Эрнест Питаваль

В борьбе за трон

© ООО ТД «Издательство Мир книги», оформление, 2009

© ООО «РИЦ Литература», 2009

* * *

Глава 1. Бал-маскарад

I

Всемогущий министр и любимец короля Генриха VIII, архиепископ Кранмер давал бал-маскарад в своем дворце в Хэмптоне. Обширный парадный зал был задрапирован пурпуровым сукном, галерея для герольдов и музыкантов была увешана богатыми коврами, бесчисленные свечи белого прозрачного воска распространяли дневной свет. Буфетные столы были уставлены бутылками, золотыми бокалами и золотыми блюдами со всевозможными редкими и дорогими кушаньями. Пестрая толпа гостей двигалась взад и вперед; тут стояли группы разговаривающих, там кавалеры пили вино; в уютных уголках беседовали парочки; в смежной комнате, рядом с банкетным залом, был устроен театр, а галерея вела в сад, где под навесом ветвей и среди благоухающих цветов были накрыты столики с драгоценными фруктами и лакомствами.

У входа в эту галерею, в углублении за выдавшейся колонной, стоял высокий, статный мужчина; он скрестил руки на груди и мрачно смотрел на водоворот веселых гостей; но вдруг его глаза оживились, яркая краска ударила в лицо, а рука схватилась за пурпурный занавес, прикрывавший колонну, и он поспешил спрятаться за ним.

К галерее приблизилась дама. Она пробиралась в толпе с такой беспокойной поспешностью и шла такой воздушной поступью, что две другие маски едва успевали следовать за нею. Ее одежда задела мимоходом занавес, скрывавший мрачного мужчину, но даже и при этом не прямом прикосновении он вздрогнул. Дама скрылась со своими провожатыми в галерее, незнакомец же вышел из ниши, чтобы следовать за нею, и дикая страсть загорелась в его взоре. Вдруг он почувствовал прикосновение к своей руке.

– Здравствуйте, лорд Уорвик, – прошептал изящно одетый молодой человек, – на одно слово… Видели вы сейчас молодую особу в белом атласном платье и синей бархатной маске?

– Зачем она понадобилась вам? – мрачно спросил Уорвик, дружески пожимая руку молодого человека.

– Забавный вопрос, милорд! Ведь мы на балу, где молодежь охотится за красотой.

– Сэр Генри, эта добыча не для вас.

– Неужели вы, лорд Уорвик, являетесь моим соперником в ухаживании за этой красавицей? Она в галерее. Вы, кажется, хотели последовать за нею?..

При этом говоривший – граф Сэррей – сделал вид, что направляется в галерею.

Однако лорд Уорвик схватил его руку с железной силой и с такой порывистой резкостью, что Сэррей поднял свой взор, точно желая потребовать у лорда объяснения его странного поступка.

– Сэррей, – дрожащим голосом прошептал Уорвик, – я люблю вас как родного сына. Не следуйте за нею, говорю вам; тот, кто последует за этой дамой, может поплатиться головой за свою опрометчивость. Влюбитесь в иной прекрасный образ и поспешите забыть тень, за которой я гоняюсь.

– Милорд, если вам угрожает опасность, то я не отстану от вас. Сын Чарлза Говарда держит сторону Уорвиков. Разве я ребенок, что вы гоните меня, как будто я рискую обжечь здесь пальцы?

Между тем Уорвик становился все нетерпеливее.

– Делайте тогда что угодно, – с досадой прошептал он, – оставайтесь только при мне и молчите, если вам сколько-нибудь дорога жизнь.

С этими словами лорд Уорвик вступил в галерею, поспешно прошел по ней и остановился на один момент у выхода, точно размышляя, куда направить свои шаги. Его темные глаза как будто имели свойство пронизывать мрак неосвещенных частей сада, потому что он внезапно взял свою шпагу под мышку, чтобы та не стучала по земле, поспешно направился к длинной аллее высоких вязов и стал украдкой пробираться там от дерева к дереву, избегая выступать из тени на свет.

Граф Сэррей следовал за ним. Сэр Генри Говард, граф Сэррей, английский Петрарка, был готов везде подозревать романическое приключение, а тут, конечно, творилось нечто необычайное, полное захватывающего интереса, если гордый, мрачный лорд Уорвик крался по саду, как вор, и предостерег его относительно того, что в этом деле человек рискует собственной головой.

Между тем Уорвик повернул к чаще кустарника и осторожно забрался в нее; заметив, что Сэррей последовал за ним, он стиснул его руку и подал знак молчания.

Сэррей видел, что рука лорда дрожала, и когда его взоры последовали за пламенным взором Уорвика, то он различил белое платье, видневшееся сквозь сеть ветвей.

Место, где они притаились, было крайне уединенно, и Сэррей не мог сомневаться, что лорд подслушивает тайны людей, пришедших на условленное свидание. Но его удивляло, почему этот гордый, пылкий и смелый человек ограничивался осторожным подслушиванием, вместо того чтобы тут же вызвать соперника на поединок.

Так прошло около четверти часа, после чего стали приближаться шаги с той стороны, где Сэррей заметил белое платье. Однако оно оставалось неподвижным.

Шаги приблизились. Сэррей услыхал тихий шепот, а затем в кустарнике также произошло движение. Влюбленная парочка подошла настолько близко к притаившимся мужчинам, что Сэррей мог теперь разобрать слова и узнать голос.

– Милая Джейн, – произнес мужской голос, – ты говоришь, что Анна разлюбила меня? Это как раз то же самое, что нашептывала мне Анна для того, чтобы я оттолкнул от себя Екатерину.

Сэррей вздрогнул: голос, произнесший эти слова, принадлежал королю Генриху VIII.

– Сэр, – послышался ответный шепот, – Анна любит другого, я знаю это.

– Это ложь! – раздалось из кустарника.

Парочка в испуге разъединилась, и в тот же момент, пылая волнением, бешенством и негодованием, Анна Болейн, королева Англии, предстала перед своим супругом и опять воскликнула:

– Это ложь, Генрих!.. О боже мой, чем заслужила я это от тебя!

– Миледи, – возразил король, – вы подслушиваете маскарадную шутку; это недостойно вас.

– Генрих, это больше, чем маскарадная шутка, это измена… Мой супруг бесчестит себя с одною из моих служанок! Я требую, чтобы Джейн Сеймур немедленно оставила двор…

– Довольно, миледи! – резким, угрожающим тоном перебил супругу король. – Так смела говорить Екатерина Арагонская, а не вы. А так как вы вздумали разоблачать короля, – тут Генрих VIII откинул плащ пилигрима и снял с головы шляпу, широкие поля которой скрывали его лицо, – то вы найдете и судью, который расследует обвинение против вас, заявленное леди Сеймур.

С этими словами он подал руку своей любовнице, и тихий, ликующий смех Иоанны Сеймур возвестил оскорбленной королеве торжество победы.

Анна Болейн чувствовала, что колени под ней подгибаются, и смотрела неподвижным взором вслед удалявшейся паре.

– Месть Екатерины начинается! – пробормотала она, содрогаясь и трепеща словно от какого-то ужасного предчувствия.

Тут Уорвик вышел из кустов.

Королева встрепенулась, заслышав шаги.

– Я погибла, Норфолк, – тихо промолвила она, не поднимая взора, – погибла, как некогда Екатерина Арагонская.

– Удостойте взглянуть на меня, миледи! – сказал лорд. – Норфолк и Гарри убежали; перед вами граф Уорвик.

– Уорвик? – страдальческим тоном презрительно вскрикнула несчастная королева и отшатнулась, содрогнувшись, точно при виде призрака. – Это Божье мщение…

– Скажите лучше: Божья кара, леди Болейн! – возразил мрачный человек, после чего низко поклонился и поспешил обратно в кусты, так как от дворца бежали слуги с факелами. – Прочь отсюда, – шепнул Уорвик графу Сэррею, – сад будут обыскивать.

– Королева близка к обмороку… смотрите, она шатается, мы должны помочь ей, – воскликнул граф.

Уорвик снова удержал Сэррея железной рукой и прошептал:

– Вы, видно, захотели угодить в Тауэр? Желаете, должно быть, чтобы вас обвинили в любовной связи с королевой? Королю только этого и нужно.

Говоря таким образом, Уорвик тащил Сэррея к выходу из парка.

Едва успели они выйти из решетчатых ворот и скрыться в соседней улице, как затрубили в рог.

– Это сигнал запирать ворота парка! – с мрачной улыбкой произнес Уорвик. – Теперь Анне несдобровать!

Сэррей содрогнулся от этого тона непримиримой ненависти; его сердце было полно сострадания к прекрасной королеве, так глубоко униженной. Лишь час назад в блеске праздника его очаровала ее великолепная внешность; он был готов в глубоком почтении склониться перед нею на колени, когда узнал, что эта дивная голова носит корону Англии, теперь же восхитительная красавица превратилась в обиженную, жестоко оскорбленную женщину, а защитить ее было бы государственным преступлением!

– Правда ли, что она обманывала короля? – спросил Сэррей. – Милорд, кажется, вы питаете к королеве личную ненависть. Но если она провинилась, то ей можно простить…

– Судьба карает ее по заслугам! – возразил Уорвик. – Разве во Франции, при веселом дворе Франциска Первого, вам не рассказывали, из-за чего Генрих Восьмой оттолкнул от себя Екатерину Арагонскую и вступил в пререкания с церковью?

– Нет, милорд; там полагают, что несговорчивость Папы, когда Генрих потребовал себе развода, подстрекнула короля поставить на своем, между тем как при иных условиях он, пожалуй, примирился бы со своей супругой. Вдобавок его мучили угрызения совести. Екатерина была вдовою его родного брата, и церковь называла этот брак кровосмешением.

Лорд Уорвик горько рассмеялся и воскликнул:

– Генрих Восьмой и угрызения совести! Не сопоставляйте эти неподходящие словв. Грубая чувственность и кровожадность – вот преобладающие страсти этого глупого современного Калигулы, которые требуют удовлетворения и смеются над всеми препятствиями, наглейшим образом издеваясь над чувством справедливости, когда им оказывают сопротивление. Вы жили во Франции, Сэррей, сочиняли там стихи и учились изящным танцам, но слышали, конечно, между прочим, про то, что Генрих Восьмой, король Англии, вел ученый спор с церковью. По вашим словам, честолюбие и гордость побудили короля не уступать и пренебречь папским проклятием. Ну да, весь свет морочили этими выдумками!.. Ведь король Генрих также соблюдает отчасти приличия, придерживается известных формальностей… И я бьюсь об заклад, что в настоящее время Анна Болейн услышит весьма ученые доводы, по которым для блага Англии необходимо, чтобы Генрих Восьмой возвел ее бывшую горничную в сан английской королевы.

– Вы бредите, милорд! В сан королевы? Ваша ненависть ослепляет вас. Генрих может изменить своей супруге. Ведь он – король, и никто не вправе помешать ему в том или вступиться за обиженную. Но едва ли он рискнет надругаться таким образом над всякою нравственностью, над всяким правом и общественным мнением.

– Генрих рискнет чем угодно; ведь Джейн Сеймур дала клятву, что он не воспользуется от нее ничем, пока не возведет ее на английский трон.

– Это невозможно, милорд! Вспомните, ведь Анна Болейн – законная жена короля. Он пошел наперекор церкви и расторг свой брак с Екатериной, чтобы вступить в супружество с Анной Болейн, и вдруг он осмелится вторично насмеяться над священным таинством!.. Милорд, вы ослеплены ненавистью!

– Сэррей, я намерен рассказать вам одну историю. Сегодня вы бежали вдогонку за красавицей Анной. Вы не подозревали, что она – королева Англии и замужняя женщина. Сцена в саду, свидетелем которой вы сделались, возмутила вас, и вы, как дворянин, были готовы пролить свою кровь, защищая право Анны Болейн?

– Вы отгадали мои помыслы, милорд. Я не побоялся бы публично заявить и подтвердить виденное мною сегодня, если бы Анне Болейн пришлось невинно пострадать.

– Хорошо, вот из-за этого именно и намерен я рассказать вам одну историю. Некогда я увидал прекрасную, бледную женщину, и мое сердце пленилось ею, как сегодня – ваше. У этой женщины была фрейлина, которую она осыпала благодеяниями и застала однажды на коленях у своего супруга, осыпавшего ее поцелуями. Екатерина Арагонская – так звали ту бледную, болезненную женщину – ограничилась при этом лишь горькими слезами и просьбами. Она также потребовала удаления от двора Анны Болейн, как сегодня Анна Болейн потребовала отставки Джейн Сеймур; но, как сегодня презрительно расхохоталась Джейн Сеймур, так хохотала в то время Анна Болейн, потому что у короля хватило бесстыдства унизить жену перед ее служанкой. Екатерина вынесла незаслуженный позор, но ее слезы вопияли к Небу о мщении, и сегодня пробил час возмездия. Скажите мне теперь, Генри Говард, заслуживает ли Анна Болейн, чтобы дворянин обнажил за нее свой меч?

– Если это правда, милорд, то пусть судит Бог прелюбодейку, а я умолкаю. Но куда же ведете вы меня?.. Мы, кажется, заблудились?

Лорд Уорвик шел по дороге, которая вела к морскому берегу, и Сэррей следовал за ним, не обращая внимания на то, что они отклонялись все дальше от той части города, где находились его собственный дворец и дворец Уорвика.

– Мы нисколько не заблудились, Сэррей, – возразил последний. – Но, пожалуй, вам недосуг?

– Совсем нет, милорд! Однако не могу ли я спросить, куда лежит наш путь?

– Вот к тому домику, где светится угловое окно.

– А кто там живет?

– Увидите сами! – ответил Уорвик. – Но прежде дайте мне окончить мой рассказ… Екатерина Арагонская была, как вам известно, вдовой покойного брата нашего короля; Генриху понадобилось испросить особое разрешение Папы, чтобы жениться на ней. Екатерина была на шесть лет старше его, ее красота увядала, и вот после восемнадцати лет замужества вдруг оказалось, что короля мучат угрызения совести за женитьбу на близкой родственнице. Анна Болейн непременно требовала себе короны! Генрих стал просить Папу о расторжении брачного союза, и когда из Рима пришел отказ в этой просьбе, то он велел одному молодому священнику тайно обвенчать себя с Анной Болейн. Этот молодой священник – тот самый всемогущий теперь вельможа-архиепископ, который угощал нас сегодня в своем дворце, а именно архиепископ Томас Кранмер. В то время в Лондоне жил знаменитый законовед по имени Томас Мор. Его-то и избрал король для ведения бракоразводного процесса с церковью. Он сделал Мора своим канцлером, но добросовестный и неподкупный ученый отозвался о браке короля с Анной Болейн, как о двоеженстве. Генрих отрешил его от должности, а на его место назначил Кранмера; он объявил, в силу собственной верховной власти, свой брак с Екатериной расторгнутым; когда же церковь ответила на это проклятием и отлучением, то король отложился от нее сам, после чего издал государственный закон, на основании которого назначил самого себя верховным главою англиканской церкви. Парламент открыто принял сторону короля, и Генрих потребовал также и от Томаса Мора присяги, признававшей его верховным главою новой церкви. Анна Болейн поклялась, что этому ученому не быть живым, а услужливые власти сумели поставить заранее обреченному человеку такие вопросы, на которые совесть не позволила ему ответить, как того требовал король. Только этого и было надобно Генриху, только этого и добивалась Анна Болейн. Смертный приговор был произнесен над благородным ученым, как над государственным преступником, и после долгого заточения несчастного присудили к жестокой казни. Было приказано протащить его на веревке по городу к лобному месту, а там повесить на столб и оставить в висячем положении, пока он будет полумертвым, после чего снять еще живым и изувечить, распороть ему живот, выжечь кишки, а тело четвертовать; каждую из этих четырех частей было приказано вывесить на одних из городских ворот Лондона, а голову казненного воткнуть на позорный столб посреди Лондонского моста. Я видел своими глазами, как последнего защитника Екатерины влекли в Тауэр, видел потрясающую сцену прощания с ним его единственной дочери, видел, как народ безмолвно и торжественно обнажал головы, когда он проходил мимо.

– Клянусь честью, милорд, – воскликнул Сэррей, – теперь я понимаю, что вы ненавидите Анну Болейн.

Уорвик промолчал, погруженный в угрюмую задумчивость.

II

Вскоре Уорвик и Сэррей достигли маленького домика, причем первый дернул за ручку звонка. Прошло порядочно времени, пока им отворили; наконец из полуотворенной двери выглянула старушка.

– Ах, это вы, милорд! – радостно воскликнула она, когда узнала Уорвика. – Леди уже отчаивалась увидеть вас сегодня и боялась, не случилось ли с вами какой-либо беды.

– Где же леди?

– В траурной комнате, милорд. Сегодня она не выходила оттуда с полудня. Я отворила бы вам раньше, но я была наверху и стучалась к леди в дверь. В десять часов вечера, не дождавшись вас, она заперлась одна.

Лорд Уорвик стал подниматься по лестнице, пока старуха болтала таким образом. С бьющимся от любопытства сердцем следовал за своим спутником Сэррей. Маленький уединенный домик, довольно бедная обстановка и таинственное поведение лорда, – все это приводило юного поэта в сильнейшее нетерпение узнать, в каких отношениях находился могущественный лорд с обитательницей этого скромного жилища, кто была дама, ожидавшая лорда еще в такой поздний час и дозволявшая ему приводить с собою посторонних.

Когда шпоры лорда Уорвика зазвенели по паркету гостиной, внезапно распахнулась дверь и на пороге показалась высокая, стройная фигура женщины в черном траурном платье. Ее лицо носило следы благородной красоты, поблекшей под сокрушающей рукой горя; эти изящные черты были холодны и строги, но глаза вспыхивали мрачным огнем.

– Какую весть приносите вы, милорд? – спросила она, когда знатный гость молча поклонился. – Вы являетесь поздно! Неужели меня обманули? Неужели моя надежда снова оказалась тщетной?

– Леди Мор! – ответил Уорвик. – Екатерина Арагонская отмщена!

Сэррей содрогнулся при этом имени: он видел перед собою дочь казненного ученого и понял теперь все. Это она, подобно призраку мщения, выслеживала короля и доставила Анне Болейн доказательства его измены; это она с Уорвиком устроила так, что Анна застигла сегодня своего супруга врасплох.

Но как внезапно переменилась наружность этой женщины! На щеках у нее заиграл румянец, глаза горели, стан выпрямился, а голос, только что дрожавший от страха, звучал теперь таким тоном, который навсегда запечатлелся в памяти Сэррея; это было похоже на то, как если бы погребальный колокол неожиданно залился ликующим благовестом.

– Мой отец отмщен! – ликовала она, но ее тон был мрачен, резок и вместе с тем торжествен. – Пойдемте, милорд Уорвик, и расскажите о том бедному умершему; пусть он знает, что отмщен. Пусть узнают его остановившиеся стеклянные глаза, его холодные губы, окровавленная седая голова, что на небе есть Бог, который услышал мою молитву. Однако, – спохватилась вдруг молодая женщина, – кто это с вами? Вы не одни?

– Это мой друг, – ответил Уорвик, взяв за руку Сэррея. – Настоящий час должен посвятить его на дальнейшее служение добру. Его зовут Генри Говардом, графом Сэрреем.

– Добро пожаловать! – сказала Маргарита Мор и протянула гостю свою белую, худую руку. – Английский народ распевает ваши песни; пусть в них всегда прославляются только истинно благородные люди!

Сэррей пожал протянутую ему руку, безучастно и холодно лежавшую в его руке, но сделал это с невольным содроганием, потому что до сих пор всегда видел во взоре женщины только рай любви, но ни разу не встречал проклятия смертельной ненависти. Так вот кто подготовил гибель прекрасной королеве!.. Именно эта холодная, бледная женщина! Мщение было справедливо, но ужасно.

Маргарита Мор взяла свечу и пошла впереди своих гостей; все они проследовали в небольшую, обитую черным комнату, у задней стены которой помещался маленький алтарь. Над ним висело Распятие, а на нем стояло серебряное блюдо с отрубленной человеческой головой.

Маргарита преклонила колени. Эта голова, которую она, рискуя собственной жизнью, похитила ночью с позорного столба на Лондонском мосту, собственноручно набальзамировала и беспрерывно орошала слезами, была головой ее отца, головой канцлера Томаса Мора, павшей под секирой палача. Как часто молилась она перед этими мертвыми глазами, последний взгляд которых приветствовал ее с нежной любовью! Как жаждало мщения ее сердце и как ликовало оно сегодня, когда была унижена та женщина, которая с сладострастными поцелуями требовала казни ее отца!..

– Теперь я предам тебя земле, – прорыдала любящая дочь, – теперь я могу умереть, потому что сдержала свое слово. Проклятие, произнесенное злополучной Екатериной, исполнилось, и оно будет исполняться на всех, кого любит король Генрих. Да, – воскликнула она, и ее стан выпрямился, а взоры заблистали, как будто вдохновленные неземной силой. Ее черты приняли зловеще-мрачное, но в то же время просветленное выражение, – я вижу кровавую тучу вокруг трона Генриха. Бог возмездия гневно взирает с небес. В Тауэре палачи оттачивают топор, убийственный удар обрушится на голову виновных, и кровь дымится к небу. Но гнев Господень еще не утолен! Проклятие церкви шипит вокруг трона. «Убийство!» – слышится вопль в стенах Тауэра! Граф Сэррей, ваши песни становятся мрачными, и последнюю из них поет ваша отрубленная голова. Лорд Уорвик, ваши ноги утопают в крови. Где падают на эшафоте королевы; там лорды Англии также исходят кровью. Отец, отец, ты отмщен; теперь бичуют рабов, смотревших на зрелище твоей казни, веселая Англия пляшет с палачом, и пламя костров взвивается к небесам… О Боже мой… умилосердись!.. Я перестала проклинать, останови Свою карающую десницу, сжалься!

