Про Дуньку, которую знали все

Надежда Борисовна Васильева

Повесть

О конкурсе

Первый Конкурс Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков был объявлен в ноябре 2007 года по инициативе Российского Фонда Культуры и Совета по детской книге России. Тогда Конкурс задумывался как разовый проект, как подарок, приуроченный к 95-летию Сергея Михалкова и 40-летию возглавляемой им Российской национальной секции в Международном совете по детской книге. В качестве девиза была выбрана фраза классика: «Просто поговорим о жизни. Я расскажу тебе, что это такое». Сам Михалков стал почётным председателем жюри Конкурса, а возглавила работу жюри известная детская писательница Ирина Токмакова.

В августе 2009 года С. В. Михалков ушёл из жизни. В память о нём было решено проводить конкурсы регулярно, что происходит до настоящего времени. Каждые два года жюри рассматривает от 300 до 600 рукописей. В 2009 году, на втором Конкурсе, был выбран и постоянный девиз. Им стало выражение Сергея Михалкова: «Сегодня — дети, завтра — народ».

В 2018 году подведены итоги уже шестого Конкурса.

Отправить свою рукопись на Конкурс может любой совершеннолетний автор, пишущий для подростков на русском языке. Судят присланные произведения два состава жюри: взрослое и детское, состоящее из 12 подростков в возрасте от 12 до 16 лет. Лауреатами становятся 13 авторов лучших работ. Три лауреата Конкурса получают денежную премию.

Эти рукописи можно смело назвать показателем современного литературного процесса в его подростковом «секторе». Их отличает актуальность и острота тем (отношения в семье, поиск своего места в жизни, проблемы школы и улицы, человечность и равнодушие взрослых и детей и многие другие), жизнеутверждающие развязки, поддержание традиционных культурных и семейных ценностей. Центральной проблемой многих произведений является нравственный облик современного подростка.

С 2014 года издательство «Детская литература» начало выпуск серии книг «Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова». В ней публикуются произведения, вошедшие в шорт-листы конкурсов. К началу 2019 года в серии уже издано более 45 книг. Выходят в свет повести, романы и стихи лауреатов шестого Конкурса. Эти книги помогут читателям-подросткам открыть для себя новых современных талантливых авторов.

Книги серии нашли живой читательский отклик. Ими интересуются как подростки, так и родители, библиотекари. В 2015 году издательство «Детская литература» стало победителем ежегодного конкурса ассоциации книгоиздателей «Лучшие книги года 2014» в номинации «Лучшая книга для детей и юношества» именно за эту серию.

Про Дуньку, которую знали все. Повесть

Да, Дунька Цыганова была в школе личностью знаменитой, её знали буквально все: малыши, старшеклассники, учителя, технички, вахтёр и даже строгая директриса, Светлана Павловна, на «ковёр» к которой её, Дуньку, таскали уже несчётное количество раз.

Светлана Павловна была, наверное, такого же возраста, как Дунькина соседка по лестничной площадке баба Зоя. И у той, и у другой на подбородке росли волосы. Немного, не так, как у коз, но всё равно смешно. И всякий раз, когда Светлана Павловна отчитывала Дуньку, Дунька, не отрываясь, смотрела на эту козью бородку, и в глазах её играли смешинки.

Светлана Павловна выходила из себя и кричала: мол, от тебя, Цыганова, все слова отлетают, как от стенки горох! И с этим Дунька не спорила. Ей было, как говорила мама, «на всех и на всё наплевать». Она ко всем демонстративно обращалась на «ты», за словом в карман не лезла и на любой, даже самый каверзный вопрос находила дерзкий ответ. С её острого язычка иногда срывалось такое, от чего у учителей волосы на голове шевелились.

Она могла пререкаться с учительницей четвёртого «Б» класса, Еленой Сергеевной, целых пол-урока. Если та, не выдержав, требовала, чтобы Цыганова немедленно вышла из класса, Дунька забивалась в угол, и никакая сила не могла её оттуда выдворить. Она не позволяла никому даже пальцем себя тронуть. Когда Елена Сергеевна хватала её за рукав школьного платья, чтобы всё-таки выставить в коридор, Дунька поднимала такой пронзительный визг, что в кабинет испуганно заглядывали учителя из соседних классов. Но, увидев Дуньку, понимающе поджимали губы, что означало: «Мы-то думали, что тут случилось? А это опять Дунька спектакли устраивает!» — и грозили ей пальцем: «Вот отправят тебя, Цыганова, в дурдом, будешь тогда знать, почём фунт лиха!»

«Дуркой» Дуньке грозили не раз, но она хорошо знала, что никто и никогда её туда отправить не сможет, потому что школьный психолог, Нинель Аркадьевна, считала, что с головой у Дуньки всё в порядке. Да-да! Дунька сама лично это слышала, как та директрисе говорила: «Голова у Цыгановой светлая! Память феноменальная, ум — острый и быстрый, способности — на редкость». И даже назвала её «ходячей энциклопедией». С тех пор Дунька её зауважала.

Нинель Аркадьевна, в отличие от других учителей, никогда и никуда не торопилась, ходила по школе плавно, словно опасалась расплескать свою неземную красоту. Оставаясь одна дома, Дунька иногда перед зеркальной дверкой платяного шкафа копировала её походку. Но долго ходить с гордо поднятой головой, как это делала Нинель Аркадьевна, у неё не получалось. Уставшая шея не выдерживала, и голова снова втягивалась в плечи. Ещё бы! У Нинель Аркадьевны шея лебединая и, пожалуй, раза в три подлиннее Дунькиной. Дунька смирялась: ну что ж, вот вырастет шея — тогда и займусь походкой. А сейчас-то зачем? Кто оценит?

С мнением Нинель Аркадьевны по поводу своей персоны была полностью согласна. А что?! Все диктанты и контрольные она, Дунька, писала на пятёрки. Придраться было не к чему. Елена Сергеевна только руками разводила: «Как ты, Цыганова, умудряешься с контрольными справляться? Ведь слушаешь урок вполуха!»

А ещё Дунька отличалась от своих одноклассников тем, что никого и ничего не боялась. Ей смешно было наблюдать за тем, как реагировал класс, когда учительница вдруг повышала голос. У одних тут же вжималась в плечи голова, у других, наоборот, неестественно выпрямлялась спина, у третьих испуганно вытягивались лица. И буквально все сразу примерно складывали на парте руки. А Дунька, посмеиваясь, только резво крутила головой.

Она всегда вела себя так, как считала нужным. По словам всё той же бабы Зои, в зависимости от того, «какая шлея под хвост попадёт». Её даже к психиатру мать водила. Причём самым хитрым образом. Дуньку тогда мучил сильный кашель, прямо душил по ночам. В горле свербило и щекотало так, что спать не могла. И если бы не этот противный кашель, в поликлинику мать бы её не затащила.

Толстый коротышка, с рыжими усами и веснушками на крупном носу, очень похожий на отъевшегося кота Базилио, в белоснежном, как на сказочном Айболите, халате, долго разглядывал её с нескрываемым любопытством. Потом наконец насмешливо спросил:

— На голову не жалуешься?

— Не-а! — мотнула головой Дунька. — Что мне на неё жаловаться? Голова как голова, и даже получше, чем у многих.

— А ведёшь себя почему так бесцеремонно?

— А тебе что? Сам за своей головой следи.

Тот хмыкнул и потёр рукой свой двойной, очень похожий на свинячий, подбородок.

— Я — врач. И могу положить тебя в больницу. Не в простую… а в психдиспансер. Вот вызову сейчас санитаров, и они наденут на тебя смирительную рубашку. Будешь знать тогда!..

— А что я сделала?! — вытаращила на него глаза Дунька.

— И вообще, — продолжал коротышка, — я намного старше тебя, пожалуй, уж в прадедушки гожусь. Так что потрудись обращаться ко мне уважительно — на «вы».

Но Дунька пропустила это мимо ушей.

— Если ты такой старый, почему работаешь? Давно на пенсию пора. И при чём здесь санитары? Я ж не буйная…

— Язык у тебя больно длинный! И правилам школьным не подчиняешься!

Он хотел было и дальше поучать её, но Дунька оборвала:

— Школа не армия! Это в армии солдаты генералам подчиняются. К тому же я девчонка.

— Тем более! — сразу прицепился к слову доктор. — А ведёшь себя хуже хулиганистого мальчишки!

— О-ой! Началось! — артистично закатила она глаза. — Придумал бы что-нибудь новенькое! Это мы уже проходили!

Но, видно, ничего новенького этот Айболит придумать не мог, чвакал губами и буравил её своим насмешливым взглядом. Дунька отвернулась к окну, всем видом своим демонстрируя, что потеряла всякий интерес к этому никчёмному разговору. А тот вдруг свёл лохматые брови.

— Слушай сюда! — пикой нацелив на неё свой толстый указательный палец, сквозь зубы процедил он. — Ещё раз тебя ко мне приведут — упрячу в больницу, в одиночную палату. Твоя попа взвоет от уколов. Будешь спать целыми днями, чтобы нормальным людям жизнь не отравлять. Поняла?! — Да ещё приблизил свои рыбьи немигающие глаза к сáмому Дунькиному лицу.

Дунька брезгливо отпрянула.

— Фу! Страшный-то какой! Давно на себя в зеркало смотрел?!

Рыбьи глаза психиатра мгновенно сузились, а потом и вовсе закрылись. Лысая голова бессильно склонилась набок, как это делает со своим гребнем петух. И Дунька тотчас высмотрела, что веки у мужика были почти без ресниц. Опалил он их, что ли? Или от старости сами выпали? А вот из уха, наоборот, волосы торчат, кисточкой. Чудеса, да и только!

Тут врач снова ожил, двумя руками крепко обхватил Дунькину голову, да так проворно, что она не успела отскочить в сторону, и угрожающе выдохнул:

— Хватит выпендриваться! Уймись! А не то миллион проблем наживёшь! Поняла?!

— Ничего не слышу!! — во всё горло завизжала Дунька. — Ты ж своими лапищами мне уши-то закрыл!

Тот, убрав руки, хохотнул, щёлкнув её по носу:

— Что надо — услышишь. И знай: не таких усмиряли!

При этом хотел ещё потрепать Дуньку за ухо, но она, угадав его коварные намерения, опередила Айболита, машинально выставив локти вперёд. Локти упёрлись в его тугое брюхо. И тут Дуньку, как всегда, понесло. Прижавшись ухом к его большому животу, похлопала по нему рукой, приговаривая:

И бежит Айболит к бегемотикам,

И хлопает их по животикам… —

А когда доктор, опомнившись, оттолкнул её от себя, Дунька тут же смерила его ехидным взглядом: — Что брюхо-то отрастил?! Как беременный! Жрать надо меньше!

— Ну ты и хамка! Совсем зарвалась!

Его глаза налились кровью и сразу из рыбьих превратились в свинячьи — острые, пронзительные. Дунька продолжала защищаться, пустив в ход четверостишие:

Я такое обращенье

Ненавижу! Не терплю!

Потому от возмущенья

Издеваюсь и хамлю!

Но Айболит не расплылся в предательской улыбке, как это делали другие взрослые, а, насупившись, двинулся на неё. И тут Дунька вспомнила, чему учили её главари школьной тусовки Дятел и Шмыга: «Лучшая защита — это нападение!» Тотчас сделала страшные глаза и перешла на крик:

— А ты что со мной так разговариваешь?! В зоне сидел? Блатного жаргона нахватался!

Доктор остановился, расслабленно опустил плечи и, отвернувшись лицом к портрету какого-то именитого профессора, который со стены равнодушно наблюдал за их поединком, явно не для Дунькиных восприимчивых ушей растерянно пробормотал, словно жалуясь медицинскому светиле:

— Вот пигалица! Разнуздалась донельзя! Выпороть бы её, да некому! И мне некогда! — И, снова повернувшись к ней, устало махнул рукой: — Иди уже! И смотри, больше ко мне не попадай! Помни: со мной шутки плохи!

— А кашель?! — от возмущения зашлась в кашле Дунька. — Кашель-то чем вылечить? Для чего я сюда притащилась?!

— Это не ко мне, — сказал как отрезал Айболит. И нажал какую-то кнопку: — Следующий!

Дунька не удержалась, нагрубила:

— Подумаешь! Нашёлся тут мне!..

Вдруг из подворотни

Страшный великан,

Рыжий и усатый

Та-ра-кан! —

и, выскочив в коридор, пулей промчалась мимо матери.

Смотреть на неё не могла: «Обманщица! Сказала ведь, что кашель лечить…»

Уже вечером, дома, на вопросы матери, что сказал доктор, с ходу выдала:

— Дурак твой доктор! Его самого в «дурку» упечь нужно. По-человечески разговаривать не умеет. Возомнил о себе.

Всё же целую неделю школа от Дунькиных проделок отдыхала. И только её трубный кашель нарушал тишину в классе. Натужный и беспокойный, он всё никак не проходил. Мать по совету соседки бабы Зои всё-таки решила оставить Дуньку дома да ещё вызвала участкового врача. Дунька не возражала. Болеть она вообще-то любила. При врачихе нарочно старалась кашлять как можно громче и продолжительнее. И это получалось у неё очень естественно.

Врачиха, молоденькая и красивая, как Снегурочка, только тревожно головой качала, долго прослушивая её грудь и спину фонендоскопом. (Дунька знала, как эта штука называется.) Потом что-то строчила в карточке и выписывала кучу рецептов, объясняя бабе Зое, что и как принимать. Но её назначения по сравнению с бабы-Зоиной методой лечения простуды были «фигнёй на постном масле».

— Все их таблетки для тебя что мёртвому припарки! Погоди-ка, вот увидишь: я быстро твой кашель уйму! — уверенно заявила она.

И начались настоящие пытки. Баба Зоя то ставила Дуньке банки, которые впивались в кожу хуже пиявок, после чего спину разукрашивали синяки; то накладывала на грудь компресс из натёртой чёрной редьки, запах которой до слёз резал глаза; то шлёпала ядрёные горчичники и натягивала на ноги носки из собачьей шерсти. Да ещё заставляла пить горячее молоко с содой и мёдом, по поверхности которого плавала — тьфу! — плёнка из противного свиного сала.

Но спорить с бабой Зоей было бесполезно. Она не мама. От неё фиг когда отбрыкаешься. Так взглянет и таким железным голосом прикажет — без всяких капризов выполнишь, что велит.

В бабе Зое Дуньке нравилось всё: и грудной сипловатый голос, который шёл откуда-то из глубины её пышного тела, и улыбчивые добрые глаза, и ласковые пухлые руки, и даже заколотые в пучок седые волосы на затылке. Дунька любила приклеивать людям ярлычки, согласно их недостаткам. А вот к бабе Зое ни один ярлычок не подходил. При всём желании прицепиться было не к чему.

А когда баба Зоя уходила, Дунька с головой окуналась в чтение книг. Книги она любила. Смешные сказки в стихах заучивала наизусть и цитировала отрывки при каждом подходящем случае, вызывая восторги сверстников и изумлённые улыбки взрослых.

Перед тем как задать вопрос библиотекарше, умилённо заглядывала ей в глаза:

Свет мой, солнышко, скажи

Да всю правду доложи!

Ну кто после такого любезного обращения отмахнётся и даст от ворот поворот?

Или, например, в медицинском кабинете, когда у всех в школе проверяли зрение и слух, Дунька удивила врачей своими литературными познаниями, продекламировав громко и с чувством:

Всё, от зрения до слуха,

Мы исследуем у вас:

Хорошо ли слышит ухо,

Далеко ли видит глаз.

А во время школьных прививок, заметив прижавшуюся от страха к стенке Лидку Пчёлину, ехидно пропела ей в самое ухо:

Почему я встал у стенки?

У меня… дрожат… коленки…

Иногда стихи эти переделывала на свой лад, как того требовала обстановка. Если в коридоре на перемене появлялся дежурный учитель и проказников как ветром сдувало, Дунька, держась за живот и тыча им вслед пальцами, громко, на весь коридор, хохотала:

Как жучки-червячки испугалися!

По углам, по щелям разбежалися!

Знала, чем согнать строгость с лица дежурившего взрослого. Наблюдая за дракой мальчишек в коридоре, поддразнивала того, кто распускал нюни:

И вывихнуто плечико

У бедного кузнечика;

Не прыгает, не скачет он,

А горько-горько плачет он

И мамочку зовёт!..

Что говорить, слабаков не любила. Саму её до слёз довести никому не удавалось. Мужественно переносила всякую боль. И даже эти вот бабы-Зоины издевательства в лечебных целях…

Долго засиживаться дома в этот раз в Дунькины планы не входило. Нужно было готовиться к лыжным соревнованиям. В лыжных гонках Дунька всегда занимала призовые места, после чего ходила по школе королевой.

— Баб Зой! — канючила она. — Ты меня давай лечи быстрее! У меня соревнования через неделю!

— Какие ещё соревнования? — недовольно вопрошала баба Зоя.

— «Какие», «какие»! — передразнивала Дунька. — Лыжные. Я опять должна первое место занять! Быстрее меня никто на лыжах не ходит!

— Ох уж эти мне соревнования да конкурсы! С детства прививают школьникам зазнайство да манию величия. Каждому хочется лучше всех стать! Отсюда потом и гордыня, и зависть, и соперничество.

Дунька задумалась: баба Зоя права вообще-то. Ритка Стрельцова из пятого «А», когда Дунька её догнала и стала дышать в спину, долго ей лыжню не уступала. И в школе потом такие уничтожающие взгляды на неё бросала! Прямо возненавидела! Спрашивается, что ей такого Дунька Цыганова сделала? Разве она виновата, что быстрее всех на лыжах ходит? А перед следующими соревнованиями задники Дунькиных лыж оказались чем-то намазанными: не скользили — и всё! Об этом явном вредительстве Риткина подруга потом кому-то проболталась. Слушок дошёл и до Дуньки. Ей так хотелось за это Стрельцовой как следует накостылять — руки чесались, да ещё девятиклассники Дятел со Шмыгой подзуживали.

Но баба Зоя отговорила. Сказала тогда: «Не пачкай руки. Бог её за это без тебя накажет!» Дунька бы ей, конечно, не поверила, да Ритка ногу сломала. Дунька ликовала: поделом ей! Но и тут её баба Зоя остудила: «Не злорадствуй! А то и тебе от Бога достанется!»

Пребывая в одиночестве под благодатным домашним арестом, Дунька зря времени не теряла. Напичканный книжными премудростями ум её прямо-таки закипал от всяких авантюрных идей. И дома уже было сидеть невмоготу. Она, словно желавший свободы пёс на цепи, рвалась в школу. Мать, не выдержав её термоядерной энергии, не стала дожидаться разрешения врача и, как говорится, махнула рукой:

— Да катись ты куда хочешь! Только отстань от меня, пожалуйста!

И Дунька «покатилась»! Её бесшабашная лихая жизнь снова влилась в прежнее русло. Дуньку так и подмывало что-нибудь натворить.

Заглянув в компьютерный класс, увидела математичку, сидевшую за принтером. Та распечатывала какие-то бумаги.

Математичку эту, с бородавкой на лбу, Дунька терпеть не могла. Та ходила по школе как гусыня. Поравнявшись с Дунькой, шипела: «Цыганова! Что носишься, как сумасшедшая?! Это школа, а не стадион!» Дунька огрызалась: «Что, цифры голову вскружили? Ни за что ни про что на людей кидаешься!» Но учительница не реагировала, наверное, не слышала, ведь они, учителя, на переменах от ребячьего крика глохнут.

Вот и сейчас математичка сверкнула очками в её сторону:

— Чего надо?!

— Шоколада! — тут же скороговоркой процитировала любимые строчки Дунька. — Килограмм пять или шесть, больше мне не съесть! — И потянулась за чистым листом бумаги, что лежал на столе перед самым носом учительницы. — Дай-ка один листок. У тебя вон их сколько! А мне рисовать не на чем.

И на глазах остолбеневшей математички выхватила из пачки не один, а несколько, после чего проворно выскочила из кабинета, передразнив на прощание её округлившийся бубликом рот.

Та, конечно, просто так этого дела не оставила. Не успел прозвенеть звонок с последнего урока, как она загородила дверной проём своим толстым бесформенным телом, выпуская по одному из класса всех, кроме Дуньки. Дунька села за свою парту и с полным безразличием на лице стала ждать, что будет дальше. Выпроводив из класса всех ребят, математичка захлопнула дверь и вперилась в Дуньку «бармалеевским» взглядом:

— Немедленно дай мне дневник! — жёстким, скрипучим голосом произнесла она.

Дунька порылась в ранце, достала дневник и швырнула его к ногам не ожидавшей такого пассажа математички.

— Ты что творишь?! — завопила та. — Тебя, действительно, давно на цепь посадить нужно!

— Сама ж дневник просила! — спокойно изрекла Дунька. — Если хочешь, возьми его хоть на всю ночь. Там ещё есть место для одного сочинения. Только много не пиши, ведь я всё равно читать не буду. А матери — всё пóфиг. У неё любовный роман. В своих делах не может разобраться. Плевать ей на твои опусы!

— Ах ты, безотцовщина проклятая! — прошипела математичка. — По тебе психушка плачет!

— По тебе тоже! — отпарировала Дунька.

Бедный дневник, шелестя страницами, полетел в Дунькину сторону. И плюхнулся, раскоряченный, на её парту.

— Какая меткость! — ёрничая, прокомментировала Дунька, старательно разглаживая измятые страницы. — Ты, наверное, раньше занималась метанием ядра…

— Нахалка ты этакая! — сиреной взревела математичка. — До ночи будешь здесь сидеть!

Пока мать не хватится! — И, закрыв на ключ Дуньку в кабинете, вышла в коридор.

Передразнив гусиную походку математички, Дунька стала озадаченно чесать в затылке. Думай, голова, думай! Сидеть до вечера в пустом кабинете — такое было не по Дуньке. Она шагнула к окну и попробовала открыть створку первой внутренней рамы. Рама не поддавалась, скрипела, но открываться не хотела. Дунька долго пыхтела, пока наконец на пол не посыпалась труха: крошки от бумажных полос, которыми на зиму заклеивают окна, и облупившаяся с подоконника сухая краска.

И всё-таки створка подалась, медленно двигая глиняный горшок с каким-то заморённым цветком. В голове тотчас созрела идея — выкинуть горшок из окна, чтобы создать как можно больше шума. Между рамами скопилось целое кладбище засохших мух и коричневая бабочка. Мух Дунька брезгливо смахнула на пол. А вот бабочку разглядывала долго. Красивая! Но не оживёт. Сухая.

Дунька ловко вскочила на подоконник и, с усилием повернув вверху тугие защёлки, открыла вторую раму. С улицы потянуло весенним холодом. Порывистый ветер ударил в стёкла огромных школьных окон. Под кустами шиповника земля уже оттаяла, но прыгать в грязь да ещё ободраться о колючие шипы — радости мало. Да и на асфальтовую дорожку, о которую гулко разбивались тяжёлые капли свисающих с крыши огромных сосулек, прыгать тоже не хотелось: слишком опасно. Не хватало ещё ногу сломать да потом сидеть дома целый месяц, таская за собой по комнате гипсовый валенок, как это было с Юркой Федотовым. Сама Дунька этого не видела, но ребята рассказывали. Они носили Юрке задания на неделю.

К тому же скоро каникулы. Сидеть у окна, уткнувшись носом в запотелое стекло, и изводиться завистью, наблюдая за тем, с каким азартом дворовые ребята выстраивают ледяные запруды на пути весёлых ручейков, было бы выше её сил.

Вновь посмотрела на цветочный горшок. Пнула его ногой. Звон разбившейся об асфальт керамики тотчас привлёк немало зрителей.

— Смотрите! Смотрите! Дунька Цыганова! — со всех сторон раздались восторженные вопли.

— Дура! Что ты делаешь?!

— Расквасишь себе нос!

— Молодец, Цыганиха, прыгай!

— Может, к тебе «пожарку» подогнать?!

— Подожди! Мы тебя в простыню поймаем!

А в дверь уже ломилась математичка. От страха, наверное, забыла, ворона, что ключ у самой же в кармане. Ну наконец-то, сообразила!.. В замочной скважине противно заскрежетало.

— Выходи, Цыганова! — не сказала, а со стоном выдохнула математичка и, схватившись за сердце, закрыла глаза, прислонившись тучной спиной к косяку дверного проёма. Артистка ещё та!

На такие спектакли и сама Дунька была мастак. Однажды мать ударила её ладошкой по голове. А она бряк на пол! Расслабила все мышцы: не тело, а велюровый валик. Мать принялась истошно выть. Сбежались соседи снизу, стали ей, Дуньке, пальцами веки поднимать. Такое издевательство над «покойником» она стерпеть не смогла. Вскочила и, высунув язык лопатой, закрылась в ванной. Соседи смеялись и стыдили её. Чтобы не слышать их голосов, вывернула на всю катушку два крана с водой. Шум воды успокоил. Соседи разошлись. А мать ещё долго упрашивала её выйти из ванной. «Уберись в кухню, тогда выйду!» — поставила ей условие Дунька. И, благополучно пробравшись в свою комнату, как всегда, подпёрла дверь стулом. Стул спинкой упирался в книжный шкаф и в таком положении надёжно защищал Дунькину комнату от постороннего присутствия. Мать много раз грозилась убрать книжный шкаф в прихожую, но «всё руки не доходили»…

Наконец математичка открыла глаза — отрешённые и беспомощные. Дунька не спеша собрала рюкзак, закинула его на спину и спокойно пошла к двери. В дверях остановилась, гордо вскинула подбородок, внимательно поглядев на дрожащее лицо учительницы, победно подмигнула ей и заскакала на одной ноге по коридору, приговаривая:

А акула Каракула

Правым глазом подмигнула

И хохочет, и хохочет,

Будто кто её щекочет.

