Раз убитых пока не обнаружили, значит, и ее пока не схватили. Следовательно, надеяться надо на лучшее.

Горная дорога оказалась нелегким путем, особенно если учитывать, что кони сейчас стали не подмогой, а обременением. Несмотря на это, Загорский до последнего не хотел их бросать. К счастью, Джамиля с детства жила в горах и знала, что горные тропы часто имеют ответвления. И если кажется, что тропа слишком крута, наверняка где-то рядом протоптан обходной путь.

Так оно и оказалось.

К ночи, одолев перевал, они спустились в соседнюю долину. Тут же размещался небольшой, домов на сорок, кишлак.

Оставив Ганцзалина и Джамилю готовить ужин, Загорский и Хидр отправились прогуляться.

– Вам, разумеется, известно такое понятие, как гипноз? – спросил Нестор Васильевич у Хидра.

Тот наклонил голову.

– Вы знаток суфийских чудес, – продолжал Загорский. – Как вы полагаете, возможен ли насильственный гипноз? Например, можно ли без согласия человека заставить его видеть не то, что он видит, или делать не то, что он хочет?

Хидр задумался. Он глядел куда-то вдаль, мимо Нестора Васильевича. Внезапно на лице его промелькнула тень беспокойства. Загорский быстро повернулся и глянул в ту сторону, куда смотрел суфий. Но там была лишь пустая дорога, на которую падал слабый свет луны.

Нестор Васильевич обернулся туда, где только что стоял шейх – там было пусто. Загорский оглянулся по сторонам: они стояли на открытом месте, Хидр не успел бы ни сбежать, ни спрятаться куда-либо. И, однако, рядом его не было. Несколько секунд Нестор Васильевич озадаченно глядел перед собой, потом вдруг засмеялся – суфий стоял в тени скалы, на границе тьмы и света, стоял не двигаясь, и оттого глаз не ухватывал его.

Улыбнулся и сам Хидр. Но потом стал серьезен.

– Человеческий ум хранит в себе необыкновенные тайны, – сказал он. – Люди свято верят в прогресс и новые изобретения, ищут в них отгадки тайны бытия, но при этом о самих себе не имеют никакого представления. Единым касанием я могу убить человека, а могу исцелить его. Но это самое простое, поверхностное чудо, которому может научиться всякий. Однако зачем учиться, если можно взять пистолет и выстрелить, или взять пилюлю и принять ее? Где-то есть люди, благодаря силе духа способные подниматься над землей. Но есть ли в этом практическая польза? Любой аэроплан поднимет вас в воздух вернее и доставит дальше любого мага. Люди вошли в век научных открытий, они верят только законам, о которых говорит наука. Но они не верят в то, во что тысячелетиями верили их предки. Более того, они отказались от знаний, которыми владели предыдущие поколения. Наука не подтверждает наличия Бога, следовательно, его нет. Но ведь наука тоже не стоит на месте. Когда-то наука утверждала, что земля плоская, а небесный свод – твердый. Но потом она открыла новые законы, которых не знала ранее. А что, если Бог – это тоже закон, просто не открытый еще наукой? Это закон законов, он очень сложен и потому нынешней науке не по зубам. Но спустя тысячу или даже десять тысяч лет Бог будет открыт и доказан, а те, кто в него не верит, будут считаться жалкими невежественными дикарями. Я верю, что Бог есть, и я знаю, что надо верить в него, пока этот закон законов не открыт и не доказан наукой…

Он умолк, некоторое время смотрел себе под ноги, потом продолжал.

– Что же касается гипноза и возможности заставить человека сделать что-то против его воли… Джамиля говорила мне, что ваш друг погиб и вы подозреваете, что это было убийство, а не самоубийство. Вы подозреваете, что его могли заставить убить себя против воли. Да, такое возможно. Разумеется, нельзя прийти к кому угодно, и заставить делать что угодно, иначе в мире воцарился бы хаос. Но при развитом уме и воле, при знании определенных приемов можно сначала как бы раскрыть сознание человека, и только потом воздействовать на него.

– Много ли людей, способных на такое, есть на свете? – спросил Загорский.

– Думаю, совсем немного, – несколько поколебавшись, отвечал шейх.

– И вы к ним тоже относитесь?

Хидр задумчиво смотрел куда-то вверх, на луну.

– Идемте спать, – сказал он наконец, – завтра нас ждет дальняя и, скорее всего, опасная дорога.

Глава пятнадцатая. Планы на жизнь

Под утро Загорскому приснилось, что в дикий их кишлак, где они ночевали, невесть откуда заявились оккупационные британские войска. В его комнату вошел английский полковник с лошадиной физиономией, встал над спящим детективом, упер офицерский стек[34] ему в грудь и спросил чрезвычайно надменно:

– What are you? Кто есть ти?

Говорил он с чудовищным акцентом, и Нестор Васильевич тоже почему-то отвечал ему с таким же точно акцентом:

– Ми есть русски офьицер. А ти есть кто?

– Я есть, кто будет тебя стреляйт из ружья немножко пах-пах! – отвечал полковник, ненавидяще сузив глаза и ударяя Нестора Васильевича стеком по лбу.

С трудом Загорский прервал дурацкий сон и открыл глаза. И в ту же секунду понял, что сон не то, что не прервался – он только начинается. В комнату вошел британский полковник с физиономией чуть менее лошадиной, чем во сне, но с тем же стеком в руке. Следом за ним ввалилось двое башибузуков в папахах, по виду – вылитые басмачи. За басмачами прятался дрожащий хозяин дома, старый узбек.

– Кто есть сей? – по-русски спросил полковник у хозяина, указывая стеком на Нестора Васильевича.

Хозяин, кланяясь, отвечал, что эти добрые люди явились вчера вечером и попросили ночлега. Ничего дурного они не делали.

– Господин полковник, – на чистом английском языке прервал его Нестор Васильевич, – вероятно, удобнее будет, если я рекомендуюсь самостоятельно.

– Возможно, – сдержанно отвечал полковник. – Так кто вы такой и что за люди с вами едут?

Нестор Васильевич отвечал, что он исследователь, почетный член Русского географического общества Нестор Загорский. Он вместе с помощником-китайцем путешествует по Туркестану, собирая сведения о народных вероисповедных традициях. В пути его сопровождает знаток этих самых традиций, суфий Хидр и его ученица, некая Джамиля.

– Обыскать! – прервал его британец.

Один из башибузуков ринулся к одежде Загорского, обхлопал штаны, потом куртку и вытащил на свет божий удостоверение, которое выдал ему глава Ташкентского угрозыска Зинкин. Нестор Васильевич поморщился. Мраморное лицо британца даже не дрогнуло.

– Такое же точно удостоверение имеет ваш китаец! – отчеканил он. – Вы не исследователь, вы комиссар, вы чекист.

– Простите, как вас звать? – спросил Загорский.

– Полковник Фрэ́нсис Бэ́кон[35], – отвечал англичанин, глядя на него свысока. Это было не трудно, учитывая, что Нестор Васильевич до сих пор лежал на кошме.

Загорский слегка опешил.

– Фрэнсис Бэкон? – переспросил он. – Вам угодно шутить?

– Что смешного видите вы в моем имени? – нахмурился полковник.

– Нет-нет, просто вы больше похожи на Исаака Ньютона, – отвечал Загорский. – Впрочем, это неважно. Я лишь хотел сказать, что вы не так поняли смысл этого мандата.

Мистер Бэкон (а, может быть даже и сэр, чем английский черт не шутит) отвечал, что все он понял правильно. Господин Загорский, его помощник и его так называемые спутники – все являются шпионами советской власти. С этими словами британец вытащил кольт и направил его на Нестора Васильевича.

– Пардон, вы что же это – расстрелять меня собираетесь? – удивился Загорский.

– И вас, и ваших сообщников, – сухо отвечал полковник.

– И что, вы сделаете это прямо здесь?

– А что, собственно, вас смущает?

Нестор Васильевич заметил, что его смущает буквально все, начиная от того, что кровь его наверняка забрызгает стены и это будет крайне не эстетично, и заканчивая тем, что он требует нормального цивилизованного суда, который доказал бы его вину или невиновность и, соответственно, вынес бы оправдательный или обвинительный приговор.

– Суд уже случился, – неприязненно отвечал Бэкон. – Это был мой суд, правый и справедливый. Вам по итогам этого суда вынесен приговор, который я намерен привести в исполнение, что бы вы сейчас ни говорили.

Загорский смотрел на британца с изумлением – чем ему так насолили большевики, что он видит их повсюду и, более того, готов их уничтожать всеми возможными средствами? Полковник сухо отвечал, что как бы он ни относился к большевикам, это господина Загорского совершенно не касается.

– Однако я требую цивилизованного подхода, – заупрямился Нестор Васильевич. – Если в этих диких горах культурные люди начнут убивать друг друга, то какое же это будет бремя белого человека, о котором говорил великий английский поэт Редьярд Киплинг? Не кажется ли вам, что это будет дикарство почище того, что допускают туземные племена?

Рассуждения Загорского под дулом пистолета звучали весьма странно, однако Нестор Васильевич заметил одну вещь: полковник держал кольт довольно неуверенно. Из этого Загорский сделал вывод, что, хоть мистер Бэкон и принимал участие в военных действиях, однако едва ли сам расстреливал беззащитных людей. Следовательно, есть шанс если не переубедить его, то хотя бы оттянуть расправу. Лишь бы только он не передоверил это дело башибузукам, стоявшим рядом – у тех-то рука точно не дрогнет.

Так или иначе, но рацéи Нестора Васильевича возымели свое действие – британец явно заколебался.

– Чего вы хотите? – наконец спросил он. – Только, пожалуйста, без суда присяжных.

– Во-первых, я хотел бы увидеть своих спутников, – сказал Загорский.

Полковник отрицательно покачал головой: это невозможно. Но они, по крайней мере, живы? Да, они живы, но жизнь их, как и жизнь самого господина Загорского, висит на волоске. Нестор Васильевич немного поразмыслил и сказал, что ему как приговоренному положена последняя просьба.

– Вам дадут покурить, – кивнул мистер Бэкон.

– Благодарю, я бросил, – отвечал Загорский. – Берегу здоровье.

– На том свете оно вам очень понадобится, – не меняясь в лице, заметил полковник.

Нестор Васильевич сказал, что его последняя просьба именно в том и состоит, чтобы увидеть своих спутников. Полковник снова заколебался. Тут стоявший рядом башибузук наклонился к нему и что-то сказал на ухо. Полковник улыбнулся.

– Я выполню вашу просьбу, – сказал он Загорскому. – Вы все увидите друг друга на расстреле.

Тот сокрушенно кивнул – пусть так, выбирать не приходится. Нестору Васильевичу связали за спиной руки. Он, разумеется, протестовал, говорил, что это совершенно лишнее, он никуда не убежит. Это действительно оказалось лишним: пока его вязали, он так напряг мышцы, что при некотором усилии веревки можно было сбросить в любой момент.

Его вывели во двор, где, окруженные десятком башибузуков, уже стояли Ганцзалин, Джамиля и наставник Хидр. Китаец и Джамиля держались напряженно, суфий был совершенно спокоен.

«Почему он так бесстрастен? – удивился Загорский. Но, обменявшись взглядом с шейхом, понял: тот знает, что Нестор Васильевич себя сейчас проявит. Что ж, нельзя же обмануть человека в его лучших ожиданиях.

Загорский дернул запястьями, одновременно обходя полковника со спины. Освободившись от пут, левой рукой он взял полковника за кадык, а правой скользнул в его кобуру. Спустя пару секунд ошалевшие башибузуки увидели, что полковник стоит на цыпочках, защищая собой Загорского, а в висок ему уткнули его собственный кольт.

Впрочем, оторопь бандитов была недолгой. Как по команде, вскинулись винтовки, нацеливаясь в Загорского, защелкали затворы. Хорошие винтовки, английские, отметил про себя Нестор Васильевич, у Красной армии таких нет.

– Минутку внимания, господа! – зычный голос Загорского разнесся над двором. – Ваш командир у меня в руках. Если кто-то попытается сопротивляться, я отстрелю ему голову. Все понятно? А теперь – все медленно кладут на землю винтовки. Потом вытаскивают пистолеты и тоже медленно кладут их на землю.

Башибузуки угрюмо молчали, продолжая целиться в Загорского. Ах ты, Господи, ну до чего же он не любит тупых, медленно соображающих людей. От них в мире все зло, именно они способны сорвать любое, самое замечательное предприятие.

– До трех считать не будем, – сказал Загорский негромко. – Полковник, ваша очередь.

И он так сдавил горло Бэкону, что глаза у того полезли на лоб.

– Я ни в коем случае не хочу вас убивать, – прошептал Нестор Васильевич на ухо полковнику, – но вы не оставили мне другого выхода. Клянусь Богом, я вас прикончу, если вы не заставите их опустить оружие.

После этого он немного ослабил хватку, чтобы заложник смог вдохнуть немного воздуха. Затем стал тихо диктовать, а полковник послушно повторял за ним.

– Опустить винтовки… Положить их на землю… Отойти на десять шагов…

Башибузуки, хотя и нехотя и не торопясь, все-таки понемногу выполняли веления своего командира. Не было сомнений, что через минуту они окончательно разоружатся, и тогда Загорский со своим кольтом станет полным хозяином положения. Однако откуда-то с улицы вдруг заскочил во двор плотный холеный усач в кавказской бурке и крикнул:

– Отставить!