Маргарита изнемогла и словно окаменела перед страшным видением, которое представлялось в экстазе ее душе; ее колени подогнулись, и она, упав в обморок, ударилась плечом об алтарь; последний опрокинулся, и голова ее отца покатилась через нее на пол. Мужчины побледнели; когда молодая женщина назвала Уорвика по имени, он машинально схватился за шпагу. Но Сэррей слушал словно очарованный, и, хотя его члены дрожали от озноба, его душа жадно упивалась ужасной картиной.

– Лорд Уорвик, – потихоньку спросил он, когда они передали Маргариту на попечение старухи, – что думаете вы насчет этих предсказаний?

– Я истолковываю их в хорошую сторону! – серьезно ответил Уорвик. – Если мои ноги тонут в крови, значит, я должен держать в руке меч; тогда я не боюсь ничего. Что же касается вас, то берегитесь этой последней песни… Избегайте королевского двора; ваше сердце слишком пылко для капризов короля Генриха: он способен заставить поэта поплатиться за песню, которая не понравилась ему.

– Тогда я сделался бы мучеником поэзии! – с принужденным смехом воскликнул Сэррей. – Но я не могу поверить в ужасную кровавую тучу, созданную разгоряченным воображением.

Лорд Уорвик не сказал на это ничего; он и его спутник молча дошли обратно до того места, где их дороги разделились. Уорвик на прощание пожал руку Сэррея и промолвил:

– Генри Говард! Если бы пророчеству все-таки было суждено сбыться, то у вас найдется мститель, как нашелся он и у леди Маргариты.

Сэррей в шутливом тоне обещал то же самое. Однако его веселость была ненатуральной. Какое-то недоброе предчувствие легло тяжелым гнетом на его сердце. В первый раз сегодня английский Петрарка не пел никакой страстной песни, прохаживаясь по узорному мраморному полу своего дворца.

Уорвик не ошибся в своем суждении о короле Генрихе, когда сказал, что в данном случае Анне Болейн предстоит поплатиться ни более ни менее как своей головой. На другой же день леди Джейн Сеймур видели верхом на белоснежном иноходце, в расшитом золотом платье; она скакала рядом с королем по Сент-Джеймскому парку, но ее прекрасную голову увенчивала только дворянская корона из черного бархата, унизанная жемчугом.

Вскоре иная корона должна была украсить ее благовонные кудри. В то время, когда она с веселыми шутками ехала возле Генриха, супругу короля, несчастную Анну Болейн, отводили в Тауэр; ее обвинили перед парламентом в прелюбодеянии, которое она будто бы совершила с пятью дворянами, между прочим, со своим родным братом. В надежде на обещанное помилование, один из обвиняемых дал ложное показание, после чего все они были приговорены к смерти и казнены. Анне Болейн также вынесли смертный приговор. Обсуждали, следует ли обезглавить ее или сжечь живую. Однако Генрих в воспоминание сладостных часов, пережитых им с нею, решил в виде милости обречь ее секире палача.

Это не была уже гордая красавица, насмехавшаяся над Екатериной Арагонской; проникнутая глубоким раскаянием, Анна Болейн бросилась к ногам жены тюремного смотрителя и умоляла эту женщину пойти к дочери отринутой королевы, принцессе Марии Тюдор, чтобы, обняв ее колени, просить прощения от ее имени за то бедствие, которое навлекла она на принцессу с ее царственной матерью.

Несчастной осужденной не разрешили даже повидаться с ребенком, которого подарила она Генриху, – с златокудрой Елизаветой, похожей на нее как две капли воды. Мужество покинуло Анну при виде эшафота. В диком безумии она разразилась хохотом, потом задрожала от страха, и молилась, и плакала.

В тот же день, когда голова Анны Болейн скатилась на песок, в Виндзорском дворце гремела праздничная музыка. Король Генрих вел Иоанну Сеймур к алтарю.

Глава 2. Сэррей и Уорвик

I

Прошло несколько лет с того дня, когда Генри Говард с лордом Уорвиком стояли перед Маргаритой Мор, и многое изменилось с тех пор. Джейн Сеймур после недолгого замужества умерла после родов, и король Генрих отправил своего приближенного, сэра Томаса Кромвеля, в Клеве, просить для него руки принцессы Анны. Когда невеста, обвенчанная по обычаю того времени с королевским посланником вместо короля, была привезена к нему, то король нашел ее безобразной и разразился бранью, говоря, что ему вместо жены привели толстую фландрскую кобылу. Он устроил вторичный развод, с Анной Клевской, а посредника этого брака приказал обезглавить.

Томас Кромвель, по словам палача в Тауэре, не позволил завязать себе глаза перед казнью; он пожелал умереть с ясным взором, устремленным в будущее.

– Скажите королю Генриху, – были его последние слова, – что он поступил нехорошо, в насмешку упрекнув меня, будто бы я, сын кузнеца, плохо подковал его, обманув насчет огромной, толстой брабантской лошади, которая умеет ржать только на нижнегерманском наречии. Да будет ему известно, что сто лет спустя внук этого кузнеца выкует железо, которым будет казнен король Англии.

Окончив эту речь, Кромвель положил голову на плаху, а когда она была отрублена, мертвые, остановившиеся глаза казненного так и остались широко раскрытыми и выпученными, точно его взор действительно прозревал будущее. Сколько их ни закрывали, они снова открывались словно невидимой рукой, и голова Кромвеля осталась лежать в гробу как бы зрячая.

– Это означает, – пояснил палач, – что лишь после того, как новый Кромвель отмстит за своего предка, умертвив короля Англии, обезглавленный сомкнет наконец свои вежды.

После того однажды на пиру у архиепископа Винчестерского Генрих увидал грациозную, пленительную Екатерину Говард, племянницу герцогов Норфолк и двоюродную сестру графа Сэррея. Напрасно граф Сэррей предостерегал свою родственницу против кровавого наследия Анны Болейн, Екатерина не послушала его предостережений; она протянула руку королю и сделала его настолько счастливым, что он заказывал по всем церквам благодарственные молебствия за свое супружеское счастье.

Однако непостоянство сладострастника и тут довело его до пресыщения, а предлог предать суду надоевшую жену был скоро найден. Раньше своего брака с королем Екатерина состояла в нежных отношениях с неким Дургемом и предназначалась в супруги другому дворянину. Оба эти человека – бывший любовник и жених – были немедленно приговорены к смертной казни, а несчастную королеву таскали с допроса на допрос, хотя она не могла дать иные показания, кроме того, что горько раскаивается в своем прежнем легкомыслии, но не признает себя виновной ни в какой неверности своему супругу.

Однако Екатерину обвинили в государственном преступлении, так как она скрыла, что была уже не девушка, когда отдавала Генриху свою руку.

Снова зазвонил погребальный колокол, и черный флаг на зубцах Тауэра возвестил, что голова королевы упала под секирою палача, а герольды провозглашали на улицах Лондона, что, «по праву и справедливости», герб и имя казненной королевы должны исчезнуть со всех общественных зданий, а все ее портреты подлежат конфискации.

Это последнее бесчестье было придумано графом Линкольном, министром Генриха VIII и заклятым врагом Екатерины Говард.

Во дворце могущественного графа Килдара, у углового окна, в среднем этаже, виднелась высокая, стройная фигура девушки, наблюдавшей сквозь слезы за тем, как констебли снимали с таверны вывеску с гербом королевы Екатерины. Пульс девушки лихорадочно бился, красивые члены дрожали от ужаса, а сердце сжималось невыразимой тоскою.

– Бедный Генри! – вздохнув, промолвила она. – Как должно быть тяжело ему в настоящую минуту!.. Его сестра казнена, родовой герб его имени подвергается поношению, а самому ему, его брату и всем близким грозит опасность тяжкой немилости короля! Ведь они ближайшие родственники несчастной Екатерины, а Генрих – этот ужасный тиран, не щадящий никого, кто так или иначе навлек на себя его гнев, – не остановится распространить свою ненависть на всех, кто был близок к виновному… Господи, научи меня, что мне сделать, как помочь Сэрреям? Ведь они – друзья нашего дома, и я сроднилась с ними всей душой!.. Если их постигнет какое-либо несчастье, оно так же тяжко, как и их, поразит и меня!.. Пойти к отцу, просить у него заступничества? Но согласится ли он на это? Ведь он так дорожит своим положением при дворе!..

В этот момент открылась дверь, и в нее вступил тот, кем только что были полны мысли молодой дочери графа Килдара. Девушка быстро повернулась и с тревогой на лице пошла навстречу Генри Сэррею.

Не дожидаясь его приветствия, она, протянув ему обе руки, воскликнула:

– Дорогой друг! Вы страдаете? Чем, чем могу я помочь вам? Я слаба и бессильна, но знайте, что мое сердце всецело разделяет ваше горе!..

– Благодарю вас, миледи Бетси! Иного отношения я и не ожидал от вас… вы всегда были добры ко мне и брату!..

– И это мое расположение к вам окрепло еще более теперь, в минуты вашего горя и той опасности, которая грозит вам со стороны короля… Бегите отсюда, сэр Генри! Спасите себя от гнева тирана!.. О боже, как я ненавижу его!.. Мне страшно, противно видеть его скверную фигуру, улыбающуюся в то время, как на эшафоте льется кровь жертв его кровожадности… О, что бы я дала, чтобы избегнуть возможности бывать в его дворце, проникнутом насквозь ужасом и страшными замыслами!.. И я сделаю это!.. Пусть мой отец говорит что хочет, но я не последую ни одному приглашению короля!..

– Но, миледи, ведь вы этим навлечете на себя гнев короля… ведь начнут расспрашивать о причинах, и, весьма вероятно, зная о вашем расположении ко всей нашей семье, заподозрят, что вы уклоняетесь бывать при дворе из-за того, что там тяжело оскорбили нас…

– Мне все равно!.. – воскликнула леди Бетси. – Зато моя душа будет спокойна!.. Но довольно говорить обо мне!.. Спешите вы сами избегнуть опасности!..

– Нет, я не боюсь никакой опасности! – гордо воскликнул Генри Говард, граф Сэррей. – Я всегда сумею защитить себя, и для этого у меня есть два орудия: моя шпага и мой стих… О, последний часто колет еще сильнее, чем первая!.. Бог поэзии дает своим избранникам мощь, более сильную, чем сталь… в их распоряжении слово, а оно наносит более сильные удары, нежели меч… И этот кровожадный Генрих почувствует силу моего слова!.. Он думает, что он безгранично велик и могуч и может вершить все что ему угодно… Но он ошибается!.. Сила свободного слова разит каждого – и слабого и мощного, и слово поэта, в особенности то, которое подмечает и бичует все слабости ненавистного тирана, легче и скорее, нежели самый строгий закон, повиновение которому достигается под угрозой хотя бы смерти, запоминается народом!.. Час моей мести Генриху близок!.. Вчера я написал поэму, в которой, бичуя все мерзости, совершенные Генрихом, я облек в поэтическую форму зловещее предсказание роду Тюдоров, вырвавшееся из уст несчастного Кромвеля перед его мученической казнью… Пройдет несколько дней – и вся Англия будет с наслаждением упиваться моими строфами. И если на Генриха не действуют вопли его жертв, если на его сердце не оказывают впечатления стоны и муки несчастных, зато больно кольнут его стрелы моей сатиры и ужас содержания моей поэмы!..

– Безумец! Что вы хотите сделать! – с ужасом воскликнула леди Килдар. – Умоляю вас, уничтожьте эту поэму!.. Ведь она, несомненно, приведет вас к гибели!.. Если уже теперь над вами навис грозящий ежесекундно обрушиться меч, если теперь грозит вам возможность смерти только за то, что вы родственник несчастной казненной королевы Екатерины, вашей двоюродной сестры, то что же будет, когда вы стрелами своей безумно смелой речи затронете лично короля?

– Э, будь что будет! – махнув рукой, воскликнул Генри Сэррей. – Днем раньше, днем позже – не все ли равно? Разве можно еще питать хоть какую-либо жажду жизни, когда она здесь не ценится ни во что!..

– Одумайтесь, сэр Генри!.. Ведь вы еще молоды!.. А разве не прекрасна жизнь в молодости?.. Тяжело сейчас, но не всегда же так будет!.. Не глядите на жизнь столь мрачно! Она и вам еще откроет свои радостные объятия! – воскликнула леди Килдар. – Умоляю вас, откажитесь от своего плана! Вспомните об отце, сестре, о своем мальчике-брате!..

В этот момент послышались звон шпор и звук тяжелых шагов, очевидно, взрослого человека и рядом с ними топот детских ног. В комнате появились лорд Уорвик в военных доспехах и рядом с ним мальчик, брат Генри Сэррея, Роберт.

– А, лорд Уорвик! – радостно промолвила леди Килдар. – Вы как нельзя кстати… И Роберт с вами? Это еще лучше!.. Быть может, вид брата, перед которым еще вся жизнь впереди, заставит одуматься этого безумца, – сказала девушка, указывая на Генри Сэррея, и затем передала лорду Уорвику весь свой разговор с пылким поэтом.

Холодный, спокойно-рассудительный Уорвик слушал девушку с насупленными бровями, а затем, обращаясь к Генри Сэррею, произнес:

– Граф Сэррей! Я всем сердцем понимаю, что вы до глубины души оскорблены последними событиями… Я понимаю ваш порыв, но должен остановить его… Вы знаете, что я не менее вас ненавижу этого тирана на троне, ввергнувшего в горе и несчастье свою жену – ту женщину, которую я когда-то любил… Помните мой рассказ после бала у Кранмера, когда мы шли с вами к несчастной Маргарите Мор?.. Но не пришло еще время, когда мы будем в силах отплатить Генриху за его тиранию… Однако мы добьемся своего… Вспомните, что говорила Маргарита о нем и его женах!.. Все это исполнилось, так отчего же не исполниться и тому, что она сказала о вас? Она сказала: «Ваши песни становятся все грустнее и горше, и последнюю из них поет ваша окровавленная голова». Что, если это так будет?.. Конечно, вы вольны делать с собою, что хотите…

– Я не боюсь ничего! – прервал Уорвика Генри Сэррей.

– Я знаю вас, – не слушая его, продолжал лорд, – но вы не вправе распоряжаться жизнью своего брата!.. Откажитесь от своего плана или вручите мне Роберта!.. Я намеревался проститься с вами, так как собираюсь уехать в свой Уорвик-кастл; но теперь я уеду не один… Я увезу с собою Роберта и думаю, что имею на это право в силу своей долголетней дружбы с вами… Поверьте, я сделаю из него человека, ценящего блага жизни больше, чем это делаете вы, и разбужу в нем такую же ненависть к Генриху Восьмому, какую питаю я сам против него и какой проникнуты вы… И тиран не уйдет от мести, если не нашей, то, по крайней мере, нашего младшего поколения… То, что, может быть, по воле судьбы, не удастся сделать нам, совершит оно, отплатив если не самому Генриху, то его потомству.

Генри Сэррей слушал лорда с видимым волнением; он, очевидно, колебался и не раз взглядывал на леди Килдар, как бы ища у нее решения своих сомнений. А она, нежно привлекши к себе Роберта, с затуманенными от слез глазами, в которых виднелось выражение мольбы, глядела на своего друга, словно побуждая его принять совет лорда Уорвика.

Наконец Генри Сэррей произнес:

– Хорошо! Я подчиняюсь вам; я скрою до поры до времени заготовленное мною орудие против Генриха… Буду надеяться, что придет время, когда мне судьба дозволит прибегнуть к нему! – Затем он обернулся к брату и, подозвав его к себе, сказал: – Роберт, ты поедешь в Уорвик-кастл! Стань настоящим мужчиной!.. Помни, что на тебя падает доля отмстить за позор Англии!

Он обнял брата и, повернувшись, вышел из комнаты. Леди Килдар проводила его взором, но не сказала ни слова. За Сэрреем тотчас же, простившись с молодой девушкой, пошел лорд Уорвик со своим новым воспитанником Робертом Говардом, графом Сэрреем.

II

В Уайт-холле, у того самого окна, откуда много десятилетий спустя Оливер Кромвель смотрел на казнь Карла I, сидела девушка лет тринадцати, с рыжевато-золотистыми волосами, с благородной, высокой фигурой и серьезным бледным лицом. При ней находилась дочь графа Килдара.

– Это пройдет! – шепотом промолвила дочь Анны Болейн, принцесса Елизавета Английская.

Бетси Килдар рыдала потихоньку, не будучи в силах скрыть свое горе, вызванное страшной казнью ее лучшего друга.

Да, Генри Говард, граф Сэррей, сложил свою голову на плахе.

Прошло два года со дня казни его двоюродной сестры Екатерины, и Генрих VIII утешился в объятиях иной женщины – своей шестой и последней жены Екатерины Парр. Эта дивная женщина сумела овладеть тираном настолько, что он, не терпевший над собой ничьей воли, все же часто исполнял то, что желала его шестая супруга. Но это обстоятельство создало ей массу врагов. Интрига за интригой следовали против нее, однако с помощью своей поразительной выдержки и ума Екатерине удавалось благополучно избегать обрушивавшихся на нее опасностей. Одной из самых хитрых была та, которая была связана с увлечением юной королевой Генри Говарда. Он влюбился в Екатерину Парр, но придворная партия, во главе с архиепископом Гардинером и лордом Дугласом, сумела обойти его. Генри Говард был допущен в Уайт-холл на свидания с женщиной, которая выдавала себя за королеву, переодеваясь даже в платье последней. Страстный поэт клялся в любви этой мнимой королеве, принимая ее за настоящую, и даже публично воспел ее под именем Джеральдины, но в конце концов, по проискам врагов Екатерины Парр, был застигнут Генрихом VIII на месте свидания и отправлен в Тауэр. Он был обвинен в государственной измене и казнен на эшафоте. Сбылось предсказание Маргариты Мор, но совершилось и то, что говорил лорд Уорвик, увозя с собою брата пылкого поэта – Роберта.

Как ни тягостно было леди Бетси Килдар, но воля отца заставила ее принимать участие в жизни короля-тирана и стать фрейлиной его дочери – принцессы Елизаветы, дочери Анны Болейн.

– Леди Бетси, – продолжала Елизавета, – король не мог помиловать Генри Говарда: ведь он был государственным преступником. Странно, – задумчиво пробормотала она про себя, когда Бетси не ответила ничего, безучастно уставившись взором в пространство и будучи совершенно поглощена своим жестоким горем, – странно, как это можно любить государственного преступника или просто симпатизировать ему. Если женская гордость утрачивается в любви или дружбе к мужчине, то я не хотела бы изведать это чувство.

– Но со временем вы изведаете его, ваше высочество, и тогда вам припомнятся мои слезы.

Принцесса покачала головой и возразила почти сердито:

– Нет, нет! Я читала песни Сэррея; они прекрасны и нежны, но это – сладкая отрава. Разве моей матери не пришлось умереть раньше времени из-за того, что она упивалась подобным ядом? Что такое влюбленная женщина, как не раба? О, я хотела бы лучше быть мужчиной!

Она прошлась взад и вперед по комнате.

Бетси Килдар вздохнула. Даже в этом подростке не встречала она сочувствия. Еще менее того была склонна Елизавета замолвить слово в пользу осужденного. В ней явно сказывалась кровь Генриха VIII.

В это время в комнату вошла графиня Килдар и, бросив на дочь строгий взгляд, сказала:

– Бетси, только что полученное известие подтверждает, как сильно заблуждалось твое сердце. Брат обезглавленного Сэррея – Роберт Сэррей – прислал королю письмо с отказом от подданства. Его привез посланный Уорвиков. Он отправляется к врагам короля, в Шотландию. Такая изменническая мысль не могла возникнуть в голове мальчика; она внушена ребенку бунтовщиком – старшим братом; это он внедрил ее в детское сердце.

– Уорвик был его наставником? – воскликнула Елизавета. – Английские лорды в рядах шотландцев! Хорошо сделают, если разобьют гербы этого рода.

Бетси Килдар не проронила ни слова. Ее сердце было готово разорваться. Леденящая дрожь пробегала по ее членам. Как холодно, как бессердечно говорила это мать в тот момент, когда еще теплая кровь Сэррея текла потоками на сырую землю, а ведь она знала, как дорог был умерший сердцу дочери! Молодая девушка украдкой выскользнула из комнаты и колеблющимися шагами направилась к себе в комнату, чтобы поплакать там и помолиться. Ей казалось, что теперь порвана последняя связь, которая еще соединяла ее с жизнью, с родными и со всем, что она любила во время краткого лета своего существования.

Вдруг послышался легкий стук в дверь, и к леди Бетси вошла дама под вуалью.

Молодая девушка подняла взор и невольно испугалась при виде этой исхудалой фигуры с бледным лицом, этих зловеще сверкающих глаз, пытливый взор которых как будто пронизывал ей душу.

Вошедшая подала леди Килдар запечатанный пергамент, тихо промолвив:

– От графа Уорвика!

Леди Бетси вскрыла письмо. То был почерк мальчика, а не твердая рука старого лорда.

«Миледи, – гласило это послание, – проливается кровь моего убитого брата, и я отправляюсь в Шотландию. Лорд Уорвик говорит мне, что хотя принцесса Мария Шотландская и помолвлена с принцем Уэльским, однако ее родные и не думают отдавать царственное дитя убийце нашего дорогого Генри. Стюарты имеют притязания на английский престол с той поры, как Генрих VIII отринул свою первую законную супругу. Поэтому для меня не может быть ничего лучше, как посвятить свою жизнь службе им. Прощайте, леди Бетси, и да благословит вас Бог за преданную дружбу к моему несчастному брату. Молитесь, чтобы мне удалось со временем отмстить за его смерть.

Роберт Говард, граф Сэррей».

– И он погибнет в свою очередь, – печально прошептала леди Килдар. – Бедный мальчик! Неумолимый рок влечет его от веселого отрочества к мрачному жребию.

– Вы горюете? – воскликнула Маргарита Мор (таинственная посетительница была именно она). – Неужели благородный Сэррей, предсмертное проклятие которого возмутило все сердца в Англии против дикого произвола короля Генриха, мог быть дружен не с существом с гордой душей, а с какой-то слезливой женщиной, изливающейся в малодушных жалобах? Неужели вы способны смотреть на льющуюся кровь, не пылая ненавистью к убийце, можете плакать, не проклиная?