Сначала неслась по улице, блаженно упиваясь своей победой. А потом вдруг яркие краски дня поблекли, превратились в серые, будто на солнышко тучка набежала. Подняла взгляд к небу: солнце по-прежнему сияло. Отчего же настроение так резко изменилось? В каждой встречной толстой тётке чудилась математичка. И Дунька пристально вглядывалась в эти полные женские лица. В их глазах застывал вопрос: «Что тебе, девочка, от меня надо?» Но вслух ничего не произносили, просто, проходя мимо, оглядывались по нескольку раз.

А в Дунькиной голове зазвучали сразу два голоса. Один грубый и не терпящий возражений: «Что скисла?! Математичку жаль стало? Да она ведь тебя „безотцовщиной“ да ещё „проклятой“ назвала!»

А другой, тихий и робкий, оправдывался: «Может, ей и правда плохо стало? Вон как губы и веки тряслись! Вдруг её из-за меня из школы выгонят?»

Но первый голос не сдавался: «Ха! Поделом ей! Тоже мне, учинила разборку! Нашла, с кем связываться, дура!»

А другой, стыдясь собственной жалости, мямлил: «И всё-таки нехорошо как-то…»

Почему все её так не любят? За то, что она никого не боится? И слово это противное — «безотцовщина» — который раз кидают ей вслед.

Впервые Дунька услышала его на игровой площадке, когда ей было всего три года. Стукнула игрушечным совком по голове соседского карапуза, который рукой-владыкой разрушил так старательно выстроенный ею из мокрого песка замок. На неё тогда разом обрушились все: дедки, бабки, мамки, папки. А мальчишка был младше её всего на каких-то полгода, просто ростом поменьше да плакса к тому же. Показав им язык, ушла в себя, как в панцирь, защищаясь от их нападок щитом шокирующей всех грубости и хамства. С тех пор и повелось…

Почему-то вспомнились бабы-Зоины слова: «За каждый грех человек должен чем-то расплатиться!» И куда ни бросала взгляд — на оттаявший асфальт, на грязно-жёлтые стены кирпичных домов, на тёмные и шершавые стволы деревьев — видела лицо учительницы: усталые глаза, воспалённые веки, дрожащие губы…

«Тьфу на неё!» — бодро и уверенно поучал первый голос.

«А вдруг баба Зоя права?» — пугливо возражал второй.

«Трусиха! Хохотом отпугни все страхи!»

— Ха-ха-ха! — попробовала было засмеяться Дунька, но на последнем слоге звук почему-то пропал, будто тихо растаял под слепящим весенним солнцем.

Она снова силилась беззаботно хохотнуть. Но получалось это вымученно и противно.

А дома её ждала беда: умер пудель Крезик. Дунька сначала ничего не поняла. Снимая куртку и сапоги, стала громко стыдить его:

— Крезик! Ты что это меня не встречаешь?

Но Крезик не появлялся. Такое случилось впервые. Обычно он, пока Дунька открывала ключом дверь, от радости уже нетерпеливо поскуливал. А после того как она скидывала рюкзак с плеч, ставил лапы ей на грудь и лизал подбородок. Где он? Проспал её, что ли? Небось дрых под диваном, а сейчас не спешит, делает зарядку, по очереди вытягивая то передние, то задние лапы.

Весело подпрыгивая, промчалась по прихожей и заглянула в кухню. Крезик лежал, растянувшись на полу в какой-то очень неестественной позе.

— Ты что лежишь, как мёртвый! Хватит притворяться! Вставай! Хочешь, я тебе конфетку дам?!

Конфетами они с мамой пуделя не баловали. На все Дунькины «почему?» мама шуткой, как, впрочем, и ей в детстве, отвечала: «От сладостей попа слипнется! — и уже серьёзно поясняла: — Конфеты для собачьих зубов вредны! Будут шататься и выпадать». Дуньке в это верилось с трудом. Но при маме Крезика сладостями не угощала. А вот без мамы пуделю иногда и перепадало.

Но и на конфетку Крезик не купился, даже ухом не повёл, лежал, странно запрокинув голову набок. Тогда Дунька подошла и легонько подёргала его за обрубок хвоста. Опять никакой реакции. Даже не пошевелился. Тогда она погладила его по морде. Но ни одна мышца пуделя не дрогнула от её ласковых прикосновений. Дунька подняла веко собаки, как это делали соседи, когда она тогда притворилась мёртвой, и в ужасе отпрянула. Крезик был действительно мёртв. Его застывший, безжизненный взгляд прямо-таки сковал Дунькино тело. Она долго не могла сдвинуться с места, будто шерстяные носки прилипли к полу. Хотелось закричать что есть мочи, но голос застрял внутри.

Пёс лежал на кухне возле миски, в которую Дунька утром бросила несколько крупных куриных костей. И тут до неё вдруг дошло: подавился! Возле собачьей морды на полу застыла лужица крови. Дыхание перехватило. Заплакать бы — от этого, наверное, стало бы легче. Но слёз не было. И только что-то свернулось горячим тугим комком в груди. Говорила ведь мама: «Не смей давать Крезику эти острые кости!» Но Крезик так просил, такими глазами умолял её! И Дунька, втихаря от мамы, подбросила эти злосчастные кости пуделю.

Склонившись над собакой, нежно погладила крутые завитки его шёрстки и застонала. На душе сделалось так горько, что закружилась голова, и она уткнулась лицом прямо в бездыханный шёлковый бок Крезика. И задрожало, забулькало в груди, как в закипевшем электрическом чайнике…

Очнулась от маминого истошного крика:

— Дунечка! Доченька! Что с тобой?! — Мама отчаянно тормошила Дуньку.

Она открыла затуманенные глаза, подняла голову. Губы скривились, по щекам снова покатились солёные слёзы.

— Мама! Крезик умер! — пролепетала еле слышно.

Мама молча опустилась на колени и прижала к себе Дунькину голову. Дунькина макушка сделалась тёплой и влажной от маминых слёз. Плакать вдвоём было куда приятней.

Потом они завернули Крезика в старое покрывало, вызвали такси и повезли его мягкое безжизненное тело на собачье кладбище. У водителя такси оказалась в багажнике лопата. Он любезно помог им вырыть могилу и даже притащил огромный булыжник, чтобы запомнить место.

В эту ночь Дунька спала не одна, а вместе с мамой. Мама долго гладила её по волосам. Прикосновения её рук были такими нежными, что Дунька тихонько постанывала. Она вдыхала в себя запах маминых духов и вся растворялась в знакомых с детства, но почему-то забытых ощущениях. Мама заснула.

Прислушиваясь к её ровному дыханию, Дунька вдруг содрогнулась от мысли, что мама может так же вот, как Крезик, взять и умереть. Ведь сказала же однажды: «Дунька! Ты когда-нибудь своими выходками доведёшь меня до инфаркта!» Что такое инфаркт, Дунька знала. Это когда сердце разрывается. У соседки, бабы Зои, был инфаркт, от которого она чуть не умерла. Баба Зоя говорила, что случиться такое может от страха, от сильного стресса или переживания. Мама, конечно, за неё, Дуньку, очень переживает. Положит руки на стол, уронит на них голову и плачет.

Раньше слёзы её Дуньке были до фени: побольше поплачет — поменьше пописает. А теперь вот, после смерти Крезика, крепко задумалась.

Случись что с мамой, куда податься? Баба Зоя, конечно, приютит. Но ведь она уже старенькая, даже очень. Тоже умереть может. Всё-таки маму беречь надо и стараться не расстраивать. Язык свой «поганый», как выразилась всё та же баба Зоя, «нужно держать на жёсткой сцепке». Права она: словами, конечно, можно сильно ранить.

Сколько раз её «безотцовщиной» обзывали, пора бы привыкнуть, не обращать внимания. Так нет же — до сих пор как ножом режет! И даже само слово ядовитой змеёй представляется. Уже от одного его звучания — мурашки по коже.

А маме она, Дунька, порой сколько гадостей говорит! Как та терпит?! Просто мама у неё очень добрая, что иногда Дуньку даже злит. Вот в магазине, например, маму толкнут, а она ещё и извинится. Почему?! Что за дурная привычка перед всеми заискивать?! Попробуй толкни кто Дуньку!..

Однажды соседка снизу прибежала и давай на маму орать: мол, вы у нас потолок в ванной залили. Ну, было дело… Это Дунька решила вместе с Крезиком в ванне помыться. Тот воспротивился, стал выпрыгивать. Воды на пол много налилось, что уж там говорить. И Дунька вытирать эту воду не стала. Мать, увидев разъярённую соседку, не на шутку испугалась, тут же побежала к ним потолок белилами замазывать. Да ещё денег дала. Зачем?!

И сердиться мама долго не умеет. Стоит Дуньке после ссоры какой-нибудь подойти и положить ей голову на плечо, она тут же по волосам погладит и попросит: «Только больше никогда не делай так, ладно?»

Вообще-то Дунька маму очень даже любит, а грубит… потому что жалеет! Ну нельзя ж такой мямлей быть!

А мысли снова вернулись к Крезику. Теперь никто не будет лизать её голые коленки. Никто не поцелует в ухо, не принесёт к кровати тапки по маминой команде: «Иди, буди Дуняшу!», не позовёт на прогулку, притащив к ногам поводок. Но самое главное — его глаза! Баба Зоя однажды точно подметила: «Не у всякого человека такой добрый и умный взгляд! — и многозначительно добавила: — У Крезика многому поучиться можно!»

Вот уж правда! Скажешь: «Иди спать!» — пойдёт и ляжет на свой коврик у маминой кровати. Велишь: «Принеси миску!» — тут же тащит. Или: «Тихо!» — замрёт, и ни лая, ни звука больше. Как-то Дунька маму сильно расстроила. У той слёзы по щекам покатились. Крезик взвизгнул, прыгнул к маме на диван и давай её слёзы слизывать. Маму, конечно, он лучше слушался и больше любил. Дунька из ревности ему вредила. То уши на голове лентой завяжет, то чесночным духом в морду дыхнёт. А когда мамы не было дома, сама его в губы целовала, что та делать ей категорически запрещала: мол, это всё-таки собака, у неё могут быть глисты. Ну, по поводу глистов Дунька шибко сомневалась, а вот то, что собаки друг у друга под хвостами нюхают — это замечала. И когда Крезик возвращался с прогулки, старательно вытирала ему мокрой тряпкой не только лапы, но и нос.

Мысли стали путаться, рассеиваться в навалившейся дрёме, и Дунька наконец уснула. В эту ночь ей приснился Крезик. Он бегал по ясному лазурному небу с опущенной головой, будто искал кого-то, но почему-то был не чёрным, а ослепительно-белым, как и эти мягкие, словно ватные, облака, которые он так тщательно обнюхивал. Дунька стала звать его. Он услышал, потому что стал крутить головой, прислушиваясь к чему-то. А потом вдруг вылез из-под кровати, но уже не белым, а чёрным. Радостно подпрыгивал, норовя лизнуть в губы. Дунька метнулась в кухню, чтобы угостить его конфетой, но Крезик выпрыгнул в окно. Дунька за ним. Они с Крезиком долго летали по звёздному небу, не чувствуя тяжести своих тел, были лёгкими, как пушинки. И даже могли перепрыгивать с крыши одной пятиэтажки на другую. И это Дуньку почему-то нисколько не удивляло. Наоборот, от восторга захватывало дух.

Утром просыпаться Дуньке не хотелось. Ох уж эта мама! Вечно прервёт самый сладкий сон! Но мама так умоляюще смотрела на неё, так ласково гладила по плечу, что Дунька всё-таки потянулась и стала нехотя одеваться. В школу шла вялой макаронной походкой, цепляясь ногой за ногу.

В классе стоял привычный галдёж, который гулко бил по ушам. Слышать этого не могла. Закрыв уши руками, поплелась к своему столу. Скинув с плеч рюкзак, плюхнулась на стул и, опершись локтями о стол, спрятала лицо в ладони. Шум в классе стал стихать. Скорее чувствовала, чем видела вытаращенные на неё удивлённые глаза одноклассников. Такой серьёзной Дунька была впервые.

Наконец в класс вошла Елена Сергеевна. Изумлённо посмотрела на притихших ребят и остановила свой взгляд на Дуньке.

— Дуня, что-то случилось? — подойдя к её парте, тихо спросила учительница.

От её участливого голоса у Дуньки из глаз брызнули слёзы, а из горла вырвалось какое-то сдавленное мычание. Слышала, как задвигались ребята. Они окружили её тесным кольцом, тревожно дышали на неё со всех сторон. И Дунька выдохнула:

— У нас вчера Крезик умер! И это моя вина! Я ему кость дала, которой он подавился!

Воцарилась минута скорбного молчания. Кто-то сочувственно шмыгнул носом. Кто-то прошептал: «Как жалко! Бедный Крезик!» А Елена Сергеевна сказала:

— Когда я была маленькой, у нас в семье тоже была собака. Она попала под машину. Я несколько дней плакала. Собака — ведь она как член семьи. Смерть домашнего любимца — большая трагедия. Но это нужно как-то пережить. Постарайся не думать о случившемся. Переключи внимание, слушай урок. И боль потихоньку утихнет.

Прозвенел звонок. Все побрели к своим партам. Урок начался непривычно тихо. И хоть все ребята старательно выполняли задание, Дунька нет-нет, да и ловила на себе их участливые взгляды. Значит, не такая уж она, Дунька, плохая.

Три дня в классе царило траурное спокойствие. На четвёртый день, как сказала бы баба Зоя, «бес снова боднул Дуньку в ребро».

После уроков домой идти не хотелось. Крезика больше не было. Никто дома её не ждёт, не завиляет приветливо хвостом, не будет стоять сусликом на задних лапах, выпрашивая печенье. И до того на душе горько стало, хоть волком вой! А тут ещё эта техничка!..

Намывая полы в пустынном коридоре, старуха ни с того ни с сего вдруг набросилась на Дуньку:

— Давай шагай мимо, да быстрее! Плетёшься еле-еле!

От такой неслыханной грубости Дунька поначалу даже опешила. Техничка была новенькой, возраста бабы Зои. Бывшая уборщица, молоденькая Танька, никогда с ней, Дунькой, не связывалась, тихонько «посылала» беззлобным матом на все четыре стороны. А эта!.. В каком-то смешном чепчике и затрапезных спортивках знай себе шаркает «лентяйкой» по крашеному полу.

Какое-то время Дунька тупо смотрела на выбившуюся из-под чепца и взмокшую от работы прядку волос женщины, а потом… её прорвало:

— Кто тебя учил так пол мыть?! Только грязь размазываешь!

— Иди отсюда! — сняв со швабры мягкую фланелевую тряпку, замахнулась та на Дуньку. — И не топчись на мокром полу!

— Да что ты говоришь?! — по-петушиному захлопала себя по бокам Дунька.

И уже нарочно пошла нарезать круги по вымытому полу своими пыльными подошвами, поддразнивая техничку куриным квохтаньем.

— Кто только таких уродов на свет божий рожает?! — зашлась в гневе тётка.

— Родили — тебя не спросили! — зло выкрикнула задетая за живое Дунька. И изо всех сил пнула ногой ведро с водой. — Что вылупилась?! Вытирай давай! Работа дураков любит!

И пока та что-то истошно орала вслед, Дунька знай себе напевала:

Шёл по школе ученик —

Всем известный озорник.

Он хотел созорничать,

Но не знал, с чего начать.

И снова на бедную голову Елены Сергеевны посыпались жалобы. Она, рыдая, обещала директору подать заявление об уходе, если Цыганову не уберут из её класса. Дуньке этого совсем не хотелось. Учительница была доброй и, самое главное, незлопамятной. Когда на Дуньку нападала немота, у Елены Сергеевны лицо светилось от счастья и она превращалась в настоящую красавицу. Большие серые глаза её прямо-таки искрились, на щеках появлялись игривые ямочки, и даже спина выпрямлялась. На глазах у всего класса она начинала перед Дунькой заискивать: «Дуняша, ты уже справилась с заданием? Какая молодец! За работу на уроке я сегодня тебе ставлю „пять“!»

Такой поворот дел Дуньке был по нраву. За пятёрку маман дома обычно отстёгивала ей на мороженое. Обращение «Дуняша» тоже льстило. Мать в добрые минуты называла её так же.

Какое-то время дисциплину в классе Дунька не нарушала, на уроках занималась своими делами: рисовала платья бумажным куклам и придумывала карикатуры на одноклассников, благо цветные карандаши в специальных пластмассовых стаканчиках у всех стояли на партах. К изогнутой в вопросительный знак фигурке Светки Тимохиной пририсовывала её узкую лисью мордочку. Круглую, похожую на румяный блин физиономию Юрки Блохина изображала с зелёной соплёй, висящей до нижней губы. Горластому Кольке Ручкину вместо рта рисовала бублик. Толстуха Вика Воробьёва была у неё розовой свинкой. Маленький и пакостный Вовка Ершов — юрким колючим ершонком. К голове сплетницы и ябеды Лизки Капраловой приделывала огромные уши и длинный извивающийся язык. Танька Фролова представлялась ей серой крысой с ощеренным ртом и жёсткими усами.

А вот как изобразить Гальку Сорокину — над этим долго голову ломала. Сорокина старалась подражать Елене Сергеевне. Все эмоции учительницы, словно в зеркале, тут же отражались на Галькиной физиономии. Наблюдать за этим было забавно. И Дунька могла долго постреливать глазами, переводя любопытный взгляд с лица учительницы на Гальку. А когда ей это надоедало, начинала сама передразнивать мимику Елены Сергеевны. Эх, жаль, что нет у неё планшета, а то бы можно было сделать, как там это называется… «сэлфи», что ли, а потом сравнить с оригиналом. Но о планшете оставалось только мечтать. Матери и на захудалый мобильник денег было не скопить. Но это Дуньку не колыхало. Кому ей звонить? К тому же за разговоры ведь тоже платить надо.

Прошёл день, другой, третий… Елена Сергеевна с работы не уходила, продолжала вести уроки. Дуньку точила зелёная скука. Снова на уроке принялась комментировать каждое слово учительницы, вызывая безудержный смех у ребят. Елена Сергеевна съёжилась, вжала голову в плечи и замолчала. И сразу стала похожа на нахохлившегося воробья. Комментировать было нечего. Тогда Дунька сделала из листка с карикатурами самолётик и пустила его летать по классу. Но полёт самолётика нужного эффекта не произвёл. Все записывали в дневники домашнее задание. Дунька вздохнула.

На её счастье, из парты нагло выполз какой-то жук. Дунька оживилась, достала из рюкзака лупу и стала внимательно его разглядывать. Поворачивала на спину, блокировала карандашами все пути возможного побега, поднимала на книге вверх и смотрела, что он будет делать на высоте. Жук каким-то образом умудрялся ползать вверх ногами. Вдоволь наигравшись с жуком, стряхнула его в пенал, достала из рюкзака художественную книжку и погрузилась в чтение, громко хохоча в самых интересных местах.

С первого класса Дунька сидела на последней парте, одна. И не только потому, что была выше всех в классе. А ещё потому, что она, Дунька, жаловались родители, «отвлекает их детей от занятий». К одиночеству своему Дунька быстро привыкла. И в этом находила своеобразный кайф. С пацанами из класса, «тупицами и недотёпами», ей было совсем неинтересно. Любому из них она могла бы так поднадавать, что мало бы не показалось.

Первый раз это случилось ещё в первом классе. Разодрались они тогда с Колькой Ручкиным. С чего началось, сейчас уж и не помнила. Короче, открыл тот свою глотку лужёную и давай её на весь класс высмеивать. Дунька с минуту молча, в упор смотрела на него: думала, что угомонится. Но Ручкин только больше распалялся. 0бзывки вылетали из его поганого рта, как плевки с губ разъярённого верблюда. Что было делать? Пантерой сорвалась с места и с ходу, изо всех сил, ударила его кулаком в нос. И долго бы ещё катались они клубком по грязному полу класса под визги трусливых девчонок, да кто-то догадался вызвать из коридора дежурного учителя. Та, увидев окровавленное Колькино лицо, взвыла сиреной и стала растаскивать их в разные стороны. А когда ей это наконец удалось, почему-то набросилась на Дуньку:

— Ты что творишь, Цыганова?! За что ты парня так избила?!

— А пусть не обзывается, — процедила сквозь зубы Дунька. — Если ещё хоть раз своё хайло откроет — не так получит! Это я обещаю!

У учительницы, похоже, язык отнялся. Взгляд изумлённых глаз застыл, и только быстро хлопали крашеные ресницы. Но передразнивать её, как это раньше бывало, Дунька не стала. Адреналин весь вышел. С чувством исполненного долга неспешной походкой направилась к своей парте, чтобы уложить в рюкзак тетрадки и книжки. При этом держала голову так прямо, будто несла на темени наполненную доверху драгоценную чашу. Душа ликовала. Теперь и другим пацанам неповадно будет. А разбитая губа — это ерунда. На ней, как однажды выразилась мать, «всё заживает, как на собаке».

Одноклассники это усвоили и больше не задирались, предпочитая обходить её, «бузу», стороной. Что касается девчонок, откровенных ябед и подлиз, то с ними Дуньке вообще говорить было не о чем. А потому на переменах она торопилась в коридор, чтобы пообщаться со старшеклассниками. И в этом ловила драйв.

Частенько, после уроков, забежав за угол школы, просила у курильщиков хапчик. Те гоготали над её неслыханной дерзостью, но давали, приговаривая при этом: «Ну, Дунька-пердунька, молодца!» Она с заправским видом затягивалась и, как не раз видела по телевизору, картинно пускала дым через рот кольцами. Старшеклассников забавляла её отчаянная наглость. И даже на её подколки они не обижались.

«Чего хребет согнул в вопросительный знак?» — могла она кого-нибудь панибратски хлопнуть по спине. «А у тебя чего такой нос красный, как у алкоголика?» — переводила быстрый взгляд на другого. «Глядите, как у этого хмыря джинсы-то сзади отвисли, будто он в них наложил!!» — уже стараясь перекричать звонок, тыкала пальцем в сторону третьего.

И всё ей с рук сходило.

«Это ж Дунька! — ржали „старики“. — У неё не язык, а помело! Что с этой придурочной взять, кроме анализов?! Её, наверное, в детстве с печки уронили! А может, в зоне на свет зачали!»

И снова ржали. Дунька вместе с ними. Но даже пальцем Дуньку не трогали: мол, потом вони не оберёшься.

Общаясь со «стариками», Дунька значительно расширяла свой, как говорила Елена Сергеевна, «словарный запас». Её подвижный и гибкий ум ловил каждое незнакомое слово подобно впитывающей воду губке. Первой, кому она «демонстрировала» свои познания, была мать.

— Жрачку гони! У меня брюхо бунтует! Да побыстрей: одна нога здесь, другая — там!

— Господи! Где опять понахваталась?! — возмущалась мать.

…Мать в школу уже не вызывали.

Ещё в первом классе в разговоре с директором она прямо при Дуньке откровенно призналась:

— Что хотите со мной делайте! Не могу с ней справиться! Скоро, наверное, с ума сойду! Откажусь от неё — и всё! В детский дом отправлю!

На что директриса укоризненно покачала головой.

Слышать такое от матери было обидно. Дунька выпускала скопившийся в груди тугой воздух одним уголком рта.

— Вот завтра и отправь! Пусть на моей кровати твой хахаль спит!

Все возмущённые слова директрисы, как всегда, пропустила мимо ушей. А когда та наконец замолчала, Дунька, скосив в сторону матери презрительный взгляд, выпалила:

— А что она про меня всё и всем по телефону рассказывает?!

Мать не нашлась что ответить, опустила глаза в пол. Директрисе тоже, казалось, не больно-то хотелось развивать эту щекотливую тему.

— Иди, Дуня! — устало произнесла она. — Подожди маму в коридоре и подумай над своим поведением!

А что тут было думать? Мать, действительно, делала ей «рекламу» при каждом удобном случае. Всем своим подругам обрисовывала Дуньку в таком свете, что хоть сквозь землю провались. Дунька за это как-то обрезала ей телефонный провод. Мать, не заметив подвоха, продолжала в красках расписывать её, Дунькины, проделки. А потом долго дула в трубку: «Алё! Валь? Ты меня слышишь? Алё! Да что же это такое? Телефон за неуплату отключили, что ли?!»

Наконец, сообразив, в чём дело, принялась в сердцах оборванным проводом хлестать Дуньку по ногам. Дунька подняла визг, да такой пронзительный, что соседи, вроде бы привыкшие к их буйным разборкам, застучали ложками по батареям. Матери ничего не оставалось делать, как погрозить ей кулаком и прогнать в свою комнату.

Успокаивалась Дунька после таких скандалов, посмотрев свои любимые боевики на DVD-плеере. Там всё было круто. Суровые дяди жили «по понятиям», и, как она, Дунька, ничего не боялись.

Иногда Дунька жалела о том, что мать родила её девчонкой. Терпеть не могла платьев! Придя из школы, тут же натягивала на себя спортивки и футболку. Только в штанах чувствовала себя комфортно. Кукол и прочей бабской ерунды тоже терпеть не могла. Машинки ломать любила. Только ей их никто не дарил. Приходилось отбирать у дворовых малышей. Но домой со двора игрушки не приносила. Мать бы подняла такой вой! Разломанные трофеи бросала в песочнице или в подъезде.