Башибузуки замерли, а Загорский направил кольт на усача. Тот, однако, не смутился, а вместо этого подскочил к Ганцзалину и взял его в такой же точно захват, что и Загорский – полковника. Более того, он так же, как и сам Загорский, приставил к голове китайца пистолет. Изумлению Ганцзалина не было предела. Нет, его, конечно, и раньше брали в плен, но пытаться делать это в одиночку было смерти подобно.

– А ну, ребята, поднять винтовки! – прогремел усач.

Эту команду башибузуки выполнили с удовольствием: было видно, что расставаться с оружием они очень не любят.

– Прицелиться в этого мерзавца, – не унимался усач.

Щелкнули затворы. Загорский не отрываясь глядел на Ганцзалина. Можно было бы, конечно, одной пулей снять наглеца, но он он точно так же прикрылся Ганцзалином, как Загорский – полковником. Впрочем, это не страшно. Нестор Васильевич посмотрел на помощника – тот уже был готов выскользнуть из захвата и перехватить у усача пистолет, и ждал только сигнала хозяина. Но Загорский все колебался. Убивать усатого надо было сразу, в первую секунду. Сейчас, когда басмачи опять взяли в руки винтовки, это означало бой. Загорский и Ганцзалин против десятка разбойников с винтовками – тут все шансы, были, конечно, на нашей стороне. Однако в неразберихе всегда отыщется шальная пуля, способная ранить или даже убить. Впрочем, другого ничего все равно не оставалось.

Загорский немного высунулся из-за полковника, чтобы дать сигнал Ганцзалину. В этот же миг выглянул из-за помощника и пленивший его усач. Взгляды их пересеклись. Внезапно оба заморгали и рефлекторно ослабили хватку.

– Загорский! – рявкнул усач. – Нестор Васильевич?!

– Владимир Владимирович! – ошеломленно отвечал Загорский. – Господин подполковник, вы ли это?

На Загорского глядел его старый знакомый, авиатор Рудый, который несколько лет назад, еще в Гражданскую, перебрасывал их с Ганцзалином на аэроплане через линию фронта.

– Отставить! – крикнул Рудый башибузукам и, отпустив Ганцзалина, двинул к Загорскому. Тот в свою очередь освободил Бэкона. Полковник бессильно опустился на землю, растирая себе шею.

Загорский и Рудый обнялись.

– Так вы живы? – спросил Загорский. – Мы, признаться, думали, что аэроплан ваш разбился вдребезги и вы погибли.

– Без малого так оно и было, – отвечал Рудый, – вот только Бог уберег.

– Какое счастье, – совершенно искренне заметил Нестор Васильевич.

– А вы-то как? – не унимался авиатор. – Вы когда прыгнули с аэроплана, я подумал, что настал вам со святыми упокой. Особенно же Газолину вашему, он же прямо на землю плюхнулся.

Загорский согласился, что прыжок был не самый удачный, но Ганцзалина спас его китайский бог: он отделался всего лишь переломом ноги.

– А где он, кстати? – спросил Рудый, озираясь.

– Да вот же, вы же сами его в заложники взяли, – отвечал Нестор Васильевич, указывая на помощника, который стоял неподалеку, краем глаза поглядывая на башибузуков – как бы снова не схватились за винтовки.

Рудый захохотал: а он сгоряча и не рассмотрел!

– Мое почтение, господин подполковник, – сказал Ганцзалин.

Рудый обменялся с ним радостным рукопожатием.

Нестор Васильевич осторожно осведомился у авиатора, что вообще тут, в горах, делает их веселая компания?

– Долго объяснять, а, впрочем, можно и коротко – везем оружие местным башибузукам, – весело сказал Рудый. – У англичан тут, понимаете, свой стратегический интерес: не хотят отдавать Туркестан красным.

Ну, насчет англичан было понятно. Но что делает тут сам Владимир Владимирович?

– Всему виной мой беспокойный нрав, – объяснил тот. – Я как в прошлый раз чудом спасся от смерти, то и решил – все, хватит с меня. Не буду воевать ни за наших, ни за ваших. Вы уж, господа белые-красные, а равно и зеленые, и всякие там жовто-блакитные сами как-нибудь между собой договаривайтесь. А я решил эмигрировать в какую-нибудь спокойную страну и заделаться там, скажем, авиаинструктором.

Эмигрировать-то он эмигрировал, однако до Европы добраться не удалось. Вместе с белогвардейской эскадрой Михаила Александровича Кедрова доплыл до Бизерты, осел в Тунисе. Однако там, прямо скажем, желающих учиться авиации не нашлось. А кормиться чем-то все равно было надо. Многие из русских занялись там сельским хозяйством, птичек разводили. Ну, а Рудому это показалось скучновато, да и не понимал он, как это – разводить кур и другую живность.

– Как есть – понимаю, – горячился подполковник. – Даже при некотором усилии воображения могу представить, как их жарить. Но как разводить? Нет, это категорически не по мне. Тем более, что я и сам там гляделся, простите за выражение, белой вороной. Вокруг по преимуществу моряки, я же со своими авиационными замашками был совершенно не к месту.

Где-нибудь во Франции он хотя бы таксистом мог устроиться. Но какое такси в Тунисе, пусть даже дикая эта страна находится под французским протекторатом?

– Ну, познакомился я там с одним британским шпиончиком, разговорились, то да се, – продолжал Рудый свой рассказ. – А я ведь родом из Туркестана, рос тут мальчонкой и даже наречия местные худо-бедно понимаю. А им как раз понадобился понимающий и верный человек, который мог бы наладить переправку в Туркестан оружия. Понятно, что можно было купить какого-нибудь туземца, но туземцу-то веры нет, сдаст ни за грош. И вообще, нужен был не простой басмач, а человек, который за всем приглядеть может. Вот я и пошел к британцам работать извозчиком – так я это называю. Главный у нас полковник Бэкон, а я, так сказать, правая рука.

За их спиной кто-то закряхтел. Они обернулись.

– Щито здьесь происходьит, щерт мьеня подьери? – жалобно спросил полковник. Он уже поднялся с земли, но стоял все еще нетвердо, басмачи пялились на него с легкой насмешкой.

Объяснить полковнику, почему красный комиссар Загорский оказался старым другом Рудого, оказалось не так просто.

– Да он и не красный, и не комиссар вовсе, – втолковывал Бэкону авиатор. – Это, видите ли, у него манера такая – прикидываться красным. На самом деле он благородный человек, дворянин – как вы да я.

– Ваш благородный чуть голову мне не оторвал, – сердито заметил англичанин, переходя на английский.

– Что же делать – лес рубят, щепки летят, – отвечал Рудый. – А кроме того, вы же сами хотели застрелить Нестора Васильевича.

– Я не в обиде на полковника, – великодушно сказал Загорский. – Чего только не бывает во время войны…

Постепенно полковник смягчился, и все они вместе с Ганцзалином пошли выпить за счастливое избавление от смертельной опасности. Не пошли только Хидр и Джамиля, отговорившись тем, что они правоверные и вина им нельзя.

Из дальнейшего разговора с Рудым стало ясно, что это, возможно, последняя командировка в Туркестан. К несчастью, проклятые большевики сильно теснят наших друзей моджахедов, здесь они оказались далеко не такими твердыми, как в том же самом Афганистане.

– Да и в Афганистане не все одинаковы, – рассудительно заметил Рудый. – пуштуны одно, таджики – другое, белуджи – третье.

Так или иначе, движение моджахедов в Туркестане, по всей видимости, находилось на последнем издыхании. Один отряд за другим сдавался на милость Красной армии. В Алайской долине оставалось еще несколько сильных курбаши, им и предназначалось оружие, которое вез караван полковника Бэкона. К несчастью, они попали сюда как раз в тот момент, когда красным вздумалось окончательно разгромить моджахедов на востоке Туркестана.

– Теперь вот петляем, как зайцы, – с неудовольствием говорил англичанин, пока расторопный Рудый отливал вино из бурдюка в большой кувшин, а из него уже разливал по чашам. – Караван наш замаскирован под торговый, но это, простите меня, до первой серьезной проверки. Движемся только ночью, днем прячемся. Не дай Бог, красные нас обнаружат. Конечно, мы с нашим арсеналом хоть целой армии можем дать бой, вот только наша задача не ввязываться в сражения, а довезти оружие до места. Вот поэтому мы все время посылаем разведчиков не только вперед, но и назад.

– Как же вы собираетесь пробраться в Алайскую долину теперь, когда у вас на пути красные эскадроны Ярмухамедова и Маликова? – полюбопытствовав Загорский.

– Для этого есть военные хитрости, – отвечал полковник, с некоторым недоумением заглядывая в пустую чашу. Он протянул ее Рудому, и тот снова наполнил ее.

Нестор Васильевич пожал плечами: два десятка басмачей против нескольких сотен красных сабель? Эти хитрости должны быть очень искусными, чтобы нейтрализовать такую разницу в людской силе.

– Да хитрость невелика, – снисходительно заметил Рудый. – Для начала попробуем пробраться, как говорят, огородами, то есть ночью и обходными путями.

Загорский заметил, что с их грузом обходными путями едва ли получится. Авиатор отвечал, что в таком случае придется послать гонца в Алайскую долину. Тамошние курбаши начнут заварушку в неожиданном месте, отвлекут на себя красных, а караван тем временем проскочит, куда требуется.

– Но об этом – никому ни слова! – поднял палец хмелеющий уже полковник Бэкон. – Это будем считать нашей страшной военной тайной, о которой будете знать только вы и ваш китаец – и больше никто.

Тут он встрепенулся, придирчиво глянул на Нестора Васильевича и сказал:

– Ну, а вас, господин Загорский, что привело в эти дикие края?

Загорский улыбнулся. Он бы, конечно, мог сказать, что его тут держит чисто исследовательский интерес, но раз уж они подружились, то он будет совершенно откровенен: они преследуют бандитов, укравших исламскую святыню. Именно поэтому рядом с ним находятся два суфия.

– Ох уж эти суфии, – вздохнул полковник. – Знающие люди рассказывали, что они жулики, только и способные, что на рыночной площади фокусы показывать.

Загорский покачал головой: по его мнению, суфии годились и на что-то большее, чем соблазнительные для правоверного цирковые чудеса. Впрочем, тут, как говорится, могут быть разные мнения.

– А что за святыню вы ищете? – полковник вдруг вспомнил, что об этом Загорский не сказал ни слова. – Туфля Пророка или волос из его бороды?

Загорский отвечал, что это не туфля и не волос, это уникальный древний список Корана.

– Уникальный список Корана, – полковник только плечами пожал. – И это в земле, которая хранит в себе подлинные сокровища, настоящие россыпи драгоценностей… Впрочем, я человек приземленный, практический и о чужих святынях судить не берусь, мне и свои-то давно поперек горла…

Тут он осекся, некоторое время переводил взгляд с Рудого на Загорского, потом сказал с удивлением:

– Кажется, господа, я немного перебрал, – и добавил совершенно непоследовательно. – Налейте-ка мне еще чуть-чуть.

Они налили еще чуть-чуть, потом еще. Вскоре полковник опустил голову на грудь и задремал.

– Устает наш полковник, – вздохнув, заметил Рудый. – Да и как не устать? Работа, я вам скажу, просто адская. Правда, платят за нее хорошо, а иначе какого бы черта во все это ввязываться. С другой стороны, как подумаешь, что тебя в любой момент могут прикончить в бою или, того не лучше, изловить и к стенке поставить, как-то и деньги становятся не милы. Во всяком случае, не так милы, как думаешь о них, сидя в безопасном далеке и не видя всех этих бандитских рож. Я красных комиссаров имею в виду, – поправился он, заметив, что по губам Загорского скользнула легкая улыбка.

– Да, кого же еще, – кивнул Загорский, ставя на стол пустой бокал.

– Я вам вот что скажу, – Рудый бросил быстрый взгляд на похрапывающего полковника. – Как на духу, Нестор Васильевич. По мне, так и те, и другие друг друга стоят. Что большевики, что бородачи эти. Жестокость и свинство со всех сторон, состязание плохого с еще худшим. Вот они у меня уже где – и те, и эти. Не хочу во всем этом участвовать больше, не желаю. Я за эти годы скопил кое-что. Перееду в Британию, куплю домик на берегу Темзы, буду сидеть себе розы выращивать. Женюсь, детишек заведу. Вы не смотрите, что я седой наполовину, я сам по себе человек еще молодой. Я, вы знаете, девушку себе в Тунисе нашел.

Он конфузливо засмеялся.

– Ну, не то чтобы совсем местную, конечно, а так – четвертинка на половинку. Квартеронка, одним словом. Так-то почти не видно, только волосы кудрявятся и кожа темного золота. Ну, так это и загореть можно, загорать же никто не запрещал. Семья не то чтобы богатая, зато девушка добрая и меня любит. Хотя за что меня любить, не понимаю. За усы только да за нрав индюшачий, ну, так этого добра среди русского офицерства хватает, не мне вам рассказывать. А так – женюсь, женюсь, вот увидите. И ничего, что из местных. Наши-то обычно брезгуют, ищут свою, славянку, на худой конец, француженку какую-нибудь. Но у француженок свои французы, вот и сидят наши пари́сы[36], положивши зубы на полку, или в борделях разговляются. А у меня расовых предрассудков нет и национальных тоже, я и на еврейке готов жениться, лишь бы девушка красивая была, добрая и хозяйственная – а остальное приложится.