– Кто вы такая? Что могу сделать я, слабая женщина? Скажите мне, что могу я совершить, чтобы быть достойной Сэррея, а потом спрашивайте, стоила ли я того, чтобы Генри был моим другом.

Маргарита протянула свою худую руку и, схватив прекрасную, обнаженную руку леди Бетси, блиставшую белизной, прошептала, сверкая глазами:

– Будь я так красива, как вы, я не плакала бы и не предавалась бы бессильному отчаянию, когда бешеный злодей замучил моего отца. Я вскружила бы голову развратнику своею улыбкой и умертвила бы его ядом ненависти; я наслаждалась бы его мучением…

– Перестаньте! – содрогаясь перебила леди Килдар. – Уже одно подозрение, что я отгадала вашу мысль, внушает мне ужас. Лучше смерть, чем подобное лицемерие! По-вашему, мне следовало бы дарить улыбкой убийцу моего лучшего друга, следовало бы найти в себе достаточно силы, чтобы скрывать свою ненависть и презрение к злодею под маской любви?

– Миледи, ваша ненависть холодна, если мщение пугает вас.

– Она не холодна, но не хочет осквернять себя предательством. Требуйте от меня всего, но не заставляйте краснеть перед самой собою и незабвенным образом Генри Сэррея.

– Уорвик предупреждал меня, что вы станете противиться, но я не поверила ему.

– А разве лорду Уорвику известен ваш план?

– Он слышал от меня о нем и заранее предсказал ваш ответ.

– Тем не менее вы пришли ко мне?

– Я не сообщила вам еще, чего потребует лорд Уорвик от вас, если предсмертное желание умершего священно для вас.

– Тогда говорите; милорд не потребует от меня ничего унизительного для моей чести.

– Миледи, лорд Уорвик воспитал Роберта Сэррея, брата казненного Генри Сэррея, и этим поставил себя во враждебные отношения ко двору. Он предоставляет вашему влиянию сделать возможным его возвращение в Лондон.

– Моему влиянию? Это насмешка или шутка?

– По мнению лорда, в награду за то, что вы, леди Бетси, преодолеете свое горе, граф Килдар согласится на все. Ваш отец могуществен, но рискует попасть в немилость у короля, если вы, его дочь, станете горевать о Сэррее. Миледи, если вы в состоянии замкнуть свою скорбь в груди и ценой вашего появления при дворе склонить своего отца к тому, чтобы он потребовал безнаказанности Уорвика, то это будет первым шагом к отмщению за убитого. Лорд Уорвик добивается не только благосклонности короля Генриха, но также и дружбы вашего отца.

– Чтобы составить заговор против короля? Мой отец никогда не согласится содействовать ему в этом.

– Миледи, я только исполняю поручение, а решать должны вы сами. Завтра предстоит турнир в Винчестере. Граф Килдар потребует, чтобы вы появились на празднике, а он отлично знает, что с вашей стороны это будет тяжелой жертвой, так как он знает, какую ненависть питаете вы к королю за казнь вашего лучшего друга. И, поверьте мне, граф охотно согласится на ваши условия.

– Он назовет меня сумасшедшей, потому что посланный Уорвика только что привез письмо Сэррея с отказом от подданства.

– Миледи, ответ вашего отца будет иным, когда вы передадите ему вот это письмо лорда Уорвика и прибавите от себя, что он может рассчитывать на ваше послушание его отцовской воле в случае его согласия и на ваше упорство в случае его отказа.

Леди Килдар отрицательно покачала головой.

– Нет, нет! Я не упорствую против родительской воли, если требую от отца уважения к моим священнейшим чувствам и пощады моему сердцу, исходящему кровью; но если я поставлю свое послушание ценой за услугу с его стороны, то отец вправе счесть мое горе притворством, а меня – лицемеркой. Он стал бы презирать меня за это… Нет, я никогда не соглашусь на подобную сделку!

– Миледи, я вижу, что лорд Уорвик ошибся: он думал, что в день казни Сэррея в вашем сердце не может быть места иным чувствам, кроме жажды мщения его врагам, что вы не колеблясь ухватитесь за каждого, кто обещает вам отмстить за его смерть. Между тем оказывается, что вы благоразумны, миледи, что вы обдумываете, сомневаетесь… взвешиваете…

– Довольно! – гордо перебила гостью леди Бетси. – Где письмо лорда? Я передам его отцу, но решу сама, чего мне пристойно требовать.

– Ну, нет, миледи, – возразила Маргарита, – вас также лишают доверия, когда вы не хотите оказать его другим. Граф Килдар лишь тогда может получить это послание, когда он убедится, что своим отказом навсегда оттолкнет от себя сердце своей дочери. Вы должны примкнуть к нам безусловно, в память вашего друга Сэррея. Но, может быть, вы не согласны на это? Ведь, правда, смерть расторгает множество уз; очевидно, он достоин только слез слабой женщины, но не жертвы.

Леди Бетси вырвала из рук Маргариты пергамент и воскликнула с пылающим лицом:

– Вы жестоки, но справедливы. Я была бы недостойна моего Генри, если бы колебалась. Лорд Уорвик был единственным, последним другом Генри Говарда; передайте же ему, что он может рассчитывать на меня.

Улыбка торжества промелькнула по холодным чертам Маргариты: она одержала победу.

III

Час спустя леди Килдар стояла перед отцом. Граф пришел сам изъявить ей свою волю, узнав от своей супруги, что их дочь не скрывает своего горя по поводу казни Сэррея даже в присутствии принцессы Елизаветы.

Граф Килдар был вспыльчивый, горячий человек, но именно эта необузданность нрава и заслужила ему королевское благоволение. Он принадлежал к числу тех, которые особенно усердно свирепствовали против католиков, когда Генрих VIII обнародовал новое, англиканское вероисповедание. Когда же его представили на суд короля за тяжкие преступления, особенно за сожжение церкви в ирландском городе Кэшеле, то граф Килдар заносчиво подтвердил на допросе, что действительно сжег церковь, и прибавил еще с видом упорства: «Я не посягнул бы на эти стены, если бы не знал, что в них находится архиепископ Дублинский».

Последний, присутствовавший при этом, обратился тогда к королю с такими словами: «Вы видите, ваше величество, что это за человек; всей Ирландии не управиться с ним». – «Так, – произнес Генрих VIII, – тогда будет лучше всего, если он сам станет управлять всею Ирландией!» И граф Килдар был немедленно назначен ирландским вице-королем. Это создало ему влияние, которое приходилось уважать даже самому королю. И Генрих VIII охотно делал это; он любил облекать властью своих любимцев и бывал неумолим и жесток лишь в том случае, когда затрагивали его слабости. Он не прощал, если кто-нибудь отказывался признать церковное учение, созданное его тщеславием, когда ему предстояло или порвать с Римом, или подчиниться, и с кровожадной жестокостью преследовал каждого, кто ставил преграды его сладострастным желаниям или давал понять, что видит в его жестокости нечто иное, а не справедливый приговор.

Поэтому граф Килдар рисковал очень многим, если бы его дочь отказалась присутствовать на придворном празднике. Печаль по государственном преступнике являлась в глазах Генриха VIII равносильной самому государственному преступлению, и король должен был принять это к сердцу вдвое сильнее из-за того, что Генри Сэррей приходился родственником казненной королеве.

– Бетси, – сказал граф, устремив на дочь строгий и мрачный взор, – король будет завтра в пунцовом; ты появишься в тех же цветах, чтобы показать его величеству, что ты раскаиваешься в своем сердечном заблуждении.

– То не было заблуждением, отец; ведь ты сам одобрял мою дружбу с Сэрреем. Так неужели же ты после всего того, что выпало на его долю, можешь требовать от меня такой низости, как преклонение перед убийцей моего лучшего друга?

– Я не требую, чтобы ты это делала искренне, от всего сердца; я хочу, чтобы ты принесла мне жертву, затаив в себе свою скорбь. Я знаю, что требую от тебя тяжелой жертвы, но благоразумие предписывает тебе этот шаг, который не задевает ни твоей, ни моей чести.

– Ты, пожалуй, ошибаешься, отец!.. Найдутся честные люди, которые, зная мою дружбу с Сэрреем, признают мое согласие на твое предложение неблагородным. Вот, например, лорд Уорвик…

Лицо графа побагровело.

– Да, – промолвил он, скрипя зубами, – этот Уорвик, навлекший на себя гнев короля тем, что приютил у себя Роберта Сэррея. Да ведь он первый будет насмешливо разглашать во всеуслышание, что Килдары обесчещены. После этого тебе одна дорога – в монастырь. Клянусь святым Георгием, ты не могла придумать ничего хуже, как пойти мне наперекор при таком свидетеле. Я принужден теперь сказать королю, что отринул тебя и лишил наследства. Ты говоришь правду! Если бы тебе пришлось появиться при дворе, то Уорвик принялся бы злорадно высмеивать Килдаров, говоря, что они готовы любой ценой купить благоволение короля… При таких условиях невозможно никакое лицемерие. Но я отравлю ему радость торжества; он не увидит моего падения – лучше остаться бездетным, чем угодить в опалу, в изгнание!

– Ты ошибаешься относительно лорда Уорвика! – воскликнула леди Бетси. – Он, по-видимому, также находит нужным, чтобы я бывала при дворе. – Молодая девушка вынула из кармана письмо лорда и сказала: – Прочти сначала это, а потом уже осуждай Уорвика.

– Письмо от него? – воскликнул пораженный Килдар, узнав графский герб Уорвиков.

Граф уже распечатал письмо и торопливо пробегал глазами строки; его черты становились все серьезнее.

– Это смело, клянусь святым Георгом! – пробормотал он, и его глаза сверкнули. – «Английские лорды не могут идти наперекор Генриху Восьмому, но они должны подумать о будущем. Если мы станем руководить воспитанием юного Тюдора, то заложим фундамент того оплота, который должен защищать наших детей и внуков от произвола тирана!» Смелая и великая мысль, и я согласен с нею. Но как добиться помилования Уорвика? Генрих в ярости, что малолетний Сэррей находится в его замке…

– Я готова помочь горю, отец, – воскликнула Бетси, – я сама буду просить о том короля…

– Ты соглашаешься?..

– Разве лорд Уорвик не замышляет отомстить за Сэррея, отец? Может ли кровь благородного поэта принести более прекрасные плоды, чем этот союз примирившихся могущественных соперников, который воздвигнет твердый оплот против произвола короны? Тут не тяжела никакая жертва, не труден никакой долг! О, теперь я понимаю, чего требовала та женщина! Да, я могу лицемерить, я стану льстить, притворяться, как делают, приближаясь на охоте к зверю, чтобы заманить его в расставленные сети. И, если бы мне пришлось умереть от яда, который я заимствую у ненависти, я буду красть его улыбаясь и улыбаясь испускать его. Я буду улыбаться, когда мое сердце разрывается от горя и скорби, потому что я мщу за Сэррея, исполняю то, чего он хотел.

Граф смотрел на пылавшую одушевлением дочь, и в нем также заговорило давно дремавшее чувство. Зависть к соперникам, тщеславие своим званием первого лорда в Англии заставили его позабыть, чего требует гордость мужчины. Он превратился в царедворца, а между тем Фитцджеральды из Килдара некогда служили опорой трона Плантагенетов и не склоняли головы ни перед каким государем.

Граф прижал к сердцу свою гордую дочь и воскликнул:

– Будь совестью Килдаров! Не Кромвелю суждено отомстить за истекающую кровью Англию, как пел твой Генри; пэры короны поднимут свой щит, чтобы отразить удары Тюдоров!

IV

На другой день, на торжественном турнире, Бетси Килдар появилась в пунцовом – то был избранный цвет короля. Хотя горячая краска стыда залила ее лицо, когда она поймала презрительный взгляд принцессы Елизаветы, брошенный на нее с высоты балюстрады, однако ничто не выдавало внутренней бури, бушевавшей в груди леди Бетси, когда к ней приблизился король Генрих.

– Я рад видеть вас, прекрасная леди, – сказал он. – Ваше лицо цветет таким румянцем, как будто оно никогда не знавало слез.

– На него светит солнце! – льстиво ответила леди Килдар.

– Черт возьми, вы ставите меня в тупик! Но вам не отвертеться от меня так легко. Мне рассказывали, будто лорд Уорвик был частым гостем у вас, когда в вашем доме бывал Сэррей.

– Ах, ваше величество, соблаговолите разрешить мне замолвить за него словечко, чтобы ему не лишиться на долгое время солнечного луча вашего благоволения.

– Черт возьми, вы, кажется, дурачите меня? Он бунтовщик, и его голова очень скоро будет торчать на зубцах Уорвик-кастла.

– Ваше величество, он думал угодить вам, избавив Роберта Сэррея от скорбного впечатления, когда его старшему брату стала грозить ваша немилость.

– И потому он прислал мне письмо дерзкого мальчишки с отказом от подданства, вместо того чтобы доставить его связанным в Тауэр?

– Ваше величество, лорда нет в Уорвик-кастле, случившееся там произошло против его воли.

– Уорвика нет в его замке? Где же он тогда?

– Вон там, возле моего отца, которого он упрашивает отвратить от него вашу немилость, ваше величество. Вы видите, лорд не боится вашего правосудия, так как он здесь. И что мог бы он придумать лучше этого? Солнце светит так радостно, что даже тень затаенных слез исчезает там, где греет и живит всю природу его светлое сияние. Неужели это солнце допустило бы помрачить себя туче из Уорвик-кастла? Разве король бывает когда-нибудь более велик, чем в те минуты, когда он дарует свою милость просящим ее?

– Леди Бетси, – произнес Генрих VIII, – я был бы недостоин звания первого рыцаря Англии, если бы не повиновался словам, произносимым такими прекрасными устами, как ваши.

Тут он подал знак гофмаршалу подозвать лордов Килдара и Уорвика.

Когда лорды низко поклонились государю, он сказал:

– Милорд Уорвик, мы слышим о вашем усердии служить нам и за это намерены простить вам ваши самовольные действия. Мы решили иначе насчет Роберта Сэррея. В знак же нашей королевской милости мы намерены воспользоваться вашим гостеприимством в Уорвик-кастле и надеемся найти там цвет красоты.

Монарх милостиво кивнул головой и пустил свою лошадь на место турнира.

С балюстрады грянула музыка; герольды возвестили начало турнира и расставили партии, собиравшиеся ломать между собою копья в честь дам.

Граф Килдар предводительствовал партией, которой надлежало выступить против короля. Великолепный вид представлял собою этот отряд рыцарей в блестящем вооружении и вышитой одежде, с пестрыми знаками.

Трибуны были битком набиты зрителями; в королевской ложе сидели дети Генриха VIII: принц Эдуард и принцессы Мария и Елизавета, которым предстояло со временем вступить на отцовский престол.

Партия короля была в пунцовом одеянии с золотым шитьем, партия Килдара – в черном шелковом с бархатной отделкой и серебряным шитьем. Плащ короля и чепрак на его коне были усеяны драгоценными камнями и золотыми литерами. На лорде Уорвике под доспехами был надет пунцовый камзол, и, прежде чем начался турнир, он подвел к королевской партии еще двоих всадников. Один из них был крепкий мужчина в цвете лет, другой – почти еще мальчик в одежде пажа, но вооруженный по рыцарскому обычаю. Король спросил, что означает такое шествие; тогда Уорвик низко поклонился на своем седле и ответил:

– Соизвольте, ваше величество, чтобы мой сын и мой внук сражались сегодня ради победы короля; я взял их с собою в подтверждение моей преданности.

Король улыбнулся; эта речь рассеяла остаток подозрения, которое он питал против Уорвика, и его взор с особой благосклонностью остановился на красивом мальчике, который гордо и смело смотрел ему в лицо.

– Я принимаю этих бойцов; их имя служит мне порукой их храбрости, – сказал Генрих VIII. – Однако поберегите своего внука, лорд Уорвик! Как бы с ним не приключилось беды в общей схватке.

– Соизвольте, ваше величество, чтобы семья Уорвиков выбрала себе талисман, который должен охранять ее от всех напастей!

Король утвердительно кивнул головой, явно заинтересованный тем, что означает эта просьба.

Тогда трое Уорвиков повернули своих коней к балюстраде и опустили копья перед королевской ложей. Трое детей короля вспыхнули, потому что им никогда еще до сих пор не оказывали подобной чести. Никто не знал, за кем из них признает Генрих права престолонаследия, так как они происходили от осужденных женщин короля. По этой причине со стороны Уорвика было тонко рассчитанным шагом, что он оказал им всем троим зараз одинаковый почет, и король мог быть только польщен этим.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Лорд Уорвик дает нам понять, что мы стареем и должны подумать о своих детях. Эдуард, подай лорду бант, чтобы он служил твердой опорой нашему наследнику, когда мы со временем отправимся к нашим предкам. Мария, дай Гилфорду Уорвику-Дадли знак, что ты чествуешь храброго рыцаря, а ты, Елизавета, укрась хорошенько пажа.

Пока старшие дети короля суетились, спеша исполнить отцовское приказание, Елизавета замешкалась немного; гордая принцесса стыдилась того, что паж будет носить ее цвета, а так как она не смела возражать, то принялась так неловко откалывать бант, что у нее отстегнулся весь откидной рукав и упал на землю.

Молодой Дадли ждал, сконфуженный, потому что насмешливая улыбка уже мелькала на губах зрителей, но вдруг, быстро решившись, он схватил рукав и вместо того, чтобы отколоть от него бант, привязал его целиком на свой стальной шлем.

– Он не застенчив, – расхохотался Генрих. – Этот малый норовит захватить всю руку, стоит протянуть ему только один палец!

Елизавета покраснела с досады на такую смелость пажа, но когда она подняла взор, то встретила такой смелый и вместе с тем такой умоляющий взгляд мальчика, что отвернулась в смущении, точно этот взгляд зажег ей что-то в сердце и победил ее гордость.

– Дамский рукав и перья на шлеме… Что начато в шутку, покончат всерьез! – пропел вполголоса придворный шут, и тихий смех приближенных дам Елизаветы помешал ей преодолеть свое замешательство.

– Красивый паж! – насмешливо сказала принцесса Мария, и ее пронзительные взоры уставились на сводную сестру. – Но я на твоем месте натянула бы рукав ему на лицо, чтобы он не засорил себе пылью на арене своих прекрасных очей. Однако смотрите! Кукла становится в ряды бойцов!

– Милая кузина, – вмешалась тут красавица Иоанна Грей, дочь родной сестры короля Генриха, – ваша насмешка звучит плохо, потому что она ударяет в щит рыцарского рода Англии.

– Леди Джейн, – возразила рассерженная Мария, – как жаль, что Гилфорд Уорвик не выбрал ваших цветов вместо моих!.. Вы так высоко цените отродье старого волка! Может быть, тогда он немного вежливее нагнул бы свою бычачью шею.

Перебранка была прервана звуком труб, возвещавших начало состязания. Всадники пришпорили своих коней, облако пыли на короткое время скрыло дерущихся, когда же оно рассеялось, то на арене оказались там и сям рыцари, выбитые из седла, сломанные копья, упавшие лошади. Рыцари, усидевшие на конях, повернули их назад для новой схватки. Король торжествовал; его партия отличилась на славу.

Раздался новый трубный сигнал – и кони опять помчались по арене, на этот раз для решительного боя. Старый Уорвик ехал возле короля, за ним его внук, тогда как Гилфорд дрался с левой руки отца.

Предстояла так называемая «схватка», при которой, однако, сражались тупыми копьями. Старый Уорвик сбросил своего противника наземь, но случилось так, что другой рыцарь одновременно наметил Уорвика для своего удара; видя, что маститый граф сражается с другим, нападающий уклонился в сторону, но тут копье пажа так сильно ударило его по шлему, что стальные застежки отскочили.

При этом столкновении партия Килдара вторично уступила в ловкости партии короля, которой и был присужден, таким образом, приз. Король взял золотую цепь и подал ее принцессе Елизавете, чтобы она украсила ею, вместо него, самого младшего из бойцов, который хотя и против правил вмешался в бой, но храбро постоял за себя.

V

Небезынтересное зрелище во время турнира и раздачи наград представляла собою королевская ложа, где помещались принцессы со своей кузиной.

Хотя Мария только что вышла из отроческих лет, а Елизавету можно было назвать еще ребенком, однако они обе сознавали, что в качестве королевских дочерей считаются первыми дамами в государстве и стоят рангом выше своей двоюродной сестры леди Грей, которой в то время было тринадцать лет. Принцессы отличались большею зрелостью, чем прочие девушки их возраста, но не только вследствие своего воспитания и высокого положения; суровый жребий, назначенный им роком, более всего иного рано приучил их благоразумно мириться с неизбежным и применяться к обстоятельствам.

Обе принцессы, как Мария, так и Елизавета, знали, что отцовский каприз ежеминутно может уничтожить их и что от умения угодить ему зависит все, даже то, оставит ли он свою корону одной из них или своему сыну Эдуарду. Никто из троих детей Генриха, собственно, не мог заявлять законные права на английский престол, потому что мать принцессы Марии была отвергнута королем и их брак был признан недействительным, а мать Эдуарда, Джейн Сеймур, хотя и умерла королевой, но сам он был меньшим сыном. Мать Елизаветы сложила голову на эшафоте, зато память Анны Болейн была королю дороже, чем память матери Эдуарда. Елизавета была строго воспитана в англиканском учении, Мария, напротив, была католичкой, и различные религиозные партии в стране возлагали поэтому надежды на ту или другую из принцесс.

Джейн Грей могла иметь притязания на трон в силу того, что браки короля признавались недействительными по заявлению церкви. Она не была честолюбива, но отличалась красотой, в чем ей завидовали как Мария, так и ее сводная сестра Елизавета. Мария уродилась некрасивой; в ее глазах было что-то пронзительное, а злобный нрав проглядывал в неприятно резких чертах.

Когда Гилфорд Уорвик при первой стычке вышиб из седла своего противника, принцесса Мария Тюдор ожидала, что он будет приветствовать ее, преклонив перед нею свое копье, как прочие рыцари приветствовали своих дам; однако Гилфорд не сделал этого; может быть, он не хотел позволить себе эту часто многозначительную вольность, так как при свободном выборе дамы на турнире подобное приветствие принималось за нежное ухаживание, или же уклонился от этого обычая потому, что дочь короля не прельщала его своей внешностью.