Больше всего ей нравились мальчишеские опасные игры. Ну, например, кататься на льдинах во время весеннего ледохода. Оторвавшиеся от берега глыбы льда течением быстро гнало по реке. Старшие мальчишки бесстрашно перепрыгивали с одной льдины на другую. У Дуньки захватывало дух. Вот это драйв! Но первый опыт оказался неудачным. Два раза перепрыгнуть с льдины на льдину удалось, а на третий — осечка. Под её тяжестью ледяную глыбу неожиданно наклонило, и Дунька оказалась в воде. Хорошо, что в этом месте было не так глубоко, ей по пояс. Ободрав об острый и корявый лёд лицо и руки, выбралась на берег и со всех ног припустила домой.

В подъезде столкнулась с бабой Зоей. Та, увидев её, ахнула. У Дуньки зуб на зуб не попадал, не говоря о том, чтобы ключ в замочную скважину вставить. Баба Зоя затащила её к себе, напустила в ванну горячей воды, сняла с Дуньки мокрую одежду и велела лежать в ванне до тех пор, пока не покраснеет всё тело. А потом ещё заставила выпить какой-то горькой настойки с перцем, от которой у Дуньки перехватило дыхание. Но баба Зоя, предупреждая Дунькины истерики, грозно пообещала:

— Будешь выть — матери скажу! Она за это по головке не погладит.

Угроза бабы Зои рассказать матери была напрасной. Скрывай не скрывай — без разницы. Что, мать не заметит ссадины на лице? Руки можно ещё спрятать, а моську — как?! Видя, что Дуньке это — трын-трава, погрозила пальцем:

— Тогда «скорую» вызову, чтобы тебе уколов наставили в задницу! Пацанка ты этакая! Будешь за мальчишками таскаться — когда-нибудь голову себе проломишь! — И, сменив гнев на ужас, тихо прошептала: — А если бы под лёд ушла? Думала об этом? И не нашли бы никогда.

Дунька вскинулась:

— Баба Зоя, а откуда ты знаешь, что я на льдине каталась? Колдунья ты, что ли?!

— Да уж знаю я эти ваши забавы! — снова погрозила ей пальцем та. — В детстве и мы подобными шалостями занимались. На моих глазах одного мальчишку под лёд затянуло…

— И что?! — вытаращила на бабу Зою испуганные глаза Дунька.

Та молчала, довольная произведённым эффектом. Потом, после паузы, передразнила:

— «Что», «что»! Сколько горя у родителей было…

Дунька проглотила слюну. Глотать было больно. Но не это пугало. Представила мальчишку подо льдом. По телу снова пробежала дрожь.

Вспомнился рассказ «Полынья», который им Елена Сергеевна после уроков читала. Передёрнула плечами. Жуть просто! Наговорит баба Зоя страстей! И всё же не верить ей не могла. Умела баба Зоя что-нибудь «этакое» вытащить из закутков своей старческой памяти, что вырисовывалось в живом воображении Дуньки яркими сюжетами, которые не отпускали долгое время. Картинки эти тяжёлым грузом оседали на дне небогатого багажа Дунькиного жизненного опыта.

Будь на то её воля, осталась бы жить с бабой Зоей навсегда. И почему у неё нет бабушки? Мать говорила, что та умерла задолго до Дунькиного появления на свет от какой-то тяжёлой болезни. Кто насылает на людей всякие болячки? Спросила об этом у бабы Зои.

Та долго думала, внимательно глядя (нет, не на Дуньку!) прямо в самую Дунькину душу. Потом тихо произнесла:

— Бог! Вот кто. Так Он нас, людей, учит, когда мы живём не так, как надо.

— А откуда нам знать, как надо?! — изумилась Дунька.

— На то есть Божьи заповеди. Да только этому в школах не учат. Да и в семьях тоже. Вот и совершаем массу ошибок по своей глупости.

Дунька задумалась, прихлёбывая горячий чай с мёдом из блюдца. Чуднó!

А баба Зоя, мельком взглянув на икону Богоматери, что стояла за стеклом серванта, продолжала ворчать:

— Отлучили людей от Бога — вот и пожинаем горькие плоды. Не зря говорится: «В пустом мозгу господствует дьявол». Вот она, нынешняя молодёжь: творят что хотят, ничего и никого не боятся…

— А где твой Бог, баба Зоя? Скажи! Покажи! — упрямо допытывалась Дунька.

— Будет Он каждой букашке показываться! Больше делать Ему нечего!.. — подливая Дуньке горячего кипятка в бокал, вздохнула баба Зоя.

Дунька перевела взгляд на икону.

— Баба Зоя, а в книжках почему об этом не пишут?

— Почему не пишут? В книжках много чего полезного. Да вы книги не те читаете. Вам одна забава нужна…

— Баба Зоя, а откуда ты столько всего знаешь? У тебя ж книжек немного. Кем ты раньше работала? — догадалась она спросить.

Баба Зоя усмехнулась чему-то:

— Воспитателем детского сада. Таких, как ты, архаровцев, воспитывала, уму-разуму учила.

— Вот это да! — искренне изумилась Дунька. — А я и не знала! А ты чего мне никогда не рассказывала об этом?!

— Так ты не спрашивала! — лукаво взглянула на неё баба Зоя. — Не люблю опережать события. Говорить что-то человеку нужно тогда, когда он слышит. — И добавила какую-то непонятную фразу: — Зачем без толку стучаться в закрытые двери? Отвечать на вопросы нужно тогда, когда вопросы эти уже душу жгут.

Фраза эта — «душу жгут» впаялась в Дунькино сознание крепко-накрепко. Как точно сказано! Вопросы Дуньку действительно жгли. «Безотцовщина проклятая» занозой, острой, болезненной, застряла в Дунькиной голове. И вытащить эту занозу могла только одна баба Зоя.

— Баба Зоя, а почему меня «безотцовщиной» называют? — катая по столу пальцем хлебную крошку, спросила Дунька. — Вот и математичка туда же…

Баба Зоя только головой покачала:

— Как такое с языка-то срывается? Наверное, достаёшь ты своими проделками… — И, вздохнув, пояснила: — Никогда никого не проклинай! Бедой всему роду это обернётся. И на учительницу не обижайся. Учителя ведь не святые, тоже люди, со своими слабостями и бедами. Вот ты и попала «под руку» в такой момент. К тому же верю: ты любому голову замутишь. — И неожиданно спросила: — Отца-то своего помнишь?

Но Дунька не ответила. Отца своего она не помнила. Он где-то, конечно, был. В сказочку про аистов, которые приносят детей, Дунька давно не верила.

— Баба Зоя, а почему у тебя ни детей, ни внуков нет? — пытливо уставилась она взглядом прямо в глаза бабы Зои, чтобы та не увильнула от ответа.

— Был у меня сын… — после долгой паузы тяжело вздохнула она. — Да утонул в детстве, пока за чужими приглядывала. Так откуда ж внукам быть?

— А отец его? Ну, сына твоего?

— Не было у него отца, как вот у тебя. Бывает так. И давай не будем об этом. Горько мне вспоминать…

Но у Дуньки от «перчёных» вопросов аж в горле свербило.

— Баб Зой, а ты своих дедушку с бабушкой помнишь?

Баба Зоя задумалась:

— Бабушка умерла, когда я маленькой была. А вот деда хорошо помню. Он у меня «странным» был. После смерти бабушки из дому ушёл, странствовал по деревням и весям. Хворых людей словом лечил. Его по всей округе знали.

— Колдуном был? — прищурила свои изумлённые глаза Дунька.

— Типун тебе на язык, что не дело мелет!

— А кто ж тогда? — упорно допытывалась Дунька.

Но баба Зоя её уже не слышала, погрузилась в свои далёкие воспоминания, уносясь туманным взглядом за двойные рамы давно не мытых стёкол большого окна. Что за дурная привычка так вот надолго зависать?!

— Баб Зой, а как он словом-то лечил? Сказки рассказывал, что ли?

— Почти угадала, — медленно перевела на неё косой взгляд баба Зоя. — Он людей насквозь видел. С нескольких фраз проблему любого человека распознавал. Ведь все телесные болячки тесно связаны с нашими душевными недостатками. Начинал рассказывать больному сказки да притчи, чтобы на чужих примерах понял человек свои грехи да ошибки и, осознав, на поправку шёл. Иногда больному просто выговориться надо, в самом себе разобраться. В этом людям нынче психологи помогают. А раньше… такие вот мудрые целители, как мой дед. Добрая молва о его способностях впереди него летела, открывала перед ним двери всех домов, где беда гнездилась. И платы ни с кого не брал. Еда да ночлег — вот и вся награда.

— Баба Зоя, ну расскажи хоть одну из его сказок! Ты ведь знаешь?!

Баба Зоя хитро прищурилась:

— Одну расскажу. Жил-был один мальчишка, торопыга и зазнайка. Кто бы и что ни говорил ему — у него на всё один ответ: «Сам знаю! Сам знаю!» И вот однажды подарил ему старик сосед на день рождения плащ. И был тот плащ не простой — волшебный. Надел он на именинника этот плащ, застегнул на три пуговицы и говорит: «Сейчас я научу тебя, как им пользоваться». Но мальчишка и слушать не хочет: «Не учи, дед, учёного! Я всё сам знаю!» Взял да и расстегнул первую пуговицу. И в тот же миг оказался поднятым в воздух. Сосед ему кричит: «Слушай меня! Это ведь не простой плащ, а волшебный!» А тот знай себе орёт: «Ну и что?! Я сам всё знаю!» Расстегнул вторую пуговицу. И поднялся в воздух выше облаков. Сосед из последних сил кричит ему: «Застегни все пуговицы и опустись на землю!» А зазнайка ему: «Я сам знаю! Ты мне не указ!» Не послушал умного старика, взял да и расстегнул третью пуговицу.

И опять баба Зоя замолчала. Ну что с ней делать будешь?! Дунька от нетерпения даже губы покусывать стала. Что там с этим мальчишкой случилось?

— Баба Зоя! Да не тяни ты кота за хвост! Что дальше-то было?!

А та смеётся и большим своим животом колышет.

— Унесло его за горизонт. С тех пор никто больше его и не видел.

Дунька сморщила нос, разочарованно выпустила скопившийся в груди воздух через слегка подрагивающие губы. Дурацкая сказка! Разве можно такой сказкой кого-то вылечить? Ну вот, к примеру, она, Дунька, тоже часто говорит: «Сама знаю! Не учи учёного!» Так что с того? У них в классе почти все так говорят. Но ведь никто никуда не улетел. И рога от этого ни у кого не выросли.

Однако в душу запало…

И спорить с бабой Зоей не стала. Долго потом ещё про этого сказочника думала. И представлялся он ей лысым сутулым стариком, в истрёпанных ветром одеждах, с длинными всклокоченными волосами, седой бородой и белой осиновой палкой в руках. Отчётливо видела его большие спокойные глаза и мудрый, проницательный взгляд.

А потом мысли снова вернулись к бабе Зое. Почему у неё не было мужа? Интересно, а мамкин хахаль тоже свою семью бросил? Что они, мужики, все такие сволочи?! Хотя не все, наверное. На родительские собрания папаши, конечно, не ходят, но многие в школу на машинах приезжают и «чад» своих после уроков забирают.

Материного хахаля Дунька в глаза не видела, но любила наблюдать за тем, как та разговаривала с ним по телефону. Чтобы согнать с её подкрашенного лица улыбчивое умиление, Дунька начинала донимать Крезика, который не выносил запаха чеснока: морщась, разжёвывала во рту ядрёный зубчик и дышала в морду пуделю. Тот бегал от неё по всей квартире, а потом забивался под диван. Но Дунька выдворяла его оттуда метлой и снова дула чесночным духом в самые ноздри. Пудель с воем вырывался из её цепких рук и жался к ногам матери. Та, сделав зверское лицо, грозила Дуньке кулаком и мило извинялась в трубку: «Валерочка! У меня, кажется, суп убежал. Я тебе потом перезвоню! Ладно?»

Дунька пряталась в свою комнату и, как всегда в таких случаях, подпирала дверь стулом. «Его так Валерочкой зовёт, а меня по-всякому: и идиоткой, и хамкой, и хулиганкой!» Но копить в себе обиды Дунька не любила. Что ей, больше делать нечего?!

Её одолевали вопросы, те самые, жгучие, о которых говорила баба Зоя. Они вылетали из Дуньки, как фонтанные брызги из ненароком прорвавшегося поливочного шланга. Она задавала их всем, даже обычным прохожим. А порой бывало и так, что ей нужны были не сами ответы — забавляла реакция разных людей. Кто-то снисходительно улыбался и проходил мимо, потрепав её по шапке. Кто-то хмурил брови: «Девочка! Отстань! Спроси у родителей!»

Но кое-кого удавалось зацепить. Попавшийся на её крючок лох принимался что-то сбивчиво объяснять, но Дунька новыми вопросами загоняла человека в тупик. Прохожий приходил в замешательство, его лицо болезненно морщилось. Он сердился и ускорял шаг.

Ну вот, к примеру, пристала однажды к толстому дядьке:

— Дяденька! Вы бедный или богатый человек?

Тот прибавил шагу.

— Не клянчи, девочка! Знаю я ваши штучки-дрючки. На сигареты просишь!

Но Дунька, еле поспевая за ним, клялась:

— Нет, что вы! Мне совсем не нужны деньги! Я просто хочу знать: почему есть бедные и богатые? Если вы богатый человек, то как вам удалось стать богатым?

— Уметь надо трудиться! А вы, молодёжь, нынче трудиться не любите. Вот ты, наверное, двоечница, да?

— Почему? — искренне изумилась Дунька.

— Да у тебя это на лбу написано! Да ещё и хулиганка.

Дунька это проглотила. Дядька, как говорится, вошёл в раж. Видно, задела за живое. И разговор прерывать он не хотел. Это было ясно по тому, как он замедлил шаг и стал разговаривать уже не с Дунькой, а сам с собой:

— Плачутся на бедность свою! Лентяи просто! Работать не хотят! Стоят с протянутой рукой на каждом углу. Стыда нет! Я вот тоже с удовольствием бы у церкви на скамеечке посидел, на солнышке погрелся, чтобы от проблем голова не пухла…

— Так сядьте! — тут же с жаром посоветовала Дунька. — Кто вам не даёт?!

— Легко говорить: «Сядьте!» А кто будет за меня финансовые дела решать?! — И снова ускорил шаг. — Отстань, девочка, без тебя башка кругом идёт!

Дунька отстала и долго размышляла над тем, зачем взрослые себе эти финансовые проблемы создают? Неужели нельзя просто работать: лечить больных, учить детей, шить одежду, продавать овощи, тушить пожары? Ведь столько разных нужных и интересных профессий! Зачем всё так усложнять? Но дядька уже скрылся из виду, и вопрос так и остался открытым.

Дома Дунька начинала атаковывать вопросами пришедшую с работы мать. Но та в ответ выставляла вперёд ладонь с крепко сжатыми и поднятыми вверх пальцами: «Не приставай!», «Я устала!», «Отвали!». Рукой этой мать защищалась от Дуньки, как рыцарским щитом. Выглядело забавно. И Дунька тотчас взяла этот жест себе на вооружение. Стоило матери сделать ей замечание, как она тут же выкидывала упругую ладонь вперёд: «Отстань!», ещё один резкий выброс: «Надоело!» и — к самому лицу матери: «Устала слушать!»

Та только головой качала: «Не обезьянничай! Научись перенимать хорошее! Смотреть на тебя противно!» Но восприимчивая Дунькина натура впитывала в себя всё без разбора: слова, выражения, жесты, выхваченные из телика смешные фразы: «Кто? Кто? Конь в пальто!», «Колись! А не то урою!», «Я тебя на счётчик поставлю!». В чертогах цепкой Дунькиной памяти хранились такие запасы отработанного человеческого опыта, что мусорные контейнеры отдыхали!

Но Дунька не только перенимала у старших их богатый жизненный опыт — сама она в свою очередь тоже преподносила сверстникам лихие жизненные уроки, увлекая какой-нибудь бредовой идеей.

Однажды, ещё в старшей группе детского сада, она сагитировала ребят посмотреть, как люди женятся. Недалеко от детского сада находился Дворец бракосочетания, красивый, с колоннами. На фронтоне здания висел плакат, на котором молодой мужчина в чёрном фраке надевал на палец девушки золотое кольцо. Молодожёны смотрели друг на друга такими влюблёнными глазами! Но круче всего была фата невесты, с белыми розами, и такое же белое платье с кружевами. Ну прямо как у сказочной Снежной королевы! От этой картинки Дунька не могла оторваться. Всякий раз, когда они с мамой проходили мимо этого красивого здания, Дунькина голова инстинктивно поворачивалась в сторону постера. И левая нога при этом всё время норовила зацепиться за бетонный поребрик асфальтовой дорожки. Мама злилась, сильно дёргала её за руку и ворчала, что она, Дунька, нисколько не жалеет обувь, а денег на новые покупки в семье нет. Дуньку это не волновало. Новые вещи она не любила. А вот остановиться и посмотреть на такое необыкновенное праздничное зрелище, как свадьба, — этого ей страсть как хотелось!

Ведь, к сожалению, самое интересное в жизни и достойное внимания Дуньке не удавалось запечатлеть полностью — всё какими-то урывками.

Но мама никак не соглашалась останавливаться. На Дунькино канюченье она не реагировала, на вопросы не отвечала, знай тащила за руку мимо. Лицо при этом у неё серело, становилось каким-то застывшим и неживым. Вот тогда и вызрела у Дуньки в голове затея уговорить ребят их старшей группы посмотреть на свадьбу во время прогулки.

Под железным забором детсада они сделали подкоп в таком месте, которое надёжно было скрыто от бдительных взоров воспитателей, — за деревянной горкой, на которую любила залезать одна малышня. Земля в этом месте была рыхлой. Выкопать яму детским совочком и утрамбовать её каблуками не составляло большого труда.

Дождавшись того момента, когда воспитатели уселись на скамейку, чтобы, как говорила баба Зоя, «почесать языки», Дунькины приятели один за другим пролезли под забором и, оказавшись на свободе, со всех ног помчались к свадебному кортежу. Открыв рты, наблюдали за тем, как жених и невеста чинно спускались по красной ковровой дорожке с крыльца Дворца, как зачем-то их обсыпали лепестками роз, какими-то зёрнами, как они целовались! (К поцелуям Дунька относилась с брезгливостью. Зачем слюнявить друг другу рот?!) Самым интересным был момент с голубями, которых выпускали жених с невестой. Голуби, серебристый и белый, долго кружили в небе, а нарядные гости хлопали в ладоши. Какая-то тётка сунула им, ребятам, в руки по красному цветку и велела «поздравить молодых», что они и сделали запросто, без лишних уговоров. За это каждый получил по конфете, не какой-нибудь сосучей, а шоколадной.

И всё бы хорошо, но тут прибежала запыхавшаяся воспитательница с заплаканными глазами. Схватив Дуньку за шиворот (почему-то только её одну), потащила к детскому саду. Гости ухмылялись и перешёптывались, кивая головами в их сторону. Дунька дёргалась, пытаясь вырваться из рук ошалевшей воспитательницы. Зачем было разыгрывать весь этот спектакль? Ведь жених с невестой уже и так садились в свои разукрашенные лентами машины. А значит, и они спокойно сами бы вернулись обратно на площадку. Любят эти взрослые устраивать бурю в стакане воды!

И хоть событие это случилось давно, когда Дунька ещё шепелявила из-за отсутствия нижних зубов, оно запечатлелось в её памяти как чудесный праздник. Хотелось поскорее вырасти, чтобы и у неё была такая же свадьба, с белым платьем, розами и голубями. Но титьки почему-то совсем не хотели расти, как ни старалась она есть хлебные корки, про которые однажды доверительно рассказала ей баба Зоя. И только сейчас, в четвёртом классе, сморщенные соски начали наконец чуть припухать. Она любила разглядывать их в зеркале платяного шкафа. Как-то раз мать застукала её за этим постыдным занятием и укоризненно покачала головой:

— Лучше бы у тебя ума прибавлялось!

— Ты мне лифчик купи, а?! — рассмешила маму Дунька, хотя, если честно, просила об этом на полном серьёзе.

— Рано тебе об этом думать. Подрасти ещё немного.

— А ты… в каком классе стала лифчики носить? — не могла успокоиться Дунька.

— Классе… в восьмом, — пожала плечами мать.

Дунька сделала кислое лицо. Ни фига себе! Пять лет ждать! А с другой стороны, как говорит баба Зоя, «время летит». Ведь только недавно сидела на плечах будущего выпускника школы и давала звонок на свой первый в жизни урок. А потом взяла да и повесила бантик с колокольчиком ему на ухо, позабавив всю школу такой весёлой шуткой.

И вот уже очередная школьная весна. Всё чаще в большие окна школы заглядывает солнце. И Дуньке не хочется сидеть в душном классе. Она начала прогуливать уроки. От этого, конечно, никто не страдал. Елена Сергеевна не замечала, а может, только делала вид, что не замечает её отсутствия. По крайней мере, разборок из-за этого она не устраивала. А Дунька во время прогулянных уроков повадилась заглядывать в учительскую. Если там никого не было, тягала с чайного стола печенье и конфеты.

Однажды, просунув голову в приоткрытую дверь, увидела у расписания молоденькую географичку, которая преподавала в старших классах. Та стояла к ней спиной. А на столе красовалась ваза с румяными яблоками. Дунька прошмыгнула в комнату, тихонько подошла к столу. Выбрала самое большое и красное яблоко и принялась его грызть. Заинтересовавшись журналом, с обложки которого ей улыбалась накрашенная девица, Дунька присела на диван, а потом по-барски развалилась на нём, прямо в кроссовках.

Почуяв наконец чьё-то присутствие, учительница резко повернулась и подняла крик:

— Ты что вытворяешь?! — От возмущения у неё даже очки запотели. — Ну-ка марш отсюда!

— Яблока, что ли, жаль?! — сделав наивный вид, встала с дивана Дунька.

— Замолчи сейчас же! И убирайся вон!

Такого Дунька простить не могла. Размахнувшись, швырнула огрызком прямо в лицо учительнице. Та опешила. И пока приходила в себя от сковавшего её шока, Дунька, состроив ей рожицу, благополучно скрылась за дверью.

На следующий день в школу пришёл мужик в полицейской форме. Заглянув в класс, строго спросил:

— Цыганова кто будет?

Все головы разом повернулись в Дунькину сторону. Он понял. Подошёл к Дунькиной парте и крепко взял её за запястье.

— Пойдём-ка к директору! На тебя в полицию заявление пришло.

Руки у мужика были как железные клещи. Его мощный бульдожий лоб нависал над маленькими и колкими рачьими глазками.

Дунька не препиралась. Поняла, что «дело пахнет керосином» и визжать, как она это делала раньше, бесполезно. С самым независимым видом она прошла к выходу, размахивая свободной рукой, как во время приятной прогулки. Да ещё стала громко приговаривать на ходу:

Мы с приятелем вдвоём

Замечательно живём!

Мы такие с ним друзья —

Куда он, туда и я!

Однако суровый дядька даже бровью не повёл.

В кабинете полицейский рассказал директрисе о заявлении на ученицу Цыганову, что она, мол, занимается воровством… Дунька стояла уткнувшись лицом в угол, между шкафом и стенкой. Но не успел полицейский договорить, как она взорвалась:

— Чего-о-о?! Спятил, что ли?! Чего я украла-то?!

— Яблоки в учительской! — отчеканил тот.

— Я не крала, просто взяла, — невозмутимо пояснила Дунька.

— Но ведь взяла без спроса? — нахмурил мужик свои сросшиеся на переносице брови.

— А кого я должна была спрашивать? — не сдавалась Дунька.

— Учительницу, что находилась в этой же комнате.

— Так она ко мне спиной стояла! — победоносно рассмеялась Дунька.

— Дурочку из себя не строй, ладно?! — зарокотал голос полицейского. — Заявление — дело серьёзное. — И крепко сжал Дунькино плечо. — За своё поведение в колонию можешь угодить!

— Напугал! — стряхнула его тяжёлую руку со своего плеча Дунька.

— Напугал не напугал, а отвечать за свои выходки когда-то придётся, — металлическим голосом подытожил тот. — Много за тобой грехов накопилось. Как ты могла ударить учительницу по лицу?!

— Да не била я её! — завопила Дунька. — Я вообще к ней близко не подходила. Чего она врёт?!

— Врёшь ты! Взяла и бросила яблоко в лицо взрослому человеку. Чуть очки ей не разбила.

— Не яблоко, а огрызок! — поправила Дунька. — И очки не разбились, а просто упали на пол!

— Короче, — сурово произнёс полицейский, — слушай меня внимательно. За такие проделки придётся отвечать! Ставим тебя на учёт в детскую комнату полиции. Поняла?! И теперь заглядывать в школу я буду частенько. Услышу ещё что-нибудь о твоих «подвигах» — пеняй на себя. Цацкаться с тобой никто не будет. Примем жёсткие меры!

Светлана Павловна не произнесла ни слова, словно воды в рот набрала. Лицо у неё было каменное.

— А теперь иди! — скомандовал полицейский. — И то, что я тебе сказал, заруби на своём сопливом носу. Ясно?!

Дунька на всякий случай шмыгнула носом. Почему сопливый-то? И, гордо подняв голову, с напускным достоинством важно вышла из кабинета.

Но долго по этому поводу не переживала. Успокоили старшеклассники, с которыми поделилась своим ЧП.

— Не дрейфь, Дунька! Не имеют они права за яблоки на тебя дело заводить. К тому же это, скорее всего, был муж географички. Вот и дал тебе пугу! А ты уж и в штаны наложила!

Дунька облегчённо вздохнула:

— А чего мне бояться? Мне всё равно где жить! Колонией меня уже пугали!

И пошла в столовую. В очереди стояла какая-то незнакомая ей тётка, с лицом до того наивным, что смотреть противно. И опять «щёлкнуло»! Оттолкнув локтем в сторону второклассника, что стоял в очереди за тёткой, Дунька пристроилась за её широкой спиной и легонько тронула за рукав.