Тут Загорский почему-то засмеялся, засмеялся и Рудый, очень собой довольный, однако потом снова стал серьезным.

– Но, к счастью, искать мне теперь не придется, поскольку есть у меня моя Мари́. Это квартеронку мою так зовут, а я ее по-нашему, на русский манер, Машей величаю.

– Что же, прекрасные планы, – сказал Загорский, – лишь бы жизнь не помешала.

Тут авиатор воззрился на него с изумлением. Что значит – жизнь? Как это жизнь может планам помешать? Жизнь сама по себе, планы – сами по себе. Вот Загорскому жизнь когда-нибудь мешала?

– На каждом почти шагу, – отвечал Нестор Васильевич, – это ведь я в расследовании преступлений такой энергичный, а как до самого себя, то вся предприимчивость куда-то девается. Я ведь еще после революции думал сбежать из России, мне большевики тоже, знаете, медом не намазаны, если не сказать более определенно. Но, как сказано в Писании, человек предполагает, а Бог располагает. Впрочем, если бы только Бог. Нет, не Бог, не ангелы, и не дьявол даже, а какие-то совсем небольшие люди и обстоятельства вдруг становятся на дороге. То одно, то другое, то третье – и глядишь, уехать никак нельзя. А когда вдруг делается можно, то смотришь на себя самого и видишь, что тебе уже семьдесят стукнуло, и куда ты поедешь из родной страны, во всяком случае, из страны, где все говорят на твоем собственном языке?

– А вы, значит, хотели уехать? – глаза у Рудого загорелись.

Нестор Васильевич кивнул: хотел, да вот не случилось. Авиатор задумался на секунду, потом заговорил с необыкновенным воодушевлением. Он предложил Загорскому ехать вместе с ним в Британию.

– Сейчас, – говорил, – последний раз схожу с караваном, получу свои тридцать сребреников, Машку под мышку – и в Британию. А вы со мной. Вы – человек гениально одаренный, мы с вами любое дело с нуля можем начать и обогатиться. И китайцу вашему занятие найдется. Откроем, например, русский ресторан. Блины с икрою, борщи, пулярки – пальчики оближешь. Клиентов будет – хоть отбавляй. Это же Англия, владычица морей, разве там понимают что-то в хорошем питании? А мы такое дело начнем, которое там и не снилось никому. Представьте на минутку: шеф в белом колпаке, официанты рыщут, белоснежные скатерти и посреди всего этого – упоительный запах бараньего бока с гречневой кашей! А Ганцзалина нашего мы у входа поставим, метрдотелем. Английский буржуа всю эту косоглазую экзотику очень любит.

Ганцзалин при этих словах скорчил недовольную рожу, но Рудый ничего не заметил. Он продолжал фонтанировать идеями. А не ресторан, говорил, так откроем сыскное агентство, в этом деле Загорскому и вовсе равных нет.

– Будем обслуживать только высокопоставленных и богатых особ. Представляю себе объявление где-нибудь в «Дэйли мэйл»: «Сыскное агентство «Рудый и Загорский» – только для состоятельных господ!» Хорошо бы первое наше дело было каким-нибудь громким. Лучше всего, полагаю, что-нибудь по августейшей части. Например, найти подвески королевы, украденные французским кардиналом…

Загорский заметил, что времена, когда у королев крали подвески, давно в прошлом. К тому же и правит в Англии сейчас не королева, а король. Рудый хотел что-то ответить, но не успел. В дом ворвался бородатый басмач с бешеными глазами и закричал:

– Красные!

Полковник Бэкон мгновенно проснулся.

– Гдье? – выкрикнул он по-русски, хватаясь за свой кольт. – Гдье есть красные?

– Сейчас верстах в десяти от нас и едут сюда, – отвечал бородач, сверкая огненным глазом.

– У нас полчаса, не больше, – Рудый поднялся с места. – Надо уходить.

На это Загорский заметил, что идея, конечно, прекрасная, но при одном условии – если есть, куда уходить. С верблюдами и мулами особенно по горам не полазишь. Не говоря уже о том, что в их обозе наверняка есть телеги.

– Лазить и не нужно, – отмахнулся Рудый. – Телеги мы замаскируем, мулов и верблюдов отдадим местным на хранение. Сами пока отправимся в горы. Когда красные проедут, мы явимся снова и заберем все свое. Как говорили древние, óмниа мэ́а мэ́кум пóрто[37], что значит не брать с собой ничего больше того, что можешь унести.

– А если здешние крестьяне вас выдадут красным? – спросил Загорский.

Полковник отвечал, что не выдадут. Во-первых, они ненавидят красных. Во-вторых, деньги замыкают самые болтливые рты.

– Возьмут деньги и проболтаются, – возразил Ганцзалин.

Бэкон поднял палец вверх: именно на такой случай у них есть система авансов. Сначала они дают крестьянам небольшой аванс, обещая вернуться и выплатить всю сумму, если те будут молчать. Действует всегда безотказно.

Разговор они заканчивали во дворе. Тут уже стояли все наличные башибузуки числом человек двадцать, а также несколько встревоженная Джамиля и невозмутимый, как всегда, Хидр.

Рудый стал раздавать быстрые и толковые распоряжения басмачам, полковник Бэкон смотрел на это и важно кивал, явно одобряя деятельность своего помощника. Жители кишлака, почуяв, что запахло жареным, позакрывали калитки и попрятались в домах. Подстегиваемые плетками мулы поволокли прочь закрытые телеги с оружием в сторону гор, в ту же сторону двинулись навьюченные верблюды. Однако все было напрасно. В самый разгар развернувшейся маскировочной суеты прискакал новый дозорный.

– Едут! – закричал он отчаянным голосом. – Едут!

Стало ясно, что первый вестник ошибся – он не учел того факта, что пока он скакал к своим, красные тоже продолжали двигаться. Таким образом, в запасе у каравана оказалось не полчаса, а всего пятнадцать минут. Но ясно это стало слишком поздно.

– Сколько их? – повысил голос Рудый.

– Эскадрон примерно… Может, чуть меньше, – отвечал гонец.

Рудый повернулся к Бэкону.

– Что будем делать, господин полковник? – спросил он отрывисто. И поскольку ошарашенный англичанин молчал, сам же и продолжил: – У нас два варианта – бросить все к чертовой матери на милость победителя и удирать или принять бой.

Полковник побледнел и играл желваками. Потом вдруг выкрикнул:

– Никакой сдачи! Мы принимаем бой!

Рудый тихо выругался, но спорить не стал.

– Развернуть пулеметы! – гаркнул он. – Телеги в ряд! Самидуллó, Урозбéк, Шерзóд – на возвышенность. Моруфджóн, Имамходжá, Зулфидди́н – влево от дороги, в кусты. Остальные ко мне. Без команды не стрелять!

Он обернулся к Загорскому, подмигнул.

– Ну что, зададим перцу большевикам? Вы с нами, Нестор Васильевич?

Загорский открыл было рот, но его внезапно перебил почтенный Хидр.

– Мы не можем, – сказал он, – не можем подвергать свою жизнь опасности. Мы обязаны вернуть святыню.

Рудый изумленно воззрился на Нестора Васильевича. На губах его заиграла разочарованная улыбка.

– Это правда? Бежите с поля боя, господин Загорский?

И опять Нестор Васильевич ничего не успел сказать. Голосом еще более звучным и сильным наставник Хидр заявил, что Загорский не властен в своих решениях. Он просто обязан ехать дальше.

– Ну, что ж, – молвил Рудый, – не смею задерживать.

– Вот черт, – выругался Загорский. Повернулся к китайцу. – Ганцзалин, поезжай с наставником.

И, повернувшись уже к Хидру, добавил, что на Ганцзалина они могут рассчитывать, как на него самого.

Посмотрел на авиатора:

– Владимир Владимирович, я полностью в вашем распоряжении.

Обрадованный Рудый хлопнул его по плечу: вот это по-нашему!

Едва только все басмачи успели занять назначенные им позиции, в долину, цокая копытами, въехал красноармейский эскадрон. Стоявшие возле кишлака телеги, кажется, несколько смутили их. Конница остановилась и некоторое время рассматривала заграждение с легким недоумением. Потом красные заметили лежавших возле телег людей с винтовками, разглядели и повернутый в их сторону пулемет.

– Ну что, вжарим изо всех стволов, – прошептал лежавший рядом с Загорским Рудый; английский полковник загадочным образом исчез, словно растворился в воздухе.

– Не стоит, – отвечал Нестор Васильевич, внимательно разглядывая конницу. – Подождем немного, может быть, удастся провести переговоры.

Рудый посмотрел на него изумленно: какие, к чертям собачьим, переговоры? О чем? Загорский не успел ответить – в их сторону поскакала группа из нескольких человек, руководимая, очевидно, командиром – смуглокожим туркменом лет сорока. Они остановились саженях в тридцати от импровизированного дзота и гарцевали, не решаясь продвигаться дальше.

– Приготовиться! – скомандовал Рудый, но Нестор Васильевич задержал его руку.

– Отставить, – сказал он и, перехватив недовольный взгляд авиатора, объяснил: – Попробую все-таки побеседовать с нашими красными друзьями.

Он вытащил из кармана носовой платок, примкнул к винтовке штык, на который повесил белый прямоугольник. Махнул платком над телегой, потом поднялся в полный рост, крикнул зычно:

– Не стреляйте! Переговоры!

Ветер донес его слова до ушей небольшой группы красноармейцев. Они перестали нервно гарцевать на своих конях. Выстроились в шеренгу, в паре шагов впереди остальных был теперь командир.

Решительным шагом Нестор Васильевич двинулся в сторону красных.

– Не стрелять! – скомандовал своим башибузукам Рудый.

Спустя минуту Загорский уже стоял перед командиром-туркменом. Тот обжигал его суровым взглядом черных, как ночь, глаз.

– Кто такие? – спросил он с заметным акцентом. – Почему перегородили дорогу?

Загорский одарил его мужественной, но дружеской улыбкой.

– Товарищ командир, – сказал он, – вышло недоразумение. Тут мирные караванщики везут товары на продажу – шелк, шкуры, шерсть, чай и прочее остальное. Я и мои парни у них защитой – от лихих людей. Я им говорю: «Друзья, не надо бояться! Советская власть – не враг трудовому народу, а лучший его друг. А красноармеец – не какой-то там басмач, он не то, что не ограбит – он сам же первый вас и защитит».

И Нестор Васильевич, широко улыбнувшись, перевел глаза на остальных красноармейцев: верно я говорю, товарищи? Однако лица большевиков оставались напряженными и хмурыми. А командир-туркмен даже прищурился недоверчиво. Что это, спросил, за мирные караванщики, у которых даже пулемет есть?

«Знал бы ты, что у них еще есть в запасе, вообще бы сюда не сунулся», – подумал Нестор Васильевич, а вслух сказал:

– Испугались люди, легко понять: последние деньги со всего кишлака собрали, чтобы караван снарядить. Так я пойду, успокою их. Скажу, что вы им не опасны, едете мимо, а мы телеги в один миг и уберем.

– Ты за нас не решай, что нам делать и как, – отрезал командир. – Мы этому твоему каравану сейчас досмотр устроим. Мало ли что за товары вы тут возите…

Загорский сокрушенно покачал головой. Как же так? А они ведь надеялись на советскую власть, что она своя, родная, что насилия не допустит, что будет все по закону.

– По закону и будет, – отвечал командир. – Если все, что везете, разрешено, вас и пальцем никто не тронет. А нет – пеняйте на себя.

Загорский почесал подбородок: сложная ситуация. Люди нервничают, от испуга могут и стрелять начать. Он-то караванщиков только охраняет, он им не указ. Как бы кровопролития не вышло.

– А ты нас кровопролитием не пугай, – отвечал сидевший рядом с командиром молодой узбек. – Мы сами кого хочешь напугать можем.

И красноармейцы засмеялись. Нестор Васильевич спросил еще, последнее ли это будет слово командира, тот отвечал сурово, что последнее и распоследнее. Что ж, вздохнул Загорский, так и передам. Пойду скажу, чтобы телеги убирали да к осмотру готовились.

Он повернулся спиной к конникам и пошел прямо туда, где лежал Рудый. По хмурому его виду тот понял, что переговоры сорваны, поднял руку и закричал:

– Цельсь! По краснопузым шайтанам – огонь!

Нестор Васильевич едва успел прыгнуть в сторону и откатиться на обочину дороги – тяжело застрочил пулемет, застучали винтовочные выстрелы, засвистели над головой пули…

Заржали раненые кони, заметались, сбрасывая седоков и падая тут же в пыли, бились, окровавленные, выкатив огромные испуганные глаза. Эскадрон, не ждавший нападения, рванулся было в атаку, но пулеметные пули, злобные, как осы, ринулись ему навстречу, в мгновение ока выгрызали смертельные отверстия в телах людей и животных, ранили, убивали, гнали назад. Красноармейцы помчались было прочь, но угнездившиеся на скалах басмачи встретили их огнем, не дали ретироваться просто так.

Красные всадники заметались по ущелью, чуя неминуемую гибель, но наконец спохватились, рассеялись по долине, залегли в траве, отвечали на пулеметную стрельбу винтовочной, проклинали на чем свет стоит подлого врага. Казалось, все кончено, красные побеждены, только и осталось им, что отползать в панике назад. Но, однако, нашлись среди них холодные расчетливые головы, нашлись меткие стрелки, и очень скоро выбили пулеметчика. После этого сразу стало очевидно численное превосходство красных. Они рассредоточились, вели огонь по телегам и людям, которые за ними прятались. Вычислили и басмачей за скалой, открыли и по ним огонь, заставили замолкнуть.