Зато его сын-паж то и дело посматривал вверх на Елизавету, причем его юность подавала Марии повод к насмешливым шуткам.

– Этого бессовестного повесу следовало бы выпороть розгами, иначе он рехнется от тщеславия, пока у него успеет вырасти борода, – сказала она. – Его отец забывает должное почтение, а мальчишка потешается этим.

– Милая Мария, – колко возразила Иоанна Грей, – ты говорила давеча, что у Уорвика воловья шея; как же ты можешь удивляться, что он не склоняет ее? Насмешка над ним – чистая неблагодарность с твоей стороны, потому что Гилфорд Уорвик делает честь твоим цветам.

– Я дала их ему только по принуждению. По-моему, топор палача больше подходит к шее этих непокорных, мятежных лордов, чем банты Тюдоров к их шлему. Смотрите, однако, паж Елизаветы отваживается кинуться в общую схватку. Он, наверно, свалится с лошади и запачкает свой красивый наряд.

– Вам не везет с вашими предсказаниями, – заметила леди Грей, когда в тот самый момент копье Дадли обезоружило рыцаря и громкие клики одобрения приветствовали бурным взрывом храброго мальчика. – Кукла твердо сидит в седле, хотя у нее еще не успела вырасти борода.

Мария закусила губы и завистливо смотрела, как Елизавета самодовольно улыбалась гордой, торжествующей улыбкой, потому что к ней подводили победителя, которому король назначил приз. Таким образом младшая принцесса сделалась королевой праздника.

Генрих VIII был рад возможности присудить награду пажу, потому что не хотел отдавать предпочтения ни одному из лордов.

– Елизавета, – сказал он, – мы приписываем чарам твоих прекрасных глаз, что этот паж совершал сегодня чудеса. Повесь ему на плечи почетную награду, а мы дадим ему место за нашим столом возле тебя, потому что он сражался как доблестный рыцарь.

Дадли спрыгнул с лошади и поднялся по ступеням эстрады. Он преклонил колено перед прекрасной принцессой; его лицо сияло счастьем и гордостью, и, конечно, никогда еще столь юная и прекрасная голова не была украшена почетной наградой за храбрость.

Елизавета выпрямилась; ее глаза также сияли торжеством; задорной бойкости и безумной отваге этого мальчика была она обязана тем, что Мария понесла наказание за свою насмешку, а шутка короля, оскорбившая ее тщеславие, закончилась для нее крайне лестным финалом.

VI

В кругу придворных дам сидела Бетси Килдар. Она безучастно следила за турниром; ее мысли были заняты умершим; однако молодая девушка невольно улыбнулась при виде счастливого пажа возле принцессы, которая еще недавно называла Уорвиков бунтовщиками. Но от нее не ускользнуло также, каким взором ядовитой ненависти смотрела Мария на свою сводную сестру, как она с рассчитанной, оскорбительной холодностью повернулась спиной к Гилфорду Уорвику и взяла под руку своего брата, как будто была обязана вести его. Гилфорд покраснел с досады, но Джейн Грей также заметила поведение своей кузины и, робко улыбнувшись, взяла его под руку, точно желая утешить обиженного.

Случай или судьба устроили так, что здесь столкнулись партии, которым предстояло в недалеком будущем вступить между собою в беспощадную борьбу на жизнь или на смерть. Джейн Грей оперлась на мускулистую руку сильного мужчины; ею как будто овладело смутное предчувствие, что наступит время, когда эти ядовитые взоры принцессы Марии сделаются опаснее, чем сегодня. Гилфорд глубоко заглянул в глаза красавицы и шепнул ей тихонько:

– Леди Джейн, я носил цвета принцессы Марии на шлеме, а ваши – в сердце.

Джейн Грей покраснела, потупилась и ответила тихим, дрожащим голосом:

– Сэр, моя кузина раскается, что не приняла вашей руки, когда узнает, что вы умеете быть любезным кавалером.

– Благодарю вас за эту лесть, леди Джейн! Я не мастер по части красноречия, но на мои слова можно положиться.

– Тогда объясните мне, как это вышло, что ваш отец внезапно превратился в царедворца, что Уорвиков видят здесь в шелковых одеяниях?

– Прекрасная леди! – воскликнул Гилфорд Уорвик. – Если бы я отвечал на каждый вопрос, тогда было бы безрассудно всегда говорить правду.

Джейн улыбнулась и, сочувственно кивнув, шепнула ему:

– С меня этого довольно; ведь я расспрашиваю не из любопытства, но чтобы напомнить об осторожности. Король отличал уже многих своим благоволением, щедро осыпал почестями, но это было не всегда знаком его милости.

Гилфорд украдкой пожал руку молодой девушки, которая выказывала ему такое сердечное и невинное доверие, и произнес:

– Не беспокойтесь, мой отец бдителен! Но тем не менее ваше доброжелательное предостережение заслуживает горячей благодарности. Отец должен узнать, какого благородного друга приобрел он в вашем лице при дворе, а мне вы позвольте вместо этой ребяческой потехи надеть себе на шлем знак, который покажет всему миру, что я готов отдать жизнь за прекраснейший цветок Англии!

С этими словами Гилфорд сорвал бант, полученный им от принцессы Марии, и хотел швырнуть его прочь.

Но Джейн Грей схватила его за руку и строго воскликнула:

– Без глупостей, сэр! Неужели вы хотите смертельно оскорбить дочь короля?

Тут она снова укрепила бант на шлеме. Но она не успела сделать это настолько проворно, чтобы скрыть происшедшее от принцессы Марии, потому что шествие достигло праздничного зала, а принцесса Мария уже передала своего маленького брата на руки воспитателю.

Багровая краска гнева залила лицо принцессы, когда Джейн Грей, предупредив Гилфорда, несвязно извинилась перед нею, что только туже завязала бант, распустившийся в рукопашной схватке на турнире. И хотя Мария преодолела свою досаду, однако Джейн не сомневалась, что обида тем больнее уязвила ее. Сознавая свою невзрачность, старшая принцесса завидовала всякому знаку внимания, оказанному ее родственнице, и если она сама холодно обошлась с Гилфордом, то все же имела право обидеться на него, потому что он, по общепринятому обычаю, должен был оставаться ее кавалером на весь день.

Сердце женщины – загадка. Как раз в тот момент, когда принцесса Мария нашла причину явно обнаружить свое нерасположение к Гилфорду, она почувствовала, что он достоин женской любви, и пожалела, что упустила случай, которым воспользовалась Джейн Грей. По ее мнению, было легко завладеть сердцем мужчины, который уже несколько лет не появлялся при дворе и вел однообразную жизнь охотника и воина в укрепленном пограничном замке. Теперь у принцессы Марии открылись глаза на благородство в его серьезных чертах, на соразмерность высокой, сильной фигуры, и хотя бы здесь дело шло только о том, чтобы превзойти Джейн Грей в любезности, то и этого было для нее достаточно, чтобы пустить в ход все уловки с целью сделать этого мужчину с воловьей шеей чувствительным к ее прелестям и вызвать восхищение на этом мрачном лице.

Она подала Гилфорду руку, чтобы он повел ее к столу, и в своем нетерпении одержать победу стала осыпать самыми лестными похвалами его сына, спрашивала, давно ли он вдовеет, как живет и не чувствует ли потребности жениться вторично. Принцесса забрасывала его вопросами тем настойчивее, чем односложнее он отвечал, так что со стороны можно было подумать, что они оба приятно проводят время за столом в интересной беседе.

Король, усердно осушавший бокал за бокалом, должно быть, заподозрил, что Гилфорд питает честолюбивые виды, и, внезапно прервав разговор, воскликнул:

– Сэр Дадли! Мне говорили, будто вы враг женщин, но – черт возьми! – вы ухаживаете за ними как француз!

– Ваше величество, – ответил Гилфорд, – красота – это чародейка, которой нельзя противиться. Но, к сожалению, я не заслуживаю похвалы, которой вы хотели удостоить меня, потому что принцесса Мария тщетно старается прийти на помощь моей робости в этом отношении и допытаться у меня, кто та красавица, чья стрела глубоко вонзилась мне в сердце сквозь доспехи.

При первых словах принцесса Мария покраснела, потому что король насмешливо улыбнулся, когда Гилфорд превозносил красоту; она сомневалась не меньше своего отца, чтобы ее кавалер мог подразумевать здесь только одну ее; но смелость его речи была почти так же оскорбительна, как обиден тон, и принцесса испугалась при виде жилы на лбу короля, вздувшейся от гнева. Она хотела уже прийти на выручку Гилфорду и в шутку заметить, что застенчивость так сильно смущает его, что он говорит вздор, но Генрих не дал ей времени на это.

– Черт возьми! – загремел он. – Неужели сын лорда Уорвика хочет похвастаться, что одна из Тюдоров домогается его руки?

– Ваше величество, – возразил Гилфорд с полным спокойствием, которое тем сильнее поразило Марию, что она ожидала еще большего замешательства со стороны своего кавалера при гневной вспышке короля. – Я полагаю, что имею право просить даму, бант которой мне дозволено сегодня носить, о милости ходатайствовать за меня перед вашей высочайшей особой.

– А, так, значит, это было лишь вступлением к вашей речи? – подхватил успокоенный Генрих. – Сейчас видно, что вы не учились в школе, потому что вам недостает ясности языка. Но, – с досадой продолжал он, чувствуя, что подверг насмешкам дочь, – нам также не по душе, когда один из наших дворян ищет посредников, как будто мы закрываем свой слух для тех, у кого есть к нам просьба. В наказание за такой недостаток доверия я не хочу ничего слышать о ней теперь.

Принцесса Мария была так горько разочарована словами Гилфорда, ее недолгое заблуждение было рассеяно так грубо, что она была готова расплакаться от бешенства, если бы стыд не подсказывал ей, что ее слезы послужили бы к тем большему триумфу Джейн Грей. Но как в эту минуту ее пальцы судорожно теребили и разрывали кружевной платок, так ее ненависть клялась некогда уничтожить Джейн, если бы судьба со временем дала ей в руки власть отомстить за себя.

Генриху VIII было достаточно лишь бросить взор на свою старшую дочь, чтобы угадать происходившее в ее душе. Марии не везло на женихов; уже три предполагавшихся брачных союза потерпели неудачу, и нельзя было ожидать, чтобы ее прелести заставили кого-нибудь из пэров Англии просить ее руки. Если бы Гилфорд сделал скромное предложение в надлежащее время, то Генрих, конечно, не ответил бы ему отказом, но, может быть, еще обрадовался бы случаю привязать могущественный род к своему трону. Тем более должно было раздосадовать Генриха, что он ошибся в своем предположении и навлек на свою дочь обидные насмешки. Он подал знак вставать из-за стола и, подозвав к себе Гилфорда, сказал с особенным резким ударением, которое было свойственно ему в минуты раздражения:

– Я понял из ваших слов, что вы любите даму, рукою которой я не так легко могу располагать; значит, то, чего вы домогаетесь, является уже милостью, и вы должны заслужить ее, прежде чем я выслушаю вашу просьбу. Вы безотлагательно отправитесь к моим войскам, стоящим на шотландской границе. Я выбрал невесту моему сыну, Марию Стюарт, и желаю заняться ее воспитанием. Но в Эдинбурге медлят доставить ее сюда. Я хочу, чтобы вы потребовали добром или силой от лорда-протектора Шотландии принцессу Марию Стюарт… Вы вернетесь обратно не иначе как с царственной малюткой, хотя бы для этого вашим солдатам пришлось взять приступом замок Стирлинг и вскинуть детскую колыбель на свое седло. Наследница Шотландии сделается женой моего сына Эдуарда, принца Уэльского, или потеряет свое наследство. Я не желаю, чтобы у меня на острове явился сосед-француз. Гизы уже затеяли интриги, примите это к сведению. Вы отвечаете мне своей головой за то, что принцесса Мария Стюарт прибудет в Лондон, живая или мертвая.

Гилфорд почтительно поклонился; против такого приказа было немыслимо никакое возражение.

Мария Тюдор с улыбкой злорадного торжества взглянула на леди Грей, которая побледнела при последних словах короля: «Вы отвечаете мне за это головой!»

Здесь необходимо сделать краткий обзор тогдашнего положения Шотландии, прежде чем продолжать наш рассказ или, точнее, начать его, потому что до сих пор мы только представили читателю действующих лиц нашей драмы, принимавших непосредственное участие в ее развитии.

VII

Первый Стюарт, вступивший на шотландский престол и основавший династию, был обязан королевской короной своей супруге, внучке великого Роберта Брюса; шотландской короне, как предсказали Банко форреские ведьмы, было суждено достаться Стюартам через женщину и через женщину быть утраченной.

История этой династии мрачна. Красивый, легкомысленный герцог Ротси, сын Роберта III, был первым, кого постиг злой рок Стюартов. Его дядя Олбени, которому надлежало наследовать корону, если бы Ротси умер бездетным, велел напасть на него во время его проезда через графство Файф и доставить царственного пленника к нему в замок. Тут он запер племянника в тесный подвал с решеткой и обрек его на голодную смерть. Лишь на пятую ночь одна женщина случайно услыхала жалобные стоны несчастного; она стала тайком носить ему пищу, однако же десять дней спустя это было открыто, и женщину арестовали. Так как она не смела покинуть замок, а из страха перед Олбени не решалась пожаловаться на убийцу его обитателям, то преступление осталось необнаруженным, пока тело принца не было извлечено из подвала. Врача принудили признать, будто принц скончался от горячки. Слабохарактерный король не захотел потребовать к суду родного брата по обвинению в убийстве, но отправил своего младшего сына во Францию, желая предохранить его от подобной «горячки». Корабль, на котором плыл этот принц, попал в руки англичан, и наследника Шотландии держали пленником в Лондоне до тех пор, пока, по смерти Олбени, он не был выкуплен его братом.

Во время деспотического регентства Олбени и его слабодушного брата шотландские дворяне расширили свое могущество и часто в своей заносчивой гордости жестоко угнетали население страны. Один предводитель клана, по имени Мак Дональд, ограбил однажды одну вдову; когда же она пригрозила, что пожалуется королю, то он ответил ей на угрозу: «Дорога туда длинна; поэтому не мешает подковать тебе ноги железом». Мак Дональд позвал кузнеца и велел ему прибить башмаки к ногам вдовы гвоздями. Вылечившись, пострадавшая явилась к королю Иакову I и пожаловалась ему на свою обиду, как и на всеобщее бедствие в Шотландии. Тогда король Иаков выступил в поход против Мак Дональда, взял его в плен и велел отрубить ему голову; но, когда он вздумал поступить с такою же строгостью с прочим знатным дворянством, самые могущественные из шотландских лэрдов восстали, и началась ожесточенная борьба. Сэр Грэхем напал ночью на замок короля с наемными убийцами, и когда Екатерина Дуглас, фрейлина королевы, продела свою прекрасную руку в дверные скобы, откуда был вытащен засов, то презренные злодеи сломали этот редкостный запор и, бросившись со своими кинжалами на злополучного короля Иакова, закололи его.

Супруга Иакова I приказала преследовать убийц, которые были узнаны, несмотря на маски. Грэхема подвергли жестокой казни. С него с живого сдирали мясо острыми щипцами и прекратили ненадолго это мучительство лишь для того, чтобы тут же обезглавить его сына; после того принялись снова соскабливать у него мясо с костей и продолжали это, пока он не испустил дух в ужасных страданиях.

На трон вступил сын умерщвленного короля, Иаков II, но и он не мог положить конец междоусобию. Арчибальд Дуглас соединился с Гамильтонами против монарха, когда тот отнял у него занимаемый им важный государственный пост; он выступил в поход против короля и подвергал жестокому мщению дворян, хранивших верность своему государю. Наконец последний пригласил Дугласа на свидание, обеспечив ему полную безопасность. Дуглас положился на королевское слово и пришел на условленное место; когда же он не захотел уступить и подчиниться, король обнажил кинжал, и его приближенные умертвили первого лэрда в государстве. Сторонники Дугласа привязали королевскую охранную грамоту к хвосту кобылы и принялись грабить королевские замки. Число мятежников росло, а власть короля ослабевала. Иаков II уже собирался бежать, но тут архиепископ Сент-Андре напомнил ему одно старинное предсказание и посоветовал положиться на него.

Это предсказание гласило: «Падут Дугласы только от меча Дугласа, когда на рыжего восстанет черный».

Старейший Дуглас младшей линии был рыжеволос; архиепископ советовал королю привлечь его на свою сторону и через это осуществить пророчество. Иакову II действительно удалось переманить рыжего Дугласа в ряды своих приверженцев и прогнать черноволосого. Однако при осаде одного укрепленного замка произошел взрыв орудия, и король был смертельно ранен осколком. Его вдова с восьмилетним сыном встала во главе войск. Замок был взят приступом; его разрушили и сровняли с землей.

Новый король, вступивший на престол под именем Иакова III, приказал умертвить своего брата, графа Марра, из боязни, что тот посягнет на его корону; второй его брат бежал. Дворянство восстало также и против этого государя, взяло в плен его любимцев и принудило короля предать их казни. Когда он собрал войско, чтобы наказать мятежников, оно было разбито; король упал с лошади во время битвы и был умерщвлен, когда его перенесли в крестьянскую хижину.

Сын его Иаков IV вступил на престол и женился на красавице Маргарите, дочери Генриха VII, короля английского; этому браку надлежало в будущем дать Стюартам права на английский трон. Напуганный, но не умудренный судьбой своих предков, Иаков IV вступил в сделку со своими непокорными вассалами и искал мира с Англией. Однако преемник Генриха VII, английский король Генрих VIII, дал ему заметить свои завоевательные планы, и тогда Иаков IV заключил союз против него с Францией и объявил Англии войну.

Этот день был решающим для судеб Стюартов. В предостережениях не было недостатка. Несколько ночей подряд слышался голос, исходивший от Эдинбургского креста и призывавший короля и знатнейших лэрдов по именам и титулам явиться через сорок дней на суд Божий. Король не хотел поддаваться запугиваниям, но отворил в полночь окно и слышал сам голос, хотя крест отстоял от его дворца на четверть мили. Мало того: когда он однажды слушал обедню в линлитгонской церкви, позади него внезапно появился старец величественного роста, облаченный в длинное одеяние синего цвета, опоясанный кушаком, обутый в сандалии, с длинными волосами, которые отливали золотом, и воскликнул важным, торжественным тоном:

«Иаков, я – евангелист Иоанн Богослов и пришел от имени Пресвятой Девы Марии, которая особенно благоволит к тебе, чтобы запретить тебе затеянную тобою войну, потому что ни ты сам и никто из твоей свиты не вернется с нее обратно. Далее предостерегаю тебя от женской красоты, потому что тебе она принесет позор, а дому твоему бедствие».

Король Иаков посмеялся и над этим предостережением, как над всеми прочими; он перешел английскую границу со своим войском и овладел несколькими замками. Но, когда он завоевал замок Форд и расположился в нем на ночлег, прекрасная владелица замка соблазнила его остаться у нее. Пока Иаков IV наслаждался в ее объятиях, подоспел граф Сэррей с английским войском. Супруг этой обворожительной Армиды, завлекшей короля в свои сети, бастард Герон Форд, завел английское войско в тыл шотландцев; закипел бой и окончился поражением последних. Король был уже окружен. Однако тут на выручку ему подоспел лорд Босуэл с отрядом; они устроили вал из копий вокруг монарха и защищали его до тех пор, пока английские алебардисты не перебили их одного за другим. Король лежал раненый среди трупов своих верных защитников до наступления ночи. Когда же стемнело, то появились, по старинному сказанию, четверо рыцарей в черных доспехах, на черных конях, подняли короля и перенесли в Шотландию. Он был погребен не в священную землю, потому что подлежал папскому проклятию за предпринятую им войну с Англией.

Когда весть о смерти короля Иакова IV дошла до Эдинбурга, городские власти выпустили следующую оригинальную по своему изложению прокламацию:

«По поводу того, что нами только что получено хотя еще и не удостоверенное известие о несчастье с королем и его войском, мы советуем и приказываем в случае надобности всем жителям привести в порядок свое оружие и держаться наготове по первому удару в колокол собираться, чтобы отразить всякого врага, который сделал бы попытку проникнуть в наш город. Запрещаем сим в то же время женщинам из простонародья и бродягам всякого рода с воплями и стенаниями наводнять улицы, тогда как сим приглашаем также почтенных женщин отправиться в церковь, чтобы помолиться за короля и наших родных, друзей и соотечественников в рядах королевского войска».

Вдова короля Маргарита приняла на себя регентство за своего двухлетнего сына (Иакова V); она заключила мир с Англией, но влюбилась во внука старого Дугласа и вышла за него замуж. Этот выбор вызвал вновь междоусобную войну, потому что завистливые лэрды не прощали Дугласу столь высокой чести. Они соединились под знаменем Гамильтонов против него и разбили наголову его приверженцев в сражении под Эдинбургом. Маргарита была несчастлива в супружестве; она развелась с Дугласом и вступила в третий брак с молодым человеком, Генрихом Стюартом, который не пользовался никаким влиянием. Это замужество довершило ее недобрую славу в народе строгой нравственности. Дуглас похитил от Маргариты сына и от его имени вел регентство, но воспитал его так, что сделал из него рыцаря-бойца.

По прошествии пяти лет врагам Дугласа удалось освободить Иакова V; тот немедленно объявил Дугласов государственными преступниками, обрек их на изгнание и так энергично расправился теперь с шотландским дворянством, что, по его словам, на межах стало достаточно кустарников, чтобы стеречь коров. Он бродил переодетый по всей стране, чтобы вникать в народные тяготы и устранять их, чем приобрел такую горячую любовь своего народа, что граф Этол, угостив у себя однажды короля, поджег свой замок, чтобы зарево пожара освещало дорогу царственному гостю на обратном пути.