— Тётенька! Купи мне, пожалуйста, сосиски с пюре. Я так кушать хочу! А мама меня дома не кормит. У неё денег нет.

«Тётенька» застыла в растерянности. Глаза у неё округлились, как у совы, чучело которой Дунька видела в кабинете биологии. Потом посмотрела на кассиршу. Но та отвела взгляд в сторону, не желая ввязываться в знакомую ей ситуацию. Воспользовавшись этим, Дунька изобразила такой жалкий вид и с такой мольбой заглянула прямо в глаза женщине, что сердце у той дрогнуло.

— Ну… хорошо. Может, ещё чего-нибудь хочешь?

— Булочку с маком и компот, если, конечно, не жалко… — пролепетала Дунька. И губы у неё опустились, как у Пьеро.

— А где твои родители работают? — почему-то спросила тётка.

— Папы у меня нет. Он в тюрьме, — всхлипнула Дунька. — А мама на инвалидности! — нагло врала она.

Тётка «рассиропилась». Долго вздыхала, качая головой. А Дунька уже поспешно расправлялась с сосисками. Когда, облизывая губы, выскочила из-за стола, услышала резкий голос кассирши:

— А ну-ка, вруша, убери за собой тарелки!

На что Дунька вдарила ей по первое число:

— А ты на что?! За что вам деньги платят?! Совсем обленились! — и, утерев рукавом сладкий рот, кривляясь, стала рифмовать:

Тут кассирша мне: «Платите!»

А я ей: «Не заплачу!»

«В отделение хотите?»

Отвечаю: «Да, хочу!»

— По тебе, хабалке, полиция давно плачет! — чуть не в голос заорали две поварихи, наблюдая за этой сценой из окошка раздачи.

И им состроила рожицу, задирая пальцами одной руки нос вверх и оттягивая при этом другой рукой щёки вниз. Знала, что смешно получается. Не раз перед зеркалом тренировалась. Кто научил, уж и не помнила. Потом, передразнивая их, упёрлась руками в бока:

К сожалению, бывает,

Что милицией пугают

Непослушных малышей.

Как вам, взрослые, не стыдно?

Тьфу! Противно и обидно!

…В столовой вытворяла она ещё и не такое. Однажды удачно подставила подножку первокласснику, который нёс на подносе обед к столу. Тот растянулся в полный рост. Тарелки вдребезги, еда растеклась по полу. Кто-то из взрослых схватил её за шиворот и потащил в кабинет завуча. В ответ на все вопросы Дунька хранила партизанское молчание.

— Ты зачем это сделала? — допытывалась завуч, прямо-таки впившись пальцами в Дунькин локоть.

Дунька пожала плечами. Интересная! Дурацкий вопрос. Лучше бы тушь, что размазалась под глазами, вытерла. Вон губы-то как в гузку свела.

А та не унималась:

— Ты это сделала нарочно?

Дунька хлопала длинными ресницами и злорадно молчала. Неужели завуч и правда сомневается? Неужели думает, что такое можно сделать случайно?

— Ты что, садистка? Тебе хорошо, когда другому больно?! — продолжала орать та.

Дунька, прикинувшись дурочкой, опять пожала плечами. При чём здесь «садистка»? Что, она пытала кого-нибудь? Или иглы под ногти загоняла? Подумаешь, какой-то сопляк растянулся на полу! Ну а суп и пюре с пола техничка уберёт. Зато ребят позабавила. Вон как в кулак фыркали все. И другим неповадно будет. Пусть расступаются, когда она, Дунька Цыганова, идёт. А этот шкет пёр как танк со своим подносом!

Завуч погрозилась написать замечание в дневник. Вот напугала! Да у неё, Дуньки, уже не дневник, а «книга отзывов». Оценок не видно. Все страницы красной пастой исчирканы, и всё с восклицательными знаками. Будто мать в её рюкзаке рыться будет. Больно ей нужно! У неё другим голова забита: как бы Дуньку на выходные к бабе Зое сбагрить да к хахалю своему убежать.

Бабе Зое Дунька не вредила. И с бабой Зоей Дуньке было всегда интересно. Та ей всё про свою жизнь рассказывала. А сколько она знала пословиц и поговорок! У неё даже такая книжка была: «Пословицы и поговорки». Оставаясь у бабы Зои на ночлег, Дунька любила разбирать эти пословицы перед сном. И баба Зоя не уставала их комментировать. Дунька любила разрывать эти пословицы и переделывать на свой лад, например: «Не плюй в колодец — вылетит, не поймаешь!» Или: «Тише едешь — дело мастера боится». Баба Зоя всегда от души хохотала над этими её каламбурами. И соглашалась, что в этом есть своя логика.

Дунька могла слушать бабу Зою часами. И всегда беспрекословно выполняла всё, о чём та просила, лишь бы баба Зоя, не прерываясь, рассказывала дальше. И полы ей в кухне вымоет, и грязную посуду после ужина, и постель за собой уберёт. Когда баба Зоя об этом матери рассказывала, та не верила. Это было видно по её удивлённым глазам.

— И она вам не хамит? Не отговаривается? — изумлённо взлетали вверх её тоненькие брови.

— Ещё чего! — улыбалась баба Зоя. — Скажешь тоже! С чего это вдруг она будет мне хамить? Правда, Дуняша? — ласково гладила она Дуньку по голове.

Дунька исподтишка показывала матери язык и корчила рожи: мол, что, наелась?

— Убери свою лопату! — легонько щёлкала её рукой по губам мать. И говорила бабе Зое: — Вы, Зоя Филипповна, пожалуй, единственный человек, от которого я слышу добрые слова в адрес этой хулиганки.

— Ну, не знаю, — качала головой та. — Ребёнок как ребёнок. Многое и от нас, взрослых, зависит.

А потом в жизни Дуньки появился отчим. Валерка, как она и в глаза, и за глаза называла его, был мужиком сильным и красивым. Войдя к ним в квартиру, дружелюбно протянул ей руку:

— Давай, Дуняша, знакомиться. Меня зовут дядя Валера. Я буду жить с вами. Буду тебе вместо отца.

Но Дунька руку ему не подала, демонстративно спрятала её за спину. Презрительно скривив губы, сурово взглянула на мать. Лицо у той было напряжённым и бледным. И даже мышца под глазом нервно дёргалась. На помощь пришёл Валерка, стал снимать с матери пальто. Будто сама она этого делать не умела. Дунька прошила спину матери вопросом:

— А чего ты меня не спросила? Может, я не хочу, чтобы с нами жил какой-то чужой мужик! Или ему жить негде?!

Мать и Валерка многозначительно переглянулись.

— Вот что, Дуня, — вместо матери твёрдым голосом заявил ей Валерка, — мы люди взрослые, сами приняли это решение. И ссориться с нами тебе не советую!

— А я не тебя спрашиваю! — огрызнулась Дунька. — Пусть она ответит! У неё что, язык отсох?!

— Дуня! Прекрати!! — вдруг обрела голос мать.

Валерка прижал палец к губам:

— Ш-ш-ш! А ну-ка, девочки мои, не ссорьтесь! Что за шум и гам тут подняли? Мужчина — главный в доме. С сегодняшнего дня будете слушаться меня! — И крепко взял Дуньку за руку. — Не хочешь доброго разговора — иди в свою комнату и делай уроки. Пошли, Раечка, на кухню. Что-то я проголодался.

Дунька посмотрела на свою руку, на которой отпечатались следы от его цепких пальцев, и впервые растерялась, не зная, что же ей делать дальше. Это нужно было, как говорят пацаны, «обмозговать». Дунька плюхнулась на постель поверх одеяла и задумалась. Ничего хорошего события эти не предвещали. Плясать под её, Дунькину, дудку этот Валерка вряд ли будет.

Перед ужином мать заглянула в её комнату.

— Дуняша! Ужинать! Твои любимые оладьи со сметаной.

Дунька скользнула по ней равнодушным взглядом, но даже не пошевелилась. Слышала, как мать с Валеркой о чём-то беспечно болтали. Из кухни доносился аппетитный аромат. Она поднялась, зачем-то потёрла ладони и решительно пошла на кухню.

— Приятного аппетита! — дружески улыбаясь, подмигнул ей Валерка.

Дуньку даже передёрнуло. Ишь ты, хозяин нашёлся! С нарочитой брезгливостью взглянув на пышные поджаристые оладьи, небрежно, одним махом руки, скинула тарелку со стола. Та разлетелась на осколки. По полу разбрызгалась сметана. Жаль, что Крезика нет. Он бы тотчас слизал всю эту вкуснотищу. Но долго сожалеть о румяных оладьях не пришлось. Валерка побагровел, тяжело поднялся и больно схватил её за ухо. Дунька подняла такой крик, что соседи снова застучали по батареям. Но отчима это не тронуло.

— Би-ти-е определяет сознание! — изрёк по слогам он какую-то дурацкую фразу, суть которой Дунька сначала и не поняла. — Нотации я тебе читать не буду, — продолжая выкручивать ей ухо, спокойно говорил он. — Ты — взрослая девчонка и понимаешь, что вести себя так непозволительно. Просто… дерьмо в тебе кипит! С собой не можешь справиться. Я тебе в этом буду помогать. Если ещё раз сделаешь что-нибудь подобное — уши оборву. И за это меня никто не осудит. Ты уже всех достала!

— Отпусти! — как резаная орала Дунька.

Но отчим был спокоен, как танк.

— Я хочу от тебя услышать, что делать так ты больше не будешь.

— Буду! — билась в истерике она. — Убирайся из нашей квартиры!

— Издеваться над мамой я тебе больше не позволю! — всё так же спокойно продолжал он. — Я её люблю. И в обиду никому не дам. Понятно?!

Но ухо отпустил. И Дунька, голодная, со злыми слезами на щеках, убежала в свою комнату. Впервые за всю свою жизнь от обиды Дунька рыдала. Её просто душили слёзы. Зачем матери этот мужик? Ведь им было так хорошо вдвоём! Вернее, ей, Дуньке. Так зачем мать притащила его к ним в дом?! И теперь этот тип ещё распускает свои лапищи!

Свою власть над матерью она почувствовала уже в четыре года, когда впервые в порыве какой-то непонятной даже себе самой ярости ударила мать по лицу за то, что та заставляла её учиться зашнуровывать кроссовки, а Дунька, протягивая ей ногу, капризно кричала: «Не хочу сама! Хочу, чтобы ты!» И снова замахнулась. Мать в сердцах схватила ремень и стала хлестать её по голому заду. Дунька вырвалась из её рук и, как кошка, ловко взобралась на подоконник. Окно было открыто. Мать метнулась к ней, но Дунька отчаянно завизжала: «Не подходи! А то я прыгну! Слышишь?! Не подходи!» Мать замерла. Со слезами стала умолять: «Дунечка! Доченька! Прости меня, прости! Я никогда не буду тебя бить! Иди ко мне!»

Они жили на четвёртом этаже. Дунька посмотрела вниз и от страха закрыла глаза. В ту же минуту оказалась в маминых ласковых руках. Та осыпáла её поцелуями, обливая горючими слезами. А у Дуньки млела душа от своей победы. Ей так понравилось мамино бессилие, её испуганные глаза, что она стала этим пользоваться, заставляя потакать своим капризам.

Но, как выразилась однажды баба Зоя, теперь «отошла коту масленица».

…Мысли снова вернулись к мамашиному хахалю. Как быть в такой ситуации, Дунька не знала. Но на всякий случай решила вести себя тише.

Отчима она просто игнорировала. И глаз на него не поднимала. С матерью разговаривала только в случае крайней необходимости, сухо, односложно, без эмоций. А в школе снова забавлялась всякими умопомрачительными проделками.

На физкультуре с ходу залезла на шведскую стенку и оттуда плевала на всех жёваной бумагой. Учительница, Нина Афанасьевна, попыталась дотянуться до неё, но Дунька отбрыкивалась ногами. А стащить Дуньку за ногу учительница побоялась. Дунька понимала её опасения: вдруг ученица упадёт да сломает себе руку? Учитель за всех в ответе. Зачем ей такие проблемы? И Дунька продолжала висеть на перекладинах. Жевать бумагу больше не могла: слюней не хватало. Стала просто глазеть на одноклассников, как они кувыркались, играли в баскетбол, прыгали в длину. Высмеивала тех, кто делал это неуклюже. И снова дневник пестрил замечаниями.

Всё бы ничего, но Валерка взял моду рыться в её рюкзаке. Вот он-то и прочитал в дневнике сообщение о том, что родителей приглашают на родительское собрание, а Цыгановых — вместе с дочерью. Когда он спросил об этом Дуньку, та не поверила. Но Валерка поднёс дневник к самому её носу:

— Прочти сама! И собирайся. У мамы голова болит. Так что отдуваться за тебя придётся мне.

— А я не пойду! — выкрикнула ему в лицо Дунька.

— Испугалась?! — усмехнулся он. — Что же ты так! Надо уметь отвечать за свои поступки. Или ты хочешь, чтобы все родители вместе с учительницей к нам в квартиру заявились?

— Что они, придурошные? — бравадно хохотнула Дунька.

Но вдруг посерьёзнела. А что? Вдруг и правда заявятся?

Валерка, словно прочитав её мысли, подтвердил:

— Такое запросто может быть. А кстати, что натворить-то успела?

Он спросил её так доверительно, что Дунька только горько вздохнула:

— Не знаю…

— А ты вспомни. Это важно, — тихо попросил он. — Мне ведь надо знать, как, от кого и от чего тебя защищать. — Дунька подозрительно покосилась на него. «Защищать?!» Смеётся он, что ли? Не похоже. Карие глаза были серьёзными. А отчим тем временем не отступал: — Ну, давай, давай, вспоминай!

Дунька закинула голову, словно ответ должен был прилететь откуда-то сверху.

— Может, за то, что учительнице по пению светящуюся ленту на юбку сзади прилепила…

Валерка делано вскинул брови.

— Это зачем?!

Дунька пожала плечами:

— Взрослые мальчишки подговорили. У неё на юбке разрез чуть не до самой… Ну, короче, ты понял… — почему-то впервые смутилась она. — Знаешь, она какая кривляка! Над ней все старшеклассники смеются…

— А тебе-то она что плохого сделала?

— Мне? Ничего! Я так, для хохмы. Эта лента, как хвостик, за ней волочилась. Вот смеху было! Парни говорили, что она в учительской рыдала.

— А ты любишь, когда люди из-за тебя плачут, да?

— Подумаешь, плачут! — хмыкнула Дунька. — А тебе-то что её так жалко?

— Знаешь, Дуня, — посмотрел на неё задумчиво Валерка, — глупая ты ещё. На вид взрослая девчонка, а рассуждаешь, как пятилетняя. Не в лесу ведь — среди людей живёшь, а уважать их не научилась. И жизнь тебя будет уму-разуму учить суровыми тумаками. Если честно, в какой-то степени я тебя понимаю. И некоторые качества в тебе мне даже нравятся.

— Ха-ха-ха! — притворно схватилась за живот Дунька. — Не свисти! Так я тебе и поверила! — И снова давай переделанной классикой щеголять:

Ни дома, ни в школе,

Нигде, ничему —

Не верю я вам!

Никому! Никому!

— Не ёрничай! — оборвал Валерка. — Я серьёзно. И кончай прикрываться своими частушками! И к месту и не к месту…

Но Дуньку не сразу остановишь.

— Давай, дальше заливай! Вешай мне лапшу на уши — мои уши выдержат!

И тут Валерка разозлился:

— Хотя… мне всё равно: веришь ты мне или не веришь! Об одном прошу: при людях зови меня дядей Валерой — я втрое старше тебя. Мы ведь с тобой идём туда, где будут определять твою дальнейшую судьбу и где мне предстоит отстаивать честь нашей семьи.

Таких слов Дунька ещё ни от кого не слышала. Интересно, как он это будет делать? А сама тем временем всё-таки одевалась.

— И вот что ещё, — снова тихо произнёс Валерка, — на собрании сиди тихо, язык за зубами держи, ладно? Я человек новый, может, они ко мне прислушаются.

Дунька издала губами не очень приличный звук, оставив просьбу Валерки без комментариев.

До школы шли молча. Старшеклассники, что толпились на крыльце, увидев рядом с Дунькой Валерку, перекинулись сдержанными смешками в их адрес и скорчили многозначительную мину, что означало: «Ну, Дунька, какую ты крышу себе отхватила!» Дуньке это потрафило.

При виде Валерки смуглое лицо Елены Сергеевны залилось краской. Видно, не ожидала увидеть Дуньку, да ещё с мужчиной. На собрания в школу обычно ходили только мамаши. Чтобы спрятаться от любопытных взглядов, Дунька с отчимом сели на галёрку, на Дунькино место.

Мало-помалу класс начал заполняться родителями. Сначала Елена Сергеевна говорила про успеваемость. Дунька заскучала и от нечего делать стала упоённо ковырять пальцем в носу. В двоечницах она не числилась. Валерка легонько ударил её по руке, брезгливо скривил губы. Она в ответ стукнула его по колену. Но Елена Сергеевна, уткнувшись в журнал, этого не видела. Никакой похвалы в свой адрес Дунька не услышала, хоть пятёрки за проверочные работы у неё точняк были. Ну а потом… началось!..

— Как вы заметили, — бросила в их сторону умильный взгляд Елена Сергеевна, — я пригласила на родительское собрание Дуню Цыганову. Нам всем вместе нужно с ней поговорить. Ведёт себя ученица, прямо скажем, неадекватно, и на уроках, и на переменах. Это бросает тень на наш классный коллектив, мешает ребятам получать прочные знания.

Все головы разом повернулись в их сторону. На женских лицах читалось разное: любопытство, возмущение, ехидство, равнодушие, а на некоторых… даже кокетство. Мамаша Гальки Сорокиной вон как мило Валерке заулыбалась и сразу давай рукой причёску поправлять, будто перед ответственной фотосессией.

Оценивающе, будто жениха себе выбирала, взглянула на отчима мамаша Лизки Капраловой. Мужик, конечно, Валерка видный, подтянутый, серьёзный. Что уж там говорить? За неё, Дуньку, явно волнуется. Вон как подрагивают кончики пальцев. На женщин глаз не поднимает. Напряжённо вслушивается в голос Елены Сергеевны. А та между тем неуверенно как-то продолжала:

— Знаю, что дети дома всё рассказывают и вы в курсе всех наших классных чепэ. В детали углубляться не будем. Хотелось бы услышать ваше мнение.

На какое-то время в классе воцарилась гнетущая тишина. «Как перед грозой! — мелькнуло в голове у Дуньки. — Нет! Перед бурей!!! Интересно, кто первым бросит камень? И как Валерка будет эти камни отбивать?!»

Тон наступлению задала мамаша Кольки Ручкина, толстая и горластая, как и сам Колька.

— Сколько можно в классе терпеть эту Цыганову, её обезьяньи проделки?! Как ни придёт сын домой, только про неё и рассказывает. Она ведь никого и ни во что не ставит! Уж и полицию вызывали, и к психиатру водили, а уж про директора школы я и не говорю! Какие знания получат наши дети в таком аду?! Это ведь не девочка, а какое-то исчадие ада! Одно её имя — Дунька — уже давно стало нарицательным! Как можно её считать нормальной?! Давайте напишем коллективное заявление в ГУНО от имени родительского собрания. Пусть её переводят в другую школу! Мы настрадались — хватит, пусть другие с ней мучаются!

Дунька смотрела, как Колькина мамаша брызгала слюной во все стороны, и невольно брезгливо кривила нос. Её мамка никогда так не делает, даже когда кричит на неё. И если уж она, Дунька, обезьяна, то Колькина мамаша… самая настоящая свинья! И что это она имеет в виду, говоря про какое-то «имя нарицательное»?

Потом голос подала мать Вики Воробьёвой. Прежде чем открыть рот, она, как и мамаша Сорокиной, кокетливо передёрнула плечами, поправила рукой красиво уложенные волосы и откашлялась. Что-то сейчас зачирикает? Ей птичья фамилия явно подходила. Не то что её Вике! Тоже мне воробушек, хомяк скорее. В школьное платье еле влезает, а спортивки чуть не лопаются на ней.

— …давно всем известно! Я поддерживаю это предложение. Цыганова не только мешает классу, но и подаёт дурной пример как мальчикам, так и девочкам, — продолжала Викина мамаша. — И потому в будущем у нас могут быть с детьми большие проблемы. Если ей всё дозволено, почему другим этого нельзя?! Сейчас наши дети ещё маленькие, но не за горами трудный подростковый возраст. А дурной пример, как вы знаете, заразителен. Я тоже за то, чтобы перевести Цыганову в другую школу или даже в специализированный интернат.

Дунька смотрела на Воробьёву-старшую, как на больную. «Дурной пример заразителен», «специализированный интернат»…

Вспомнилось, как в первом классе Вика пригласила её, Дуньку, к себе домой. Мать их вместе тогда даже на порог не пустила. При одном виде Дуньки зрачки её превратились в два пулемётных дула. И сколько Вика ни канючила: «Мамочка! Мы только в куклы поиграем! Потом всё за собой приберём, я обещаю!» — мать держала крепкую оборону. А Вика, надув и без того полные щёки, лепетала: «Маме не нравится наша дружба. Она боится, что я от тебя плохому научусь».

Дунька и в голову не взяла. Сплюнула в сторону. Подумаешь! На улице ей было даже интереснее. И куклы эти ей даром не нужны. Пусть с ними Вика нянчится.

И вот оно, продолжение: «… не за горами трудный подростковый возраст». И она, видите ли, тоже за то, чтобы её, Дуньку Цыганову, перевели в другую школу.

— Конечно! — будто вступив с ней, Дунькой, в спор, подхватила мамаша Вовки Ершова, маленького и вредного, всё делающего исподтишка. — Есть же школы для трудных подростков. Может быть, там ей мозги вправят! — И легонько толкнула локтем родительницу ябеды Лизки Капраловой: мол, что молчишь? Поддержи!

Та вздрогнула, проворно стряхнув с себя равнодушную дрёму, и заверещала:

— Да! Да! Надо что-то делать! Девочку необходимо изолировать. Всё, что она творит, — творит совершенно осознанно! И в этом вся беда. Вряд ли с возрастом она поумнеет. Тут, видно, наследственность, от которой избавиться трудно…

И стала растерянно крутить головой, ища поддержки у молчащих родителей. Те задвигались, зашептались, одним словом, «активизировались». И понеслось!..

За полчаса их обличительных речей Дунька наслушалась про себя такого, что даже спина взмокла, зачесалась. Взглянула на Валерку. У того скулы напряглись, желваки бегают. А сам смотрит в стол и вертит в руках ручку. До того довертел, что ручка сломалась и потекла. Руки у Валерки вымазались синей пастой. Он сердито чертыхнулся. То ли из-за пасты, то ли из-за того, что услышал. Откинул ручку в сторону, достал носовой платок и стал оттирать им грязные пальцы. Дунька наблюдала за ним с нескрываемым презрением. Талдычил: «честь семьи», «честь семьи», а у самого руки дрожат. Защитник нашёлся! Интересно, как он после собрания будет с ней разбираться? Бить? Вряд ли! Нотации читать? Не похоже!

И тут Валерка встал.

— Разрешите мне сказать несколько слов! — Все лица снова разом повернулись в его сторону. — Я, так сказать, новоиспечённый отец Дуни Цыгановой. Всё, что здесь вы говорили, возможно, правда. Но дети наши взрослеют, умнеют, понимают свои ошибки и… меняются в лучшую сторону.

В классе раздался явно несогласный ропот. И по мимике, жестам Дуньке сразу стало понятно, кто есть кто.

За первой партой, чуть сгорбившись, сидела мать Светки Тимохиной. Копия Светки. Та так же спину горбатит и нос морщит.

Рядом с ней — мамаша Гальки Сорокиной, с такой же гладкой физиономией. Наверное, тоже, как и Галька, вся правильная и во всех отношениях примерная.

А эта-то «дама с Амстердама» кто? Сидит за партой Юрки Блохина, по прозвищу Блоха. Но на Юрку совсем не похожа: прямо день и ночь. Тот рыжий, вечно сопливый, а эта тётка красивая, стройная, с накрашенными губами и ногтями. И волосы чёрные, блестящие, как затвердевший гудрон. Может, Юрка не в мать, а в отца пошёл?

Ехидно захихикала в кулак мамаша Таньки Фроловой. До Дунькиного уха донеслись её слова:

— Сегодня есть он, этот «новоиспечённый», а завтра его как ветром сдует! И девчонка озлобится ещё больше, будет за это всем мстить!

Надменно тянула нос кверху мамаша Борьки Ефимова.

Тьфу на них! Чего от них ждать! А Валерка-то что? Украдкой снова взглянула на своего «новоиспечённого».

— Женщины, милые! Выискивать только отрицательные стороны в человеке мы все горазды. А ведь Дуняша — умная девочка. И хоть бы кто когда-нибудь её похвалил! А ведь в ней, как в каждом человеке, есть и хорошие качества. Так почему всякий раз мы говорим только о плохих? Вы не даёте ей возможности стать лучше! Вы не верите в это! А зря! Уверяю вас, что больше о поведении Дуни Цыгановой нам с вами говорить в таком тоне не придётся. Я за неё ручаюсь. И говорю это вам со всею ответственностью!

Класс онемел! Все взгляды устремились на учительницу. А та непонятно почему улыбалась. С неподдельным интересом смотрела на Валерку и была, как видно, с ним согласна.