– Не дрейфь, парни, наша берет! – прокричал Рудый своим басмачам и бросил во врага гранатой. Граната упала, ахнула, подняла тучу пыли, и сразу несколько красноармейцев перестали стрелять.

– Что, съели? – захохотал Рудый и снова замахнулся – кинуть вторую гранату. Но меткая пуля туркмена-комэска, который, кажется, один из маленькой передовой группы остался в живых, поразила бравого авиатора. Рудый изумленно схватился ладонью за шею – как если бы его укусил комар. Из-под руки его обильно полилась красная кровь. Подполковник завел глаза к небесам и повалился навзничь за телегу.

– Проклятье, – сквозь зубы выругался Загорский. Он передернул затвор своей винтовки, выцеливая комэска, но тут кто-то неимоверно тяжелый навалился на него сзади, сковав по руками и ногам.

Загорский пытался вывернуться, ударить локтем, но невидимый враг держал его смертельной хваткой.

– Не надо, – сказали ему на ухо, и Нестор Васильевич с облегчением узнал голос Ганцзалина. – Это не наша битва. И она уже проиграна.

С этими словами помощник соскользнул с Загорского на землю, зорко смотрел вперед, в сторону красных.

– Ганцзалин! – сердито сказал Нестор Васильевич, который, между нами говоря, был ужасно рад. – Ты что здесь делаешь? Я же велел тебе идти с Хидром и Джамилей.

– И оставить вас одного в смертельной опасности? – покривился китаец. – Вы правда думали, что я выполню такой дурацкий приказ?

Загорский ничего на это не ответил, только спросил, где суфии. Помощник отвечал, что те ушли в горы, да и им тоже пора собираться, пока их не заметили красные и не решили прикончить за компанию с басмачами.

Глава шестнадцатая. Гость с того света

Ганцзалин стоял на горной тропинке и недоуменно озирался по сторонам. Даже притопнул ногой по камням, как будто полагал, что от топанья этого тут же и явятся перед ним, как по волшебству, Джамиля и ее учитель, почтенный Хидр.

– Ничего не понимаю, – сказал он. – Договорились встретиться здесь.

– Может, они отошли на время? – предположил Нестор Васильевич. – Вы договорились об условном сигнале?

– Ну, конечно, сигнал, – вспомнил помощник. И заухал филином.

Загорский воззрился на него с некоторым удивлением. Хороший сигнал, сказал, правдоподобный. Особенно, если учесть, что филин – птица ночная, а сейчас полдень. Ганцзалин сварливо отвечал, что сигнал очень хороший именно потому, что не ко времени. Была бы сейчас ночь – поди, догадайся, сигнал это или настоящий филин решил размяться перед охотой. Его бы воля, он бы вообще кричал крокодилом, тогда уж точно не перепутаешь ни днем, ни ночью, крокодилов-то в горах не водится. Беда только в том, что никто не знает, как кричат крокодилы.

Нестор Васильевич покачал головой – никакой тайны, по его словам, тут не было.

– Типичный крокодилий звук – это замысловатая смесь рычания и клокотания, – пояснил он.

Помощник поглядел на него с подозрением: что значит – смесь рычания и клокотания? Загорский отвечал, что сам он изобразить не берется. Но звук очень похож на тот, который издает средний пролетарий после того, как наестся до отвала и тяпнет стаканчик-другой водочки.

Ганцзалин отвечал, что отродясь не интересовался пролетариями, да еще и наевшимися до отвала. Загорский на это заметил, что благородный муж должен интересоваться самыми разными аспектами жизни, это может пригодиться ему в дальнейшем.

– Ну, значит, я не благородный муж, – заключил китаец и снова заухал филином.

Загорский поморщился. На его вкус, ухал Ганцзалин немузыкально и весьма подозрительно С таким уханьем, сказал он, очень легко привлечь внимание красноармейцев. Пора кончать с этими песнями западных славян. Если суфии услышали филина, они скоро явятся. Если нет, то тужиться дальше бесполезно.

Ганцзалин, обиженный, что его уханье сочли недостаточно музыкальным, сердито умолк, и они принялись ждать. Однако прошло пять минут, десять, пятнадцать – все вокруг было тихо.

– Очень может быть, что они решили не ждать нас и отправились за Нуруддин в надежде, что сами смогут отбить или похитить Коран Усмана, – сказал Нестор Васильевич.

Помощник задумался на секунду, потом посмотрел на хозяина с некоторым подозрением. То есть как это – отправились за Нуруддин сами? У них что, есть расследовательские навыки? Или, может, они знают, куда поехала Нуруддин со своими башибузуками?

Они, разумеется, знают, куда – в сторону Алайской долины, отвечал Нестор Васильевич. Вот только не знают, каким именно путем. А вообще же вопрос Ганцзалин задал очень толковый. Почему, сначала прибегнув к их помощи, Хидр и Джамиля теперь неожиданно от нее отказываются? Может быть, они думали, что красные убьют Загорского и решили не ждать попусту? Так или иначе, все это выглядит довольно странно. В любом случае, сидеть на месте не приходится, пора отправляться в путь.

Сказано – сделано. И они ничтóже сумня́шеся двинулись по горной тропинке вверх. Тропинка была не очень крутой, ярко светило солнце, ветер навевал прохладу, день был замечательный. Единственное, о чем жалел Ганцзалин, что путь они продолжали пешком: лошадей, само собой, пришлось оставить внизу, поскольку с места побоища они уползали по-змеиному.

– Не беспокойся о том, на что не можешь повлиять, – беспечно говорил Нестор Васильевич. – Лошади нам пока все равно не помощники. Мы оказались между Сциллой и Харибдой. По правую руку от нас – красный эскадрон, который после блистательно проведенных мной переговоров считает твоего покорного слугу главным туркестанским басмачом. За хребтом рыщут другие красноармейцы, которые хотят отомстить за своих собратьев, подло убитых Нуруддин и ее башибузуками. Нам же рекомендуется не попадать в руки ни к тем, ни к другим, иначе судьба наша будет такой печальной, что посмертное бардó, в котором я побывал, со всеми его демонами и ракшасами покажется нам увеселительной прогулкой.

Ганцзалин кивнул: он слышал, что большевики пытать умеют ничуть не хуже, чем средневековые китайские палачи. Загорский ему на это отвечал, что пытать умеют почти все – надо только, чтобы умение это было извлечено на свет божий. А лучшего проявителя человеческих недостатков, чем война, еще никто не придумал. Люди ослеплены страхом, болью, горем – и из них часто лезет все самое худшее, в том числе и готовность пытать ближнего своего.

Ганцзалин слушал все это молча и с видом весьма мрачным.

– О чем ты задумался, друг мой? – спросил его Нестор Васильевич.

Ганцзалин отвечал с неохотой и несколько путанно. Из его слов можно было понять примерно следующее. Вот они с хозяином практически всю свою жизнь борются со злом. Однако, сколько они ни бьются, зла, очевидно, меньше не становится. Так в чем же, в конце концов, смысл их борьбы? И возможно ли вообще истребить зло на земле?

Выслушав его, хозяин невесело улыбнулся.

– Это вопрос философский, хотя ответ на него давался уже неоднократно, – сказал он. – Проще всего ответить на него так. Мы всякий раз перед едой моем руки, чтобы очистить их от разных болезнетворных микроорганизмов. Однако, сколько бы мы ни мылись, микроорганизмы возникают снова и снова. Так какой смысл раз за разом мылить ладони, если источник болезни нельзя уничтожить окончательно? Ответ простой – мы моем руки не для того, чтобы убить все микробы и бактерии, а чтобы не отравиться. Внутри нас есть свои микроорганизмы-защитники, и когда в нас попадают микробы, наши защитники их атакуют. Но если врагов слишком много, защитники не справляются, человек заболевает и может даже погибнуть. Так вот, руки мы моем именно для того, чтобы быть сравнительно здоровыми и не умереть. Так же и с преступностью. Возможно, когда-нибудь человечество искоренит это зло, но вряд ли это случится в ближайшие тысячу лет. Если не бороться со злодеями, они будут чувствовать себя вольготно, перестанут чего бы то ни было бояться и принесут гораздо больше зла, чем сейчас, когда с ними борются. Может быть, в обществе настанет хаос, и оно перестанет существовать, вернувшись к первобытным своим основам, где главным аргументом была сила, а не добро или закон. Мы боремся со злом, не надеясь его победить, боремся для того, чтобы можно было жить жизнью более или менее человеческой. Вот почему так опасна коррупция и вообще терпимость к преступности. Там, где мы делаем один шаг назад перед злом и хаосом, рано или поздно придется отступить на гораздо большее расстояние. Обыватели этого, может быть, и не понимают, и склонны разбойников представлять робин гудами, которые якобы борются со злом. Однако эту опасность должны понимать мы. Понимать и не прекращать своих усилий.

Однако Ганцзалин уже думал о другом, и мрачное выражение на его лице сменилось озабоченным.

– Не отстать бы нам от суфиев, – сказал он.

Загорский кивнул: замечание здравое, конечно. Однако теперь их задача немного другая. Они не должны догонять суфиев – суфиев надо опередить. Иными словами, надо оказаться рядом с Нуруддин быстрее, чем Джамиля и почтенный Хидр. А для этого им придется сделать неожиданный шаг – отправиться в пасть к тигру.

– То есть? – не понял Ганцзалин.

– То есть вернуться в долину, из которой мы бежали. Нам нужно обнаружить следы Нуруддин и ее головорезов. И нужно раздобыть лошадей.

Китаец не стал спорить с хозяином, не стал говорить, что план самоубийственный, потому что нельзя себя обнаруживать. Он просто кивнул и двинулся вперед. Он знал, что его, Ганцзалина, бог удачи обходит стороной, а вот хозяину везет, и тем, что они до сих пор живы, хотя десятки раз жизнь их висела на волоске, они обязаны только везению своего патрона. Следовательно, если хозяин сказал, что им нужно идти в пасть тигра, значит, так тому и быть. Помощник Нестора Васильевича много раз критиковал хозяина и частенько бывал им недоволен, но в главных вещах – как жить и как умереть – он целиком полагался на господина. Впрочем, рванувшись вперед, он тут же и остановился.

– Но как же мы спустимся вниз? – спросил он. – Неужели вы хотите возвратиться назад?

Загорский отвечал, что возвращаться им ни в коем случае нельзя. Тогда что же делать? Здесь только одна тропинка, и она ведет вверх.

– В таком случае, – отвечал Загорский, – придется протоптать еще одну.

Они стали осторожно спускаться извилистыми путями, выбирая наиболее безопасную пологую траекторию, которая, с одной стороны, вела их вниз, с другой, должна была увести достаточно далеко от того места, где они встретились с красными конниками.

Загорский объяснил помощнику, что к человеческому жилью они выйдут не раньше, чем спустится ночь, в противном случае о них тут же узнают за десять верст вокруг.

В долину они спустились, когда солнце еще только садилось.

– Подождем, – сказал Загорский, – полюбуемся закатом.

Однако особенно долго любоваться закатом им не пришлось: темнело в горах очень быстро. Вот красная полоска вечерней зари еще освещает долину и стоящий внизу аул, а вот уже тьма свалилась с гор, и не видно ничего, хоть глаз выколи, и двигаться даже по дороге надо на ощупь. Когда они подходили к аулу, стало легче: кое-где в окнах виден был теплый неяркий свет.

Нестор Васильевич сказал, что свечи вечером в сельской местности – это уже новое явление, связанное, вероятно, с советской властью. Раньше крестьянин вставал до зари, за день успевал сделать все дела и ложился еще до захода солнца. Исключение составляло местное духовенство или редкие грамотеи. Сейчас же советская власть устраивает в горах школы, дети занимаются там днем, затем помогают родным по хозяйству, по вечерам делают домашнюю работу и даже, может быть, читают книги, которые рекомендовал им учитель.

Ганцзалин посмотрел на него внимательно: не хочет ли хозяин сказать, что от большевиков тоже есть какая-то польза?

– В большевиках хорошо то, что они прогрессисты, – задумчиво отвечал Загорский. – Они искренне полагают, что народ надо учить грамоте, что у женщин с мужчинами должны быть равные права, что будущее принадлежит науке и технике. Я бы, пожалуй, даже примирился с ними, если бы не их дикая и жестокая манера проводить в жизнь свои планы. Кто не согласен с ними хоть в чем-то, тот, получается, их враг. А врага следует уничтожать.

– Может быть, это только потому, что гражданская война еще толком не кончилась, – спросил Ганцзалин. – Может быть, со временем они смягчатся?

– Может быть, может быть, – задумчиво кивнул Загорский. – Жаль только, жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе.

Наконец они вошли в аул. Обойдя его по краю, поняли, что сейчас там находятся только местные жители – и нет ни басмачей, ни красноармейцев.

– Притворяться на всякий случай будем большевиками, – сказал Загорский. – Но не красноармейцами, конечно, на них мы мало похожи, а, скажем, школьными учителями. Легенда такая: нас отправили в Алайскую долину организовывать школы и учить детей. По дороге мы попали в бой, который велся между басмачами и красными. На время боя мы спрятались, наши кони, напуганные выстрелами, сбежали. Теперь вот мы добираемся пешком, надеемся на помощь добрых людей.