Генрих VIII Английский тем временем принял протестантскую веру и пытался насадить ее также и в Шотландии. Он предложил шотландскому королю руку своей дочери Марии Тюдор, если тот примет английскую веру, однако Иаков отверг это предложение и женился на Марии Гиз, фанатической католичке. Однако многие шотландцы перешли в новую веру и твердо держались ее наперекор преследованиям. Дворяне также примкнули к королю, когда Генрих VIII объявил ему войну за то, что Иаков V отказался от свидания с ним; но они покинули войско, когда Иаков вздумал вторгнуться в пределы Англии, так как подняли оружие только на защиту Шотландии. Это отпадение и смерть двоих сыновей повергли короля в такое уныние, что он схватил горячку и скончался несколько дней спустя.

Когда он лежал на смертном одре, его супруга разрешилась дочерью. Когда Иакову V показали новорожденную малютку, он воскликнул страдальческим тоном:

«Через дочь досталась Стюартам корона, через дочь Стюарты и потеряют ее!»

Это дитя, которому было положено в колыбель такое печальное пророчество, является героиней нашего рассказа и носило имя Мария Стюарт. Клевета, которой предстояло придавить ее могилу, стояла уже у ее колыбели: Генрих VIII заставил мать Марии обещать ее руку его сыну, принцу Уэльскому, в то время шестилетнему мальчику. Но вдруг распространилась молва, будто принцесса Мария родилась с физическими недостатками. Тогда ее матери пришлось положить ее голую на ковер, чтобы английский посол мог убедиться в нормальном сложении девочки.

Мать девочки, Мария де Гиз, была настоящей Гиз: недоверчивой к королям, фанатичной в своей религии. Она приказала перевезти свою маленькую дочь в укрепленный замок Стирлинг, а когда Генрих VIII все настоятельнее стал требовать ее к себе, то Марию перевели из замка в укрепленный монастырь, построенный на острове, посреди Ментейтского озера. Тут же королева завела тайком переговоры о том, чтобы выдать свою дочь, невесту принца Уэльского, за дофина Франции.

Получив известие об этих переговорах, Генрих VIII послал войско под предводительством герцога Сомерсета, чтобы разбить шотландцев и привезти принцессу Марию Стюарт в Лондон. Мы видели, как он возложил последнее поручение специально на Гилфорда Уорвика, и снова беремся теперь за прерванную нить нашего рассказа.

Глава 3. Кабачок «Красный Дуглас»

I

Старый граф Уорвик поручил Роберта Сэррея заботам своего верного слуги еще ранее того, как вернулся в Лондон из Уорвик-кастла, и едва только было отправлено письмо Сэррея королю Генриху, оба они поскакали по направлению к шотландской границе.

– Послушайте-ка, – начал старый Томас Мортон, как звали провожатого Роберта, – мне не очень-то нравится, что вы собираетесь сражаться вместе с этими голоногими парнями против своих соотечественников, а когда я подумаю, что и мне может прийтись скрестить с вами в бою шпаги, то боюсь, как бы в пылу сражения я не увлекся и не познакомил вас слишком хорошо с моим искусством в ратном деле!

Этот разговор происходил утром того дня, когда они уже скакали по шотландской земле.

– Не беспокойтесь, старик, – ответил Роберт, – уж я как-нибудь вывернулся бы и не оказался бы в долгу. Но Уорвик не отправится в поход под знаменем короля Генриха.

– Вот как? Вы уверены в этом?

– Да разве в этом случае граф дал бы мне письмо к графу Аррану?

– Да хранит Господь ваше наивное сердце! Вы плохо знаете нашего лорда, если думаете, что ради вас он заключит дружбу с шотландцами. Он ненавидит их как истинный англичанин, и стоит ему переехать через Твид, как он немедленно обнажит меч против шотландцев.

– Ошибаетесь, Мортон, этого не может быть. Лорд Уорвик обошелся со мной как родной отец и не потребует, чтобы я покинул тех, кому однажды принес присягу в верности. А это обязательно случится, раз я увижу против себя знамена Уорвика!

– Вот об этом-то я и говорю с вами! – воскликнул Мортон. – Не очень-то отдавайтесь душой вашим шотландским господам. Вы ищете убежища, и больше ничего. Поэтому немедленно повернитесь к ним спиной, как только в Англии воздух несколько прочистится!

– Это значило бы отплатить неблагодарностью за гостеприимство!

– Ну-ну, не горячитесь так! Уорвик никогда не потребует от вас того, что принесло бы с собой бесчестие. Какое вам дело до шотландцев, раз вы поступите просто пажом к принцессе Марии? Ведь она – невеста принца Уэльского!

Роберт покачал головой. Его прямота не мирилась с тем, что он должен будет смотреть как на врагов на тех самых людей, которые окажут ему гостеприимство. Но не было времени продолжать расспрашивать далее и разузнавать, не получил ли старый слуга от самого Уорвика тайный наказ преподать эти наставления; навстречу им показался блестящий кортеж рыцарей, быстрым карьером спускавшихся с холма.

– Вот и граф Арран! – воскликнул Мортон. – Соберитесь с духом, чтобы вы могли прямо и бесстрашно смотреть ему в глаза. Я узнаю его цвета по зеленым камзолам и черным перьям.

Роберт Сэррей с любопытством и напряженным ожиданием смотрел на могущественного рыцаря, который, сидя на черном словно уголь коне и будучи одет в черные доспехи, остановился в нескольких шагах от него и спросил Мортона, что могло заставить слугу Уорвика переехать через границу.

Старик обнажил голову и достаточно обстоятельно передал поручение своего господина.

– Ладно, ладно! – перебил его граф Арран. – Благородный лорд посылает ко мне этого красивого мальчика для забавы принцессы? Передайте ему мой привет и скажите, что я оставлю мальчика и пошлю его в Инч-Магом. Надеюсь, там-то он будет в безопасности от этого мясника Генриха! – С этими словами граф отпустил Мортона и, дав Сэррею знак подъехать ближе, спросил его: – Вы еще в состоянии проехаться верхом или очень устали? В таком случае вам придется обождать здесь, на дороге, пока я вернусь.

– Милорд, – ответил Роберт, – я привык гонять лошадей до тех пор, пока они, а не я, будут в изнеможении!

– Тогда следуйте за мной, да смотрите же – не хныкать, если вы просто прихвастнули!

Вся кровь бросилась Роберту в лицо, и он быстро очутился рядом с графом, когда тот дал шпоры своей лошади.

– Граф! – сказал он. – Если в Шотландии существует обычай, чтобы юные дворяне хныкали от усталости во время верховой езды, то я покажу вам, как ездят верхом английские мальчики.

Граф сморщил лоб от такой смелой речи, но ответ все-таки понравился ему.

– Я не говорил ни о шотландцах, ни об англичанах, мальчик! – произнес он. – При Сольвэй-Мос им пришлось достаточно познакомиться друг с другом. Но я говорил о хорошеньких молодчиках, которые не прочь откармливаться в женских покоях и декламировать стишки. А вы, очевидно, жаждете этого, так как чего бы вам искать иначе в Инч-Магоме?

– Клянусь Богом, милорд, если граф Уорвик написал вам, что я не гожусь больше ни на что другое, то мне очень хотелось бы вернуться в Лондон, чтобы наказать его за ложь!

– Ах, вы, вероятно, потребовали бы от него удовлетворения? – полунасмешливо-полумилостиво улыбнулся Арран.

– Милорд, чем я заслужил ваши издевательства? Разве позорно быть молодым и разве вы никогда не были юношей?

– В вашем возрасте я не был таким нескромным. Всегда звучит очень некрасиво, если человек, спасающийся бегством и собирающийся спрятаться за женские юбки, хвастается своей задирчивостью!

– Милорд, я бежал потому, что этого требовал от меня рыцарь, не менее храбрый, чем вы сами! – произнес Роберт. – Но мне никто не говорил, чтобы я искал здесь места, в котором я мог бы спрятаться от трусости! Я поклялся отомстить за моего несчастного брата, но лучше бы мне сидеть в Тауэре, чем слушать подобные упреки.

Граф испытующе посмотрел на мальчика и по его глазам увидел, что тот говорит совершенно искренне, вообще мальчик производил впечатление, что он не способен на лицемерие. Поэтому лицо графа стало проясняться все более и более, принимая благосклонное выражение.

– А золото-то кажется настоящим, хотя оно и английской чеканки! – пробормотал он. – Ну, не сердитесь! – громче продолжал он. – Не сердитесь, если я попробовал вас на зуб. Имя Уорвика очень хорошо, но часто бывает, что за границу переправляют гнилой товар под хорошим торговым клеймом. Ведь мы воюем с Англией, так что должны быть осторожны. Но теперь я готов верить вам: у вас слишком открытое лицо для шпиона.

– Милорд, если бы кто-нибудь другой осмелился высказать подобное подозрение…

– Так вы тут же бы потребовали от него удовлетворения? Ну, так что же? Начинайте, юный герой! – предложил граф Арран.

– Нет, милорд, – перебил его Роберт, весь красный от стыда и гнева. – Если бы кто-либо другой, а не вы, позволил себе сказать это, то я только пожалел бы, что он настолько не доверяет себе, раз боится шпионов. Вас же, могущественного лорда, я только спрошу, нужно ли графу Уорвику посылать шпионов во вражеский лагерь, и если да, то не нашел ли бы он кого-нибудь более полезного, чем мальчик, который способен только вызвать вас на поддразнивания, но которому вы, разумеется, не станете выдавать свои секреты?

– Хороший ответ! Я вижу, мы еще с вами будем добрыми друзьями, – улыбнулся граф. – Вы смелы, но умеете сдерживать сердце в надлежащих границах. Ну, что же, я откровенно говорю с вами. Я так же мало доверяю Уорвику, как и королю Генриху, хотя ничуть не думаю задевать этим его честь. Уорвик – англичанин и в силу этого желает как раз обратное тому, чего желаем мы, шотландцы. Он просит меня дать вам убежище и принять в придворный штат принцессы. Это возможно. Но, спрашивается, какую роль будете вы играть там? Правда, Мария Стюарт – невеста принца Уэльского, но пока что мы еще намерены придержать ее у себя и очень благодарны королю Генриху за любезное предложение управлять Шотландией от ее имени. Поэтому вы можете сами видеть, что английский паж легко способен стать шпионом своего короля, не делая этим чего-либо заведомо нечестного, так как в лице Марии Стюарт он видит невесту наследника английского престола. Я же должен заботиться о том, чтобы Мария не имела ровно никаких сношений с английским двором, чтобы в Инч-Магом не смел проникнуть никто, способный содействовать похищению принцессы. Понимаете ли вы меня теперь? Имею я основания быть недоверчивым или нет?

– Милорд, у вас есть основания быть подозрительным, – ответил Роберт, – но мне кажется, что я могу легко поколебать сомнения. Король Генрих злодейски умертвил моего брата, равно как и двух своих жен, и если бы это была последняя нищенка на свете, я и то был бы готов защищать ее до последней капли крови, только чтобы она не попала в лапы к этому злодею!

– Я верю вам, иначе я молчал бы, – сказал старый граф, ласково кивнув Сэррею головой. – Но еще один вопрос: вы – протестант?

– Нет, мы с братом остались верными святой религии.

– Тем лучше, потому что в этом случае вас с особенным удовольствием примут в Инч-Магом.

– Милорд, вы испортили мне всякое желание быть там! – сказал Роберт. – Если там нечего больше делать, как только декламировать стихи, тогда мне скоро станет слишком тесно в замке!

– Этого не бойтесь! Там вам будет очень хорошо и в смысле безопасности, и в других отношениях. Против ваших соотечественников вы не захотите сражаться, да и к английским беглецам в народе относятся очень подозрительно. Но сделать то, что вы только что сказали, то есть защищать женщину от лап короля Генриха, вы отлично сможете, если только постоянно будете настороже. Хитрость крадется рядом с силой. Следите, чтобы к замку не приблизился какой-нибудь предатель, способный увезти принцессу, чтобы потом обоих поминай как звали! Я хотел сначала взять вас с собой в лагерь, чтобы лично отвезти вас в Инч-Магом; но я верю вам и потому отправлю вас туда прямым путем. Будьте верны нам, и я, Джеймс Гамильтон граф Арран, буду вашим другом и покровителем, как не избежать вам моей мести, если ваше лицо обманывает!

С этими словами граф кликнул одного из своих стрелков, шепнул ему несколько слов и приказал проводить Сэррея по Эдинбургской дороге.

Эти приказания были отданы с такой краткостью и самый тон разговора графа так изменился, что Роберт не решился противоречить и отправился с новым провожатым по указанной дороге.

Стрелок напевал какую-то песенку, и долгое время они скакали рядом в полном молчании, так как никто из них не начинал разговора. Только тогда, когда в тумане вырисовались колокольни и башни Эдинбурга, Роберт спросил, далеко ли от города находится Инч-Магом.

– На расстоянии полудня пути. Мы останемся ночевать в Эдинбурге.

– В таком случае выберите харчевню получше, стрелок, чтобы мы могли опорожнить с вами по бокалу вина за здоровье графа Аррана, – сказал Сэррей.

– Да сохранит его Бог и да поразит Он врагов его! Значит, вы вовсе не высокомерный английский дворянчик, который брезгует выпить с шотландцем?

Стрелок спросил это полувопросительным, полунасмешливым тоном.

– Клянусь честью, – ответил Сэррей, – я с большим удовольствием разделил бы с вами охапку сена в лагере, чем воспользовался бы постелью в Инч-Магоме!

– Неужто правда? – воскликнул шотландец с просиявшим лицом. – В таком случае я очень доволен ехать с вами вместе, и если вы хотите послушать доброго совета, то заедем со мной в харчевню «Красный Дуглас». Правда, там вы не встретите дворянчиков в шелковых штанах, зато найдете крепкий эль и кусок поджаренного мяса!

– Я с удовольствием отправлюсь с вами куда вам угодно.

– Решено! Только графу ни словечка об этом! Говоря между нами, цвета Гамильтонов не могут рассчитывать в «Красном Дугласе» на любезный прием. Но для меня там делается исключение. Кэт, крестница хозяина, – моя душенька!

– Так выпьем вторую кружку за здоровье вашей Кэт, а если я встречу там пару прекрасных глаз для меня, так опорожним и третью! – воскликнул Роберт.

– Э, да вы славный парень, хотя вы и англичанин. Вы не сердитесь, это только так, к слову сказать… Видите вот тот дом под большой липой? Это и есть «Красный Дуглас».

Стрелок пришпорил лошадь, и скоро они подъехали к харчевне.

Путешественники соскочили с коней и собрались было отвести их в конюшню, когда на пороге появился хозяин харчевни, который бросился к стрелку, как только узнал его.

– Это вы, Уолтер Брай? Уезжайте скорей, во имя Господа! Здесь Дугласы, в количестве двадцати всадников; они хотят подстеречь вас и поджечь мне дом, если я впущу вас!

– Вы с ума сошли? – воскликнул шотландец. – Однако что с вами? Ваш камзол разорван. Вы подрались с кем-нибудь?

– Спасайтесь, говорю вам! – сказал хозяин, робко оглядываясь по сторонам. – Дело идет о вашей жизни, а вы ведь одни!

– Вдвоем! – воскликнул Сэррей и вышел вперед.

– Я желаю знать, что здесь произошло! – сказал стрелок, не обращая внимания на Сэррея. – Хозяин, вы бледны и ваши глаза красны. Где Кэт, ваша крестница?

– Не спрашивайте, уезжайте с Богом, Уолтер Брай!

– Клянусь святым Дунстаном, я сначала должен видеть Кэт, и если какой-нибудь негодяй…

– Тише, не так громко, Уолтер! Вас услышат!

– Так говорите же!.. У меня кулаки дрожат от ярости. Где Кэт?

– Не спрашивайте, Уолтер, умоляю вас. Она недостойна того, чтобы вы спрашивали о ней!

– Недостойна? – спросил стрелок и схватил хозяина за шиворот. – Сейчас же говори или я ножом вырву эту ложь из твоего тела!

Хозяин оттолкнул его руки и произнес:

– Если от вас иначе не отделаешься и вы непременно хотите знать, так слушайте! Сегодня приехали дугласовские всадники. Вы ведь знаете, сэр Штротмур ухаживает за Кэт. Ее не было дома, и всадники высказали подозрение, что она побежала за вами. Я клялся, что она отцеживает эль к обеду. Тогда они принялись искать и нашли…

– Что? Да ну же, говорите! Что за пытку вы мне устраиваете!

– Нашли Кэт на сеновале с лэрдом Бэкли!

– Это неправда! – простонал Брай, задрожав всем телом. – Дальше!

– Лэрд удрал. Дугласовцы вытащили Кэт на улицу, срамили ее, говорили, что вы обольстили ее…

– Дальше! Дальше!

– Она на папистском столбе, они погружали ее в воду; я не мог ее защитить! – простонал хозяин, вытирая слезы на глазах.

Из харчевни послышались громкие голоса: посетители звали хозяина.

– Уезжайте! Скорей уезжайте! – крикнул он. – Они убьют вас и этого молодого барина, если заметят вас. Штротмур совсем с ума сошел от бешенства, а ведь их двадцать человек.

Напоминание о Роберте привело Уолтера Брая в себя. Словно пьяный, он неподвижно всматривался в пустое пространство перед собой, и его рука судорожно стискивала рукоятку меча. Теперь он вздрогнул, покачиваясь вскочил на лошадь и кивнул Роберту, чтобы тот последовал его примеру.

– Лэрд Бэкли! – тихо сказал он. – Ну так, клянусь Богом, он мне поплатится за это!

Когда оба всадника собирались выехать за ворота харчевни, дверь внезапно открылась и на двор высыпала орава парней разбойничьего вида, которые громко требовали хозяина. Брай дал шпоры коню и успел вовремя выехать за ворота, так как дугласовцы узнали его и кинулись припирать ворота, зарычав:

– Это он! Рубите его!

– Ну, мы с вами еще увидимся! – с ироническим смехом ответил стрелок и в несколько секунд скрылся от преследователей.

Доехав с Робертом до рыночной площади, стрелок натянул поводья, пустил лошадь более тихим ходом и сказал Сэррею:

– Вот здесь находится харчевня, которую граф Арран назначил нам для ночевки. Будьте добры, обождите меня там. Если же до утра я не вернусь, то постарайтесь сами найти дорогу в Инч-Магом и дайте графу знать, что Дугласы убили меня.

С этими словами он хотел повернуть лошадь в сторону, но Роберт поскакал за ним и воскликнул:

– Что вы обо мне думаете! Неужели же вы предполагаете, что я способен оставить в минуту опасности своего товарища по путешествию одного? Что вы сделали бы для меня, если бы я был на вашем месте, то я сделаю и для вас!

Стрелок, нетерпеливо покачав головой, сказал:

– Благодарю вас! Но вам не следует помогать мне в том, что я задумал. Ступайте с Богом, мне некогда терять время!

С этими словами он дал лошади шпоры и поехал прочь.

Но Сэррей поскакал за ним следом. Такое приключение было ему по сердцу; ведь дело шло о том, чтобы освободить женщину и наказать дерзких оскорбителей, и, по его понятиям, было бы бесчестно не принять в этом участия.

II

Вдали от города было озеро, поверхность которого заросла камышом. Там находился так называемый «папистский столб», представлявший собой прочный, вбитый в дно железный шест. Он был устроен там мудрой городской полицией Эдинбурга, так как в то время очищающее омовение было в порядке дня и считалось крайне необходимым для ведьм, чародеев, сварливых женщин и упрямых папистов. Кроме того, везде в Европе излюбленным наказанием за преступление против общественной нравственности считалось погружение в воду, и ничто не доставляло достопочтенным гражданам и их женам такого удовольствия, как зрелище погружения какой-нибудь злосчастной ведьмы или бедного католика в глубокую и смрадную лужу. А так как в большинстве случаев подобного рода наказания постигали католиков, то столб и прозвали «папистским столбом». В это озеро сваливали все отбросы и нечистоты города, так что погружение было столь же опасным, сколь и отвратительным.

Несчастных осужденных привязывали к столбу, пока коршуны не расклевывали их тела, если только какая-нибудь сердобольная рука не освобождала их. Но последнее случалось в самых редких случаях, потому что тот, кто однажды стоял у этого столба, считался навеки обесчещенным и прикосновение к нему могло быть только позорным. Смерть была самым счастливым уделом для такого несчастного, потому что ни под одной честной кровлей он не мог бы уже найти себе приют; ему оставалось только скрываться в лесу или же спрятаться у женщины, считавшейся колдуньей. Но и там ему пришлось бы каждую минуту дрожать, чтобы не стать опять жертвой народной ярости.

Всего этого даже и не подозревал Сэррей, когда следовал за стрелком в темноте наступающего вечера.

С холодным и бледным отсветом солнце скрылось за вершиной Корсторфина, и густой туман окутывал пустынное болото. Таинственная тишина нарушалась только неприятным журчанием воды да карканьем воронья, кружившегося над камышами.

Стрелок Брай спрыгнул с коня, привязал поводья к терновому кусту и, вынув из ножен меч, зашагал по обрывистому берегу к тому месту, где стоял папистский столб.

– Кликните меня, если я вам понадоблюсь! – крикнул ему Сэррей. – А пока я побуду здесь и постерегу. Если кто-нибудь появится в виду, я свистну вам. Только смотрите, не осуждайте ее, не выслушав, так как вспомните, что она пострадала от ваших врагов.

Роберт сказал последнюю фразу с легкой дрожью; невольная жуть, которую навеяла на него эта покрытая зловонными испарениями местность, заставила его почувствовать злейшую досаду, что в данном случае дело идет не о спасении Кэт, а об акте мести.

Его слова попали в цель. Брай даже не подумал о том, что Кэт могла быть невиновной; только жажда мести переполняла его сердце.

Он кивнул Сэррею и зашагал вниз по пустынной дороге, по которой обыкновенно ходили только палачи, тогда как народ с обрыва любовался на приведение казни в исполнение.

Сэррей не мог преодолеть любопытства; он подошел к самому краю обрыва и заглянул вниз. Там он увидал колоссальный столб, окруженный стаями коршунов и воронов; что-то копошилось у столба, испуская жалобные стоны. Ужас пробежал по его телу; ведь там была прикована железными цепями слабая женщина, обреченная мучительной смерти, женщина, которая в худшем случае была виновата только в том, что вняла обольстительным словам мужчины.