— Ну, в общем, ситуация в семье Цыгановых теперь, конечно, изменилась, — откашлявшись, обвела она всех серьёзным взглядом. — Я думаю, что где-то вы правы, — кивнула она в сторону Валерки, не зная, как его назвать. — Хотелось бы, конечно, услышать, что сама Дуня скажет…

Валерка заговорщицки подмигнул Дуньке: мол, не подведи. Но Дунька молчала, словно язык проглотила. И снова все выжидающие взгляды прямо-таки вонзились в неё. В другой бы раз Дунька отбила их крепко сжатыми кукишами. Но сейчас они с Валеркой, как он выразился, «отстаивали честь семьи». И отчим, почувствовав её состояние, уже спешил на помощь, подсказывал, подталкивая к действию:

— Скажи, Дуняша, ты ведь всё поняла, правда?!

И в голосе столько участия и откровенной мольбы! У Дуньки всё сжалось внутри. Не от страха, не от обиды. Это было что-то другое, не совсем ей понятное. Она кивнула и, закрыв лицо руками, стремительно выскочила из класса. Стало себя жалко. Правильно им Валерка сказал про то, что никто никогда её не хвалил. А ведь за прошлый диктант пятёрку получила только она и Генка Зябликов. И контрольную по математике, между прочим, не многие на четвёрку написали.

Других заслуг в себе больше не нашла. Какие он там в ней ещё «хорошие качества» обнаружил? Спросить бы… да стыдно!

К скамейке подошли двое из девятого «Б». Длинноносый Дятел и Вовка, по прозвищу Шмыга. Вовку прозвали Шмыгой из-за дурной привычки шмыгать носом. По шмыганью его можно было узнать издалека. Чего около школы вечером околачиваются?

— Что, Дунька, с тебя предки стружку снимали? — сплюнул под ноги Дятел.

— У позорного столба стояла? — насмешливо подхватил Шмыга. — На, перекури это дело! — и услужливо протянул ей свой обслюнявленный хапчик.

— Отвали! — сильно пнула его ногой под коленку Дунька.

Тот взвыл и схватил её за волосы. Не успела Дунька заорать, как на крыльцо выскочил Валерка. Да так с ходу дал по шее обидчику, что тот взвыл ещё громче.

— Что ты, мужик, умом тронулся?! Больно ведь! — и выругался матом.

— Вали отсюда! А не то добавлю! — прорычал Валерка. — Попробуй тронь её хоть пальцем! Со мной будешь дело иметь! — И крепко взял Дуньку за руку. — Быстро домой! Мать ждёт.

Руку Дунька не вырывала. Пусть те хмыри видят, что это им не хухры-мухры, — Валерка за неё любому по соплям надаёт! А Валерка тем временем шутливо толкнул её локтем в бок:

— А где ж стихи? Почему не слышно рифмоплётства? Или ничего больше в твоей копилке не осталось?

Дунька даже остановилась. Нормально! Ну держись, раз напросился!

За поступок благородный

Все его благодарят.

— Попросите что угодно,

Дайте нам любой наряд!

Ну а он? А он в ответ:

— Что вы? Что вы? Нет-нет-нет!

Мне не нужно ничего!

Я задаром спас его!

Валерка чуть не подавился. А потом картинно развёл руками:

— Ну даёшь! Тут ты далековато ускакала от Михалкова. Это ведь из «Дяди Стёпы»?

— А ты что, все эти стихи тоже наизусть знаешь? — удивилась Дунька.

— Куда уж мне до тебя! — приобнял её за плечи Валерка. — К тому же я ведь давно из детского возраста вышел. Но произведения этого писателя раньше тоже любил.

Матери про собрание отчим ничего рассказывать не стал. От её пытливого взгляда отмахнулся. И вообще, на эту тему больше не говорили. Телика не включали, спать легли раньше обычного. Чтобы забыть про собрание, Дунька взяла в руки книгу. Но отвлечься от тяжёлых мыслей Гарри Поттер не помог. Перед глазами мелькали рассерженные лица взрослых. И тело начинало гореть, как от ожогов крапивой, когда в памяти всплывали жёсткие фразы: «какое-то исчадие ада!», «изолировать от класса», «это ведь обезьяна, не девочка!». И эти подрагивающие пальцы Валерки…

И даже ночью приснилось это гадкое собрание. Только теперь жалили не словами — со всех сторон тянулись к ней скрюченные в злобе пальцы. Вот-вот вцепятся в волосы, до крови расцарапают лицо ногтями! Дунька истошно закричала и проснулась. Села на постели, слизывая с губ солёные слёзы. В комнату вбежал Валерка. Осторожно уложил её в постель, сел рядом, стал ласково гладить по волосам.

— Успокойся, девочка моя! Это плохой сон. Никто тебя не тронет. Я всегда буду рядом. Ты мне веришь?

Дунька кивнула. И так не хотелось, чтобы отчим уходил. Двумя руками обхватила его локоть. А он продолжал убаюкивать её словами:

— Вот окончишь школу и выучишься на врача. Будешь людей спасать. Ты ведь, я знаю, крови не боишься. И тогда все увидят, какая ты умная, добрая и способная девочка, Евдокия Цыганова…

— Евдокией меня никто никогда не зовёт! — всё ещё хлюпая носом, сказала Дунька.

— Тебя так будут все величать, когда вырастешь. Не веришь? У кого хочешь спроси.

У Дуньки сразу слёзы испарились. А что? Клёво! И никакая она не «Дунька-пердунька» и не «Дунька с трудоднями», как обзывали её дворовые ребята, а… Евдокия!! Впечатляет! Зря она на мать обижалась: «Зачем ты меня Дунькой назвала?! Ни у кого в классе такого дурацкого имени нет! Только у меня! Как насмешка! Как дразнилка!» На что мать ответила как-то уж больно витиевато: «Имя у тебя, действительно, редкое. Но не в нём суть. Дело в отношении людей к тебе. К любому, даже к самому красивому имени можно злую обзывку приклеить. Ну, вот я, например, тебя ведь не Дунькой, а Дуняшей зову». Ну, завернула! Хотя… вообще-то правильно.

— А знаешь, что означает твоё имя? — лукаво улыбнулся ей Валерка.

— Не-а!

— Евдокия — по-гречески значит «славная». Ты ведь у нас славная, правда?

Дунькины губы тронула стыдливая улыбка.

— Знаешь, а я ещё и Цыгановой не хочу быть! — поддавшись какому-то порыву, прошептала она.

У Валерки округлились глаза.

— Так давай сменим фамилию! Возьми мою. Будешь не Цыганова, а Любимова. Кстати, — поднял он вверх указательный палец, — отличная идея! И жить начнёшь с чистого листа.

— Как это? — запилькала длинными ресницами Дунька.

— А вот так! Была Дунька Цыганова с её вечными проказами, да вся вышла! И теперь есть Евдокия Любимова, которая умеет людей уважать. А значит, её тоже все любить и уважать будут! Каково? А?!

Дунька съёжилась, насупилась, исподлобья взглянула на Валерку: что она, людей не уважает?!

Валерка спохватился:

— Не обижайся. Но ведь было же такое? Иначе бы на собрании столько упрёков не прозвучало. Давай правде смотреть в глаза. Ну, например, урок идёт, а ты шумишь, ребятам слушать мешаешь. Значит, ты их не уважаешь. Так?

— А за что их уважать?! — вскинула голову и снова распрямила плечи Дунька.

— О-о-о! — протянул Валерка. — Как всё запущено! А это уже высший пилотаж зазнайства! В классе, значит, кроме твоей особы, достойных ребят нет? Знаешь, это уже даже не зазнайство, а гремучая гордыня! И гордыню эту из себя ты, Дуняша, должна калёным железом выжигать!

Дунька фыркнула. Сказанул тоже! Но в голове засело.

А Валерка продолжал:

— Окружающий мир, девочка моя, относится к человеку так, как он сам относится к окружающему миру. Вспомни мудрую народную пословицу: «Как аукнется — так и откликнется». Это факт!

Дунька скривилась. Во замудрил! «Окружающий мир», «окружающий мир»! И это глупое правило: «Людей надо любить, уважать». Каждый день об этом в школе долдонят. И он туда же!

Будто прочитав её мысли, Валерка решил пояснить примером:

— Как думаешь, почему у тебя в классе друзей нет?

— Нужны они мне, как собаке пятая нога! — тут же отбила глупый вопрос Дунька.

— Во даёшь! — покачал головой отчим. — Изолировать себя от общества хочешь? Добровольно в невидимую клетку засесть?

Ну к чему он это?! В какую «клетку»? Однако мысль пошла «гулять по буеракам». А что? Друзей-то, действительно, нет. Вовка Ершов с Колькой Ручкиным — друганы не разлей вода. И в школу, и из школы вместе идут. А что им? Живут в одном доме. Танька Фролова с Викой Воробьёвой — опять же: на каждой перемене шушукаются. В выходные друг у дружки даже ночуют, Танька как-то хвасталась. Хотя, казалось бы, что между ними общего? Вместе выглядят как корова с телёнком. Вика высокая, толстая, краснощёкая, а Танька как заморыш какой. Дунь на неё — зашатается. Стоит только кому-нибудь из мальчишек её плечом задеть, сразу кричит: «Вика! А что он меня?!» Та сразу, телесами колыхая, бежит на помощь, за обидчиком вдогонку… Юрка Блохин с Борькой Ефимовым как два брата-акробата. С первого класса за одной партой сидят и на физкультуре в шеренге рядом. Каждый пирожок, каждый бублик у них пополам. Если у одного конфета за левой щекой, то у другого — за правой. Оказывается, в классе и правда почти все по парам.

Душа заныла. Но долго унывать Дунька не привыкла. Подумаешь! Зато среди старшеклассников она своя в доску. Хотя… кто из них её друг? Посмеются, позубоскалят над ней всей тусовкой — и только! Когда со льдины в воду соскользнула, кто к ней на помощь пришёл? Крикнул кто-то: «Во Цыганиха дура! Купаться надумала в ледяной воде!» И если бы сама не выкарабкалась, никто бы не помог. И от этого воспоминания даже во рту горько стало.

Мысленно представила класс. Пробовала как-то со Светкой Тимохиной подружиться. Та вроде ничего девка. По крайней мере, от неё, Дуньки, нос не воротит. Но к Светке липнет Галька Сорокина. А та вся «паинька», до тошноты. И подлиза. На каждой перемене возле учительского стола крутится. На всех уроках прямо в рот Елене Сергеевне смотрит.

Из груди у Дуньки вырвался тяжёлый вздох. Где ж их, друзей-то, найти?! Хорошо Валерке говорить: «Все будут тебя любить, уважать. А мы с мамой будем тобой гордиться!» В одном он, конечно, прав: вот вырастет она, выучится на врача и будет всем людям помогать здоровье править. Первых, конечно, маму с бабой Зоей вылечит. У мамы часто голова болит. А у бабы Зои, по её словам, вообще «живого места нет». Валерка, конечно, в её услугах нуждаться не будет. Он здоров как бык. По утрам зарядку делает, в парке бегает, водой холодной обливается. Сила воли ещё та. Им с мамой на него остаётся только удивляться. Но на них он не давит. Говорит, что для всякого полезного дела человек должен сам созреть, иначе толку не будет. Мать уже с ним на лыжах по выходным ходит кататься. Великое достижение! Раньше на такое ей, как сказала бы баба Зоя, «не сподобиться было».

И опять Валеркин вопрос по поводу друзей красным светом замигал в голове. Почему у неё ни брата, ни сестры нет? Вон у Лизки Капраловой старший брат в девятом классе учится. Тронь кто Лизку — такую расправу учинит, мало не покажется. И во дворе, стоит ей только пискнуть, он словно из-под земли вырастает. А у Саньки Забродина четверо братьев, каждый на год старше другого. Зачем ему друзья, когда у них семейная тусовка? Друг за друга горой!

Дунька закрыла глаза. Отчим, осторожно укрыв её одеялом, на цыпочках вышел из комнаты.

…К присутствию в их семье отчима Дунька стала постепенно привыкать. Были в этом и свои плюсы.

Во-первых, мать стала меньше ругаться и ворчать. Замечания теперь Дуньке делал Валерка. Но звучали они не так, как бывало у матери, — без упрёка и раздражения, словно он рассуждал сам с собой. Ну, например: «Сейчас ужинать будем. Игрушки со стола надо бы убрать». Или: «Кто ещё не успел вымыть руки перед обедом? Встаньте в очередь за мной!» Или: «Давайте посчитаемся, кому сегодня посуду после ужина мыть!» Всё, о чём он говорил, относилось не только к Дуньке, а ко всем членам семьи, в том числе и к нему самому. Правда, по имени Дунька к нему по-прежнему не обращалась. Все вопросы начинались с «ты»: «Ты пойдёшь?», «Ты будешь?», «Тебе надо?». А когда говорила что-то про него матери, называла его не «Валерка», а «Он».

Во-вторых, благодаря Валерке всё чаще в доме появлялись разные вкусняшки, а у неё, Дуньки, — новые шмотки. На день рождения Валерка подарил ей мобильный телефон и предложил пригласить на обед друзей. Но от этой сомнительной идеи Дунька отбрыкалась. И даже обиделась. Знает ведь, что нет у неё никаких друзей. Не Дятла ведь со Шмыгой будешь в гости звать! К тому же в последнее время они стали Дунькой пренебрегать, гнать от своей шоблы.

А случилось это вот по какой причине. Дятел велел ей стащить у отчима из кошелька тысячу рублей, как он выразился, «на мелкие расходы».

Но Дунька покрутила у виска пальцем: мол, ты что, рехнулся? Дятел стал наезжать, но пацаны остановили: «Брось ты, Дятел, с ней связываться! Зачем тебе лишние проблемы? Её отчим — мужик безбашенный! Тут же прибежит разборки чинить! Он у неё даже на родительские собрания ходит!» Зло сплюнув в её сторону, Дятел отступил. Но процедил сквозь зубы: «Брысь отсюда!» Дунька поняла: отныне доступ к их тусовкам ей заказан. И поначалу даже скисла.

Но долго грустить по этому поводу ей не пришлось. Как раз в этот день в класс вместе с Еленой Сергеевной вошёл какой-то бородатый мужик в толстенных очках.

— Дети! Сегодня у нас в гостях детский писатель, — натянув на лицо умильную улыбку, стала представлять его Елена Сергеевна.

— А разве они не все умерли?! — громко зевнув, спросила Дунька.

Учительница смущённо взглянула на писателя. Но тот не стушевался, ощерил в улыбке щербатый рот. А класс загоготал.

— А зачем тебе борода? Ты ж не старый! — атаковала вопросами Дунька.

— Возраст — дело относительное. И всё же я немного старше вас, милая девушка. И попросил бы обращаться ко мне на «вы».

Замечание Дунька проглотила. «Милой девушкой» её ещё никто не называл. Стала внимательно слушать бородатого. Говорил он складно. Особенно запало в душу то, что чтение, оказывается, развивает речь. И если ему можно верить, то «хорошо развитая речь — залог успеха в осуществлении всех жизненных планов». Дунька даже слегка присвистнула. Нормально! Планов у неё было столько!.. И речь «неразвитой» не назовёшь. По крайней мере, за словом в карман никогда не лезла, потому что читала больше всех в классе. И покосилась на Федьку Журавлёва, который был толстым и неуклюжим, словно кукла надувная, и толком двух слов связать не мог. Начнёшь слушать его — уши вянут. Как у Елены Сергеевны на него терпения хватает?! Примеры-то он решает хорошо. А вот мнение своё высказать не может. Никто и никогда в классе его до конца не выслушивает. Махнут рукой: «Заткнись, Журавль! Не тяни резину!»

Между тем «званый гость» уже рассказывал про свои книжки. Повесть, написанная от лица бездомной собаки, заинтриговала. Откуда он знает, что у собаки на уме? Говорит, рассказ можно написать от любого лица, хоть от уличного фонаря. Главное — удачно войти в образ персонажа. А что? Надо будет попробовать. И, не поднимая руки, с места громко спросила:

— А я писателем смогу стать?

— Конечно, — подтвердил писатель. — Только научитесь, милая девушка, людей уважать. Вот я, например, на творческих встречах даже к первоклассникам на «вы» обращаюсь. И в маленьком человеке нужно видеть личность. Я уже не говорю о тех, кто старше и, значит, умнее, мудрее, опытнее. У писателя должен быть хорошо развит внутренний мир. Ведь он, посредством художественного творчества, несёт людям свет нравственных знаний. А чтобы что-то кому-то давать — надо иметь!

Ну, тут он уж больно мудрёно загнул! И всё из той же оперы: «людей уважать». Что бы ещё такое спросить? Намотала на палец кончик волос завязанного на затылке в пучок хвоста, задумалась.

— А вы в школе хорошо учились?

Удивлённые лица одноклассников разом повернулись в её сторону. Слух резануло вырвавшееся из её уст такое непривычное «вы». И даже у Елены Сергеевны брови поползли вверх. А что тут такого?! Она что, дурнее паровоза?

Писатель смешно почесал в бороде:

— Честно признаться? Всякое бывало. В отличники никогда не стремился. Но и ниже четвёрки опускаться себе не позволял. Я вообще-то врач по профессии. А писать стал, когда сыну три года исполнилось. Сначала для него сказки придумывал, а потом записывать стал. Стихами с детства балуюсь. Все мысли, что в голову приходили, зарифмовывал. С вами такое не случалось?

Кому это он? Ей, что ли? Из-за толстых очков не видно, на кого смотрит. На всякий случай пожала плечами. А тут и звонок прозвенел. Ребята все к писателю рванули за автографом. Но он на пустых бумажках подписываться не стал. И правильно сделал. Вдруг кто-нибудь смешную рожицу под его автографом нарисует, и это будет означать: «Да, это рожица моя».

…А на другой день произошло событие, которое перевернуло всю Дунькину жизнь и окончательно отодвинуло ссору со старшеклассниками на задний план. К ним в класс директриса привела новенького. Он был выше всех парней. И даже выше самой Дуньки. Она сначала подумала, что это какой-то второгодник. Но ни на разгильдяя, ни на тупицу тот не походил. Одет и подстрижен был опрятно. Не толстый, но какой-то сбитый весь. На уроках отвечал толково, что Дунька оценила с первых же фраз. Посадили его с отличницей Викой Воробьёвой. Дунька не сводила с новенького глаз. Звали его Русланом. Русланов в классе не было. К Вике он относился по-джентльменски: то поднимет ей уроненную на пол ручку, то поможет надеть рюкзак, то шепнёт на ухо ответ на какой-нибудь вопрос учительницы. Дуньке надоело на это смотреть. Она принялась, как раньше, повторять фразы Елены Сергеевны. И тут произошло такое!.. Новенький вдруг резко повернулся к ней.

— Ты что, в классе вместо попугая?! — произнёс это не шёпотом, а громко, на весь класс. Да ещё с такой чёткой дикцией!

Класс замер. Не ожидали от новенького такой прыти. И даже Дунька впервые не нашлась что ответить, только с шипением выпустила воздух через раздутые губы. Но бормотать перестала. Весь день бросала на новенького гневные взгляды. Подхалим! Откуда только и взялся такой?!

Чтобы обратить на себя внимание новенького, стала вредить Воробьёвой. То банты ей на косах, проходя мимо, распустит, то на тетрадке рожицу нарисует, то карандаши по полу разбросает. А на уроке, как только учительница к доске отвернулась, вскочила и ткнула Воробьёву в спину циркулем. Та вскрикнула и в слёзы. Елена Сергеевна головой крутит, пытаясь понять, что произошло, а новенький опять на Дуньку набросился.

— И чего тебе, Цыганова, неймётся?! — возмутился он. — Вике же больно!

Надо же, рыцарь нашёлся! Влюбился он в эту толстуху, что ли?!

А новенький учительнице:

— Елена Сергеевна! У Цыгановой что, руки чешутся? А если ей самой в бок циркулем ткнуть?! — И снова на неё, Дуньку, зло так глянул: — Ну и вредина ты, пакостишь и пакостишь! Случайно, не в цыганском таборе родилась?! Наверное, и воровать умеешь?!

— Руслан! — тут уж урезонила его Елена Сергеевна. — Думай, что говоришь!

— А что она урок слушать мешает?! Ведёт себя как дикая! Ей бы в зоопарке жить! Или в Африке на пальме сидеть!

У Дуньки все слова куда-то попрятались. Ищет в голове, что бы этакое сказать в ответ, и не находит. И понимает, что впала в какой-то ступор. Такого с ней ещё не бывало! А Елена Сергеевна, легонько постучав по столу рукой, спокойно стала продолжать урок. Но Дунька её не слушала. В мыслях был такой хаос — словами не передать! Что он там про воровство-то?.. Воруют — это когда берут что-то тайно ото всех. А она, Дунька, берёт всё, что ей нужно, у всех на виду. Захочет булочку с изюмом — возьмёт в столовой с общего подноса. А что, если у неё денег нет, а есть хочется?

С неделю Дунька ходила сама не своя. Баба Зоя бы сказала: «Тише воды, ниже травы». И только на уроках точила спину новенького презрительным взглядом. Однако как ни настраивала себя против Руслана, отвращения к нему не чувствовала. Наоборот, ловила себя на том, что разглядывает его. Заметила, что у него необычный затылок… с двумя макушками. И волосы не торчат во все стороны, как у многих мальчишек, а лежат красивыми волнами. Спохватившись, нагоняла на себя злость: противный этот новенький! Весь класс против неё настроил! Мальчишки раньше ей с радостью подхихикивали. А теперь головы отвернули, в партах дырки глазами сверлят. И девчонки у виска пальцем крутят. Умницы нашлись! Бойкот ей решили устроить? Плевать на них! С высокой вышки, без передышки! И уткнулась носом в книжку. Но буквы злорадно плясали перед глазами, как чёрные букашки. И никаких образных картинок в голове, как это было раньше, не вырисовывалось. В ушах отголоском всё звучало обидное: «Случайно, не в цыганском таборе родилась?! Наверное, и воровать умеешь?»

Пробовала приставать к кому-нибудь из ребят с разговором, но от неё отворачивались, игнорировали. Все, как один! Даже Светка Тимохина!

На переменках Дунька сидела в одиночестве на подоконнике и горевала. Старшеклассники, проходя мимо, бросали в её сторону подколки: «Что, Дунька, приуныла? Проказы растеряла? Как в твоём таборе дела?» Дурная мысль насчёт цыганского рода-племени каким-то образом успела заполонить всё школьное пространство. И это было выше её сил.

Со звонком плелась в класс, что-то бормоча себе под нос, но сидеть на уроке не могла. Не переставая пилила спину Руслана ненавистным взглядом. Только ему это как слону дробина. С открытым ртом слушает Елену Сергеевну. Вот бы ему в рот пельменем запустить, как в том фильме — «Ночь перед Рождеством». А из головы не выходили слова новенького про… табор. Скоро все «цыганкой» дразнить будут!

И в конце концов Дунька не выдержала: какая-то сила подхватила её, заставила вскочить, метнуться к выходу. «Сами вы цыгане!» — выкрикнула она, пнув ногой дверь. Пулей пролетела мимо изумлённого охранника и в одном школьном платье, в сменной обуви, перепрыгивая через лужи с раскисшей снежной кашей, помчалась домой.

Почувствовала, как замёрзла, только у двери своей квартиры. Зуб на зуб не попадал. На беду, ещё и ключ в замке застрял. Ни туда ни сюда не вертится. Хоть плачь! Все и всё — против неё! До крови кусала губы. Что делать? К бабе Зое сейчас звонить ей не хотелось. Да и что расскажешь?!

Наконец замок открылся. На Дуньку пахнуло теплом квартиры. Плюхнулась на кровать и дала волю злым слезам.

Пришедший на обед Валерка тотчас почуял неладное. Заглянув в её комнату, спросил:

— Ты что, Дуняша, так рано? И никак плачешь? Что случилось? Кому по шее надавать?!

— Никому! — отвернула заплаканное лицо к стенке Дунька.

— А где у тебя пальто, сапоги, рюкзак? — допытывался отчим, с изумлением разглядывая её вымокшие до колен колготки. — Ты никак в одних сменных туфлях домой прибежала?!

Пытал он её своими вопросами долго. И по голове гладил, и мокрые пятки щекотал. Дунька не выдержала щекотки, сквозь слёзы улыбнулась.

— Давай, давай, рассказывай, — ласково уговаривал отчим. — Только мне одному, и по секрету. А я — могила! Никому не расскажу и разборок без твоего на то решения чинить не буду. Зуб даю!

И Дунька «раскололась».

Часа через два после ухода отчима на работу в дверь позвонила Елена Сергеевна. В руках она держала Дунькино пальто, сапоги, рюкзак. А за ней стоял… новенький!

— Ты, Дуня, меня извини, — виновато отворачивая лицо в сторону, начал он, — сорвалось с языка. Рассердился на тебя за твои проделки.

Дунька молчала. Да и что тут скажешь? Такого поворота она не ожидала.

А Руслан вдруг предложил:

— Хочешь, я тебя научу планшетом пользоваться?

— У меня его нет, — пробормотала Дунька и опустила голову.

— На моём поучишься! — поспешно стал доставать из рюкзака планшет Руслан.

Елена Сергеевна, обняв их за плечи, заторопилась:

— Вы, ребята, поиграйте без меня, ладно? Мне сына на приём к врачу отвести надо.

А когда за учительницей закрылась дверь, Руслан стал раздеваться. Потом, властно взяв Дуньку за руку, скомандовал:

— Пошли в твою комнату!

А у Дуньки язык отнялся. Молчала и послушно, как малолетняя, шла за ним. Будто не он к ней, а она к нему в гости пришла. Все приятные события свалились на Дуньку разом и так неожиданно, что она снова вошла в ступор. Однако всё, что объяснял ей Руслан по поводу планшета, усваивала с такой лёгкостью, словно всю жизнь за компьютером сидела. Хотя никакого компьютера у них в доме не было. Мать как-то с премии хотела купить, да потом передумала. «Будешь в интернетовской помойке целыми сутками рыться! Я тебя знаю!»