– А что мы преподаем? – поинтересовался Ганцзалин.

– Я – русский язык, ты – математику. Правда, в сельских школах, я думаю, так мало учителей, что преподавать приходится всю школьную программу: от чистописания до географии.

Для ночлега они выбрали домик поскромнее.

– Если вдруг явятся басмачи, в чем я сильно сомневаюсь, бедняк-хозяин, который наверняка сочувствует красным, нас не выдаст, – объяснил Загорский.

Хозяин, Бободжон-ота, жил один и принял их весьма радушно: налил чаю, выставил на стол блюдо с урюком и жареные зерна – видимо, единственное угощение, которое у него имелось.

– Наше счастье, что в туркестанских горах до сих пор свято блюдут законы гостеприимства, – заметил Нестор Васильевич, пока хозяин ходил на кухню за кипятком. – Попробовали бы мы так завалиться в квартиру где-нибудь в Москве или Петрограде – представляешь, что бы нам сказали уплотненные до крайней степени пролетарии?

Между тем Бободжон-ота, гостеприимством которого были так довольны Загорский и его помощник, кипя от злобы, выскочил на улицу. Проклятые большевики! Это они виноваты, что он в страхе бежал из собственного кишлака, где был самым богатым человеком, бежал сюда, где его никто не знает, поселился в самом нищем домишке и изображает из себя бедного дехканина, которому и на еду не всякий-то раз хватает. Каждый день он ловит на себе то насмешливые, то сочувственные взгляды сельчан. При этом сочувственные бесят его куда больше, чем насмешливые! Вчера голодранец-сосед решил сделать доброе дело во имя Аллаха – принес ему обломанную черствую лепешку: прими, сказал, от чистого сердца. Бободжон-ота принял с поклонами, льстиво улыбался, униженно благодарил голожопого благодетеля. Едва же тот вышел за ворота, бросил лепешку на землю и в ярости растоптал. Знал бы доброхот, к кому он явился со своей милостыней! У себя дома Бободжон-ота кормил лепешками и урюком своих коней, а яства, которыми наслаждался он сам, здешним дехканам и присниться не могут.

Он думал переждать, отсидеться в этом глухом ауле, пока моджахеды не изгонят большевиков обратно в их русский ад, откуда они явились при полном шайтанском параде. Но нет, и тут достал его Иблис! Вдруг непонятно откуда, из ночной тьмы вынырнули два комиссара. Называют себя учителями, бесстыжие. Как же, видел он учителей. Подлинные учителя – мýллы и улéмы. Это люди богобоязненные, при всяком случае Аллаха поминают, мысли их устремлены к божественному. А у этих новых одна мировая революция на уме да лишь бы женщин срамить: оголять лицо, показывать всему свету то, что раньше видел один только муж и родичи.

Бободжон-ота кипел от ярости, ему казалось, что на коже его вспухают горячие волдыри. В прежние времена, когда здешние аулы и кишлаки полны были воинами ислама, уж он бы знал, как обойтись с непрошеными гостями. Но сейчас – что он может? Только яриться. Эх, ему бы сейчас одного моджахеда, пусть и самого захудалого, но с ружьем. Уж он бы знал, что ему сказать и куда направить…

Бободжон-ота молился так истово, что Всевышний услышал мольбы несчастного и послал ему избавителя. Совсем рядом в ночи раздался легкий перестук лошадиных копыт, и возле ворот остановился смутный силуэт. Хозяин напрасно вглядывался в темноту, пытаясь по неясным очертаниям отгадать, кто же припожаловал к нему в этот раз. Всадник стоял недвижно, как будто не мог разглядеть хозяина во тьме и ждал, чтобы он первым обнаружил свое присутствие.

– Ассалóму алейкум, хозяин! – наконец негромко проговорил пришелец.

– Ваалéйкум ассалóм! – Бободжон-ота понял, что прятаться дальше нет смысла, отделился от стены и подошел к воротам.

Лицо всадника затеняла папаха, так что разглядеть его было нельзя, но Бободжон-ота полагался на голос: властный, сильный, и в то же время осторожный – было ясно, что говорит с ним человек, находящийся с советской властью не в ладах.

– Примешь гостя? – все так же осторожно и в то же время решительно спросил всадник.

– С радостью бы принял, но боюсь, убогая моя хижина столько людей не вместит. У меня уже двое под крышей.

– Вот как, – сказал всадник, который, судя по голосу, не очень-то поверил хозяину. – Где же их лошади?

Бободжон-ота отвечал, что лошадей нет, пришли пешком. Называют себя учителями. Один по виду важный господин, другой, косоглазый, желтый, его помощник.

– Косоглазый, говоришь? – ночной гость спешился, толкнул ворота. – А первый как выглядит? Седой, с черными бровями, худой, но крепкий?

Бободжон-ота хотел ответить, что именно так оно и есть, но осекся. Лунный свет упал на физиономию незнакомца, и хозяин ахнул: это же знаменитый курбаши Кадыр-Палван!

Кадыр-Палван прижал палец к губам, прошептал быстро: да, да, я это, я. Потом одними глазами спросил, где гости. Бободжон-ота так же молча знаками показал, как пройти к комнате гостей. Кадыр-Палван быстро и бесшумно, как тень, двинулся к дому. Хозяин ошалело смотрел ему вслед. Он вдруг вспомнил, что прошел слух, будто Кадыр-Палвана убили в каком-то ауле во время состязания пехлеванов, красные убили. Неужели только слух? Как бы то ни было, для него появление курбаши было чистой радостью. Сейчас воин ислама покажет этим неверным, почем фунт лиха. Вот только зачем он винтовку с собой не взял, как он их убьет – неужели голыми руками?

Тут, однако, Бободжон-ота вспомнил, что у моджахеда с собой наверняка есть пистолет, и успокоился. С пистолетом даже надежнее – меньше шума. Бободжон-ота не боялся, что его обвинят в убийстве. Кони оставляют следы на земле, и очень легко будет доказать, что к его дому ночью подъехал неизвестный, спешился, вошел в дом и застрелил обоих. А он, хозяин, очень крепко спал в соседней комнате и даже не проснулся. Или проснулся, но так и не понял со сна, что это там щелкнуло, и снова заснул. Главное, еще два богомерзких шайтана будут стерты с лица земли и отправлены обратно в ад.

На всякий случай Бободжон-ота взял серого скакуна под уздцы и завел во двор: не нужно, чтобы о визите ночного гостя узнали раньше времени. Он стоял, похлопывал коня по крупу, а сам все ждал, когда же раздадутся приглушенные выстрелы. В доме, однако, было тихо…

Тем временем Загорский и Ганцзалин продолжали угощаться урюком и попивать чай. Вдруг за дверью чуть слышно скрипнула половица. Ганцзалин, у которого слух был острее, чем у хозяина, насторожился и поднял палец вверх. В ту же секунду в руках у Нестора Васильевича и его помощника словно по волшебству возникли револьверы. Спустя миг они раскатились по разным углам комнаты и взяли дверь на мушку.

В доме стояла мертвая тишина, но Загорского нельзя было обмануть. Он чувствовал присутствие чужого почти так же ясно, как если бы касался его рукой. Чужой, впрочем, затаился и не выдавал себя ни единым звуком. Ожидание становилось гнетущим.

– Кто там? – сказал Нестор Васильевич. – Так и будешь прятаться за дверью?

Голос, который раздался в ответ, заставил их вздрогнуть.

– Не стреляйте, – сказал голос. – Есть разговор.

Загорский и Ганцзалин обменялись быстрыми взглядами.

– Не может быть, – чуть слышно прошептал китаец.

Нестор Васильевич только плечами пожал в ответ.

– Ладно, заходите, – сказал он.

Спустя несколько секунд в проеме двери обозначился знакомый силуэт. На них, моргая глазами, глядел Кадыр-Палван.

– Пистолет на пол, – велел Загорский.

Гость с того света наклонился и осторожно положил оружие на пол. Нестор Васильевич велел толкнуть его ногой по направлению к ним. Кадыр-Палван выполнил и этот приказ.

– Хорошо, – сказал Нестор Васильевич. – Учитывая, что, во-первых, у вас может быть еще оружие, и, во-вторых, за дверями могут ждать ваши сообщники, мы свои револьверы убирать не будем. А теперь прошу садиться и разделить с нами наше вечернее чаепитие.

Кадыр-Палван кивнул и осторожно сел по-турецки напротив Загорского. Посмотрел на него настороженно. Повинуясь взгляду Загорского, Ганцзалин ополоснул пиалу хозяина и налил туда свежего чаю.

– Знаете, а я ведь сразу понял, что вы никакой не англичанин, – сказал Кадыр-Палван, осторожно отпивая чаю из своей пиалы. – Только не понимал, зачем вам этот маскарад. Зато теперь знаю. Вы вместе с шейхом и его учеником гонитесь за Кораном Усмана.

– Откуда вам известно о шейхе?

– Зафарбек рассказал, – легкая улыбка тронула губы басмача.

Нестор Васильевич помрачнел.

– Надеюсь, вы его не…

– Конечно нет, – Кадыр-Палван протестующе поднял руки. – Я не тронул мальчишку. Или вы считаете меня зверем?

Загорский отвечал, что примерно так он и считает, но сейчас это не важно. Гораздо интереснее, каким образом храброму курбаши удалось вернуться с того света. Если память ему не изменяет, Кадыр-Палван был убит меткой пулей наставника Хидра.

– Почти убит, – кивнул собеседник. – Почти…

Он распахнул чапан на груди (Ганцзалин на всякий случай чуть приподнял ствол нагана), снял с шеи какой-то предмет и протянул его Загорскому. Тот осторожно взял предмет в руки. Это оказалась мятая серебряная ладанка в виде небольшого ковчежца.

– Вот эта вещь спасла меня, – с благоговением в голосе сказал курбаши. – Она стала рукой Аллаха, и рука эта отвела смерть.

Загорский с удивлением разглядывал ладанку, в которую, очевидно, попала пуля. Откуда у мусульманина православная ладанка?

– Ее подарила мне моя кормилица, когда я был еще маленький, – сказал Кадыр-Палван. – Эта женщина спасла меня от голодной смерти, и я поклялся в память о ней носить эту вещь до последнего часа. Здесь нет никакого противоречия исламу, поскольку ваш Иисус, которого мы зовем Исá – тоже пророк Аллаха и почитается у нас очень высоко.

Нестор Васильевич вынужден был признать, что история поистине удивительная. Однако чего же Кадыр-Палван хочет от них с Ганцзалином? Нельзя сказать, что в прошлый раз они расстались друзьями. Больше того, курбаши хотел их уничтожить.

– У нас если люди друг другу враги – это еще не приговор, – отвечал ночной гость. – Если враг воюет честно, с ним можно помириться, можно простить его, с ним можно даже объединиться ради какой-то важной для всех цели.

– И что же это за важная цель? – полюбопытствовал Нестор Васильевич.

Кадыр-Палван помолчал, собираясь с мыслями, затем продолжил. Известно, сказал он, что гораздо страшнее любых врагов – предатели. В Коране устами Мухаммеда предателей проклял сам Всевышний. А значит, это твари, которым нет прощения и которых следует истреблять всюду, где только их увидишь. У Кадыр-Палвана нет никаких претензий к господину… («Загорскому», – подсказал Нестор Васильевич), да, нет претензий к господину Загорскому. Он был честен и вел себя безупречно, это человек, которого он сам почел бы за честь называть своим другом. Но Кадыр-Палван никогда не простит предательницу Нуруддин. Она бросила его в чужой стороне подыхать, как собаку, не убедившись даже, что он на самом деле мертв. И все это для того, чтобы выкрасть у него драгоценную книгу, чтобы лишить его законного вознаграждения. Нуруддин оскорбила и унизила его, она решила обмануть воина Аллаха – и она ответит за это.

– Это очень печально, – заметил Загорский, понемногу начиная терять терпение, – но мы-то тут при чем?

– Нуруддин – демоница, – отвечал курбаши, оскаливая зубы, – к тому же она околдовала моих джигитов. Один я с ней не справлюсь. А вы с вашим слугой – те самые люди, которые могут мне помочь. И я предлагаю вам сделку или союз, назовите как хотите. Помогите мне поймать Нуруддин, и Коран Усмана – ваш.

Загорский помолчал с минуту. Потом поднял глаза на курбаши, во взгляде этом сквозило сожаление.

– Я, как ни странно, сочувствую вам, – сказал он. – Но помогать не буду. Мне незачем марать руки о вашу Нуруддин, я решу свою задачу и без вас.

Кадыр-Палван покачал головой: нет, он не решит. Он даже не знает, куда Нуруддин везет книгу. Ну, это секрет Полишинеля, отвечал Нестор Васильевич, известно, что она направляется в Алайскую долину.

– Во-первых, Алайская долина велика, – отвечал Кадыр-Палван, – во-вторых, она направляется вовсе не туда. Это я направлялся в Алайскую долину, а по дороге должен был передать Коран заказчику.

– Почему мы должны вам верить? – неожиданно спросил Ганцзалин.

– Потому что я не смогу вас обмануть, – отвечал курбаши. – Вы поедете со мной, и если что-то будет не так, просто прикончите меня. Кроме того, вы ведь пытались обнаружить ее след – и все безуспешно. Это именно потому, что она идет вовсе не туда, куда вы думаете.