Какая-то темная тень приблизилась к столбу; послышались шепот и громкий стон радости. Очевидно, женщина, потрясенная боязнью страшной смерти, уверилась в своем спасении и с радостью внимала голосу любимого человека.

Сэррей облегченно вздохнул, но продолжал смотреть, дрожа всем телом от ожидания. Этот возглас доказывал, что прикованная женщина была еще жива и в силах спастись бегством.

Но острый слух Роберта расслышал также и другой шум, словно по земле стучали копыта… Может быть, это ехали дугласовские всадники, чтобы вырвать из рук стрелка его жертву? Ведь Брай говорил: «Если я не вернусь до утра, значит, Дугласы убили меня». Уж не отгадали ли они, куда направился стрелок? Или это только слух обманывал его?

Нет, слух не обманывал Сэррея – от городских ворот двигались какие-то темные тени.

Роберт свистнул, сначала тихо, потом громче и взглянул вниз: столб был пуст – стрелок давно уже развязал веревки и взвалил возлюбленную на свои плечи. Но ему надо было еще минут пять, чтобы взобраться на обрыв, а удары копыт раздавались все громче и громче, и каждая секунда промедления несла с собою вечную гибель.

Сэррей отвязал лошадь стрелка, вскочил на своего коня, которого держал за поводья, и, подъехав к самому краю обрыва, крикнул:

– Дугласовцы! Торопитесь, они приближаются!

Стрелок кряхтел под своей ношей и уже достиг края обрыва. Но вдруг до него донесся радостный рев: всадники заметили и узнали Сэррея и теперь изо всех сил погнали коней, и уже ясно виднелись их султаны. Но и стрелок тоже уже был у своей лошади.

– На коня! На коня! – крикнул Сэррей, обнажая меч.

Но не хватало ли стрелку силы, чтобы взвалить спасенную на лошадь, или он подумал, что спасение невозможно, только на один момент он нерешительно оглянулся вокруг.

– Слезайте! – крикнул он вдруг Роберту, подтягивая свою лошадь к отвесному краю. – Следуйте за мной, и если произойдет обвал, так тем лучше.

Сэррей повиновался, но нечаянно споткнулся и упал; по счастью, он успел выпустить поводья, так что лошадь не увлекла его за собой. Секундой позже ему показалось, словно над ним с треском пронеслись, обрушиваясь, целые скалы; облако пыли закрыло все от его глаз, раздались крики и стоны, что-то падало, словно камни, с обрыва и с плеском хлопалось в воду.

Роберт взглянул и увидал, что стрелок стоял на коленях шагах в двадцати от него на краю обрыва, натягивая тетиву лука, а когда он встал, то заметил на краю пропасти остолбеневших от испуга троих всадников. В этот же момент стрела Брая скользнула с тетивы и впилась одному из всадников в лицо. С криком боли всадник свергнулся с лошади, а двое остальных обратились в ужасе в самое позорное бегство.

Страшный план, придуманный стрелком для их спасения, удался на славу. Всадники, полупьяные от выпитого эля, на полном ходу попали в пропасть, близости которой не ожидали, так как лошади врагов стояли на самом ее краю, да и туман скрывал собой глубину. Большая часть их свалилась вниз; только троим удалось в самый последний момент удержать лошадей на поводу, но и из этих троих одного убила стрела Брая. Вместе с тем стрела, пущенная невидимой рукой – потому что из-за тумана они не могли видеть стрелка, – довела их ужас до бесконечных пределов, и они пустились в бегство, объятые паническим страхом. Лошадь Сэррея тоже свалилась в пропасть. Но Браю удалось схватить за поводья лошадь убитого им всадника. Он протянул эти поводья Сэррею, затем снова ввел свою лошадь на самый верх и только потом уже принес на руках лежавшую без чувств девушку, которая во время всей этой передряги замертво упала к его ногам.

Глубоко внизу журчала вода и каркали вороны; слабые стоны и громкие крики о помощи доносились снизу, но стрелок даже и не думал помочь им. Да и Сэррей тоже стал глухим к этим стонам и крикам, когда увидал спасенную.

Девушка была совершенно обнажена и тихо вскрикнула, когда Брай закутал ее в свою мантию. Кровавые полосы от ударов бича палача были расклеваны воронами, и все тело девушки представляло собою сплошную окровавленную массу. Когда Брай взваливал ее на лошадь, то девушка при малейшем прикосновении или толчке издавала стоны, от которых Сэррея до мозга костей охватывало бешенство на истязателей этого нежного создания.

Брай направил коня не в город, а пустил его далее по краю обрыва. Ни он, ни Сэррей не говорили ни слова; ужасная сцена, которую им только что пришлось пережить, и их чудесное спасение достаточно занимали все их мысли. Проскакав несколько сотен шагов, они выехали на свободную равнину, разделенную на отдельные поля валами, между которыми проходили рвы. Вода последних светилась отблесками лунного света, и казалось, словно обширное болото было покрыто серебряными полосками. Среди камышей и терновника танцевали блуждающие огоньки; не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, только лошадиный топот да тихие стоны несчастной нарушали таинственную тишину.

Проскакав около часа по границе болота, Брай и Сэррей со спасенной девушкой доехали до развалин старого монастыря. Стена обвалилась, и камни заросли высокой травой. Хотя казалось, будто здесь уже несколько столетий как замерла всякая жизнь, но стрелок все-таки соскочил с лошади, вошел во двор развалин, прошел через разрушенные ворота и три раза постучал рукояткой меча во вмазанную у стены дужку.

Прошло около пяти минут, а затем Сэррей услыхал голос, словно выходивший из могилы:

– Кто тут?

Вместо ответа Брай еще раз ударил по железу.

– Откройте, мамаша Джил! – нетерпеливо крикнул он. – Это я, Уолтер Брай из Дэнсфорда.

Длинная, худая фигура внезапно вынырнула перед ними, и Сэррею показалось, что она появилась словно волшебством из мрака, так как он не видел не только какой-нибудь двери, но и вообще какого бы то ни было отверстия, из которого она могла бы явиться.

– Что вам нужно, Уолтер Брай? – спросила старуха. – В уме ли вы, что приводите ко мне какого-то болвана, который начнет рассказывать людям, что в аббатстве живет старая ведьма? Вы хотите, чтобы я и вас прокляла, как других?

– Не ворчите, Джил, у моего приятеля такое храброе сердце, какого только можно пожелать мужчине. Но впустите же нас в свою пещеру! Нам нужны огонь и еда.

Старуха хрипло рассмеялась, а затем заворчала:

– Может быть, еще ванну и пуховики? Я постараюсь в самом непродолжительном времени прибить здесь вывеску и открою гостиницу для городских молодчиков, которые приходят к мамаше Джил за целебным снадобьем или предсказаньем, а потом смеясь подсматривают, как топят ведьму!

– Молчите, старуха, мы пришли от папистского столба. Поглядите-ка сюда, здесь нужна ваша помощь!

Только теперь старуха заметила третьего свидетеля их разговора, так как Брай положил Кэт на камень.

– От папистского столба? – сказала она. – А юный лорд помогал вам? Да благословит вас Бог, лорд, ты же, храбрый Брай, помоги мне снести бедняжку; она истекает кровью. И моя кровь тоже обагрила папистский столб, и вы, Брай, были единственным человеком, который заговорил со мной тогда, когда меня схватили. Проклятие городу, проклятие детям и детям детей! Да ну же, беритесь! Вы хотите, чтобы она истекла здесь кровью?

Старуха и Брай взяли на руки несчастную, и только теперь Сэррей заметил, что сзади широкого столба среди развалин виднелось отверстие. Когда же, следуя за старухой и Браем, он тоже спустился туда, то понял, что колдунья жила в уцелевших погребах старого развалившегося аббатства. Остальное он понял как из слов Джил, так и из висевших по стенам пучков трав и кореньев и расставленных бутылок, блестевших при свете масляной лампы.

Старуха положила больную на ложе из мха и поставила перед Уолтером кружку пива, чтобы он отдохнул за ней, пока она осмотрит раны больной и смажет их болеутоляющей мазью. Но Уолтер даже не дотронулся до кружки; он мрачно смотрел прямо перед собой и казался глубоко ушедшим в свои мысли.

Трудно сказать, только ли жажда мести терзала его душу. Как ликовало его сердце, когда он увидал башни Эдинбурга и Сэррей обещал ему завернуть в кабачок «Красный Дуглас»! Ему не приходилось изменять своим служебным обязанностям и оставлять Сэррея одного; он мог показать графу свою Кэт и распить с ним бутылочку за ее здоровье. Ведь они не видались несколько месяцев, но, когда он отправлялся на войну, она с преданностью и прямотой посмотрела ему в глаза, обещая, что он, и никто другой, будет ее мужем! И вот он неожиданно вернулся… Где же застал он ее? У позорного столба мерзких девок, колдуний и папистов… Правда, если она была не виновна, то он мог отомстить за нее; но греза счастья все-таки навсегда скрылась от него, так как стоявшая у позорного столба девушка не могла стать его законной женой – иначе его прокляла бы старуха-мать. Ну а если Кэт была виновата? О, этого Брай почти желал, потому что было бы легче вонзить виновной нож в сердце и столкнуть вслед за всадниками в пропасть, чем покинуть невиновную!

Ужасны были эти муки сомнения!..

Наконец Брай нетерпеливо топнул ногой и спросил:

– Она уже может говорить, мамаша Джил? Мне нужно побеседовать с нею!

– Неужели вы хотите мучить бедняжку? – воскликнула старуха. – Ей необходимы сон и покой, иначе слабый огонек ее жизни погаснет навсегда.

– Пусть гаснет, если она только скажет то, что нужно. Дайте ей такое средство, чтобы она собрала все свои силы на несколько минут, а потом пусть хоть умирает!..

– Разве вы для того спасали ее, чтобы убить? Если это ваша родственница, то не беспокойтесь – я буду ухаживать за ней и разделю с ней свой хлеб; если же она для вас посторонняя, то да благословит вас Господь вдвойне; но тогда вы имеете еще меньше права мучить ее.

– Мамаша Джил, она была моей невестой!

– Невестой? – вскрикнула старуха и посмотрела на Брая с скорбным участием. – Вашей невестой? Да, это другое дело! Но не будьте очень жестоки с ней, Брай! Бедный ребенок так юн и прекрасен!

Брай схватился руками за глаза и воскликнул:

– Не старайтесь смягчить меня, старуха! Дайте ей напиток, или я разбужу ее мечом!

Старуха опустилась на колени около спавшей и влила ей в рот несколько капель. Последние оказали немедленное действие: Кэт судорожно вздрогнула, ее губы задрожали, кровь прилила к щекам, и она открыла глаза.

– Где я? – пробормотала она, оглядываясь по сторонам. – Или я видела все это во сне? О боже, это было ужасно! Коршуны… Однако где я? Что это?.. Уолтер, ты! О боже мой, значит, все это правда!..

– Да, все это правда, Кэт, – мрачно ответил стрелок, – и ты, быть может, уже через несколько секунд предстанешь перед Вечным Судьей. Так заклинаю тебя спасением твоей души, на которое ты надеешься, заклинаю любовью, в которой ты клялась мне, скажи, нарушила ли ты мне верность?

– И ты меня спрашиваешь об этом, Уолтер? Пресвятая Богородица, что же, я с ума сошла или вы все помешались? Именно потому, что я любила тебя, я и оттолкнула господина Штротмура, и только смеялась, когда он грозил мне. Я ведь никого не боялась, так как знала, что ты защитишь меня. Но все принялись со вчерашнего дня мучить меня; все говорили, что я лгу, что у меня имеется другой возлюбленный, кроме тебя. Тогда я поклялась, что дала тебе обет верности, и крестный подтвердил, но все остальные состроили такие рожи, будто я сделала что-то нехорошее.

– Дальше, Кэт, дальше! – нетерпеливо крикнул Брай. – Тебя оклеветали?

– Должно быть, так, потому что сегодня под вечер пришел лэрд Бэкли, и, когда я цедила ему пиво, он хотел усадить меня на колени, а когда я обругала его за это, то он повел нехорошие речи и грозил…

– Что же он говорил?

Кэт потупившись ответила:

– Он говорил, что если я буду жеманиться, то окажусь дурой, что он подарит мне золотое кольцо, а это лучше, чем стоять у папистского столба!

– Он сказал это? – воскликнул Брай. – Что же ты ответила ему?

– Я ударила его по лицу, но он только расхохотался и хотел схватить меня; тогда я бросилась бежать, и так как в кабачке сидели дугласовские всадники, а крестный был на базаре, то я спаслась в маленькую дверцу, ведущую на чердак, и там заперлась. Но лэрд пробрался двором, так что я даже и не видала этого; я считала его пьяным и не предполагала, что он употребит насилие. Но не успела я захлопнуть большие ворота или позвать работников, как он вскочил ко мне.

– Дальше, Кэт, дальше! Он пустил насилие в ход?

– Нет, Уолтер, он высмеял меня, что я бежала от него, и шутил по этому поводу. Он уверял, что любит меня и хочет непременно ко мне посвататься. При этом он становился все навязчивее и не трогался моими просьбами. Я не смела кричать на помощь, потому что всадники застали бы нас и подумали бы бог знает что; я не могла и убежать, потому что лэрд крепко держал меня. Но я не боялась ничего дурного, потому что теперь он не грозил, а просил и болтал всякую чушь, словно пьяный. Вдруг на дворе послышался шум. Меня звали, лэрд же сказал, что мы должны спрятаться, и я так и сделала, потому что вся дрожала от боязни, что Штротмур увидит меня с лэрдом Бэкли.

– Дальше, Кэт, дальше! Кончай!

– Они явились на сеновал, вырвали меня из сена, обругали и потащили на улицу.

– Ну а лэрд, Кэт?

– Он? Как ни в чем не бывало! Когда меня тащили на улицу и я клялась, что не виновата, то он рассмеялся и сказал: «Ну, вот видишь? К чему ты столько времени ломалась?» Затем он сел на лошадь и ускакал прочь, тогда как мне связали руки и ругали меня девкой.

– Кто это сделал, Кэт, кто?

– Все дугласовские всадники, особенно Штротмур. Он клялся, что я уже давно девка, а сегодня ему удалось, наконец, поймать меня с поличным. Он заявил, что в этом виноват ты, так как это ты обольстил меня.

– И никто не выступил на твою защиту, Кэт, никто? – воскликнул Брай.

– Да, крестный, когда он вернулся с базара. Он встретил меня, когда меня гнали по улице, хотел вступиться, но его прогнали ударами плашмя и кричали, что он давно знал все.

– Тогда тебя привели к судье? Кто был этот судья, кто?

– Меня не приводили к судье!

– Нет? Не приводили? – мрачно пробормотал Брай. – Жалко, черт возьми, а то было бы одним больше…

– Меня выволокли на базар и там забросали грязью. Уличные мальчишки кричали: «К столбу ее! Топить ее!» – а народ кричал и ворчал. Никто не хотел слушать мои мольбы, меня потащили туда и… о боже! – Кэт вся задрожала при воспоминании. – Коршуны, коршуны!

Уолтер подошел к ее ложу.

– Заклинаю тебя твоим вечным блаженством, Кэт, – серьезно и торжественно сказал он, – повтори мне еще раз, что ты невиновна, а если ты солжешь, то да падет на твою голову проклятие за тех, кого я убью!

Девушка поклялась трясущимися губами и простерла вперед свои руки; казалось, что покров смерти уже надвигается на нее.

– Уолтер! – простонала она. – Уолтер!

Брай не трогался с места, а только мрачно и холодно смотрел на несчастную девушку, и его губы тихо пробормотали проклятие… Была ли это клятва мести или молитва? Вероятно, и то и другое.

– Она умирает! – вскрикнула старуха и оттолкнула его прочь. – Уходите! Вы узнали все, что же вам нужно еще, раз у вас нет никакого сострадания к несчастью? Неужели вы думаете, что аромат цветка может отравить ваше дыхание только потому, что его повредили нечестивые руки? Убирайтесь вон и думайте себе сколько хотите о мести и убийствах, только не омрачайте последних минут несчастной!

– Она умирает? – тихо спросил Брай, не решаясь поднять взор.

– Ведь я и раньше говорила вам… Теперь слишком поздно, и спасти ее нельзя!

– Да благословен будет Бог! Я не думал о спасении. Вот, мамаша Джил, – прибавил Брай, всовывая в ее руку золотой, – закажите обедню за упокой души Кэт, только под другим именем и там, где ее не знают… Ну, да вы уж знаете сами!

– Идите, идите! – нетерпеливо пробурчала старуха, выпроваживая гостя.

Роберт сунул старухе несколько золотых, и через несколько минут они оба были уже на конях и понеслись вскачь к ближайшей деревне, чтобы провести остаток ночи в местной харчевне.

Уже на другой день утром они продолжали свой путь по направлению к Инч-Магому и по дороге услыхали новости, касающиеся их вчерашнего приключения. Им рассказывали, что десять дугласовских всадников свалились в пропасть, а одного из них горный дух подстрелил стрелой из лука. Это мог быть только дух, так как ни одного живого существа там не оказалось. Правда, видели человеческую фигуру, но она была просто призраком, заманившим всадников, так как, когда они вздумали подъехать к этой фигуре, то свалились в пропасть, между тем внизу не нашли других трупов, кроме трупов дугласовских всадников. Самое же удивительное было то, что черт унес девку от папистского столба, вместо того чтобы, по обыкновению, оставить ее на добычу воронью.

Глава 4. Паж

I

Мы опередим всадников и проведем до их прибытия читателя в замок Инч-Магом.

Старое, похожее на крепость строение находилось, как мы уже упоминали, на маленьком острове посредине озера. Зубчатые стены, украшенные гербами шотландских королей, мрачно отражались в ясных водах; эта крепость казалась скорее тюрьмой, чем убежищем, и у каждого, смотревшего на тяжелые железные ворота, за которыми шотландцы прятали свою королеву, невольно тоскливо сжималось сердце.

Марию Стюарт называли пока еще принцессой, хотя корона досталась ей уже в колыбели, и для будущности несчастного ребенка едва ли могло бы быть более зловещее предзнаменование, чем печальная необходимость, заставлявшая ее опекунов перевозить ее из одного замка в другой, из Линлитау, где она родилась, в Стирлинг, а оттуда снова в Инч-Магом.

Королева-мать, Мария Лотарингская, называвшаяся также Мария Гиз, дала своей дочери в воспитатели лордов Эрскин и Ливингстон. Что же касается придворного штата, то таковой состоял из девиц знатнейших семейств страны, Флеминг, Сейтон, Ливингстон и Бэйтон, который называли «четыре Марии», так как все они носили имя Мария.

Несколько дней тому назад в замок прибыл посетитель, которого впустили ночной порой и отвели в отдельную комнату, что возбудило любопытство не только всех четырех Марий, но и всей прислуги. Бойкая Сейтон пустилась подсматривать да подслушивать и рассказала подругам, что незнакомец очень хорошо одет и сам очень красив собой, что он, без всякого сомнения, иностранец, так как говорит только по-французски и не понял старого Драйбира, кастеляна замка, когда тот посетил его, чтобы спросить, достаточно ли удобно устроился гость. Самой же интересной новостью было сообщение, что незнакомец несколько часов просидел у королевы-матери, что во время их разговора неоднократно произносилось имя Марии и что, наконец, сегодня был отправлен с курьером толстый пакет на имя графа Аррана.

Все четыре девушки ломали себе голову, что нового может внести в их жизнь это посещение, не удастся ли наконец уехать из этого скучного замка и снова перебраться в Стирлинг или даже в Эдинбург, причем строились самые пышные воздушные замки. Вдруг послышались звуки большого рога, возвещавшие прибытие постороннего лица, и все четыре Марии бросились к окну, в полной уверенности, что это уже прибыл курьер с ответом, хотя он и отправился всего каких-нибудь два часа тому назад.

По озеру скользил маленький челнок и вскоре вернулся с двумя гостями, из которых один был одет в цвета графа Аррана, а другой, судя по одежде, был молодым дворянином.

Все четыре Марии, да и пятая, королева Шотландская, с разочарованием посмотрели друг на друга. Они ждали чего-нибудь более интересного, чем простого пажа, который был здесь ни к чему, так как здесь не занимались соколиной охотой, не ездили верхом кататься, да и никто даже не носил длинных шлейфов, чтобы пажу было что носить.

Во всякое другое время обитательницы Инч-Магома с радостью встретили бы нового товарища по несчастью, но сегодня он обманул слишком большие ожидания, так что не мог рассчитывать на милостивый прием. Казалось, что все соединилось здесь против Сэррея. Королева-мать вполголоса рассмеялась и насмешливо сказала:

– Графу, кажется, угодно шутить над нами, или он хочет напомнить нам о том времени, когда мы были окружены королевской свитой? Пусть наш духовник примет его посланцев, я не пущу его к себе на глаза.

– И мы тоже! – воскликнула одна из Марий, обращаясь к остальным, и Марии Сейтон было поручено передать прибывшим распоряжение королевы.

Мария Сейтон сияла прелестью шестнадцатой весны, и из ее прекрасных карих глаз сверкала самая веселая насмешливость. Она была самой старшей из подруг маленькой королевы, но там, где дело шло о веселой шутке, не она проповедовала рассудительность и осмотрительность. К тому же ее преданность королеве не имела границ. Это был какой-то сплошной поэтический восторг, обоготворение, и она очень серьезно смотрела на свои обязанности защищать интересы Марии Стюарт против всякого нарушения кем бы то ни было. Поэтому она не принадлежала ни к какой партии и не служила, в сущности, никому, кроме самой королевы, – ни королеве-матери, то есть французской партии, ни английской, которую представляли собою некоторые лэрды, ни дворянской, к которой принадлежали родственники самой Марии Сейтон и граф Арран. Все эти партии хотели решить участь маленькой королевы и склонить к себе сердце ребенка, чтобы впоследствии преследовать личные интересы. Но Мария умела изглаживать из души маленькой королевы каждое воздействие, неизменно повторяя ей:

– Тебя не стали бы держать словно узницу в четырех стенах, если бы каждая партия не хотела завладеть тем, что принадлежит тебе одной!