Руслана её способности удивили.

— Во даёшь! На лету всё схватываешь! Ну и голова! А мне твой отец сказал, что у тебя ни планшета, ни компьютера пока нет! Но пообещал, что скоро купит.

Дунька чуть слюной не подавилась.

— Никакой он мне не отец! — наконец прорезался у неё дар речи. — А зачем он в школу приходил?! — в ужасе прошептала она. — Он что-нибудь говорил?!

— Не-е-ет! — с удивлением протянул новенький. — Он за твоими вещами пришёл. А Елена Сергеевна сказала, что мы сами отнесём. Вот и всё! А что?!

Дунька облегчённо вздохнула и промолчала. Короче, как любит говорить Валерка, «тему закрыли». А планшет — великая сила! И себя фотографировали, и музыку слушали, и на видео друг друга снимали. У Дуньки из головы не выходило: неужели Валерка и правда купит ей такой же? А ещё очень хотелось дружить с Русланом! Но ведь не скажешь первой: «Ты со мной, а не с Викой Воробьёвой дружи!» Дунька искоса поглядывала на новенького.

— А родители у тебя кто? — внезапно спросила она.

Он в упор удивлённо взглянул на неё:

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… — стушевалась она, — кем работают?

— Мама — врач, папа преподаёт в университете. А что?

— Ничего, просто… — многозначительно пожала плечами Дунька. А в голове пронеслось: «Так и думала: профессорский сынок!»

Ей очень хотелось хотя бы мысленно «подняться на цыпочки», но этого не получалось. Руслан был не то чтобы примерным, образцово-показательным, как Галька Сорокина, у которой эта «примерность» прямо на лбу написана. Он был каким-то… каким-то не таким… как все. И нужное слово было трудно подыскать.

Интересно, пошёл бы он на льдинах кататься? Вряд ли. Сказал бы: «Я не сумасшедший. И жизнью своей, какой-то глупости ради, рисковать не собираюсь!» И никто бы не стал его подначивать: «А что? Слабо?!» Любопытно, а кем Валерка работает? Краем уха слышала, что мать расспрашивала его о каких-то спасательных мероприятиях. Но Дунька сделала вид, что ей безразлично: кого там он спасает и что такое МЧС. А теперь в голове засело. Надо будет поинтересоваться…

Вечером за ужином Валерка начал разговор первым:

— А неплохой этот парень, Руслан. Я хотел одежду твою забрать, а он мне говорит: «Я сам отнесу! Это я Дуняшу обидел! Извиниться хочу!»

Дунька подозрительно взглянула на него. Кто же всё-таки врёт: Руслан или Валерка? Скорее всего — Валерка! Никогда Руслан её «Дуняшей» не называл! Это только они с матерью… «Цыгановой» — ещё может быть. Мать вон тоже головой крутит, не знает, как трюки Валеркины воспринимать. А впрочем, ей-то, Дуньке, какая разница? И лучше обо всём этом, что в школе произошло, не вспоминать. Баба Зоя говорит, что неприятные моменты в памяти хранить нельзя. Каждый человек на своих ошибках учится. Не было бы ошибок, не прибавлялось бы и ума.

А всё-таки хорошо, что у них теперь Валерка есть!

Будто прочитав её мысли, отчим вдруг лукаво улыбнулся и подмигнул ей:

— Ты что на нас так хитро поглядываешь?

— Знаете, чего я хочу? — не задумываясь, выпалила Дунька.

— Чего? — в один голос спросили мать с Валеркой.

— Братика! — решительно произнесла она.

— Легко! Сделаем! — со всей серьёзностью тут же пообещал Валерка.

А мать смутилась, покраснела и быстро сменила тему разговора:

— Сходила бы после ужина к бабе Зое. Она вроде как приболела. Может, чем помочь надо?

Дунька тут же вскочила и, накинув на плечи вязаную кофту, побежала к двери.

— Чаю-то попей! — крикнула ей мать вдогонку.

— У бабы Зои попью!

— Тогда конфеты в серванте возьми. Нельзя с пустыми руками в гости ходить!

Дунька крутанулась на пятках, схватила коробку конфет, вафли, что были положены матерью на холодильник, и — снова к выходу.

Баба Зоя, открыв ей дверь, по-детски бурно обрадовалась, щёки у неё на лице стали похожи на тугие яблочки.

— Ой, Дунюшка! Как ты повзрослела! Давно уж не виделись…

Пили чай с плюшками, беседовали, как взрослые.

— Как отчим-то твой? Не обижает?

— Не-а! Он так-то ничего мужик. Мобильник мне подарил. И вроде даже планшет обещал купить… Баба Зоя, а может, он и есть мой папа? — неуверенно спросила она.

Баба Зоя даже поперхнулась. Откашлявшись, пожала плечами.

— Кто его знает! В жизни всякое бывает. Вообще-то в характерах у вас много общего. Он, как и ты, — крепкий орешек. Судя по рассказам твоей мамы, тоже ничего не боится. — И озадачила встречным вопросом: — А как ты его зовёшь?

— А никак! — отмахнулась Дунька.

— Негоже это! — покачала головой баба Зоя. — Уж если не «папой», так хоть «дядей Валерой» зови. Обидно человеку без имени быть. Раньше, бывало, если кого не уважали, по имени не называли, а просто говорили: «Ты бы сходил…», «Ты бы сделал…», «Ты бы помог…». И потом это «Тыбы» прозвищем становилось: «Тыбы» — да и всё тут. А ведь любит он вас с мамой…

Дунька ничего не ответила, только плечами пожала. В общем-то баба Зоя, как всегда, права. Только как себя пересилить? Привыкла уже. И лучше бы, конечно, не «дядей», а «папой» звать. Представила себе это — и в груди от радости что-то затрепыхалось, будто мотылёк какой внутри крылышками замахал.

— Ну а что за мальчик к тебе в гости приходил? — хитро взглянула на неё баба Зоя.

Дунька свела губы в дудочку, кокетливо склонила голову набок. Ох уж эта баба Зоя! Через стенку видит, что ли? Но доверительный разговор обрывать не хотелось.

— Да это новенький наш. Мы с ним дружим.

Сказала и залилась краской. Враньё ведь!

Вдруг Руслан к ней больше и не подойдёт?

— А чего ж покраснела так? — не унималась баба Зоя. — Хороший парень? Нравится тебе?

Дунька кивнула:

— Он не такой, как другие мальчишки. За девчонок заступается. Его все в классе любят. Он — умный. И сильнее всех.

— На такого равняться надо, — рассудительно произнесла баба Зоя. — Бывают такие люди… лидерные.

Но мусолить щекотливую эту тему Дуньке больше не захотелось. Душу жгли очень важные для неё сейчас вопросы.

— Баба Зоя, а ты во сколько лет в первый раз влюбилась?

Спросила и так притихла, что стало слышно, как старинные настенные часы с кукушкой и тяжёлыми гирями в виде еловых шишек отсчитывали секунды. Дуньке казалось, прошла уже целая вечность, а баба Зоя всё молчала. Хоть бы кукушка выглянула, что ли! Ведь уже ровно три часа! Но и та, видно, проспала. Дунька первой решила нарушить молчание. С самой обольстительной улыбкой показывая на часы, прошептала:

И вздохнула баба Зоя:

«Как же мне не горевать!

Из моих часов кукушка

Перестала куковать…»

Баба Зоя находчивость её оценила, потрепала по голове.

— Когда я впервые влюбилась, спрашиваешь? Да лет в четырнадцать. Это вы теперь скороспелые. А нам про любовь думать было некогда. Сызмальства родителям помогали: и деревья пилили, и в огороде грядки пололи, и за скотиной ухаживали, и с младшими братьями-сёстрами нянчились.

Рассказывала баба Зоя медленно, с такими длинными паузами, будто испытывала Дунькино терпение. Но торопить её Дунька не решалась: характерец ещё тот. Может вообще замолчать и потом слова от неё не добьёшься.

— Как-то раз корову в обед пошла доить, на уденье, значит… — словно с трудом вытягивала из памяти баба Зоя. — А пастуха в этот день подменял его сын. Они в соседней деревне жили. То да сё — разговорились. И стали по вечерам у речки встречаться. Помню, бывало, возьмёт он меня за руку, спрашивает что-то, а я молчу. От неги язык отнимался. Глупо так улыбаюсь. И чувствую, что ноги ватными делаются и тело силу теряет, будто кто из меня весь дух высосал…

Баба Зоя замолчала и уставилась на картину, где был изображён пастушок с дудочкой, а в стороне, на берегу лесного озера, паслось стадо…

— Баба Зоя, баба Зоя, — затормошила её Дунька, — а дальше-то что?!

— А что дальше? — не сразу вернулась из далёких воспоминаний баба Зоя. — В армию его забрали. Он на четыре года старше меня был. А я в шестнадцать лет уж замуж выскочила. Не по годам рослая да телом спелая была. Не дождалась, значит…

— А он? Он-то что? Когда из армии пришёл? — не унималась Дунька. От волнения в горле у неё разом пересохло.

— В город уехал — работу искать. Женился потом… — почему-то вздохнула баба Зоя. — Первая любовь — она, Дунюшка, зыбкая очень.

Редко когда случается, что со школьной скамьи — да на всю жизнь. Но чувства эти, сильные и чистые, надолго в память врезаются…

Сердце у Дуньки ёкнуло. Вот и она при виде Руслана в какой-то ступор входит. И у неё, как у бабы Зои, язык отнимается и в душе что-то оттаивает. Может, и она, Дунька, влюбилась?! Только этого не хватало!

Взглянула на бабу Зою и поняла, что больше ничего на эту тему из той сегодня не выжмешь. Она уже и телевизор включила. Сейчас начнутся её сериалы. Тяжело вздохнув, Дунька участливо предложила:

— Баба Зоя, давай я тебе чем-нибудь помогу?

Та обрадовалась:

— Сходи-ка, Дунюшка, в магазин, хлеба да молока купи, ладно? Сердце у меня последние дни что-то сильно болит. Тяжело стало по лестнице подниматься. А ещё, если сумка в руке, на каждой лестничной площадке привал делать приходится.

Зажав в кулаке деньги, что ей дала баба Зоя, Дунька опрометью метнулась домой. Быстро оделась и крикнула матери, которая хлопотала в кухне:

— Я — в магазин! Надо бабе Зое молока и хлеба купить!

Уже закрывая дверь, услышала:

— Там дядя Валера. С ним вместе возвращайся!

…На город наползали сумерки. Их подгонял свежий мартовский ветер. Подмораживало. Лужи затянулись прозрачным слоем тонкого льда и звонко хрустели под сапогами. На обочинах дороги лежал стромбовавшийся снег, весь в разводах чёрной мазутной грязи. Возле стволов деревьев уже оттаяла земля, от неё исходил дурманящий запах весны. А у Дуньки на душе уже вовсю расцветало лето.

Как-то подслушала разговор Валерки с мамой. Он обещал, что в отпуск они все втроём полетят к морю. И не куда-нибудь, а в Египет! Душа у Дуньки возликовала. Про Египет она читала: там даже зимой жара под тридцать градусов. На самолёте Дунька никогда не летала, но слышала, как Вика Воробьёва хвасталась: мол, в самолёте даже кормят и сока можно пить на халяву сколько душеньке угодно. И море там не Чёрное, а Красное. Почему его так назвали — никто из ребят не знал. А Дунька знала, потому что где-то однажды вычитала: там, в Египте, в древние века какие-то бои шли. И красным море было от крови.

Но благостные мечты сменились тревогой. Возле магазина ошивались Дятел со Шмыгой. Заметив взрослых парней, Дунька приостановилась. Встреча с ними не сулила ничего хорошего. И Дунька хотела незаметно прошмыгнуть в магазин. Но парни её окликнули:

— Эй, Дунька! Греби сюда! Дело есть!

Дунька остановилась.

— Что встала как вкопанная? Иди!

Сила привычки взяла верх. Независимой вихляющей походкой подошла ближе.

— Ты никак с баблом? В кои-то веки? Наследство получила? — с кривой усмешкой спросил Дятел.

— А вам-то что? — дерзко ответила Дунька.

— У нас на сигареты не хватает. Выручай! — почему-то с опаской оглядываясь по сторонам, вкрадчиво попросил Шмыга.

— У меня лишних нет. Только на хлеб да молоко, — честно призналась Дунька, а в груди тревожно застучал железный молоточек.

— Ишь, как заговорила! — осуждающе подмигнул Шмыге Дятел. — Сколько наших хапчиков на халяву скурила! А теперь завоображала?

Не успела Дунька и глазом моргнуть, как парни, подхватив её под руки, потащили к мусорным контейнерам, подальше от людских глаз. Шмыга, закрутив ей руку за спину, стал ногтем давить на запястье, чтобы разжать Дунькин кулак.

— Не мои деньги! Баба Зоя, соседка наша, дала на хлеб и молоко! — умоляла их Дунька. — Честно говорю, болеет она! В магазин сходить просила!

Но парни и слушать не хотели. Шмыга ломал ей пальцы. Дунька прибегла к спасительному приёму — что есть мочи завизжала, пронзительно и громко. Но Дятел зажал ей рот своей грязной ручищей. Дунька стала задыхаться. Кулак разжался. Деньги упали в грязь. И только Шмыга хотел подобрать их, как чья-то сильная рука схватила его за ухо. Тот взвыл:

— Отпусти, мужик! Больно же! Отпусти!

Дятел тут же слинял, будто его и близко не было. Дунька подняла глаза — и у неё разом высохли слёзы. Это был Валерка!

— А-а-а! Старый знакомый! — не обращая на Дуньку внимания, сурово произнёс отчим. — Видно, ты не понял, с кем имеешь дело? А я ведь тебя уже предупреждал. Чтобы к девочке этой близко не подходил! — И, развернув парня к себе спиной, изо всех сил дал коленом под зад.

Шмыга, бормоча какие-то угрозы, мгновенно улетучился.

А Дунька, шмыгая носом, подняла из грязи мокрую купюру и заскулила:

— Что я теперь бабе Зое скажу?! Она хлеб и молоко ждёт. Кто у меня теперь эту бумажку возьмет?

— Не реви! — строго приказал отчим. — У меня деньги есть. Купим мы всё, что надо, бабе Зое. А грязную купюру завтра в банке обменяем на новую.

Дунька успокоилась. Искоса взглянула на отчима:

— А как ты узнал, что они меня бьют?

Тот усмехнулся:

— Выхожу из магазина и слышу знакомый визг. Я тебя, Дуняша, за версту чую! — и взял её за руку. — Пойдём в магазин.

Обратно домой тоже шли за руку. Дунька руку не вырывала. Пусть Дятел со Шмыгой видят, под какой она надёжной «крышей».

Но злость на Шмыгу не проходила. Ногтищами своими грязными всю руку разодрал! А Дятел — хитрый лис! Сделал вид, что он тут ни при чём!

Лицо у Валерки тоже было на редкость хмурым и озабоченным. Что, он так и будет до самого дома молчать? Не глядя на него, принялась с пафосом декламировать:

И решил Шмыга стать победителем,

Всех лесов и полей повелителем!

Покоряйтеся Шмыге усатому!

(Чтоб ему провалиться, проклятому!)

И тотчас Валеркино лицо расплылось в озорной улыбке. Потрепал её по шапке.

— С чьего оригинала слизала?

— А! — бравадно отмахнулась Дунька. — Я имена авторов не запоминаю. Была нужда память засорять!

— Это ты зря, — не одобрил Валерка. — Так и до плагиата дойти можно…

Незнакомое слово «плагиат» озадачило. Но признаваться в этом Валерке не решилась. Надо будет у Елены Сергеевны спросить. Она любит, когда ей серьёзные вопросы задают.

А вечером мать зашла в её комнату пожелать спокойной ночи, и Дунька вдруг спросила:

— Мам, а чего тебя отец бросил?

Мать, словно от испуга, резко дёрнула головой. Долго молчала, раздумывала, наверное, говорить об этом Дуньке или нет. Потом тяжело вздохнула, тихо и как-то обречённо произнесла:

— Богатую нашёл. Я ведь в детдоме выросла. Что с меня было взять? Он и не знает, что ты родилась… — И ударила в лоб встречным вопросом: — А зачем тебе это?

— Так просто, — слукавила Дунька. — А Валерку ты любишь?

Мать кивнула.

— Только мне не нравится, когда ты его «Валеркой» зовёшь, — чуть порозовев, сказала она. — Ведь он в три раза старше тебя. И заботится о тебе лучше, чем другие родные отцы о своих детях.

Но Дуньке было не до нравоучений. Её волновали куда более важные вещи.

— А чего у вас с ним детей нет?

У матери брови поползли вверх.

— Ну, знаешь… запросы у тебя! — и выдохнула воздух, бессильно опустив узкие плечи. Короче, заткнулась!

— Ну и зря! — решительно произнесла Дунька. — А я бы так братишку хотела! Во всём бы тебе помогать стала. Ведь и он не против…

— Спи давай! — укрыла её одеялом мама. — Это наши, взрослые, дела. — И встала, чтобы выключить свет.

Но Дунька принялась развивать эту тему дальше:

— Говорят, теперь за детей даже деньги дают. По телевизору слышала. Какой-то материнский капитал…

— Мы… подумаем, — растерянно произнесла мать.

Дуньку забрало! Раздумывать она будет! И за ней, как смеялись пацаны, «не заржавело»:

— Думайте скорее! Пока твою «рожалку» не заклинило!

— Опять за своё?! Не язык, а помело! — оглядываясь на дверь, прикрикнула на неё мать, но не со злом — с затаённой усмешкой в глазах.

В школе к старшеклассникам Дунька больше не подходила. Дятел со Шмыгой пилили её свирепыми взглядами, но не более. Даже едких реплик в её адрес не бросали.

Новенький встретил её радушно:

— Дуня! Привет! Ты чего угрюмая такая?

— Привет! — спокойно ответила она. — А с чего веселиться? — И вытащила из рюкзачка книгу.

— Что за книга-то? — спросил Руслан. — Интересная?

— Очень! — с вызовом взглянула на него Дунька.

— Про что?

— Про любовь! — кокетливо свела она губы в трубочку.

Новенький усмехнулся: мол, про любовь так про любовь.

— А я больше фантастику люблю. Читала про человека-невидимку?

Дунька кивнула. Фантастику она тоже любила. И всё-таки ей больше нравилась книга «Человек-амфибия». Там была любовь!

Краем глаза Дунька видела, с каким повышенным вниманием за ними наблюдают одноклассники, хоть и делают вид, будто им всё равно. Такой расклад ей был явно по душе. Гордо выпрямив спину, пошла к своей последней парте, не задев никого даже словом.

А потом произошло… такое, от чего у всех ребят как-то разом изменились лица. Причём у каждого — по-своему. Особенно смешно выглядела Воробьёва. С вытаращенными глазами она стала опять похожа на испуганное чучело совы из кабинета биологии. Ещё бы! Потому что Елена Сергеевна вдруг сказала:

— Руслан, ты из мальчиков самый высокий в классе. Перейди, пожалуйста, на последнюю парту. Будешь сидеть с Дуней Цыгановой, ладно?

Тот согласно пожал плечами: мол, как скажете. И безо всяких проволочек перебрался за Дунькину парту. Дунька даже дыхание затаила. Вот это да! И весь урок не сводила с учительницы глаз. С этих пор в классе на уроках царил рабочий порядок. А на переменах они с Русланом осваивали планшет. Он мог выполнять столько функций, что у Дуньки от восторга захватывало дыхание. И в коридор её больше не тянуло. Все едкие реплики мальчишек-одноклассников, типа: «Цыганиха новенького закадрила», отражала достойным молчанием, которое Руслан оценил, что было видно по его пристальному взгляду.

А Дуньку будто подменили. Или заколдовали. Ни болтать, ни дёргаться не хотелось. Машинально повторяла всё, что делал Руслан. Листала учебник, находя нужную страницу, открывала дневник, записывая домашнее задание, смотрела на доску, следя за указкой учительницы. И даже не удивлялась такой синхронности. Была Дунька — да вышла вся! И в классе, к её удивлению, как-то быстро все к этому привыкли. И всё же старые грехи нет-нет да и напоминали о себе.

Кто-то обронил возле входной двери скользкую банановую кожуру. «Обронил» или «специально подбросил» — принципиально разные вещи. Но… не пойман — не вор. Дунька не видела эту кожуру и вообще об этом ничего не знала. И когда Елена Сергеевна, опаздывая на урок, в спешке поскользнулась на ней и упала, Дунька первой ахнула и от страха зажмурилась. Открыла глаза только тогда, когда Елена Сергеевна уже поднялась и, покачиваясь, стояла у двери, крепко прижав к груди кисть левой руки. Она укачивала свою руку так, как обычно мать убаюкивает перед сном грудного ребёнка. Сломала или ушибла?! Класс сковало ужасом: сквозь открытую фрамугу было слышно, как стучит клювом по стволу сосны дятел.

И вдруг эту мёртвую тишину нарушил чей-то шёпот:

— Ну Цыганова! Что вытворяет!..

У Дуньки даже в глазах потемнело. Она, как выброшенная на сушу рыба, то открывала, то закрывала рот, не в силах крикнуть: «Вы что?! С ума сошли? Это не я!!» Весь её вид выражал негодование, а глаза от возмущения готовы были выскочить из орбит. Елена Сергеевна, морщась от боли, повернула голову в её сторону. И тут раздался резкий голос Руслана:

— Неправда! Это не она! Я всё видел. Бананы ел Ершов! И кожуру по полу разбросал он! Нечего на Цыганову наговаривать!

У Дуньки разом опустились плечи, как будто то, что так мешало дышать и говорить, лопнуло внутри. Из глаз брызнули слёзы. Они безудержно катились по щекам, падали на грудь и никак не кончались. А ноги потеряли силу, сделались какими-то непослушными, словно были набиты ватой. Она сидела уткнувшись лицом в парту. Успокоилась только к концу урока, но даже придя в себя, не посмела поднять на Руслана счастливых и благодарных глаз.

А Елена Сергеевна ни в чём не стала разбираться. Сказала всего две фразы:

— Никогда и нигде не делайте больше такого! Можно поскользнуться и ушибиться очень сильно!

После уроков Руслан, отсалютовав ей рукой, поспешил в спортзал. А Дуньке хотелось побыть одной. Но не дома, в четырёх стенах, а где-нибудь на природе. Побрела к парку. Там было тихо и безлюдно. Деревянные скамейки мирно дремали, слегка припорошенные колючим снегом, и только на одной из них топталась ворона, рисуя на белом покрывале трёхпалые следы. Она покосилась на Дуньку, но не испугалась: чуть распушила крылья, так, «на всякий пожарный», и что-то проворчала ей вслед. Но Дунька не обернулась — засмотрелась, как перепрыгивает с ветки на ветку шаловливая белка. Вот она спустилась на спинку скамейки, уставилась на Дуньку бусинками глаз. Ну даёт! Подкармливают их здесь прохожие, что ли? Раньше от неё, Дуньки, шарахались даже люди, не то что птицы или такие вот зверюшки. Что же изменилось теперь? На душе царил такой непривычный ей покой. Неужели всё живое это чувствует?

Навстречу Дуньке по аллее бежала какая-то большая собака. Замедлила бег, остановилась напротив, внимательно оглядела её с ног до головы и осторожно подошла ближе, обнюхивая Дунькины ноги и руки. Дунька погладила её. Собака была без ошейника. «Бездомная! — подумала Дунька. — Кто же её кормит-то?» Достала из кармана конфету «Коровка». Развернула фантик, откусила немного, остальное отдала собаке. Та благодарно лизнула ей ладонь. Но больше ничего съестного в карманах не нашлось. А собака вдруг села на задние лапы и хвост, прижав передние к груди.

— Ну циркачка! — вслух похвалила её Дунька. — Будь я взрослой, обязательно бы взяла тебя к себе. А сейчас… мама не разрешит. К тому же ты, наверное, много ешь. А у нас и так с деньгами не очень…

Собака всё поняла правильно, потому что, мотнув головой, побежала дальше, сразу потеряв к Дуньке всякий интерес.

Гуляла по парку Дунька до самых сумерек. И мысли в голове крутились разные. Вот не было раньше у неё никого, кто бы мог за неё заступиться, и пёрла из Дуньки какая-то злая сила. А появились Валерка с Русланом — и превратилась она, Дунька Цыганова, из колючего ёжика в безобидного колобка (только бы не слопал кто-нибудь!). И не хочется ей больше ни с кем воевать. Не тянет в тусовку Дятла и Шмыги.

Скорей бы лето! Да поехать в Египет, посмотреть, как там-то люди живут, а потом рассказать обо всём Руслану. Хороший он парень! Вон как сегодня выдал: нечего, говорит, на Цыганову всё валить! И в классе все будто языки проглотили. Никто не выпустил изо рта ни одного пузыря, ни одного ехидного шепотка. Она бы, конечно, тоже не побоялась и за Руслана заступилась. Вот только… только он сам с любой ситуацией может справиться. Да и не попадает он ни в какие нелепые переделки, как она, Дунька. Почему?!

А в голове явно так прозвучали слышанные от многих, хорошо знакомые слова: «Научись, милая, людей уважать!» И будто кто включил сигнальную лампочку с дребезжащим звуковым приложением: «Не вы-пен-дри-вай-ся!» А ещё баба Зоя говорит, что ей, Дуньке, нужно научиться видеть в людях хорошее, держать в памяти добрые поступки, тогда, мол, и друзья в классе появятся. Легко сказать!.. Дунька тяжело вздохнула. Попробовать, что ли?