– Куда же она идет? – спросил Загорский.

– Поедем со мной – и все увидите сами, – улыбнулся курбаши.

Глава семнадцатая. Единственный возлюбленный

Наставник Хидр шел вперед равномерной поступью верблюда, способного идти сотни верст без воды и без еды. Джамиля, несмотря на всю свою силу и ловкость, чувствовала необходимость отдохнуть и подкрепиться, однако стеснялась сказать об этом муршиду. Она боялась даже задать лишний вопрос, чтобы не вызвать законного гнева учителя. Так, в молчании, шли они несколько часов.

В конце концов, она все-таки решилась и спросила, почему они не остались ждать в условленном месте Загорского с Ганцзалином.

– Потому что они нам не нужны, – отвечал Хидр коротко. – Я и так знаю, где искать книгу.

Спрашивать, откуда учитель это знает, Джамиля не стала. Ответ был очевиден – его ведет Всевышний.

– Но там много вооруженных разбойников, – робко сказала Джамиля. – Если начнется бой, Загорский с помощником могут оказаться нам полезными.

На это учитель отвечал, что она и сама отлично справится, он в нее верит. И вообще, звать на помощь посторонних было ее ошибкой. Джамиля опешила: ошибкой? Но ведь учитель сам сказал, что хорошо бы найти людей, которые помогут им вернуть Коран.

– Я так сказал, – возразил учитель, – но я не говорил, что искать их должна ты. И уж подавно не говорил, что таким человеком должен быть русский сыщик. От него во всем этом деле ничего, кроме путаницы, ждать не приходится.

Джамиля изумилась: ей казалось, что шейх и Загорский понравились друг другу. Вслух она, этого, впрочем, не сказала, и без того уже было сказано слишком много. А учитель, как она видела, находился в непонятном для нее раздражении, так что разговоры сейчас были делом несвоевременным.

Так они и шли дальше – молча и недовольные друг другом. Джамиля надеялась, что они выйдут в какой-нибудь кишлак, где можно будет поесть горячего и отдохнуть, а лучше всего – обзавестись лошадьми. Но шейх решил иначе. И потому шли они пешком, передвигались по горным тропам, к аулам не спускались, а ночевали прямо в горах, на жесткой, начинающей остывать к осени земле.

Пока они шли, Джамиля думала о своем, и мысли эти были на редкость необычными. Раньше ей казалось, что единственная цель ее жизни – Всевышний, с которым рано или поздно она соединится и растворится в Его бесконечной любви. Но появление русского детектива смутило ее. Это был странный и удивительный человек, подобных ему она раньше не встречала. Наставник Хидр тоже казался необыкновенным созданием, но наставник – это был отсвет высшей истины, холодный, как зимние звезды. А Загорский был человечный, теплый, полный радости жизни… Кроме того, своим ремеслом он владел отлично. Конечно, она должна была предупредить учителя, что привлекла к поискам постороннего человека, но ей казалось, что так она поможет делу. А теперь выясняется, что учитель недоволен. И никак нельзя понять, почему это так…

Много о чем думала в дороге Джамиля, тем более, что учитель не намерен был разговаривать – он тоже думал о чем-то своем и, если судить по его лицу, мысли его были сумрачные, лишь время от времени озаряли их загадочные всполохи… Впрочем, огонь, который возжигает в душе суфия истина, так велик и всепоглощающ, что, может быть, правильнее всего о суфии было бы сказать, что он не живет, а пылает, горит. Во всяком случае, если речь идет о суфии из их братства.

Внезапно Джамиля очнулась от своих мыслей – учитель коснулся ее руки и прижал палец к губам. Она оглянулась по сторонам и поняла, что они пришли. Внешне место это ничем не отличалось от остальных горных полян, если бы не вход в пещеру.

– Это здесь, – прошептал Хидр.

Похоже, так оно и было. Недалеко от пещеры паслись на пологом склоне несколько стреноженных лошадей.

– Что будем делать? – прошептала Джамиля.

– Войдем, – отвечал Хидр, – просто войдем.

– А если там бандиты? – спросила она. – Если они нападут на нас, мне убить их?

– Увидим, – сказал шейх.

Шагая медленно, осторожно, чтобы не потревожить камни на тропе и не выдать себя случайным звуком, они вошли в пещеру. С минуту глаза их привыкали к полумраку, потом Джамиля смогла оглядеться. Пещера оказалась очень большой, своды ее поднимались в высоту на десяток саженей. Частично она освещалась через проломы в каменном своде, хорошо видны были висящие с потолка причудливые сталактиты, поднимавшиеся им навстречу сталагмиты, кое-где они срастались в единые колонны. В центре пещеры синело небольшое озеро, на берегу которого сидели несколько бородачей в папахах. При появлении Хидра и Джамили они повскакали. Джамиля, однако, уже выхватила наган и взяла на мушку ближнего к ней басмача. Те, впрочем, не слишком-то испугались и глядели на них скорее с любопытством.

– Один шаг – и перестреляю всех до единого, – негромко, но веско предупредила Джамиля.

Эти слова почему-то вызвали необыкновенное веселье у бородачей. Они загоготали, как будто револьвер в руках Джамили был всего-навсего детской игрушкой. Но еще больше ее удивило, что и Хидр почему-то улыбается.

– Что происходит, учитель? – спросила она чуть слышно.

– Убери оружие, – сказал он, – не будем пугать этих достойных людей.

Убрать оружие? Да ведь это воры, бандиты, у них руки по локоть в крови! Только отвернись – мигом отправят на тот свет.

– Убери пистолет, – повторил учитель.

Поколебавшись пару секунд, Джамиля все-таки спрятала наган. Басмачи разразились криками, но не злобными, как можно было ожидать, а приветственными. Что это значит, кого они приветствуют? Неужели их с учителем? Если так, то за кого их принимают? Или слава шейха зашла уже так далеко, что видеть его рады и откровенные башибузуки?

Довольно скоро бандиты утихли, и Джамиля увидела, что с той стороны озера идет к ним статная и очень красивая девушка. Лицо ее было открыто, но волосы, как и положено мусульманке, прикрывал платок.

Она подошла к ним и взглянула своими черными глазами прямо на Джамилю. Она смотрела так, как будто хотела испепелить ее. Джамиля почувствовала невольный страх. Кто эта женщина и почему она так смотрит? В следующий миг Хидр легко отодвинул ее в сторону, оказавшись лицом к лицу с удивительной женщиной.

– Учитель! – она поклонилась Хидру, и Джамиля почувствовала как ревность кольнула ее прямо в сердце.

– Нуруддин, – только и молвил шейх, после чего приобнял девушку и похлопал ее по спине. Разумеется, ортодоксов такая вольность возмутила бы, но суфии на требования шариата всегда смотрели шире, чем можно было себе представить.

Так вот оно что! Значит, загадочная Нуруддин – не просто суфийская ведьма, но ученица самого Хидра. Однако как же так вышло, что они с Джамилей незнакомы? Хотя, если подумать, в этом нет ничего удивительного: у шейха много мюридов, он и не должен знакомить ее со всеми. Но эту, кажется, он отличает особо… Впрочем, даже не это сейчас самое главное. Сейчас самое главное состоит в том, что, похоже, именно она вырвала Коран Усмана у Кадыр-Палвана и готова принести его к ногам учителя.

Однако Джамиля чувствовала, что что-то тут не сходится. Предположим, что Нуруддин втерлась в доверие к Кадыр-Палвану, чтобы украсть у него книгу. Но в таком случае кто же был заказчиком похищения? И где он сейчас, этот таинственный заказчик? И если шейх заранее знал тайное место, куда прибудет Коран, то почему он знал это место?

– Ты задаешь слишком много вопросов, – лик Хидра сделался строгим, он глядел на нее с неудовольствием.

Джамиля покраснела.

– Простите, – пролепетала она, – я говорила вслух…

– Ты не говорила вслух, – отвечал Хидр, – но все твои мысли написаны у тебя на лице.

Эти слова заставили Джамилю смутиться еще больше. В самом деле, если кому-то ее лицо могло показаться непроницаемым, то для наставника она всегда была открытой книгой. Впрочем, раньше ей это не казалось чем-то плохим, потому что он часто отвечал на те вопросы, которые она, может быть, так и не решилась бы задать. Но сейчас вопросы, которые ее мучили, были слишком прямыми. И, кажется, шейх не собирался отвечать ни на один из них. Хотя это, наверное, и неважно. Гораздо важнее, что Коран найден и будет возвращен правоверным.

Нуруддин, даже не поворачиваясь к басмачам, небрежным жестом выпроводила их вон из пещеры. Потом снова взглянула на Хидра. Глаза ее горели.

– Где он? – спросил шейх, и Джамиле показалось, что голос всегда невозмутимого наставника дрогнул. Вот только сложно было понять, что за чувство заставило его дрогнуть – кажется, Джамиля еще не видела учителя в таком волнении.

Нуруддин молча повела их на другой конец озера, загадочно сиявшего непрозрачным сапфиром в центре пещеры. Рядом с внушительным сталагмитом лежал большой ящик. Нуруддин откинула его крышку, и их глазам явился огромный толстый том. Несколько секунд наставник благоговейно созерцал его, потом трепещущей рукой коснулся переплета…

* * *

Басмачи Нуруддин весело гомонили у входа в пещеру. Миссия была закончена, добыча доставлена. Оставалось получить солидное вознаграждение – учитывая, что половина бандитов погибла, пока везла священную книгу, на каждого из оставшихся приходилось в два раза больше денег, что делало вознаграждение еще более солидным. Менее всего сейчас они ждали появления своего покойного вожака. И потому, когда Кадыр-Палван вдруг явился из зарослей, всех обуял священный трепет.

Рядом с курбаши стоял английский пехлеван и его желтолицый помощник. Появление этой троицы ввергло басмачей в такое оцепенение, что их сейчас можно было совершенно спокойно перестрелять, как цыплят. Однако Кадыр-Палван не пожелал такой гибели для своих джигитов.

– Идите в пещеру, – шепнул он Нестору Васильевичу и китайцу, – я с ними поговорю.

Скрываясь в горе, за спиной своей они еще услышали, как курбаши возвысил свой голос, который загрохотал, словно гром в горах.

– Братья, – гремел это голос, – слушайте меня!

Загорский и Ганцзалин, однако, слушать его не стали, а быстро проскользнули в пещеру. Когда глаза их привыкли к полумраку, им открылось то же мрачноватое великолепие, свидетелями которого уже стали Джамиля и наставник Хидр. Великолепие это, впрочем, совершенно их не заинтересовало. Гораздо более интересной им показалась группа из трех человек, стоявших над огромной полураскрытой книгой, листы которой хранили следы пролитой когда-то крови третьего праведного халифа Усмана.

Спустя пару минут они возникли за спинами любующихся священной книгой, возникли неслышно, как тени или призраки.

– Так-так, – сказал Загорский, – а вот и наши старые знакомые.

Слова его произвели эффект разорвавшейся бомбы. Хидр вздрогнул и захлопнул фолиант, Нуруддин быстро прикрыла ящик крышкой. Одна только Джамиля, кажется, смотрела на явившегося из ниоткуда Загорского с какой-то неясной радостью.

– Это, как я понимаю, та самая Нуруддин, о которой столько разговоров, – продолжал Нестор Васильевич, как ни в чем не бывало кивая девушке. – Рад видеть, что вы, кажется, нашли с ней общий язык, почтенный Хидр. Впрочем, может быть, на одном языке вы говорили с ней с самого начала? Уж не вы ли тот загадочный заказчик, который велел ей и Кадыр-Палвану украсть книгу?

Хидр стоял, молча улыбаясь, но в улыбке его, обычно благостной, в этот раз таилась угроза.

– Молчание – знак согласия, как сказал еще римский папа Бонифаций Восьмой, – не смущаясь неприветливым видом шейха, заметил Нестор Васильевич. – Из этого я могу заключить, что выводы, сделанные мной некоторое время назад, оказались верными. Я даже готов обнародовать ход моей мысли, если вам интересно. Меня же более всего интересует, как мог такой человек, как вы, взяться за столь отвратительное предприятие, как похищение Корана. Что вам за польза в обладании этой святыней?

Джамиля оглянулась на учителя, лицо ее стало растерянным. Язвительная ухмылка проскользнула по лицу шейха.

– Вы не можете понять этого, как не можете понять всего значения Корана Усмана, – сказал он снисходительно. – Все дело в том, что эта книга – руководство для всех мусульман во всем мире. Написанное в ней имеет силу закона. Именно в этом списке, а не в любом другом. Не знаю, говорила ли вам Джамиля, но, согласно легенде, невидимыми чернилами тут начертаны аяты, которые Усман – да будет доволен им Аллах! – изъял из предания. Тот, кто прочтет эти стихи, будет управлять мусульманским миром…

– Или тот, кто их напишет, – вставил Нестор Васильевич.

Хидр засмеялся: русский сыщик не лишен остроумия. Однако, с его позволения, он, Хидр, продолжит свою мысль. Сейчас мусульманский мир находится на окраине цивилизации, влияние его невелико. Но пройдет несколько десятилетий – и он начнет диктовать свою волю всей планете.

– Ага, – перебил шейха Загорский, – и вы рассчитываете дожить до этих славных времен. Причем не просто дожить, а дожить в качестве главного диктатора.