Мы не можем утверждать, что Мария Сейтон проводила в жизнь определенный, законченный план; она просто инстинктивно чувствовала, что Мария Стюарт нуждается в защите, и готова была пожертвовать своею жизнью, лишь бы иметь возможность охранить ее. Никто даже не подозревал, как сильна была эта преданность в легкомысленной на вид и веселой девушке, и королева-мать тем более доверяла ей и покровительствовала ее близости к дочери, что не подозревала о стремлениях Марии Сейтон влиять на юную королеву.

Читатель легко угадает, что прибывшие незнакомцы были Сэрреем и Браем.

Роберт был ослеплен веселым, светлым видом Марии Сейтон и почти не заметил, с какой насмешливой надменностью ответила она на его глубокий, почтительный поклон.

– Прекрасный господин! – заговорила она задорным, вызывающим тоном. – Ее величество королева-мать прислала меня сказать вашей милости, что она не может принять ваше посланничество и что с вас будет совершенно достаточно, если вы передадите духовнику о цели вашего приезда. Должна прибавить к тому же, что мне и всем остальным обитательницам замка очень больно, что мы не находим возможным встретить вас словами: «Добро пожаловать!»

В ее тоне была такая смесь самой злой иронии и грациозной ласковости, что Роберт не нашелся, что ответить. Зато Брай немедленно вывел его из затруднительного положения.

– Прекрасная девица, – сказал стрелок резким, повелительным тоном, – это я являюсь посланцем могущественного и благородного графа Аррана к королеве-матери. Будьте любезны передать ее величеству, что я послан не к духовнику и поэтому в случае, если не буду иметь честь принятым королевой, окажусь вынужденным вернуться обратно и доложить моему господину о таком приеме.

– А! – воскликнула Мария Сейтон. – Так посланец – вы, а этот молодой господин – только свита? Простите, господин стрелок, я немедленно передам слова вашего господина моей госпоже и прошу немного обождать здесь.

– Что за наглое создание! – пробормотал Брай, когда Мария скрылась в дверях, тогда как Роберт словно очарованный смотрел ей вслед. – Если она заставит нас прождать здесь слишком долго, то, я думаю, нам лучше всего будет вернуться обратно, чтобы она могла узнать, кто один имеет право приказывать во всей Шотландии!

Но, должно быть, королева-мать догадалась о настроении посланца, потому что Мария Сейтон вернулась очень быстро, чтобы позвать стрелка к королеве.

Но она не упустила при этом случая кинуть задорное замечание:

– Простите, стрелок, что я узнала в вас телохранителя регента сначала по тону, а уже потом по камзолу. Но это произошло потому, что мы сидим здесь словно арестанты, потому что, несмотря на всех телохранителей и стрелков, королева не может безопасно переехать через озеро!

Брай не счел нужным отвечать ей, зато Роберт теперь обрел дар слова.

– Прекрасная девица! – сказал он. – Я рад узнать по вашему тону, как весело живут в этой тюрьме, а так как мне предстоит честь остаться здесь, то я вижу в этом немалое утешение.

– Вы собираетесь остаться здесь? – живо спросила Мария. – В качестве кого же? В качестве кастеляна замка или даже великого сенешаля? Пресвятая Дева! А мы даже не в полном парадном туалете, чтобы встретить вас!

Роберт не мог удержаться от смеха, хотя и чувствовал насмешку в ее словах, и это вызвало у Марии милостивый взгляд по его адресу.

– Ну! – улыбнулась она. – Я вижу, что мы с вами еще позабавимся. Вы, по крайней мере, не имеете такого мрачного вида, как этот почтенный гвардеец!

В тот же момент дверь открылась и на пороге появилась королева-мать, Мария Лотарингская.

Королева уже не была в расцвете молодости. Еще до того, как Иаков Пятый прибыл во Францию, чтобы просить ее руки, она уже была вдовой герцога Лонгвильского. Теперь на ней был двойной вдовий траур, но благородство черт ее лица, носившего, несмотря на мягкость, отпечаток жестокости, заменяло увядшую свежесть.

Мария Сейтон передала ей грубый ответ стрелка, и теперь краска гнева заливала ее лоб.

Стрелок не дал запугать себя строгим взглядом; ведь само появление королевы-матери давало ему достаточное доказательство тому, что она не осмелится выказать пренебрежение к его господину. Он поклонился королеве ровно настолько глубоко, насколько того требовали приличия, и непринужденно подошел вплотную к ней, тогда как Роберт почтительно остановился у дверей.

– Какое известие понадобилось графу Аррану передать мне, – спросила королева-мать, – раз он выбирает в свои посланцы даже не представителя знати?

– У графа нет ни свободного времени, ни охоты думать о таких мелочах, поэтому-то он и выбрал меня, – спокойно ответил Брай.

– Самого наглого, какого только мог найти. Передай мне то, что поручено тебе!..

– С удовольствием, я и сам собирался сделать это! – раздраженно произнес Брай, причем сделал это самым небрежным образом. – Его светлость, граф, милостиво рекомендует вам пажа, которого он избрал для нашей обожаемой королевы, а вас настоятельным образом просит смотреть на Роберта Говарда, графа Сэррея, как на друга и любимца регента.

– И это все? – горько рассмеялась Мария Лотарингская. – Скажи регенту, что я исполню его просьбу, несмотря на все нахальство его посланца. Скажи кастеляну, чтобы он дал тебе выпить чего-нибудь и червонец за твои труды. В самом деле, ты не мог бы ревностнее исполнить возложенное на тебя поручение, если бы дело шло о судьбе Шотландии!

Сказав это, она знаком руки отпустила Брая. Но стрелок не повиновался этому приказанию.

– Ваше величество, – заявил он, – мое нахальство простирается и далее: я прошу вас оказать мне честь видеть мою королеву, чтобы передать ей почтительнейшую просьбу моего господина.

– Это совершенно ни к чему, я сама передам ей просьбу графа.

– Извините, ваше величество, граф поручил мне лично передать его слова королеве!

Мария Лотарингская до крови закусила губы. Это спокойное бесстыдство доводило ее до бешенства, так как она чувствовала свое бессилие. Господином положения был именно граф Арран, и его слуги давали ей понять, что королева не она, а ее дочь. С того момента, как после смерти своего супруга Мария Лотарингская напрасно домогалась регентства, она потеряла всякое влияние, так как победителем остался граф Арран, и парламент передал ему опеку и регентство. Таким образом, каждый мальчишка в его армии знал, что королева завидовала его могуществу. Поэтому Марию Лотарингскую нисколько не удивило, что стрелок Аррана держался настолько дерзко, но ее гордость была оскорблена тем, что он умышленно смягчал тон и употреблял самые вежливые выражения, когда дело шло о ее дочери-королеве.

Королева-мать дала знать, и Мария Сейтон поняла язык ее глаз: она вышла, чтобы позвать Марию Стюарт.

– Стрелок! – сказала королева-мать. – Так как ты требуешь этого по поручению регента, то я попрошу сюда свою дочь, чтобы она своевременно узнала, что регент требует от нее послушания.

– Ваше величество, мой господин, граф, – самый верный слуга ее величества!

Мария Сейтон вернулась обратно и доложила:

– Ваше величество! Королева просит передать, что она не желает видеть этого посланца. Если графу Аррану нужно что-либо сказать ей, пусть он явится лично.

Мария Лотарингская с торжеством улыбнулась, но стрелок не позволил так просто отделаться от него – ведь было нетрудно догадаться, что эта фраза была придумана самой Марией Сейтон.

– Ваше величество! – сказал он. – Можете ли вы поручиться, что эта дама говорит правду и в точности передает слова королевы?

Вся кровь кинулась в голову гордой Сейтон при этом оскорблении, которое показалось ей тем тяжелее, что она сознавала свою вину.

Королева-мать на мгновение поколебалась в нерешительности, не зная, поручиться ли ей или еще раз унизиться. Но тут на сцену выступил Роберт Сэррей, бывший до того момента немым свидетелем происходившего, и воскликнул:

– Уолтер Брай! Если вам нужно поручительство, то примите мою поруку! Я заявляю и готов подтвердить это мечом, что дама сказала правду!

Брай улыбнулся; казалось, что он давно уже ожидал вмешательства Роберта.

– Если дама примет ваше поручительство, – сказал он, – то я очень сожалею о необходимости передать регенту, что окружающие королеву лица враждебно настроены против него, потому что иначе ему не дали бы такого оскорбительного ответа.

Сказав это, он сухо поклонился и сделал вид, будто и в самом деле собирается удалиться.

И королева-мать, и Мария Сейтон отлично почувствовали, сколько угрозы заключалось в сказанных стрелком словах, и смущенно переглянулись. Но тут Роберт, заметивший их взгляд, быстро пришел к ним на помощь.

– Подождите-ка один момент, Брай! – крикнул он, а затем, подойдя к королеве-матери и преклонив колено, сказал: – Ваше величество! Быть может, вам удастся уговорить королеву все-таки принять этого воина, которому нужно только передать ее величеству уверения регента в преданности и представить ей меня!

Мария Лотарингская улыбнулась с удовлетворением, и теплый взгляд ее глаз был наградой Роберту за то, что он вывел ее из неприятного положения.

– Вежливую просьбу я всегда исполняю с удовольствием, – ответила она, – в особенности потому, что она служит мне порукой, что к моей дочери приблизятся подобающим образом. Мария Сейтон, передайте королеве, что я прошу ее принять посланца регента.

С этими словами она вышла из комнаты, бросив Сэррею столь же милостивый взгляд, насколько грозен был ее взгляд, предназначенный Уолтеру Браю.

– Скажите мне, Брай, – шепнул Роберт, как только они остались наедине, – вы с ума, что ли, сошли? Вы говорите с вдовствующей королевой таким тоном, словно состоите придворным наставником!

– Тсс! – шепотом ответил ему Брай. – Здесь и у стен имеются уши! Можете быть уверены, что я в точности исполняю данные мне инструкции, но меня очень порадовало, что вы в конце концов потеряли терпение, так как это могло дать вам единственную возможность снискать здесь благоволение.

Роберт не успел ответить ему что-либо, так как их позвали к королеве.

Мария Стюарт, которой было в то время только шесть лет, была окружена своими фрейлинами и с большим достоинством сидела на кресле, спинка которого была украшена короной.

Брай опустился на колени перед ней и передал свое поручение в таких утонченных выражениях, которые доказывали, что по отношению вдовствующей королевы он умышленно выказал солдатскую резкость.

Во время его речи Мария Стюарт с любопытством посматривала своими хорошенькими детскими глазками на красивого пажа, когда же Брай кончил, она кинула, словно почти не слушала сказанных им слов:

– Передайте регенту мой привет и скажите ему, чтобы он сам заехал и навестил меня!

Затем она встала, ласковым кивком головы поздоровалась с Робертом Сэрреем и сделала рукой знак, означавший конец аудиенции, с такой важностью, словно она давала уже сотни таких аудиенций.

– Славно отделались! – улыбнулся Брай, когда они с Робертом прошли в приемную. – Ну, что же, у вас будет отличная дружба со всем этим бабьем!

– Ладно, смейтесь теперь, когда вы мне испортили прием!

Брай повел плечами и шепнул Роберту:

– Говоря между нами, мне кажется, что регент хочет вызвать разрыв, потому что он приказал мне быть таким грубым и резким, словно я попал в квартиру бунтовщиков. Но здесь не все ладно. Заметили ли вы, как вдовствующей королеве было тяжело подчиниться требованию регента и с каким трудом она подавляла гнев? Здесь что-то происходит, и если вы хотите удержать голову на плечах, то смотрите в оба!

Роберт удивленно посмотрел на стрелка и, улыбнувшись, произнес:

– Неужели вам кажется непонятным, что королева может требовать больше вежливости и почтительности, чем проявили по отношению к ней вы?

– Ба! Она сама вызвала меня на это, а ведь она знала, что я явился от имени графа Аррана. Прежде, в Стирлинге, она приказывала страже делать на караул, когда являлся гонец от графа, и приглашала его к столу. Я остаюсь при своем мнении, что бабье затеяло здесь какую-то интригу. Но пусть они все поберегутся здесь! Регент не станет шутить с теми, кто замышляет предательство или измену!

Среди такого разговора они дошли до прихожей. Духовник уже поджидал их там и пригласил Брая освежиться чем-нибудь прохладительным. Но стрелок отказался, заявив, что должен немедленно отправиться обратно.

Сэррей проводил его до лодки. На прощание стрелок еще раз повторил свое предупреждение и затем так сердечно поблагодарил Роберта за оказанную ему в пути помощь, что Сэррей простился с ним как с братом.

– Можете рассчитывать на меня, если вам когда-нибудь понадобится верный друг в нужде или опасности, – сказал стрелок. – Если же вы встретите лэрда Бэкли, то дайте мне знать, но приберегите его для меня, иначе я возненавижу вас, если вы украдете у меня мою месть! Впрочем, что я болтаю! Здесь попадется разве какая-нибудь заблудившаяся ласточка. Так прощайте же, сэр, и еще раз повторяю вам: смотрите, чтобы женская хитрость не обманула вашего честного сердца. Граф полагается на вас!

Они еще раз пожали друг другу руки, и челнок отчалил.

II

Когда Роберт обернулся наконец, то увидал в окне Марию Сейтон, которая, покраснев, отскочила от окна.

Она следила за ним. Было ли то знаком особого интереса к нему или простого любопытства? Подозрительно, во всяком случае, было то, что она покраснела, когда увидала, что ее заметили.

– Что за бойкая, хорошенькая девушка! – сказал кастелян Сэррею. – Но расскажите же мне бога ради, как это регенту могло прийти в голову послать вас сюда? Вы, должно быть, натворили чего-нибудь, если он наказывает вас скукой?

Роберт дал уклончивые объяснения, потому что пытливость взглядов старика доказывала, что этот вопрос вызван злобным недоверием. Он попросил, чтобы ему указали комнату, так как он устал и хочет отдохнуть.

Кастелян пришел в явное замешательство, хотя вопрос и казался в высшей степени естественным.

– Да, да! – сказал он. – Конечно, вам нужна комната… Но пока что вы можете поселиться у меня, пока я не приготовлю вам таковой.

– Ну, это только стеснило бы меня и вас. Дайте мне первую попавшуюся; вот, например, там кто живет?

Роберт случайно указал на флигель, приготовленный для таинственного незнакомца, и кастелян пришел в такое смущение при этом вопросе, что Роберт невольно подумал о предупреждениях стрелка.

– Там водятся привидения! – сказал кастелян после короткой паузы.

– Привидения? – спросил Роберт. – А, в таком случае здесь можно встретиться с приключениями. Я не ожидал этого!

Старик недовольно поглядывал на него.

– Господин паж, – сказал он укоризненным голосом, – возможно, что вам приснилось, будто здесь можно пережить какие бы то ни было приключения, но вы ошибаетесь в этом. Здесь все и каждый живут по строгим правилам, предписанным регентом ради безопасности замка. В девять часов вечера запираются внутренние ворота, а наружные – уже с наступлением сумерек. Никто не смеет уехать с острова без разрешения вдовствующей королевы, у меня находятся ключи к замкам, которыми заперты кольца цепей, удерживающих челноки. Таким образом, если вы помышляете о приключениях, то таковых вам придется искать на том берегу или, по крайней мере, за стенами внешних укреплений. Только боюсь, что в лучшем случае вы найдете там пару крыс!..

– Я говорил относительно того привидения, о котором вы только что упоминали.

– Я ничего не знаю ни о каком привидении, сэр. Я просто сказал, что в этом флигеле не все ладно; если хотите, когда-нибудь за кружкой вина я расскажу вам эту историю.

– Да, но пока что отведите мне комнату в заколдованном флигеле.

– Это я не смею делать, да и не сделаю, так как грех испытывать Господа. Однако вот звонит колокол, призывающий к столу. Вам пора отправиться к месту служения.

– А что мне делать?

Старик повел плечами.

– Если вы сами этого не знаете, – ответил он, – то я знаю еще меньше.

Сэррею начинало казаться, что в его новом местопребывании гораздо скучнее, чем он это думал прежде. Когда он появился в большом зале к столу, то все лишь с любопытством и насмешкой поглядывали на него; он сам чувствовал, что он лишний здесь, и его недовольство возросло до крайней степени, когда он услыхал, что в этом зале обедает только дворцовая челядь, тогда как августейшие хозяева только что кончили обедать.

Сэррей потребовал, чтобы его проводили к вдовствующей королеве. Ему ответили, что в это время она никого не принимает. Сэррей спросил, не может ли он поговорить с королевой, но ответом ему было то, что она никого не принимает без присутствия матери. Сэррей хотел поговорить хоть с кем-нибудь из фрейлин, но вошедший как раз в этот момент духовник, улыбаясь, заявил ему:

– Они все у королевы!

– Так что же, к черту, делать мне здесь! – воскликнул Сэррей, нетерпеливо топнув ногой об пол.

Духовник повел плечами, как сделал это перед тем кастелян, но не ответил ни слова.

Это окончательно вывело Сэррея из себя. Он подошел к кастеляну, сидевшему во главе стола, и попросил у него, чтобы тот уделил ему несколько секунд внимания.

– После обеда! – ответил кастелян, даже не обернувшись в его сторону.

Сэррей хлопнул его рукой по плечу и крикнул:

– Встать, сейчас же! С меня довольно всех этих фокусов! Сейчас же доложите обо мне королеве и скажите ей, что я прошу или обходиться со мной соответственно моему рангу, или отпустить меня!

Кастелян не ожидал подобной выходки, а так как гордое, угрожающее выражение лица юноши доказывало ему, что тот пойдет в этот момент на все, он встал; но глаза его метнули взгляд смертельной ненависти, когда он сказал:

– Господин паж, я пойду к королеве, но только затем, чтобы спросить ее, обязан ли я повиноваться какому-то пажу, и если да, так пусть она снимет с меня мою должность и вручит ее тому, кому будет охота подвергать себя дерзостям первого встречного английского…

Последнее слово он проглотил, так как Сэррей схватился за меч.

– Поглядите-ка, – обратился кастелян к духовнику и дворцовой челяди, – господин паж изволит грозить мечом в резиденции королевы! В мое время всякий, кто обнажал в королевском замке меч, лишался правой руки, которую ему отрубал палач.

– А в наше время, – возразил ему Сэррей, – каждый лишится головы, кто осмелится выместить свою злобу на регента на том, кого регент почтил своими поручениями!

– Довольно ссориться! – вмешался духовник, сделав кастеляну знак подавить в себе желание ответить резкостью. – Господин паж! Может быть, вы и правы, но вам все-таки следовало бы с большим уважением относиться к старости. Вы же должны были бы быть поумнее и не раздразнивать из пустяков вспыльчивости молодого человека. Позднее я сам буду у вдовствующей королевы и расскажу ей, что видел и слышал здесь.

При этом он выразительно посмотрел на кастеляна, и Сэррей, поймавший этот взгляд, убедился, что духовник будет говорить далеко не в его пользу. Но это нисколько не обеспокоило его. Самое худшее, что могло с ним случиться, это увольнение из замка, а теперь он желал этого, пожалуй, гораздо больше, чем исполнения прежнего желания служить королеве, так как тот факт, что его не пригласили к столу, ясно показывал, насколько его только терпели, не думая быть с ним приветливым, как он рассчитывал.

В досаде Роберт отошел к окну и стал там поджидать возвращения кастеляна. Его взор случайно упал на флигель дворца, про который кастелян говорил, будто там не чисто и водятся привидения, и вдруг ему показалось, будто одна из тяжелых шелковых гардин зашевелилась.

Так как окна были заперты, то это движение могло произойти только благодаря сквозняку от открытых дверей.

Флигель, примыкавший к правому углу замка, непосредственно соединялся с покоями вдовствующей королевы. Роберт скользнул взором по веренице окон и в одном из них, выходившем на угол, заметил две быстро промелькнувшие тени.

Если во всякое другое время такое наблюдение показалось бы ему неважным, то тем большую важность он придал ему в данный момент, когда в его мозгу проносились всякие подозрительные мысли. Замешательство кастеляна, когда Роберт попросил у него комнату во флигеле, было совершенно очевидным, так как ему должно было быть совершенно безразлично, станут или нет тревожить Сэррея привидения.

Манера, которой встретила вдовствующая королева графского посланца, и ее стремление избежать открытого разрыва, точно так же доказывали неопределенность ее положения, что само по себе вызывало сомнения. А тот факт, что его, Роберта, не пригласили к столу, мог означать собою только желание обсудить за обедом кое-какие вопросы, которые нельзя было затрагивать в его присутствии.

«Ладно же! – подумал Сэррей. – Во мне боятся врага, шпиона графа Аррана. Сегодня, когда мне приходится принять определенное заключение, могущее быть даже и решающим на всю жизнь, в зависимости от того, под чьи знамена я склонюсь, – сегодня мне открыто показывают недоверие и оскорбительное невнимание, даже не дав себе труда испытать меня!.. Так пусть же узнают, что мной не приходится пренебрегать как другом, а как врага следует бояться! По крайней мере, этой красивой, веселой девушке не придется высмеивать меня!»

О, он не подозревал, что как раз в тот момент, когда он давал таким образом исход оскорбленному самолюбию, Мария Сейтон была единственным человеком, который говорил в его пользу, и если бы он только мог слышать ее слова, то с пламенным воодушевлением поклялся бы, что употребит все усилия стать достойным заступничества этих прекрасных уст и оправдать оказанное ему доверие!

Когда кастелян вошел в комнату королевы, то застал там фрейлин за веселой болтовней и шутками. Веселая игра была прервана; в первый раз с тех пор, как королевская семья жила в Инч-Магоме, кастелян явился с жалобой и торжественно испрашивал аудиенции у королевы. Мария Флеминг отправилась к вдовствующей королеве, а кастелян стал с гневом рассказывать маленькой королеве и ее фрейлинам, как дерзкий дворянчик потребовал его к ответу по поводу того, что его не пригласили к королевскому столу, как он приказал ему встать со стула и взялся за меч, когда он стал уверять юношу, что он здесь ни при чем. Мария Сейтон расхохоталась и хотела обратить все это в шутку, но маленькая королева почувствовала себя оскорбленной в своем достоинстве и обещала кастеляну, что он получит законное удовлетворение.