Стала в уме перебирать своих одноклассников. Искать в них «хо-ро-ше-е»! Память услужливо подсказала. Как-то раз Галька Сорокина, ещё в первом классе, в день своего рождения принесла шоколадки в форме маленькой медальки.

Стала каждому на парту выкладывать, а Светке Тимохиной не хватило (ошибочка в мамашиных расчётах вышла!). Та губы надула, вот-вот от обиды нюни распустит. И тут Вовка Ершов ей кричит: «Светка! Лови!» — и кидает ей свою медальку. Никто не ожидал такого. Вовка целый день в героях ходил.

Колька Ручкин — горлопан ещё тот, но когда Крезик умер, он ведь первым предложил: «Дунь, хочешь я тебе другого щенка подарю?» Она, конечно, тогда огрызнулась: мол, катись ты со своим щенком, никого мне, кроме Крезика, не надо! Но целый день ловила на себе сочувственные взгляды ребят.

Или вот, к примеру, в Вике Воробьёвой что хорошего? Почесала в голове. Она пятёрками своими никогда не хвастается. Начнёт её учительница хвалить, а она сидит с таким спокойным видом, будто не про неё разговор. Раньше Дуньку это даже злило: тоже мне, нашлась тут царевна Несмеяна! Не могла поверить, что похвала была Вике «по барабану».

Стала «промывать косточки» Юрке Блохину, рыться в его добрых делах. И у него плюсики нашлись. Когда она, Дунька, в первом классе поскользнулась и упала с крыльца, подвернув ногу, Юрка сразу ей руку подал и плечо подставил, помог до скамейки допрыгать.

На душе посветлело. Надо будет о хороших поступках ребят Валерке рассказать, чтобы не говорил больше: «Зазнайства высший пилотаж!» Да и перед бабой Зоей отчитаться. Дунька всё не переставала удивляться, откуда баба Зоя столько знает? Начнёт философствовать — у Дуньки дух захватывает: мудрёно!

Однажды соседка озадачила её таким странным вопросом:

«Что лучше: ум или душа, как считаешь?»

«Что в лоб, что по лбу!» — не задумываясь, отбилась Дунька услышанной от неё же поговоркой.

«Э-э-э, милая! Не тут-то было…»

И хитро так на неё, Дуньку, поглядывает.

«Ум — это накопленный человеком жизненный опыт. Умным, конечно, быть хорошо. Ума из книжек набираемся. Но душа — важнее. Она даётся каждому от рождения. Её, как и ум, развивать надо. Случись что: ум реагирует, исходя из накопленного опыта, а душа откликается, как Бог подскажет. Чуешь разницу?»

Вот баба Зоя даёт! Дунька хлопала глазами, надув для солидности губы. А баба Зоя, как всегда, мысли её угадала.

«Откуда знаю? От бабушки своей. Она у меня мудрая была. И премудрости эти мне передавала. Начитается другой книжек и думает, что Истину познал. Невдомёк ему, что слова чужие нужно через ситечко разума пропускать. Раньше люди малообразованные были, а в жизни понимали куда больше. Жили по законам природы. С рассветом вставали, с закатом спать ложились. Жара стоит — сено косят, в дожди — по грибы идут. А нынче всё задом наперёд. Отсюда и проблем не счесть. И вечно нос кверху задираем.

А знаешь, кто кверху задирает нос? — Дунька отрицательно мотнула головой, а баба Зоя — рифмой: — „Тот кверху задирает нос, кто вверх душою не дорос!“ Вот так-то, милочка моя».

«А у меня, баб Зой, душа какая?» — тут же прицепилась с вопросом Дунька.

Баба Зоя засмеялась, даже яблочки щёк на довольном лице запрыгали: задела за живое!

«Большая и добрая. Знай это, но не возгордись».

Дунька зарделась от удовольствия. Наверное, не такая уж она и плохая, как некоторые там думают!..

…К дому подходила, когда уже совсем стемнело. На ходу придумывала, как бы перед матерью выкрутиться. Скажешь: «В парке одна гуляла» — ни за что не поверит. Дунька давно заметила странную вещь: взрослые любят, когда им лапшу на уши вешаешь. Правду говоришь — головой качают, выдумаешь что-нибудь — за чистую монету принимают.

Громко хлопнула дверью подъезда. И втянула голову в плечи. Сколько раз мама делала замечания, чтобы дверь придерживала. Как это в башку вбить? Вернулась и снова открыла дверь, чтобы закрыть тихо, не спуская «с тормозов». И тут услышала слабый писк. В тусклом свете не сразу и разглядела маленького пушистого котёнка. «Подброшенный!» — поняла Дунька. Да что же это такое сегодня с ней происходит?! То вороны, то белки, то собаки — так все к ней и льнут. Ну этого-то котёнка точно придётся домой взять. Осторожно подняла подкидыша, поднесла к самому лицу. Хорошенький какой! Сам серый, а брюшко белое. Будто в нарядном фраке. Котёнок беззвучно открывал рот. Есть просит. Придётся бежать за молоком. Ну а если мать с Валеркой будут против такого пополнения в семье, бабе Зое подарит. Та не откажется. У неё сердце доброе, отзывчивое. Будем вместе его растить.

Но котёнок и матери, и Валерке понравился. Целый вечер его с рук не спускали. И лица у всех ласковые, умильные. Как-никак живая душа. Валерка подвесил в прихожей клубок из ниток, чтобы котёнок мог играть с ним и мышцы качать. А мама поставила в туалет коробку с обрывками бумаги, чтобы Пушок, как назвали они котёнка, привыкал «культурно справлять свою нужду».

В Пушке своём Дунька души не чаяла. Даже в постель с собой рядом укладывала. Валерка сначала стал убеждать её не делать этого: мол, животное должно знать своё место. Но Дунька гипнотизировала его такими умоляющими глазами, что он не выдержал, сдался. Стоило Дуньке появиться дома, котёнок с её рук уже почти не сходил. А с Дунькиного лица не сходила блаженно-счастливая улыбка. С появлением котёнка в доме семейная атмосфера сделалась «белой и пушистой».

А перед весенними каникулами, в субботу, Елена Сергеевна пригласила родителей на генеральную уборку класса. Дунька увязалась за Валеркой. Мамы мыли окна, стены, Валерка подкручивал расшатавшиеся петли дверок шкафов, сделал несколько полок для книг в пустующем стенном проёме. Туда, как объяснила родителям Елена Сергеевна, ребята теперь могут ставить прочитанные и полюбившиеся им книги. Что-то вроде классной библиотеки. Каждый, кто будет брать книгу с полки для домашнего чтения, должен записать в общий блокнот свою фамилию, название книги, имя автора и поставить дату. Валерка идею одобрил и добавил, что коллективное обсуждение прочитанных книг будет развивать речь учащихся, что очень важно.

Елена Сергеевна не сводила с Валерки восхищённых глаз. Слушала его с таким вниманием, будто всё, что он говорил, было ей в диковинку. В душе у Дуньки заворочался червячок ревности. Перехватив её тревожный взгляд, Елена Сергеевна улыбнулась, кивнув в сторону Валерки:

— Вот если бы все папы нам так помогали, в кабинете был бы такой уют! Правда, Дуняша?

Дунька вспыхнула от гордости за отчима, но прикусила губу, понаблюдав за Еленой Сергеевной. Видела — Валерка учительнице нравится. Ещё бы! Мышцы под футболкой так и играют. И чёрные усики ему тоже очень к лицу. Но особенно красивыми были продолговатые серые глаза. Излучающий доброе спокойствие Валеркин взгляд, казалось, мог без труда проникнуть в любую душу. Не зря баба Зоя говорит, что глаза человека отражают всю его суть. Вот Дятла взять… Никогда в лицо человеку прямо не смотрит. Не зрачки, а бегающие буравчики.

А у Шмыги они из-под прикрытых век видны только наполовину.

И снова Елена Сергеевна улыбается Валерке. И при этом аж светится вся! Только этого не хватало! Быстро подошла к отчиму, цепко взяла его под руку и выразительно уставилась на Елену Сергеевну. Та, видимо, поняла её немые намёки. Опустила глаза, отошла к учительскому столу. Только тогда Дунька облегчённо вздохнула, стряхнув с плеч напряжение.

Конечно, Елена Сергеевна эффектнее мамы. И стрижка модная, и брюки вон как ей идут. К тому же как-никак учительница. А мать на своей автозаправочной станции сидит, как в собачьей будке. В туфлях на каблуке, как Елена Сергеевна, на работе не ходит. Свитер да юбка — вот и весь прикид. И стало обидно за маму. Баба Зоя, конечно, права: им с матерью за Валерку крепко держаться надо. Права она и в том, что «хорошие мужики на дороге не валяются».

Уборка длилась около двух часов. Дунька выкладывалась по полной: намывала полы, таскала из туалета вёдра с водой, выгребала мусор из школьных столов. Валерке тоже помогала: и гвозди подаст, и молоток, и уровень подержит. Он лукаво так посмеивался, а потом легонько щёлкнул по носу. Мамаши, наблюдая за ней, знай похваливали. Но Дуньку их льстивые похвалы не трогали. Ещё свежо было в памяти то злосчастное родительское собрание. Уж больно быстро они, эти взрослые, перекрасились: из чёрных и задиристых стали белыми и пушистыми.

Дунька лишь искоса бросала взгляды на мать Руслана. Та держалась от других мамочек особняком, в шуточные разговоры их не вступала, но прислушивалась с улыбчивым интересом. И главное, форса в ней не было. Не смотри, что врач. Тёмно-синий спортивный костюм, косынка на голове, обхватывающая сзади длинные волосы. Никакой косметики. Утончённые черты лица её ничего общего с внешностью Руслана не имели. Родственное сходство выдавал только взгляд, полный какого-то редкого в людях независимого достоинства.

А когда все готовы были расходиться, Елена Сергеевна стала перед Валеркой так расшаркиваться, что Дунька, не выдержав, ухватила отчима за рукав со словами:

— Ну ладно, всё! Пошли, пап, домой! Нас мама ждёт!

Все враз притихли, провожая их изумлёнными взглядами. И дома тоже демонстративно продолжала Валерку называть «папой». Мать с отчимом многозначительно переглядывались, но делали вид, что ничего особенного не произошло. Всё в порядке вещей. А когда Дунька наконец «уклёкалась спать» (как любит говорить баба Зоя), к ней в комнату постучал Валерка. Присев к Дуньке на постель, погладил по плечу:

— Знаешь, Дуняша, мне так приятно, что ты меня папой зовёшь! Спасибо тебе! Можно и я буду… — тут он замялся, — ну… тоже дочкой тебя звать, а?

Дунька согласно мотнула головой. И с улыбкой повторила бабы-Зоину излюбленную поговорку:

— «Хоть горшком назови, только в печь не ставь!»

Валерка юмор принял, расхохотался и чмокнул её в щёку.

— Лады! Спи, дочка, спокойной тебе ночи!

У Дуньки от этих его слов душа стала таять, как сосулька в тёплый апрельский день. И от слёз в глазах защипало. Шмыгнув носом, она зарылась лицом в подушку. И, счастливая, уснула.

Но счастье, как это точно знает баба Зоя, словно погода, переменчиво. Над головой стали сгущаться какие-то тучи. Дунька чувствовала это кожей. Так бывает. К примеру, вроде всё хорошо: и солнышко светит, и птички поют, а внутри какое-то беспокойство, которое не проходит даже ночью, заставляя испуганно спрыгивать с постели и бормотать что-то несвязное. Почему-то стала бояться по вечерам выходить на улицу, куда тянуло раньше, как магнитом. Зная злопамятность Дятла, удивлялась его поведению. Не подходит к ней, не грозит, других парней на неё не натравливает. Неужели так пинка Валеркиного испугался? Не похоже. И бдительности не теряла. На задворки к старшим парням не бегала, хапчики не клянчила, по улицам в поиске приключений, как это обычно бывало раньше, не шастала. И всё же в беду попала.

Как-то, выходя из школы, вдалеке у ворот заметила две знакомые фигуры с накинутыми на головы капюшонами. Сомнений не было: Дятел со Шмыгой. Кто ж ещё?! Те что-то затевали, недаром свои физиономии под капюшоны прятали. Встречаться с ними не хотелось. Что делать? Повернуть обратно в школу? Обсмеют дурацким смехом, подумают, что струсила. Ускорив шаг, с самым независимым видом решительно направилась к воротам. Они шагнули навстречу.

— Дунька! Привет! Тормозни-ка малость!

Но Дунька дёрнула плечами, молча стараясь пройти между ними.

— Дура, не сердись! Мы ведь в прошлый раз пошутить хотели, а ты визг подняла, отчима своего на нас науськала, — заискивающе начал Шмыга.

— Думаешь, дожили до твоих копеек? — подхватил Дятел. — Есть у нас деньги. И тебе халтурку неплохую предлагаем. Всегда с карманными рублями будешь. У мамаши клянчить не надо.

— Идите вы знаете куда!.. — всё ускоряла шаг Дунька.

Но парни не отставали. И даже приобняли её за плечи. Со стороны смотреть, так милые закадычные друзья!

Но «карманные рубли» заинтересовали. В мозгу замелькали соблазнительные перспективы. Взяла бы и Руслана в кафе-мороженое «Сказка» пригласила. Посидели бы, как взрослые люди, за столиком с видом на озеро. К тому же у мамы день рождения скоро. Купила бы ей бусы, как у Елены Сергеевны.

У скамейки остановилась. Всем корпусом повернулась к парням.

— Ну, чо надо?!

— Дело есть, на пять тысяч. Пакетик один поездом из Питера привезти. Ты ведь, помнишь, в прошлом году без билета туда и обратно скатала?.. Тебя в толпе, как иголку в стогу сена, фиг найдёшь. Соглашайся. От таких халявных денег грех отбрыкиваться.

Прошлую поездку в Питер Дунька хорошо помнила. Дело было на спор. Подзадорили: «Слабó?! А чтобы мы знали, что ты в Питере была, привезёшь нам оттуда пакет. Он лёгкий. Его тебе парень в спортивном бордовом костюме передаст. Твою внешность мы ему описали».

Дуньке азарта не занимать. Покумекала немного, обмозговала авантюру — и вперёд! Поздно вечером ускользнула из дома, пока мать фильм какой-то детективный по телику смотрела. До вокзала от их дома — рукой подать. Подошла к плацкартному вагону и пристроилась в очередь за какой-то крикливой тёткой. Пока молоденькая проводница фонариком на лбу высвечивала данные в тёткином паспорте, Дунька в тамбур проскользнула. За спиной услышала крик:

— Девочка! А ну вернись! Ты куда?!

— Тётенька, — плаксиво запричитала Дунька уже из вагона, — мне только маме пару слов сказать. Я сейчас выйду! Вы не беспокойтесь!

Тётка в очереди на проводницу шикнула: мол, пропускайте скорее, до отправления поезда всего пять минут осталось! А Дунька тем временем уже залезла на вторую боковую полку, рядом с туалетом. Дятел со Шмыгой, давая «ценные указания», подсказали, что эти места редко кто покупает.

Когда поезд тронулся, стала внимательно присматриваться к пассажирам. По соседству двое взрослых парней, мужик да старуха. Парням, конечно, до неё дела нет. Мужику — тоже. А старухе наплести что-нибудь — пара пустяков.

Когда проводница снова стала проверять паспорта и отбирать билеты, юркнула в туалет. И отсиделась там до поры до времени, пока та бельё всем не раздала. Потом быстро взобралась на полку и, положив под голову куртку, отвернулась к окну. И тут услышала скрипучий голос старухи:

— Девочка! А ты билет проводнице отдала?

Вот старая карга! Что нос суёт не в своё дело?!

Но игру нужно было вести до конца.

— Бабушка, вы не беспокойтесь: мои билеты у брата, он в соседнем вагоне. Проводница об этом знает. Он ей показывал.

— Вот молодёжь! — заворчала старуха. — Малого ребёнка без присмотра оставляют.

— Тоже мне, «малый ребёнок»! — заворчал мужик. — Какой младенец! Я в её годы уж коней в ночное гонял. А нынешние дети к жизни не приспособлены совсем! Нянчимся с ними до самой пенсии.

Дунька слушала их дебаты молча, искоса наблюдая за старухой. Та, подслеповато щурясь, высматривала в конце вагона проводницу. Но той не было видно. Идти по вагону старуха не решилась. Стала наконец укладываться спать.

А утром, заслышав в конце вагона голос проводницы, Дунька проворно слезла с полки и перешла в тамбур другого вагона. Теперь её безопасности ничто не угрожало.

Парень нашёл её сам. Выхватил за руку из суетной толпы пассажиров у выхода с платформы.

— Ты Дунька, что ли?

Она кивнула. Парень был рыжим и носатым. В глаза ей не смотрел. Взглядом прохожих ощупывал.

— Пойдём в кафешку, я тебя накормлю.

И властно взял её за руку.

Дунька попробовала выдернуть руку из его волосатой лапищи, но он цыкнул на неё:

— Не вертись! И меня слушайся. Это Питер. Потеряться как дважды два можешь.

А когда, довольно поглаживая сытое брюшко, Дунька вышла из кафе со странным названием «Бистро», парень надел ей на спину тряпочный рюкзак и предупредил:

— Куртку и рюкзак в вагоне не снимай. Рюкзак положишь в автоматическую камеру хранения. Дятел потом заберёт. Нос туда не суй. Не твоего ума дело, понятно?

Дунька безразлично пожала плечами: мол, что тут непонятного?

До вечера шаталась по вокзалу. Смотрела, как взрослые парни толкутся у игральных автоматов, обшарила глазами все привокзальные ларьки. Каких только безделушек там не было! Устав, вздремнула на свободном стуле, да так сладко, что слюна скатилась на подбородок.

Проснулась от скрипучего объявления по радио. Открыв глаза и отмигавшись, долго не могла врубиться, где находится. Мимо сновали толпы людей с чемоданами на колёсиках. В ушах стоял глухой звон. Потом только вспомнила о своих дорожных приключениях. Нащупала за спиной тряпочный рюкзак: всё на месте. Взглянула на вокзальные часы. До отправления поезда оставалось двадцать минут. Нужно торопиться. Главное, правильно выбрать вагон. Заметалась по платформе. Вот эта тётка ни за что не пропустит. Лицо как у сторожевого пса. Такой лай поднимет! К мужику тоже лучше не соваться. А вот этот парень в очках для её авантюры подойдёт. Притёрлась к какой-то старухе с тяжёлой сумкой.

— Давайте, бабушка, я вам сумку поднять в тамбур помогу. — И крикнула в хвост очереди: — Мам! Я бабушке помогу?!

Пока проводник головой вертел, помогла бабке затащить сумку в тамбур. В то время как та рассыпáлась в благодарностях, Дунька юркнула в проход вагона и стала искать свободную полку, верхнюю, боковую, у туалета. И снова действовала по проверенной недавним опытом схеме. На этот раз ей в попутчики попалась семья с мальчишкой чуть младше её по возрасту. Сразу сообразила: где один ребёнок — там и двое. Сойдёт за старшую сестру. Мать мальчика, конечно, сразу поинтересовалась:

— А родители твои, девочка, где?

Дунька, глазом не моргнув, тут же соврала:

— Я с бабушкой еду. Её место в начале вагона. Она старенькая. Ей нижняя полка нужна. А мне на верхней — в самый раз.

И стала мимикой разговаривать с придуманной бабулей, которая якобы делала ей какие-то знаки с другого конца вагона. Женщина наблюдала за её кривлянием с добродушной улыбкой. И снова от проводника спас гостеприимный туалет. Только теперь она пробиралась «к бабуле». А когда вернулась, её накормили всякими дорожными деликатесами. И по планшету, пока в вагоне не выключили свет, вместе с Игорьком, как звали мальчишку, смотрела диснеевские мультики. Куртку с рюкзаком, конечно, сняла и небрежно закинула на свою верхнюю полку.

Утром, во время всеобщей побудки, простившись с милыми соседями по купе, побежала «к бабушке». Мимо проводника проскочила пулей. Он открыл было рот — о чём-то спросить, но она замахала рукой: мол, тороплюсь! И пока он в тамбуре открывал дверь, опускал лесенку, тряпкой обтирал поручни, Дунька пряталась за спинами самых нетерпеливых пассажиров. Встретившись глазами с подозрительным взглядом проводника, с подкупающей улыбкой подалась ему навстречу и звонко чмокнула в щёку, прошептав: «Спасибо, дорогой!» Он опешил и отшатнулся. А когда протёр запотевшие очки, Дуньки уже и след простыл. Побежала к автоматической камере хранения. Номер ячейки и код на всякий случай записала ручкой на ладошке. И — со всех ног домой.

Чтобы не будить мать, дверь открыла своим ключом. Но мать не спала. Вышла из кухни в прихожую с воспалёнными сумасшедшими глазами. Увидев её, живую и невредимую, отвесила такую оплеушину, от которой у Дуньки пол и потолок закачались. Но это даже хорошо. Повод бойкоту. Сверкнув на мать глазами, бросилась в свою комнату, прямо на кровать, ничком уткнулась в подушку. Пусть теперь завалит вопросами с головой. Ей, Дуньке, всё равно! Но мать лишь стащила с её ног грязные кроссовки. И, заламывая Дуньке руки, сняла с неё мокрую куртку. Дунька поняла: разборки оставлены на вечер. Матери к восьми на работу. В школу идти не хотелось, но надо. Дятел со Шмыгой будут ждать. И не ошиблась.

Они, как всегда, караулили её у ворот. На лицах дежурные улыбки. Многозначительно переглядываются, ждут. Молча подошла ближе и гордо подняла вверх открытую ладонь с начерченными на ней чернильными цифрами.

— Ну что ж, молоток! — усмехнувшись, похвалил Дятел. — Проверку прошла. К серьёзным делам готова. Понадобишься — свистнем. И пасту с ладони не забудь смыть!

Дунька кивнула, но Дятлу этого показалось мало. Схватив её за руку, сам стал снегом стирать цифры с её ладони.

В класс вошла как ни в чём не бывало. На все вопросы Елены Сергеевны упрямо молчала, ковыряла ногой прилипшую к полу жвачку, всем видом своим давая понять, что не проронит ни слова даже при пытках калёным железом. Елена Сергеевна отступилась. И Дунька благополучно продефилировала к своей парте. Давно поняла, что самая надёжная защита от внешнего мира — молчание.

А Дятел со Шмыгой будто и забыли об этом эксперименте. Но ячейку в камере хранения проверили. Дунька на вокзал тогда сбегала. Дверка у ящика была открыта.

И вот аукнулось. Предлагают халтуру. Загвоздка в Валерке. Он не мать. От него так просто из дома не смоешься. Дятел предлагает провернуть дело, когда Валерку в командировку отправят. Неплохая идея. Кстати, он ведь матери только вчера сказал, что их с понедельника на целую неделю куда-то отправляют. Надо Дятла предупредить. Пять тысяч не какие-то сто рублей. Считай, целое состояние. И значит, риск того стоит.

В понедельник на перемене к ней Дятел подошёл сам. Понизив голос и оглядываясь по сторонам, спросил:

— Ну что, готова?

Она кивнула.

— Парень всё тот же. Ты его узнаешь. Действуй по прежней схеме. Деньги получишь нехилые. Испытание ты прошла ещё в прошлом году. С нами дружить будешь — не пропадёшь. И отчима своего за пояс заткнёшь. — Увидев выходящих из учительской взрослых, разговор прервал и от Дуньки отошёл. Ещё тот конспиратор! А когда те повернулись к ним спинами, снова приблизился: — На вокзал не заходи. Поняла? Там просматривают вещи рентгеном.

— И что?! — вытаращила глаза Дунька.

— Хватит дурой прикидываться! — досадно сплюнул под ноги ей Дятел. — Мозги включи! И тупые вопросы свои в задницу засунь. Делай всё, как говорю. До поезда сиди в кафе «Бистро», что рядом с платформой. Там свои люди. Ничего спрашивать не будут. Пакет потом сдашь в камеру хранения, как в прошлый раз. Только, смотри, номер ячейки больше на руке не пиши, так запомни. Если залетишь с пакетом, говори, что у мусорной урны нашла, не знаешь, что в нём. Ну да врать тебе не привыкать! Выкрутишься. Я тебя знаю. Короче, бывай! Ждём с успехом. И смотри, не проболтайся кому-нибудь. Особенно своему отчиму. Поняла? За это знаешь что бывает?

И сделал руками такой жест, от которого у Дуньки под коленками поджилки мелко затряслись. Вспомнила, как Дятел и Шмыга сломали бродячей кошке шею, демонстрируя пацанам их дворовой тусовки своё хладнокровие. В голове снова прозвучал пронзительный кошачий визг, хруст сломанных позвонков. Ужасная картинка эта всплыла в памяти так отчётливо, что к горлу, как и в тот раз, подступила тошнота. На душе стало так гадко, что захотелось убежать на край света из этого города, где есть эта школа с Дятлом и Шмыгой, которые вот так, запросто, убивают кошек. Но отступать было поздно. Ведь уже согласилась. Значит, надо это сделать ещё раз! Последний!! И больше никогда не соглашаться.

А вечером домой вдруг вернулся Валерка. На радостный мамин взгляд объяснил, что командировку отменили. Пока они миловались, Дунька быстро слиняла в свою комнату. Ситуацию нужно было обмозговать. Питерский парень на вокзале завтра будет ждать. Где живут Дятел или Шмыга — не знала. Искать их в городе бесполезно. Значит, надо ехать.

За ужином смотрела в одну точку, боялась встретиться взглядом с Валеркой. Иногда Дуньке казалось, что отчим способен читать чужие мысли. Вот и сейчас он напряжённо следит за тем, как она нервозно гоняет макаронину вилкой по тарелке.