Хидр хмыкнул: слова грубоватые, но суть его вполне устраивает. Нестор Васильевич заметил, что почтенный учитель уже не так молод. Эта фраза почему-то очень развеселила шейха. Русский сыщик даже не представляет, как он прав, говоря о возрасте его, Хидра. Вот только для таких людей, как он, возраст ничего не значит, возраст – это, если хотите, условность.

– Ну да, – кивнул Загорский, – Джамиля вообще считает вас бессмертным.

Шейх улыбнулся: Джамиля – хорошая ученица. Хорошая, согласился Загорский. Вот только не боится ли почтенный Хидр, что она разочаруется в своем учителе. При этих словах Джамиля вздрогнула, а суфий неожиданно захохотал во весь голос. Видно, что русский сыщик не понимает самой сути суфийского учения и отношений между мюридом и муршидом. Да если бы даже он, Хидр, стал разрывать живых людей на части и глотать их кровавую плоть, и тогда бы Джамиля не усомнилась в нем. Пока мюрид не достиг Всевышнего, учитель есть голос Аллаха, и устами его глаголет высшая истина. Идти стопами наставника, следовать его словам – вот подлинный путь ученика.

– Может быть, может быть, – Нестор Васильевич не возражал. – В конце концов, я слабо разбираюсь в тонкостях суфийского учения, тем более, как говорят, сколько суфиев, столько и учений. Однако в правовых вопросах я разбираюсь неплохо. И потому в качестве уполномоченного ташкентского уголовного розыска намерен изъять эту книгу и передать ее в распоряжение властей, которые, насколько мне известно, собираются разместить ее в мавзолее Ходжи Ахрара – так, чтобы она была под надежным присмотром и в то же время доступна верующим.

Хидр несколько секунд разглядывал Загорского с большим удивлением. Он, Загорский, и правда думает, что сможет забрать у шейха священный Коран?

– Я не думаю, – ответствовал великолепный Нестор Васильевич, – я забираю. Советую мне не препятствовать, если не хотите оказаться на нарах в УГРО.

И он выразительно помахал револьвером.

– О нет, нет, здесь ваши пистолеты не сработают, – отвечал Хидр, хищно сощуривая глаза, – это один из моих маленьких фокусов.

Нестор Васильевич пожал плечами, поднял наган вверх и нажал на спусковой крючок. Однако выстрел не прозвучал. Загорский снова нажал – опять осечка. Свой револьвер выхватил Ганцзалин, но и его постигла та же судьба.

– Как жаль, что вы мне не доверяете, – укоризненно заметил Хидр.

Загорский бросит взгляд на вороненый ствол, заметил выступившую на нем каплю. Морщина на его лбу разгладилась.

– Вот оно что, – сказал он. – Понимаю. Высокая влажность, патроны отсырели. Но как же вы решились при такой влажности хранить тут Коран? Или ваш ящик влагонепроницаем?

Хидр улыбнулся: приятно иметь дело с таким догадливым человеком. Загорский отвечал, что ему тоже приятно прослыть догадливым, но книгу все-таки придется вернуть. Несколько секунд Хидр о чем-то думал, опустив голову. Потом поднял взгляд на Загорского. Глаза его горели странным огнем.

– Насколько я помню, вы приехали в Туркестан, чтобы повидаться со старым другом? – сказал он, и голос его теперь напоминал шипение змеи. – Увы, друг ваш был глуп и не захотел поделиться с нами тем знанием, которое имел. Поэтому пришлось обойтись с ним сурово.

– Вы лжете, – сказал Загорский. – Джамиля не могла убить Беликова, она поклялась.

– Джамиля тут ни при чем, – отвечал шейх. – Джамиля лишь уговаривала его, а приговор исполнила Нуруддин. Она забрала дневник великого князя и очень ловко навела подозрение в убийства полковника на вас.

– Мерзавец! – лицо Нестора Васильевича стало каменным, он стремительно шагнул к Хидру.

– Нуруддин! – крикнул тот, и девушка, стоявшая от него по правую руку, молнией метнулась к Загорскому, сверкнула холодная сталь ножа. В последний миг хозяина заслонил собой Ганцзалин, отбил удар, выбил нож, оттолкнул Нуруддин вбок. Они сошлись в рукопашной, обмениваясь стремительными ударами, нападая и защищаясь.

– Нуруддин вас не спасет, – сказал Загорский. – Вы убили моего друга, и вы за это ответите.

Шейх ухмыльнулся.

– Нуруддин – моя левая рука, – сказал он, прищурившись. – Но у меня есть и правая. Помнится, вы спрашивали, можно ли загипнотизировать человека и заставить выполнять что-то против его воли? Я тогда сказал, что для этого нужно сначала открыть человека, найти путь к его сердцу. И когда этот путь найден, с ним можно делать что угодно. Сегодня я покажу вам, как это выглядит в реальности.

Хидр сжал Джамиле плечо.

– Убей! – велел он, указывая на Загорского.

Нестор Васильевич взглянул на девушку и увидел, что глаза ее сделались пустыми, стеклянными. Спустя мгновение она ринулась на врага. Загорский попятился, отбивая быстрые мощные удары. Сначала он старался не причинить Джамиле вреда, но очень скоро стало ясно, что если кому тут и могут причинить вред, то скорее ему самому. Джамиля и раньше была крайне опасным противником, но сейчас, в гипнотическом трансе, она превратилась в механическое орудие убийства. Она двигалась размеренно, быстро и удары наносила с необыкновенной силой. Она не чувствовала боли, не чувствовала страха – сражаться с таким врагом было чудовищно трудно. Загорский краем глаза глянул на Ганцзалина: но тот и сам с трудом отбивался от атак Нуруддин, у которой, как выяснилось, в запасе был целый арсенал холодного оружия.

– Остановите свою ученицу! – крикнул Загорский шейху, продолжая отступать под чудовищным напором Джамили. – Остановите, или я убью ее!

– Что ж, попытайтесь, – засмеялся Хидр.

Загорский блефовал. Ни он, ни любой другой человек не мог бы сейчас остановить Джамилю, в чьем теле словно поселился дух уничтожения. За пару минут боя Нестор Васильевич совершенно отбил ноги и руки о ставшее словно бы железным тело противницы. О защите она почти не заботилась, и потому он нанес ей какое-то количество ударов. Удары были очень сильные, он слышал хруст ломаемых костей. У Джамили должны были быть перебиты все ребра, но ей, похоже, было все равно – боли она не чувствовала.

Очень скоро она загнала его в угол, откуда не было выхода. Он отбивался и контратаковал из последних сил. В какой-то миг кулак ее просвистел рядом с его виском – дюймом ближе – и он был бы убит. В следующий миг он едва успел подставить руку под другой ее кулак. Однако она с необыкновенной быстротой захватила эту руку и провела болевой прием. Запястье Загорского хрустнуло, рука повисла плетью. По глазам ее он понял, что сейчас она проведет последнюю, решительную атаку. Сколько ему осталось жить – секунду, две?

– Стой! – вдруг крикнул он отчаянно. – Джамиля, остановись! Я… я люблю тебя! Клянусь, что люблю…

Джамиля пошатнулась и встала, но глаза ее по-прежнему были безумны. Голос Загорского окреп, загремел под сводами пещеры.

– Клянусь я первым днем творенья,

Клянусь его последним днем,

Клянусь позором преступленья

И вечной правды торжеством.

Клянусь паденья горькой мукой,

Победы краткою мечтой;

Клянусь свиданием с тобой

И вновь грозящею разлукой.

Клянуся небом я и адом,

Земной святыней и тобой,

Клянусь твоим последним взглядом,

Твоею первою слезой,

Незлобных уст твоих дыханьем,

Волною шелковых кудрей,

Клянусь блаженством и страданьем,

Клянусь любовию моей…

К последней строке голос Загорского утих, стал едва слышным, но, кажется, именно последняя строка произвела на девушку самое сильное впечатление.

Джамиля заморгала, лицо ее сделалось осмысленным. Секунду она глядела на Нестора Васильевича, не шевелясь, а тот уже выцеливал горло под чуть закинутым подбородком. Правая рука его была сломана, надо было воспользоваться единственным шансом, другого не будет. Он остановил ее великими любовными стихами, но что она сделает с ним, когда шейх снова погрузит ее в гипнотический транс? Нет, у него не было другого выхода, просто не было. Горло ее сияло перед ним белым светом, такое беззащитное, хрупкое. Один удар кулаком – и он спасен. И все равно он медлил, не мог решиться. Зачем появилось в его жизни это странное, такое неприкаянное и в то же время счастливое существо. Счастливое, потому что, несмотря на все свои странности, оно так же было взыскано любовью Всевышнего, как и любой другой человек. Как же он мог ударить ее, как мог убить сейчас – пусть даже под страхом смерти?

Она все еще смотрела на него, не шевелясь, и вдруг в глазах ее что-то дрогнуло, и глаза эти наполнились болью. В следующий миг она обхватила себя руками, застонала и повалилась на землю. Выйдя из транса, она снова обрела человеческие чувства, теперь она ощущала боль. Сломанные ребра и отбитые внутренние органы заныли так сильно, что она не смогла сдержать слёз.

– Ну-ну, – сказал он, присаживаясь рядом и приобнимая ее рукой, – это ничего, это пройдет.

Он быстро надавливал ей на особые точки, обезболивая тело, и скоро она уже перестала стонать, лежала на спине, глядя вверх – на него и куда-то дальше, выше. Что он сказал ей минуту назад, и говорил ли что-то, или все это ей только почудилось?

Ганцзалин наконец дотянулся до Нуруддин, нанес ей такой удар ногой, что она подлетела кверху, упала, покатилась, вскочила, хромая, заметалась, как крыса, потом вдруг выхватила из складок одежды небольшой метательный нож, коротко замахнулась.

– Ганцзалин! – отчаянно крикнул Загорский.

В ту же секунду под сводами пещеры грянул выстрел. Нуруддин замерла на миг и упала ничком прямо на землю, окаменевшие пальцы судорожно сжимали нож. Кадыр-Палван только что вошел в пещеру и патроны не успели отсыреть в его револьвере.

Поняв, что остался один против троих, Хидр попятился. Он видел, как поднялся с земли Загорский, как рядом с ним встал Ганцзалин и они, как два бессмертных духа, медленно двинулись к нему. Но просто так бежать с поля боя и бросить Коран он не мог, это было выше его сил. Взгляд его скользил по пещере, выискивая хотя бы тень надежды, и вдруг наткнулся на лежащую на полу Джамилю.

– Джамиля! – отчаянно закричал Хидр, лицо его перекосило от злобы. – Убей! Убей их всех!

Но Джамиля уже не слушала его, не слышала. Струйка крови вытекла у нее изо рта. Она больше ничего не чувствовала, и только остановившийся взгляд ее, упершийся в своды пещеры, делался все более прозрачным, и перед взглядом этим исчезали, растворялись все препятствия. Не адская тьма, но небесная синева разверзлась перед ней, и чем дальше проникал ее взгляд, тем темнее становилось небо. Сначала стало оно зеленым, как цвет веры, а потом черным, как изначальная истина. И в черноте этой она различила несомненное присутствие Всевышнего – того единственного возлюбленного, к которому стремилась она всю свою жизнь…

Эпилог. Нестор Васильевич Загорский

С тяжелым сердцем, читатель, пишу я эти строки. Чем старше человек становится, тем трагичнее вокруг него жизнь. Уходят его друзья, родные, уходят близкие люди. Это тяжело, горько, но куда горше, когда причиной их ухода становишься ты сам.

Что бы там ни думали про меня тибетские ламы, я не ангел и не святой. Защищая свою жизнь, мне приходилось убивать, хотя делал я это гораздо реже, чем мог бы. Но тут был случай, когда я скорее пожертвовал бы собой, чем дал убить человека. Однако при этом убил его именно я.

Я говорю сейчас о несчастной Джамиле, которую, так уж вышло, убил я во время боя своими собственными руками. И нет у меня даже того оправдания, что я убил ее защищаясь, убил, сам того не желая. Я остановил ее подлым, запрещенным приемом – признанием в любви, которое для нее оказалось важнее, чем приказ ее учителя. Я поступил так потому, что не было другого способа вывести ее из гипнотического транса и остановить машину убийства, в которую превратил ее наставник Хидр. Но все же я виноват: я должен был сделать правильный выбор, и я должен был позволить ей убить меня.

– Ну конечно, – заметил тут Ганцзалин, иной раз проявляющий необыкновенную черствость. – Она убила бы вас, потом убила бы меня, потом вся эта веселая компания во главе с Хидром пошла бы по земле убивать всех, кто только под руку попадется. Именно так бы оно и было. Потому что если бы Коран остался у Хидра, на земле развернулась бы великая война, тут даже сомневаться не приходится.

Может быть, очень может быть, что он и прав в конечном итоге. Вот только ни вины моей, ни боли это не отменяет. Сердце мое саднит вот уже много дней, и, может быть, чувство это будет преследовать меня до самой смерти.

Я знаю, что у Бога мертвых нет. И я знаю, что дух твой бессмертен, и ты сейчас смотришь на нас с неизмеримых высот и слышишь каждое наше слово. И зная это, я обращаюсь к тебе с последней просьбой: прости меня, Джамиля. Прости, если сможешь…

Заключение

Волин закончил читать, отложил кипу листов в сторону, задумался. Генерал смотрел на него с легкой, еле заметной усмешкой.

– Впечатляет? – сказал он.

Следователь глянул на него рассеянно, как будто не понял, о чем это он и снова ушел в себя. Так они сидели молча несколько минут. Наконец Волин встрепенулся, снова взял в руки дневник Загорского, стал его пролистывать, пробегать глазами. Покачал головой, отложил.

– Знаете, что меня больше всего здесь поражает? – сказал он.

Воронцов посмотрел на него невозмутимо: что?

– Больше всего здесь меня поражает сила чувств, – сказал Волин. – Ведь это, в конце концов, просто дневник человека, пусть и выдающегося. Все, кто здесь действует, жили сто лет назад, если у них были внуки, то и внуки уже умерли. Однако жизнь их ярче, сильнее, объемнее, чем у нас. Такое впечатление, что эта жизнь для нас значит больше, чем наше собственное существование. У нас все какое-то крикливое, истерическое и при этом ненастоящее, картонное, дешевое. У нас чувствами торгуют, да и чувств по большей части никаких не осталось, только имитация. А здесь… – он посмотрел на дневник, покачал головой, – здесь я проживаю жизнь вместе с ними. Это удивительно, Сергей Сергеевич, просто удивительно.

– Это искусство, – негромко отвечал генерал. – А сила искусства такова, что оно иной раз превосходит саму жизнь.

– Да, это верно, – кивнул Волин, – именно об этом я и говорю. Прочему же мы по сравнению с ними такие… пустые, такие никчемные?

– Потому что вы не выросли, – сказал генерал. – Вам по сорок лет, а вы так и остались детьми. Вы поднимаете на свои знамена ничтожных поэтов, музыкантов, художников. Почему? Очень просто – все ваше поколение ничтожно, оно ничего не значит и никому не интересно, даже самому себе…

Волин поморщился: ну, это вы уж слишком, насчет целого поколения. Но Воронцов настаивал – именно поколение, все, целиком. Конечно, в семье не без урода, есть и среди молодых приличные люди – умные, честные, чувствительные. Но таких совсем мало, и не они задают тон.

– А вам не показалось, что наставник Хидр по описанию очень похож на нашего Искандара Юнусовича? – вдруг перебил генерала Волин.

Тот усмехнулся – да, пожалуй.

– Но ведь это же не может быть он? – неуверенно спросил следователь. – Вы же так не думаете?

Конечно, генерал так не думал. Сам же Волин сказал, что и внуки этих людей уже умерли. Не мог Хидр дожить до наших дней, не бывает таких чудес. Впрочем, говорят, что в Китае даосы живут гораздо дольше ста лет. Но это в Китае, и это, конечно, только легенды.

– Хотя на всякий случай в руки этому Искандару Коран не давай, – неожиданно заметил генерал.

– То есть – не давай? – не понял Волин. – В смысле, вообще не отдавать, что ли?

– Нет, отдать можно, – уточнил Воронцов. – Но не лично ему. Скажи, что отвезешь книгу в посольство и отдашь послу. Прямо в руки. И возьми с собой пару оперативников – так, на всякий случай.

Волин только головой покачал.

– Зачем это? Для чего?

– А почему ты решил, что книга, которую ты собираешься ему отдать – это на самом деле копия?

– Ну как… Я когда звонил в Питер, мне сказали, что оригинал у них экспонируется.

Воронцов только головой покачал.

– Кто тебе это сказал? Ученый искусствовед, который положил трубку, пошел, осмотрел Коран, установил его подлинность и только после этого отрапортовал, что все в порядке? Нет, это была обычная секретарша, которая отвечает не так, как в действительности обстоят дела, а так, как, по ее мнению, они должны обстоять. Если копия так совпадает с подлинником, что различить их может только специалист, то где гарантия, что у тебя в руках копия, а не подлинник?

Волин ахнул. Так генерал думает, что украли не копию, а подлинник? Но почему тогда заказчик не забрал ее из квартиры убитого вора?

– Потому что его спугнули, – отвечал Воронцов.

– Кто спугнул?

– А черт его знает… Кто вызвал полицию?

– Соседка снизу.

– Ты с ней разговаривал?

– Да, – Волин поморщился. – Она, в общем, не совсем нормальная. Не переносит громких звуков. А тут вдруг сверху загрохотало. Она позвонила в верхнюю квартиру, ей не ответили, она позвонила в полицию и потребовала наряд. Они не хотели присылать, но она устроила скандал, кричала, что раньше никогда такого не было. Короче, наряд приехал и застал картину преступления.

– Вот! – Воронцов поднял палец вверх. – Пока убийца обряжал покойника, подъехала полиция. Он этого не ждал, потому что шум был минимальный. Но он же не знал, что внизу живет психическая, для которой даже тихие звуки борьбы – все равно что звуки Армагеддона. Он тихо-спокойно делал свое дело – душил, потом обряжал. И тут полиция… Пришлось спасать шкуру, было уже не до Корана.

Волин почесал переносицу.

– Ну, хорошо, – сказал он, – предположим, убийцу спугнули. И куда же тогда он делся?

– Дом, где произошло убийство, старый? – спросил Воронцов.

– Старый, – кивнул следователь.

– Это значит, что если ты выглянешь за окно, то, скорее всего, увидишь в полуметре пожарную лестницу. С огромным ящиком по ней вряд ли спустишься, а вот налегке – очень даже возможно.

Волин помолчал.

– Так что же это выходит, – спросил он негромко, – этот наш Искандар Юнусович и есть убийца, он же заказчик?

Генерал поморщился: этого он сказать не может. Это уж, как говорится, сам Волин должен установить. Но факт остается фактом: отдавать Каримову лично в руки фолиант никак нельзя. Только официальным путем.

– Ладно… – протянул Волин. – Пойду готовиться к завтрашнему дню.

– Погоди, – остановил его генерал и с неудовольствием посмотрел на телефон. – Совсем я забыл про твоего электронного друга. Надо было на время разговора его на кухню отнести. Но теперь уж поздно пить «боржоми»… Боюсь, все, что хотели, они уже услышали.

Волин поморщился:

– Сергей Сергеевич, перестаньте.

Генерал только плечами пожал: ему-то что? Ему дело не расследовать, убийцу не ловить. А, впрочем, если он такой фома неверующий, пусть-ка вложит персты в кнопки своего телефона и позвонит Искандару Юнусовичу. Волин буркнул, что у него телефон не кнопочный, а нормальный смартфон, но персты все-таки вложил и Каримову перезвонил. Некоторое время он с удивлением слушал трубку, потом отключился и сказал растерянно:

– Такого номера не существует.

– О чем и речь, – кивнул генерал. – Больше того тебе скажу: если позвонишь в Академию наук Узбекистана и спросишь, есть ли у них там такой Искандар Юнусович, девяносто девять шансов из ста, что там такого нет и никогда не было.

– А кого же он тогда собирался мне сдать как убийцу? – задумался Волин.

– Да никого не хотел, – отвечал Воронцов. – Какого-нибудь покойного прадедушку, который уже лет сто как почил в бозе. Ему главное было – Коран от тебя получить. Для этого вся история и затевалась. Короче говоря, завтра возьмешь парней и отвезешь книгу в посольство. А пока дочитай дневник.

– Да, я дочитал, – сказал Волин.

– Нет, не дочитал. – возразил генерал. – Там на обороте последней страницы еще кое-что есть.

Следователь перевернул лист и удивленно поднял брови. На него со страницы глядели столбцы цифр. Он посмотрел на Воронцова: как прикажете это понимать?

– Двойная шифровка, – объяснил генерал. – В самом конце дневника под скорописью скрывались цифры. После того, как Загорский вернул Коран Усмана туркестанским властям, он все-таки отыскал записки Николая Константиновича Романова и в них среди большого количества мусора нашел-таки указание места, где спрятан клад великого князя. Загорский наш, как известно, бессребреник, и чужие клады ему не нужны. Однако на всякий случай он перенес зашифрованные сведения в свой дневник.

– И что вы собираетесь с этим делать? – спросил Волин.

– Расшифрую, – отвечал Воронцов, – и отправлю в Академию наук Узбекистана, пускай выкапывают…

Постскриптум

Газета «Коммерсант» от двадцатого января две тысячи девятнадцатого года.

«В подвале одного из старинных зданий в Ташкенте были найдены ценности из особняка великого князя Николая Константиновича Романова, утраченные 80 лет назад, сообщает узбекский новостной сайт kun.uz. Стоимость клада может превышать один миллион долларов.

Среди найденного оказались произведения искусства, золотые и серебряные монеты, посуда, старинные иконы и драгоценные металлы. По данным сайта, находки перевезены в музей. В ближайшее время часть из них планируется передать в специальную лабораторию, где немецкие и польские специалисты займутся проведением реставрационных работ.

Точное количество находок, их названия и стоимость пока не были названы. На месте продолжаются поиски. Ценности были взяты под государственную охрану как памятник исторического значения…»

Конец.

Сноски

1

Умма – мусульманская религиозная община.

2

Первым управлением КГБ СССР при советской власти называлась внешняя разведка.

3

Нестор – древнерусский летописец, Плутарх – древнегреческий. Эту дружескую игру имен Беликов и Загорский использовали еще со времен первого знакомства.

4

Молихуа – китайский жасминовый чай.

5

Чилим – разновидность кальяна в Средней Азии.

6

Монголизмом до середины XX века называли синдром Дауна.

7

ГПУ – Государственное политическое управление, орган, ставший преемником ВЧК, в 1922–1923 годах отвечал за государственную безопасность в РСФСР. В 1923 году был переименован в ОГПУ СССР, в 1934 – в НКВД, с 1954 годы – КГБ СССР.

8

Волков поет знаменитую арию герцога Мантуанского «Сердце красавиц склонно к измене».

9

Братья Давид, Владимир и Николай Бурлюки – известные художники и литераторы, особенно популярные перед революцией и в первые годы советской власти.

10

Цигун – система физических, дыхательных и энергетических упражнений, позволяющих значительно развить природные способности человека, увеличить его силу, ловкость и быстроту, а также восприимчивость к явлениям окружающего мира. Жесткий цигун характеризуется, помимо прочего, способностью разбивать твердые предметы руками, терпеть сильную боль и т. д.

11

Пухов имеет в виду Ризаитдина Фахретдинова – башкирского и татарского писателя-просветителя, ученого-востоковеда, религиозного деятеля. Фахретдинов был председателем комиссии по передаче Корана Усмана туркестанским мусульманам. С 1922 по 1936 годы – муфтий Центрального духовного управления мусульман.

12

Александр Эдуардович Шмидт – русский и советский арабист, востоковед, преподаватель. В 1920-е годы – профессор Туркестанского университета, участвовал в доставке Корана Усмана из Уфы в Ташкент.

13

То есть халиф Усман.

14

То есть Самарканд.

15

Дехканами в Центральной Азии назывались крестьяне.

16

Мюрид – в суфийских братствах так называется ученик, последователь.

17

Согласно преданию, еще при Мухаммеде жил бессмертный праведник и пророк по имени Хидр.

18

То есть архангел Гавриил.

19

Тасаввуф – другое название суфиев.

20

Муршидом в суфизме называют наставника, учителя.

21

Одна из расшифровок слова «суфий». Она восходит к слову «суффа», скамья.

22

Ганцзалин, как известно, принадлежит к китайской народности хуэй, которая исповедует ислам.

23

Закят – у мусульман обязательная милостыня в пользу единоверцев.

24

Ишан – глава суфийского братства или общины исмаилитов.

25

Хайр (узб) – до свиданья.

26

Моджахед – борец за веру. Так, в частности, называли себя туркестанские басмачи.

27

В тюркских языках «басмак» означает «нападать, совершать налет», таким образом, басмач на русский язык переводилось как бандит, разбойник, налетчик.

28

Зухр (арабск) – полуденная молитва.

29

Ота (узб). – отец, уважительное обращение к старшим людям.

30

Ганцзалин тут обыгрывает старое наставление китайского ушу: «Стоять, как сосна, сидеть, как колокол, лежать, как (натянутый) лук».

31

let's drop the subject (англ). – Давайте сменим тему.

32

Шейх – титул наставника в суфийских братствах.

33

Зикр – духовная практика, состоящая в поминании или прославлении Аллаха.

34

Офицерский стек – небольшая трость для управления лошадью.

35

Сэр Фрэнсис Бэкон – известный английский философ, историк и политик XVI–XVII веков.

36

Парис – троянский царевич, укравший спартанскую принцессу, прекрасную Елену. Герой древнегреческого эпоса «Илиада».

37

Omnia mea mecum porto (лат). – Все мое ношу с собой.

Content

Анонимус. Дело Черных дервишей

Пролог. Старший следователь Волин

Глава первая. Наследие великого князя

Глава вторая. Московские гастролеры

Глава третья. Противник не по зубам

Глава четвертая. Жизнь и смерть красноармейца

Глава пятая. Свидетели Пророка

Глава шестая. Рандеву с предателем

Глава седьмая. По направлению к гуриям

Глава восьмая. Суфийская ведьма

Глава девятая. Таинственный английский миллионер

Глава десятая. Собакам – собачья смерть

Глава одиннадцатая. Слабости непобедимого

Глава двенадцатая. Смертельная схватка

Глава тринадцатая. Личная жизнь комиссара

Глава четырнадцатая. Закон, не подвластный науке

Глава пятнадцатая. Планы на жизнь

Глава шестнадцатая. Гость с того света

Глава семнадцатая. Единственный возлюбленный

Эпилог. Нестор Васильевич Загорский

Заключение

Постскриптум

Сноски