— Ты, Дуняша, чего такая? Что-нибудь случилось?

Началось! Отодвинула тарелку в сторону.

— Ничего! Чего пристали?!

— Почему «пристали»? У тебя что, голова болит? — тихо пытала мать. Вечно достанет своим участием!

— Нет! — как можно спокойнее постаралась произнести Дунька, но прозвучало это всё равно как-то резко и глухо.

Мать с отчимом переглянулись. До чего ж раздражают эти перешёптывания да переглядывания! Будто она, Дунька, дура какая! Тьфу на них! Надо завалиться спать, чтобы они успокоились. А то как иначе сбежать из дома незаметно?

Быстро разделась, выключила свет и юркнула в постель. Но спать нельзя. Будильник ведь не заведёшь! Хоть бы они тоже поскорее ушли в свою комнату! Слышно было, как включили телевизор. Это ей на руку. Только бы не попасться на рекламу, во время которой Валерка убирает звук. Дверь в её комнату приоткрылась. Этого только не хватало! Отчим! Притворно засопела. Но он уже присел на краешек постели.

— Не притворяйся, дочка. Знаю ведь, что не спишь. Потому что проблемы у тебя. Поделись со мной: легче будет.

Не отстанет. Надо тактику менять! Повернулась к нему лицом, мягко погладила по руке, сделала умильные глаза.

— Нет у меня никаких проблем. Честно, пап! Зачем мне от тебя скрывать? Просто голова болит. Но маму не хочу расстраивать. Высплюсь — и пройдёт. Ты свет не включай, ага?

На «папу» он купился. Растаял весь. Осторожно рукой провёл по лбу.

— Температуры вроде нет. Ну, спи. Утро вечера мудренее…

Когда отчим вышел из комнаты и закрыл за собой дверь, Дунька облегчённо вздохнула. И стала в голове мысленно прокручивать свой побег. Главное, не щёлкать дверью, ни первой, ни второй. Куртку и шапку натянуть на себя на улице. И бегом к вокзалу, напрямик, через пустырь.

…И вот она уже мчится по выбитой машинами колее. Всё чётко. Остановилась, оглянулась, отдышалась. Сзади никого. На перроне совсем успокоилась. Сериал закончится в половине двенадцатого. К этому времени она будет уже далеко. Про себя усмехнулась. Поезда отчиму не догнать! Стала перебегать от вагона к вагону, выбирая нужного ей проводника. Вот этот парень — точно лох! Вон сколько провожающих в вагон полезло. Пристроилась за какой-то девахой.

Проводник загородил ей проход рукой.

— Куда?! А билет показать?

— Дяденька! Я только с бабушкой попрощаюсь! — жалобно взмолилась Дунька.

Парень кивнул.

И только хотела взобраться на ступеньку, как чьи-то цепкие руки обхватили её за талию. И в тот же миг она снова очутилась на перроне. Подняла глаза и… обомлела: перед ней стоял… отчим!

— А-а-а ты как?! — вырвалось у Дуньки.

— А вот так! — грозно произнёс Валерка. — Эх ты! Я думал, что ты врать разучилась!..

И, крепко взяв её за руку, повёл к такси.

Дома началось такое!.. Плотно закрыв кухонную дверь, Валерка начал её пытать. Не тело — душу! Рассказывал про то, как втягивают таких, как она, Дунька, «несмышлёнышей», в убийства, кражи, торговлю наркотиками. И как трудно вырваться из сетей этого преступного мира. Так обрисовал колонию для малолетних преступников, что у Дуньки всё тело зудело, словно чесотку подхватила. Но последней каплей была фраза:

— И запомни: такие нормальные парни, как, например, Руслан, никогда даже не посмотрят в твою сторону!

У Дуньки сморщилось лицо, из глаз выкатились крупные слёзы. Из горла вырвался отчаянный крик:

— А что, если они мне шею грозились сломать, как той кошке?!

— Кто — они? — сразу насторожился Валерка.

— Дятел со Шмыгой! — вовсю уже хлюпала носом Дунька.

— Найдём мы на них управу. Никого и ничего никогда не бойся! — И прижал её к своей груди. — Доверься мне и забудь всё, как страшный сон.

Подняв наконец на отчима заплаканные глаза, Дунька стала рассказывать. Всё, с самого начала. Отчим слушал внимательно. Его густые брови сдвинулись к переносице. И в глазах застыла тревога.

— Да-а-а! Нелёгкий случай! — наконец произнёс он. — В рюкзаке могли быть наркотики.

— И… что… тогда?! — начала заикаться Дунька.

— Хорошо то, что хорошо кончается… — задумчиво произнёс отчим. — Ну, ничего. Будем думать! А ты веди себя как прежде. Если спросят, почему не поехала в Питер, скажи, мол, не хочешь проблем. И всё! Скажи это спокойно и твёрдо. Без страха и дрожи в голосе. Поняла? Сможешь так?

Дунька неуверенно кивнула. Тогда отчим погладил её по плечу:

— Сможешь, дочка! Я верю в тебя. Ты ведь у нас не из робкого десятка!

И слёзы на щеках у Дуньки сразу высохли. От них не осталось и следа. Дрожь, колотившая её, тоже прошла. С каждым вдохом в грудь вливалась сила, выдавливая из души трусливую слабость, смятение и маету. И на очередное утверждение отчима она ответила таким уверенным и решительным кивком, что тот улыбнулся.

— Чувствую, дочка, когда вырастешь, по моим стопам пойдёшь. И людей спасать будешь от всяких бед. Ты ведь у меня вон какая отчаянная!

Дунька снова кивнула и повернулась на бок. Особенно согрели душу слова: «Ты ведь у меня…» Отчим поцеловал её в висок и вышел. А Дунька ещё долго не спала. С детства ей всегда хотелось быть независимой и сильной. А рядом с отчимом… наоборот: маленькой и слабой. Почему? И с Русланом совсем не хотелось соперничать. И всё, что он говорил, не вызывало в душе протеста. Валерка с Русланом чем-то похожи… Нет, не внешне и не характером… А чем? Но ответить на этот вопрос даже себе самой Дунька не могла.

А на другой день Дятел со Шмыгой всё-таки высмотрели её в коридоре.

— Ба! Кого мы видим! Ты что, передумала? И не делай вид, будто не знаешь, о чём базар. Дурой-то не прикидывайся!

— Была нужда! Никуда я не поеду. И больше ко мне с этим не подходите! Понятно?! — сказала и быстро прошмыгнула в свой класс. Спиной чувствовала на себе их мстительные взгляды, но не обернулась.

Кивнув Руслану, быстро выложила на стол тетрадки и учебники. Руслан настороженно наблюдал за ней. Потом не удержался, по-взрослому тихо поинтересовался:

— Проблемы есть?

Она кивнула.

— Может, чем помочь могу?

Дунька покачала головой. Руслан пожал плечами: мол, смотри, я готов в любую минуту. Не разжимая сурово сжатых губ, мигнула, что означало: «Спасибо за понимание! Ценю!»

Дятел со Шмыгой её больше не доставали. И Дунька совсем было успокоилась. Но по просьбе Валерки никому о тайне своей не рассказывала. Однако часто ловила себя на том, что слов Елены Сергеевны не слышит. В голове крутились всякие мысли. И одна особенно не давала покоя: неужели Дятел со Шмыгой её откат вот так просто могли проглотить?!

Валерка эту тему больше не поднимал. Наоборот, вёл себя с Дунькой нарочито спокойно и даже весело. Рассказывал за ужином всякие байки и курьёзные случаи из их профессиональных приключений, словно работал не в МЧС, а в цирке, где рядом с хищниками смелые и властные дрессировщики, смешные клоуны и умные разряженные животные. А Дунька не могла освободиться от какого-то тяжёлого предчувствия, которое чёрной тенью лежало на её обычно озорном лице. Жила в тревожном ожидании чего-то неприятного. Спроси её — чего? Вряд ли смогла бы ответить. И всё же день этот настал.

Случилось это в подъезде собственного дома, как вздыхала потом баба Зоя, «среди бела-то дня». Дверь подъезда была приоткрыта. Но Дуньку это не насторожило. И вторая железная дверь была распахнута и подпёрта кирпичом. Бывает. Так делают соседи, когда вызывают «скорую» или участкового врача. Только схватилась за перила, чтобы перепрыгнуть через ступеньку, как чья-то рука зажала ей рот. Клейкая лента больно присосалась к губам. И дальше — темнота. Только запах пыльного вонючего мешка. Ей заломили руки, крепко обмотали верёвкой, и со всех сторон на неё посыпались глухие, но такие сильные удары. В голове зазвенело, из разбитого носа хлынула кровь, а потом — дикая боль в солнечном сплетении. Больше не помнила ничего.

Очнулась в больнице. У постели сидела плачущая мама и гладила её руку. Чуть поодаль, у матери за спиной, стоял отчим. Поймав Дунькин осмысленный взгляд, расплылся в радостной улыбке.

— Держись, дочка! — услышала Дунька его горячий шёпот. — Теперь уже не я с ними разбираться буду. Доигрались «детки»! Их ждёт невесёлая жизнь — «расколют» и отправят куда следует!

Дунька хотела что-то сказать в ответ, но из разбитых губ вместо слов вырвался какой-то свистящий звук. От бессилия на щёку выкатилась слеза и застряла в ямочке у носа, защекотала ноздрю. Дунька чихнула. Валерка сразу прокомментировал:

— Значит, правильно говорю. Да, кстати, от всего класса тебе привет большой. Руслан в палату пробивался, но врачи пока не разрешают. Я обещал ему вас на рыбалку взять, как только поправишься. Ты ведь никогда не ловила рыбу из лунок?

Дунька помотала головой.

— Научу! Кайф неописуемый!

Дунька улыбнулась глазами, и ему, и маме, которая молча глотала слёзы.

По стене пробежал солнечный зайчик, заплясал, запрыгал под самым потолком. Сообразительный Валерка быстро подошёл к окну, помахал кому-то рукой.

— Вон, дочка, сколько защитников у тебя под окном собралось! Вместе с Еленой Сергеевной. А друзья — великая сила!

И протянул ей какой-то конверт, с цветами и кольцами на обложке. Женятся они, что ли?! Неужели и их, как тех молодожёнов, будут обсыпать лепестками роз в том Дворце? И… обязательно голуби!.. А ещё, они с бабой Зоей, перемигиваясь, будут громче всех кричать: «Горько!»

От счастливых слёз всё затуманилось в глазах. Мотылёк, трепещущий в груди, радостно забился, быстро-быстро замахал крылышками. Но спросить ничего не успела. В палату торопливой походкой вошёл врач. Дунька суеверно спрятала заветный конверт под одеяло. Успеет прочитать.

— Дорогие родители, ваше время истекло. Теперь с этой «болезной» буду общаться я. — Голос доктора был шутлив и доброжелателен.

Слово «родители» вызвало новый приступ приятной щекотки в носу. Но это для всех осталось незамеченным. Мама, как всегда, засуетилась, Валерка подмигнул Дуньке сразу двумя глазами: мол, держись, где наша не пропадала! А когда они вышли из палаты, врач заверил:

— Теперь всё плохое уже позади. — И смешно дёрнул одним правым усом: — «За одного битого двух небитых дают»! Слышала такую военную поговорку?

Дунька облегчённо вздохнула. И тут повезло: врач не какой-нибудь зануда из «дурки». Выходит, права баба Зоя: «Жизнь-то — она полосатая», и наконец повернулась к ней, — Евдокии Любимовой, своей светлой стороной.

С понимающей улыбкой проследив за пляской солнечного зайчика, врач вышел из палаты. А яркий лучик всё прыгал, всё метался по стенам и потолку, будто старался своим весёлым присутствием развеять мрачные Дунькины воспоминания. И это ему удалось. Наблюдая за плавным движением пузырьков в капельнице, Дунька, теперь уже совершенно спокойно, уснула.

Об авторе и художнике этой книги

Надежда Васильева — автор девятнадцати книг, вышедших в издательствах «Карелия», «Версо», «Донской писатель», «Детская литература». Её повести и рассказы печатались в московских и региональных журналах, в периодике и сборниках Германии, Норвегии, Финляндии, Швеции. Живет в Петрозаводске.

Автор является лауреатом республиканских, всероссийских и международных литературных премий.

Писательницу больше всего интересует внутренний мир человека, который, по её словам, — «та же Вселенная и, как Вселенная… бесконечен во времени и пространстве». И потому жанр её произведений — это психологическая проза, взгляд на происходящее изнутри.

Книга проиллюстрирована молодой художницей Мариной Пещанской.

В 2009 г. она окончила МГАХИ им. В. И. Сурикова (факультет живописи, мастерская профессора В. М. Сидорова).

Пробовала себя в разных сферах: работала художником мультфильма «Тайна Сухаревой башни», была художником-постановщиком нескольких короткометражных фильмов. На её счету постановки для уличных театров и участие в выставке фестиваля молодёжных театров «Твой шанс».

Марина Пещанская способна настолько вжиться в образы, которые она рисует, что они становятся частью её жизни. Так было с книгой Л. Сергеева «Мои друзья» — художница, как и герои книги, увлеклась приборным поиском; так и с «Повестью о Ходже Насреддине» — как и у Ходжи, у Марины появился в жизни бездомный кот.

По словам М. Пещанской, её манит мир вещей: художница любит выискивать на блошиных рынках всякие редкости. Это заметно и по её рисункам: материальный мир на них притягивает взгляд, предстаёт ярким и характерным.

Лауреаты I международного конкурса Имени Сергея Михалкова (2008)

• 1-Я ПРЕМИЯ

Пономарёвы Николай и Светлана. ФОТО НА РАЗВАЛИНАХ (Россия, г. Омск).

• 2-Я ПРЕМИЯ

Михеева Тамара. ЮРКИНЫ БУМЕРАНГИ (Россия, Челябинская обл., с. Миасское).

• 3-я премия

Киселёв Геннадий. КУЛИСЫ… ИЛИ ПОСТОРОННИМ ВХОД РАЗРЕШЕН! (Россия, г. Москва).

• Степанова Елена. ПОД СТЕКЛЯННОЙ КРЫШЕЙ (Россия, г. Москва).

• Слуцкий Вадим. МОИ ЗНАКОМЫЕ ЖИВОТНЫЕ (Россия, Карелия).

• Сухинов Сергей. ВОЖАК И ЕГО ДРУЗЬЯ (Россия, Московская обл.).

• Лучинин Максим. ГИБЕЛЬ БОГОВ (Россия, г. Киров).

• Бондарева Светлана. ФЕТКИНО ДЕТСТВО (Россия, г. Москва).

• Нечипоренко Юрий. СМЕЯТЬСЯ И СВИСТЕТЬ (Россия, г. Москва).

• Олифер Станислав. ПЕМИКАН И КАПАЛЬКА (Россия, г. Приозёрск).

• Смирнов Виктор. МОБИ НИК (Россия, г. Москва).

• Козлова Людмила. ЗЕМЛЯ — МОЙ ДОМ (Россия, г. Бийск).

• Абрамов Николай. НЫКАЛКА, ИЛИ КАК Я БЫЛ МИЛЛИОНЕРОМ (Россия, г. Кондопога).

• Штанько Виктор. ТРУДНО БЫТЬ ДРУГОМ (Россия, Московская обл., г. Пушкино).

• Дунаева Людмила. ПЕРВАЯ ЗАПОВЕДЬ БЛАЖЕНСТВА (Россия, г. Москва).

• Красюк Нинель. МАЛЕНЬКИЕ СКАЗКИ БОЛЬШОГО ГОРОДА (Беларусь, г. Минск).

• Линькова Вера. ПИСЬМА В ОБЛАКА (Россия, г. Петрозаводск).

Лауреаты II международного конкурса имени Сергея Михалкова (2010)

• 1-Я ПРЕМИЯ НЕ ПРИСУЖДАЛАСЬ.

• 2-Я ПРЕМИЯ

Веркин Эдуард. ДРУГ-АПРЕЛЬ (Россия, г. Иваново).

• 3-я премия

Дегтярёва Ирина. ЦВЕТУЩИЙ РЕПЕЙНИК (Россия, г. Москва).

• 3-я премия

Никольская-Эксели Анна. КАДЫН — ВЛАДЫЧИЦА ГОР (Россия, г. Барнаул).

• Ахматов Борис. ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПОЛИ НА УНЕ (Россия, г. Москва).

• Брусникин Виктор. СОЛО ХОРОМ (Россия, г. Екатеринбург).

• Каменев Владимир. СТАРЫЙ ЛИС (Россия, Московская обл., пос. Кратово).

• Копылова Марина. ДЕВОЧКА, КОТОРАЯ РАЗГОВАРИВАЛА С ВЕТРОМ (Россия, г. Йошкар-Ола).

• Леонтьев Александр. КРЕПОСТЬ (Украина, г. Одесса).

• Липатова Елена. ПЕРВОКУРСНИЦА (США, г. Салем).

• Малышева Татьяна. КОГДА ОНИ НЕ ЛЕЖАТ У НАС НА КОЛЕНЯХ (Россия, г. Москва).

• Михеева Тамара. ЛЕГКИЕ ГОРЫ (Россия, Челябинская обл., с. Миасское).

• Тамбовская Александра. ДАРЮ ТЕБЕ МЕЧ Я И СТРЕМЯ (Россия, г. Липецк).

• Павлов Игорь. КАК Я УЧИЛСЯ… ПРАВДИВЫЕ ИСТОРИИ ДЛЯ МАЛЬЧИКОВ И ИХ МАМ (Беларусь, г. Брест).

• Столярова Наталья. ДМИТРИЙ РУССКИЙ (Россия, Пермский край, г. Чайковский).

• Штанько Виктор. НИКТО НИКОГДА НЕ УЗНАЕТ (Россия, Московская обл., г. Пушкино).

Лауреаты III международного конкурса имени Сергея Михалкова (2012)

• 1-Я ПРЕМИЯ НЕ ПРИСУЖДАЛАСЬ.

• 2-Я ПРЕМИЯ

Богатырёва Ирина. ЛУНОЛИКОЙ МАТЕРИ ДЕВЫ (Россия, Московская обл., г. Люберцы).

• 3-я премия

Волкова Наталия. НА БЕЛОМ ЛИСТОЧКЕ (Россия, г. Москва).

• 3-я премия

Чернакова Анна, Адабашьян Александр. ХРУСТАЛЬНЫЙ КЛЮЧ (Россия, г. Москва).

• Гаммер Ефим. ПРИЕМНЫЕ ДЕТИ ВОЙНЫ (Израиль, г. Иерусалим).

• Евдокимова Наталья. ЛЕТО ПАХНЕТ СОЛЬЮ (Россия, г. Санкт-Петербург).

• Жвалевский Андрей, Пастернак Евгения. Я ХОЧУ В ШКОЛУ! (Беларусь, г. Минск).

• Каретникова Екатерина. ГОСТЬ ИЗ БЕЛОГО КАМНЯ (Россия, г. Санкт-Петербург).

• Корниенко Татьяна. ESPRESSIVO (Украина, г. Севастополь).

• Липатова Елена. ДОЖДЬ СВОИМИ СЛОВАМИ (США, г. Салем).

• Орлов Иван. ПРИКОЛЬНЫЕ ИГРЫ НА КРАЮ СВЕТА (Беларусь, г. Брест).

• Пономарёвы Николай и Светлана. ВЫ СУЩЕСТВУЕТЕ (Россия, г. Омск).

• Соловьёв Михаил. ПЕРЕХОД (Россия, г. Иркутск).

• Штанько Виктор. МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК В БОЛЬШОМ ДОМЕ (Россия, Московская обл., г. Пушкино).

Лауреаты IV международного конкурса имени Сергея Михалкова (2014)

• 1-Я ПРЕМИЯ

Дегтярёва Ирина. СТЕПНОЙ ВЕТЕР (Россия, г. Москва).

• 2-Я ПРЕМИЯ

Корниенко Татьяна. ХЕРСОНЕСИТЫ (Россия, г. Севастополь).

• 3-я премия

Логинов Михаил. КЛЮЧ ОТ ГОРОДА АНТОНОВСКА (Россия, г. Санкт-Петербург).

• Турханов Александр. ГРУСТНЫЙ ГНОМ, ВЕСЕЛЫЙ ГНОМ (Россия, г. Москва).

• Шипошина Татьяна. АНГЕЛЫ НЕ БРОСАЮТ СВОИХ (Россия, г. Москва).

• Колпакова Ольга. ЛУЧ ШИРОКОЙ СТОРОНОЙ (Россия, г. Екатеринбург).

• Манахова Инна. ДВЕНАДЦАТЬ ЗРИТЕЛЕЙ (Россия, г. Оренбург).

• Амраева Аделия. ГЕРМАНИЯ (Казахстан, пос. Береке).

• Лабузнова Светлана. БИЛЕТ ДО ЛУНЫ (Россия, Московская обл., г. Люберцы).

• Васильева Надежда. ГАГАРА (Россия, г. Петрозаводск).

• Клячин Валерий. СТРАШНАЯ ТАЙНА БРАТЬЕВ КОРАБЛЁВЫХ (Россия, г. Иваново).

• Кузнецова Юлия. ФОНАРИК ЛИЛЬКА (Россия, г. Москва).

• Андрианова Ирина. СТО ФАКТОВ ОБО МНЕ (Россия, г. Москва).

Лауреаты V международного конкурса имени Сергея Михалкова (2016)

• 1-Я ПРЕМИЯ НЕ ПРИСУЖДАЛАСЬ.

• 2-Я ПРЕМИЯ

Фёдоров Михаил. ДВА ВСАДНИКА НА ОДНОМ КОНЕ (Россия, Московская обл.).

• 3-я премия

Максимов Андрей. СОЛНЦЕ НА ДОРОГЕ (Россия, г. Москва).

• 3-я премия

Турханов Александр. ЗА ГОРАМИ, ЗА ЛЕСАМИ (Россия, г. Москва).

• Орлова-Маркграф Нина. ХОЧЕШЬ ЖИТЬ, ВИКЕНТИЙ? (Россия, г. Москва).

• Шипошина Татьяна. ТАЙНА ГОРЫ, ИЛИ ПОРТРЕТ КУЗНЕЧИКА (Россия, г. Москва).

• Кулешова Сюзанна. ЛИТЕЙНЫЙ МОСТ (Россия, г. Санкт-Петербург).

• Ленковская (Крживицкая) Елена. РЕСТАВРАТОР ПТИЧЬИХ ГНЁЗД (Россия, г. Екатеринбург).

• Книжник Генрих. ТЫ ЛЮБИШЬ НАУКУ ИЛИ НЕТ? (Россия, г. Москва).

• Доцук Дарья. ПОХОД К ДВУМ ВОДОПАДАМ (Россия, г. Москва).

• Волкова Светлана. ДЖЕНТЛЬМЕНЫ И СНЕГОВИКИ (Россия, г. Санкт-Петербург).

• Зайцева Ольга. ТРИ ШАГА ИЗ ДЕТСТВА (Россия, г. Санкт-Петербург).

• Басова Евгения. ДЕНЬГИ, ДВОРНЯГИ, СЛОВА (Россия, г. Чебоксары).

• Кудрявцева Татьяна. СОТВОРЕНИЕ МИРА (Россия, г. Санкт-Петербург).

Лауреаты VI международного конкурса имени Сергея Михалкова (2018)

• 1-Я ПРЕМИЯ НЕ ПРИСУЖДАЛАСЬ.

• 2-Я ПРЕМИЯ

Липатова Елена. МИЛЛИОН ЗА ТЕОРЕМУ! (США, г. Салем).

• 2-Я ПРЕМИЯ

Линде Юлия. ЛИТЕРОДУРА (Россия, г. Москва).

• 3-я премия

Томах Татьяна. МУЗЫКА ВЕТРА (Россия, г. Санкт-Петербург).

3-я премия

Лебедева Виктория. СЛУШАЙ ПТИЦ (Россия, г. Москва).

• Яншин Аркадий. КВАНТОНАВТЫ. ПЯТЫЙ ФАКУЛЬТЕТ (Россия, г. Улан-Удэ).

• Петраковская Надежда. ПЕЩЕРА ТРЁХ БРАТЬЕВ (Россия, г. Евпатория).

• Манахова Инна. МОНОЛОГ (Россия, г. Оренбург).

• Васильева Надежда. ПРО ДУНЬКУ, КОТОРУЮ ЗНАЛИ ВСЕ (Россия, г. Петрозаводск).

• Логинов (Карчик) Михаил. ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПО КОНТРАКТУ (Россия, г. Санкт-Петербург).

• Ленковская (Крживицкая) Елена. МАНГУПСКИЙ МАЛЬЧИК (Россия, г. Екатеринбург).

• Риф Гуля (Ариткулова Гузалия). РАВНЕНИЕ НА СОФУЛУ (Россия, г. Стерлитамак).

• Шевчук Игорь. И ВСЁ-ТАКИ ОНА ВЕРТИТСЯ! (Россия, г. Санкт-Петербург).

• Андреянова Светлана. ЖЁЛТЫЕ КОНВЕРТЫ (Россия, г. Ставрополь).

Content

Про Дуньку, которую знали все

О конкурсе

Про Дуньку, которую знали все. Повесть

Об авторе и художнике этой книги

Лауреаты I международного конкурса Имени Сергея Михалкова (2008)

Лауреаты II международного конкурса имени Сергея Михалкова (2010)

Лауреаты III международного конкурса имени Сергея Михалкова (2012)

Лауреаты IV международного конкурса имени Сергея Михалкова (2014)

Лауреаты V международного конкурса имени Сергея Михалкова (2016)

Лауреаты VI международного конкурса имени Сергея Михалкова (2018)