В этот момент дверь открылась, и появилась королева-мать.

Мария Лотарингская заставила кастеляна повторить ей все то, что она уже слыхала от духовника. Ее лицо было очень серьезно, и по ней было видно, насколько она была возбуждена.

– Вы были сегодня свидетельницами, – обратилась она к фрейлинам, когда кастелян кончил свой рассказ, – с каким бесстыдством этот подлый мужик позволил себе показать мне, что я, мать королевы, лишена всякой власти. Паж, которого нам послал регент, был вежливее, но этим он только доказал свой ум, так как он просто хотел вкрасться к нам в доверие, чтобы лучше шпионить. Регент догадывается, что я не могу больше выносить такое невозможное положение и оглядываюсь во все стороны, не найду ли где-нибудь поддержки, с помощью которой смогу выйти из него. Я убеждена, что моя дочь считает меня своей лучшей советницей, поэтому я и предприняла некоторые шаги. И если последние даже и не дадут нам никаких результатов, то ей от этого не будет хуже; если же задуманное удастся мне, то она навсегда избежит тирании регента. Быть сообщницами моих планов очень опасно, и я хотела сначала скрыть их от вас, но прибытие этого шпиона заставляет меня посвятить в них и вас. Могу ли я рассчитывать на вашу преданность и верность королеве?

Все четыре Марии принялись горячо уверять, что они только и желают того, чтобы иметь возможность на деле доказать свою преданность.

– Хорошо же, – продолжала вдовствующая королева. – Так слушайте! Я заявила регенту, что здоровье королевы требует перемены климата. Регент не воспротивился открыто тому, чтобы в случае необходимости двор королевы переехал во Францию, но он медлит с этим и будет медлить, сколько ему окажется возможным. Я имею основание предполагать, что он хочет просто выждать время, когда победы англичан сделают невозможным бегство королевы. Вполне в его интересах держать нас как можно долее в этом погребе, где королева не осмеливается противоречить ему и указать ему границы. Я снова повторила свое представление, но тем временем вступила в непосредственные переговоры с французами. Сюда во дворец тайно прибыл доверенный моего брата, герцога Гиза, и если от регента последует уклончивый ответ, то в мои планы входит устроить бегство дочери помимо его разрешения. Появление здесь этого пажа весьма подозрительно. Совершенно ясно, что он должен просто наблюдать за всем происходящим; регент не хочет возбудить нашу подозрительность, так как иначе он послал бы кого-нибудь позначительнее. Но все поведение этого пажа ясно доказывает, что он опирается на поддержку. Очень может быть, что на том берегу озера сосредоточены графские войска, которые немедленно примчатся сюда по его вызову. Вот почему нам приходится торопиться с приведением нашего плана в исполнение, ранее того, как шпион заподозрит, что у нас что-то затевается. Мария, скажи мне, доверяешь ли ты своей матери и готова ли ты сегодня же ночью бежать отсюда со мной?

Девочка схватила руку матери и поцеловала ее. Фрейлины разразились криками радости; уже от мысли переменить скучную жизнь в Инч-Магоме на блестящий праздник парижского двора их глаза засверкали радостью, и они заявили, что готовы на все.

Вдовствующая королева засмеялась довольным смехом, хотя, правду сказать, и не ожидала ничего другого. Она открыла дверь, и появился элегантный мужчина в французской одежде. В сопровождении духовника он подошел к королеве и склонил колени перед Марией Стюарт.

– Это – граф Монтгомери, посланник дофина Франции, – сказала дочери Мария Лотарингская. – Он приносит тебе уверения в преданности своего повелителя.

Мария Стюарт протянула графу свою крошечную ручку. Тот поднес ее к своим губам, а затем встал и поклонился всем прочим дамам.

– Как вы думаете, граф, – начала вдовствующая королева, – могли бы мы уже сегодня решиться на побег?

– Ваше величество! Мой двоюродный брат, Андре Монталамбер, барон д’Эссе, находится с многочисленным флотом и десантом в заливе Форт. Стоит только королеве вступить на французский корабль, как она станет французской принцессой крови, и миллионы людей будут готовы встать на ее защиту. Но бегство до моря мало еще подготовлено, так что я не могу ни за что поручиться.

– Но ведь вы слыхали, граф, что регент навязал нам наблюдателя, и можно ожидать, что он примет меры, которые сделают бегство невозможным, если только мы разбудим его подозрения. Сегодня бегство еще может быть осуществимо, а через несколько дней оно может стать невозможным!

– Ваше величество! Я готов рискнуть на все, но не могу ни за что поручиться – вот каков был смысл моих слов. Если бы я смел дать вам совет, то рекомендовал бы вам под каким-нибудь предлогом арестовать шпиона, пока я съезжу в Дэмбертон и приведу с собой надежных людей!

– Ну, а если тем временем от регента прибудет новый гонец? Если этот паж заподозрит что-либо?

– Ваше величество! – вставил свое слово кастелян. – Да он уже, очевидно, заподозрил что-то. Он потребовал, чтобы я отвел ему комнату во флигеле, куда мы поместили его сиятельство, графа Монтгомери. Если бы я смел дать вам совет…

– Ну? – спросила вдовствующая королева, когда кастелян запнулся.

– Ваше величество! Ведь дело идет о счастье королевы, а в сравнении с этим жизнь какого-то англичанина представляется слишком незначительной. Позвольте мне арестовать его; тогда я буду в состоянии поручиться, что он не предаст нас никогда!

– Убийство? – ужаснулась Мария Сейтон, тогда как королева-мать, казалось, взвешивала предложение. – Ваше величество, мне кажется, такого ужасного средства совершенно не понадобится. Правда, прибытие сюда пажа очень подозрительно, но ведь он так молод, почти мальчик, и было бы очень нелестно для нас, если бы мы, четыре девушки, не сумели шутя перехитрить его. Разве вы не обратили внимания, как он вспыхнул гневом, когда стрелок оскорбил меня? Мне пришлось перекинуться с ним лишь несколькими словами, но я убеждена, что это честный, порядочный человек!

– Мария Сейтон воображает, будто покорила его сердце! – саркастически улыбнулась вдовствующая королева. – Средство, предлагаемое нам кастеляном, кажется мне куда вернее. Что вы скажете об этом, ваше преподобие? – обратилась она к духовнику. – Разве можно назвать убийством, когда насилием отражаешь насилие?

– Ваше величество! – ответил священник. – Очень многим людям предназначено умереть во имя счастья королей. Кто хочет остановить колесо событий, тот разрывается им на куски. Не напрасно вручен меч начальствующим лицам, а поднявший меч от меча и погибнет. Он взялся за меч, вы же представляете здесь начальствующее лицо, поставленное самим Богом, и единственное ваше слово может стать его карающим роком!

– Прикажите людям вооружиться, кастелян! – приказала Мария Лотарингская.

Но Мария Сейтон бросилась к ее ногам и принялась умолять:

– Ваше величество! Не выносите такого поспешного приговора! Ведь я была его обвинительницей; я рассказала вам, как сердечно он пожимал на прощанье руку тому самому стрелку, которого перед тем чуть не вызвал на дуэль. Я пробудила недоверие к нему, и я одна буду виновата в его смерти! Мария, – обратилась она к королеве, – попросите хоть вы за меня, если вы любите меня! Не позволяйте оросить путь вашего спасения невинной кровью!

– Ну конечно, к чему ему умирать! – воскликнула Мария Стюарт. – Ведь он такой хорошенький!

– И очень возможно, что он держал себя так вызывающе только потому, что в нем заговорила оскорбленная детская гордость! – вмешался в разговор также и Монтгомери. – Я вполне разделяю взгляд юной леди и думаю, что было бы гораздо лучше связать его взглядом прекрасных глаз, чем цепями. Ведь прекрасные глаза могут сделать что угодно с молодым сердцем!

Мария Сейтон стыдливо покраснела. Она, быть может, только в этот момент почувствовала, какую жертву приносит Сэррею тем, что, отдавшись благородному порыву, просит оставить ему жизнь.

– Хорошо, я уступаю! – раздраженно ответила вдовствующая королева. – Я не знала, что этот паж так быстро завоюет здесь сердца. Но можете ли вы поручиться мне, леди Сейтон, за него?

– Ваше величество! Как же я могла бы сделать это?

– Граф Монтгомери дал вам намек, как это сделать, если вы сами действительно не знаете этого! – с горьким сарказмом ответила ей вдовствующая королева. – Но так как возможно, что прекрасные глаза переоценивают могущество своих чар, то я, со своей стороны, могу только рекомендовать вам, кастелян, величайшую осторожность.

Мария Сейтон поднялась с колен и с горделивым сознанием своего достоинства и вся красная от гнева произнесла:

– Ваше величество! Мне кажется, что меня не так поняли здесь; но если дело касается услуги королеве, то я не вижу никакого стыда в том, чтобы разыграть роль кокетки. Я согласна поручиться за нового пажа, так как убеждена, что он слишком безвредная личность. Но при этом я должна просить об одном, что мне кажется существенно необходимым. Вы требуете, чтобы я пощекотала его честолюбие; но для того, чтобы это могло удаться, никто не должен оскорблять его самолюбие, так как это могло бы только разрушить всякое действие моего обращения с ним. Мне кажется, что будет очень веселой и забавной игрой одурачить его благодаря его же собственному тщеславию. Он все еще ждет ответа и удовлетворения; так я прошу, чтобы его не раздражали более.

– План очень хорош! – рассмеялся Монтгомери. – Назначьте его комендантом дворца, ваше величество, самым первым придворным лицом при королеве, начальником ваших десяти солдат. Это раздует его гордость, а несколько сладких взглядов прекрасной леди погрузят его в сладчайшие сны. Я же тем временем понесусь в Дэмбертон и приведу с собой оттуда подмогу.

Вдовствующая королева принужденно улыбнулась. Гордой представительнице рода Гизов не нравилось соединять такое важное дело с шуткой, но ей пришлось уступить.

– Ну, так позовите его сюда, кастелян! – сказала она. – Вы же, граф, воспользуйтесь этой ночью и поезжайте с богом!

– Ваше величество! – тихо сказал кастелян, когда граф простился с вдовствующей королевой. – Неужели вы серьезно хотите, чтобы паж оставался на свободе? Тогда я прошу освободить меня от моих обязанностей, прежде чем позовут его сюда!

– Вы дурак, Драйбир! – шепнула ему Мария Лотарингская. – Если я и требую, чтобы вы перенесли оскорбление от этого молокососа, то ведь этим еще не говорю вам, чтобы вы отказывались от мести. Верные слуги действуют не спрашиваясь!

Кастелян склонился перед королевой и вышел из комнаты, причем Мария Сейтон отлично заметила, какая злобная улыбка исказила его черты.

III

Тем временем Роберт Сэррей почти потерял всякое терпение. Когда наконец кастелян вернулся и с глубоким поклоном заявил, что вдовствующая королева ждет его, то под маской преувеличенной вежливости Роберт инстинктивно угадал лицемерие.

– Вы очень переменились, сэр! – сказал он. – Если вы получили выговор, то мне это очень прискорбно. На честный гнев я отвечаю тем же, но доносчиком я никогда не был!

Сказав это, он протянул старику руку.

Но тот не взял ее и ответил только поклоном.

– Значит, враги? – раздраженно улыбнулся Сэррей и зашагал вперед.

– Боже упаси меня быть врагом такого высокого барина, как вы! – ответил кастелян. – Я – ваш слуга, только слуга.

Когда Роберт вошел в покои королевы, то ему тоже пришлось обратить внимание на перемену в обращении, которая поразила его уже у кастеляна. При его входе фрейлины поднялись с мест, однако в той почести заключалось что-то до того неуловимо насмешливое, что он покраснел.

– Граф! – сказала вдовствующая королева. – Простите, что мы не оказали вам того внимания, которое должны были бы проявить, как к человеку, находящемуся под особым покровительством регента. Но то, что он увеличивает наш придворный штат, представляется необычайной и неожиданной внимательностью с его стороны, к которой мы, к сожалению, совершенно не были подготовлены. Кастелян отведет вам комнату, какую вы только пожелаете. Вам предоставляется полная свобода появляться за нашим столом и оказывать королеве пажеские услуги, когда вам это заблагорассудится, так как мы не решимся распоряжаться тем, кто получил от регента непосредственные приказания.

Разумеется, ничего не могло быть более уничтожающего и оскорбительного для молодого человека, как получить подобный ответ на свой надменный дебош. Все его желания спешили исполнить и шли даже гораздо дальше, так как вдовствующая королева предоставляла ему самому назначить, какую именно службу хотел бы он нести. Это было издевательством или злобным недоверием, которое исходило как раз от тех, кому он хотел посвятить всю свою жизнь до последней капли крови!

Сэррей хотел ответить, но Мария Лотарингская так гордо и высокомерно дала понять, что аудиенция окончена и он отпускается, что весь красный от стыда Роберт глубоко поклонился ей и с болью в сердце вышел из комнаты.

– Какую комнату прикажете приготовить вам, ваша милость? – спросил кастелян, тогда как из комнаты донеслось тихое фырканье.

– Какую хотите. На эту ночь достаточно будет охапки соломы.

– Я прикажу приготовить для вас парадные комнаты правого флигеля, если вы действительно не боитесь привидений!

Сэррей ничего не ответил; он кивнул в знак согласия головой, даже не разобрав как следует, что спрашивал кастелян. Ему хотелось поскорее выйти на воздух, так как бешенство и стыд переполняли его душу.

Сначала пренебрежение, затем злобное издевательство – так вот какой прием ждал его в Инч-Магоме!

А как должны были смеяться красивые глазки Сейтон над тем, что мальчишка потребовал удовлетворения от королевы!..

Роберту прямо-таки хотелось плакать – до такой степени сжималось его сердце при мысли о том, что все его сладкие грезы разлетелись, словно дым, что разбились все его гордые надежды! Жаждущее доверия сердце встретили подозрительностью и сверху вниз окинули его насмешливым взглядом…

Сэррей бросился на прибрежный дерн у озера и принялся смотреть на голубые волны. Быть здесь замурованным среди людей, которые его высмеяли, тогда как оттуда, с другого берега, ему улыбалась свобода! Но что же мешало ему броситься туда, ринуться в воду, переплыть на тот берег и поискать счастья где-нибудь в другом месте на свете?

Правда, он дал графу Аррану слово, что будет верным слугой королеве. Но стать мишенью насмешек ее придворных дам…

– Нет, нет! – вырвалось у него вслух. – Лучше стать простым рабочим в клане какого-либо лэрда, чем быть здесь шутом насмешливых баб!

Вдруг Сэррея пробудил от этих мыслей какой-то шум. Он обернулся и увидел, что перед ним была Мария Сейтон.

Юноша вскочил и в стыде и смущении потупился, догадавшись, что она подстерегла его возглас. Однако во взгляде молодой фрейлины теперь не было ни малейшей насмешки. Ей достаточно было только взглянуть на него, чтобы отгадать, что он пережил.

– Роберт Говард! – шепнула она. – Ведь вы не предатель?

Сэррей посмотрел на нее и вдруг почувствовал себя во власти этого нежного голоса и взгляда этих прекрасных глаз, которые смотрели на него хотя и испытующе, но с полным доверием…

Он схватил Марию за руку и сказал взволнованным, дрожащим голосом:

– Леди! Вы будете для меня спасительным ангелом, если хоть немного проникнетесь доверием ко мне, так как тогда я вновь обрету надежду. Да, да, я хотел нарушить данное слово и бросить этот замок, так как чувствовал, что меня считают здесь негодяем. Но чем же я заслужил те издевательства, которыми меня здесь встретили?

Мария тихонько выдернула у него свою руку, но горячность сказанных им слов и мучительная правдивость его упреков так потрясли ее, что она забыла ту роль, которую собралась разыграть. И она заговорила с ним с такой же откровенностью.

– Роберт Говард, я была виновата в том, что вам не доверяют, да и вы сами тоже! Вы видели, с какой вызывающей дерзостью стрелок обращался к вдовствующей королеве; одно мгновение казалось, что вы, взбешенный этим, хотите встать на сторону слабейших. Но через несколько минут я видела, что вы шли по берегу под руку с этим бессовестным. Так разве не должны мы были подумать, что вы остались с нами только для того, чтобы еще хуже оскорбить королеву, чем это сделал наглый солдат, что вы своим оружием избираете не откровенную резкость, а предательскую маску преданности?

– Клянусь Богом, – ответил Роберт, – я не понимаю этого, если только вы не хотите сказать этим, что граф Арран – враг вдовствующей королевы. Придумывать ловушки? Приготовлять новые оскорбления? Леди, будьте добры, объясните мне все это! Я, разумеется, заметил, что граф страшно ревниво жаждет быть первым слугой королевы и боится, как бы королева-мать не измыслила каких-нибудь честолюбивых планов; заботясь об этом, он и обходится с ней слишком необдуманно. Но, клянусь честью, я не стал бы служить ему, если бы сомневался, что он – человек чести и верен своей королеве!

– Вы сами высказали то, что хотите узнать от меня, – улыбнулась Мария. – Честолюбие графа совершенно противоположно по интересам честолюбию вдовствующей королевы. Таким образом, самое важное заключается в том, чтобы отдать отчет, чьи планы принесут королеве больше пользы. Поэтому-то мы и предпочитаем королеву-мать регенту.

– Это я понимаю. Но разве в силу этого так необходимо, чтобы он стал действовать предательским образом, чтобы его слуг третировали, как негодяев?

– Этого никто не делал, Сэррей!

– Нет, леди, такое холодное, колкое издевательство является просто презрением. Но я еще не дал вам ответа на ваш упрек. Леди! Мой брат, благородный граф Сэррей, был убит Генрихом Восьмым, так как не потерпел позора своего герба. С помощью графа Уорвика я ускользнул от мести убийцы, и граф дал мне рекомендацию к регенту Джеймсу Гамильтону графу Аррану. Он подал мне руку помощи и взял к себе на службу. Я не давал ему никаких других обещаний, кроме обещания честно служить королеве и не изменять его доверию. Если бы он потребовал от меня, чтобы я играл здесь сомнительную роль, я стал бы искать другого убежища. Я надеялся, что буду в силах посвятить всю свою жизнь службе властительнице, которая преследует убийцу Екатерины Говард; я вложил в эту надежду все свое честолюбие, и что же я вижу? – меня встречают как врага, как шпиона! Вы упрекаете меня в том, что я сердечно простился со стрелком. Ну, что же, я доверю вам секрет, который принадлежит ему. Его невесту тяжко оскорбили, и я помог ему отомстить за нее. Общая опасность, которой мы подверглись, сблизила нас; я узнал храбрость и благородство мыслей этого человека; постигшее его несчастье пробудило во мне участие к нему. Я пошел против него, чтобы помешать ему оскорбить вас, я потребовал от него объяснений, и мне пришлось замолчать, когда он ответил мне, что только следовал данным ему инструкциям, позволив себе держать себя настолько вызывающим образом. Должен ли я был упрекать его в том, что лежало на совести графа? Дал ли мне кто-нибудь из вас право указать ему границы? Разве не подчинилась вдовствующая королева требованиям стрелка? Леди, все это казалось мне хотя и необъяснимым, но еще недостаточным для того, чтобы порвать дружбу с человеком, сердце которого истекало кровью и который держал себя так дерзко не из злобности или надменности, а только в силу полученных им инструкций. Согласен, что я не принял бы на себя подобного поручения, если бы оно было дано мне вчера, но сегодня – другое дело!

– Значит, сегодня вы могли бы так же грубо обойтись с беззащитными женщинами?

– Леди, женщины уже не беззащитны, раз издевательство служит им оружием.

– Что же делать, если граф Арран не оставил нам ничего другого!

– Вы хотите сказать: вдовствующей королеве, леди? Но ведь граф – регент государства и является ответственным за безопасность королевы. Говорят, будто в полном ходу какие-то хитрые интриги, целью которых является выдача королевы Марии Стюарт англичанам или французам. Это делается якобы для того, чтобы королева-мать Мария Лотарингская могла получить регентство, так как жажда власти настолько сильна в ней, что она не остановится даже перед счастьем дочери, только бы вырвать власть из рук графа Аррана!

– Точно так же, как и, наоборот, сам граф не побрезгует никакими средствами, чтобы удержать эту власть в своих руках! – подхватила Мария Сейтон. – Я вижу, что мы с вами не придем к соглашению: вы служите графу, я же – королеве-матери. Мы – враги; вы присоединяетесь к сильнейшей партии!

– Леди, я принадлежу к ней только в силу взятых на себя обязательств. Если бы, например, сегодня я мог выбирать, то, быть может, в партии королевы-матери для меня был бы более притягательный пункт, чем тот, который может разбудить самое смелое честолюбие!

– Теперь уже поздно, – улыбнулась Мария, слегка покраснев под пламенными взглядами юноши. – Но я довольна уже и тем, что вы хотите быть открытым, честным врагом. Правда, вам благодаря этому придется лишиться некоторых незначительных развлечений, которые при других обстоятельствах вы могли бы найти в общении с моими подругами. Ведь нам надо быть осторожными, нам нужно хорошенько беречь от вас свои тайны, чтобы вы не выдали их графу Аррану. Мы не покажем вам, как мы занимаемся вышиванием и вязанием, так как вы можете подумать, что мы плетем сети интриг; мы должны будем остерегаться говорить при вас по-французски, так как вы можете заподозрить здесь измену. Нам придется вести себя в высшей степени прилично и важно; когда вы будете появляться у нас, то нам придется воздержаться тогда от шуток и смеха. Таким образом, в Инч-Магоме станет еще скучнее, чем прежде, потому что вдобавок к этим ужасным стенам, стеснявшим нас, к нам прибыл еще и наблюдатель, который будет следить за нами!

Сэррей был очарован этой любезной веселостью; но он был слишком умен, чтобы не разгадать под легким поддразнивающим тоном обмана.

– Леди, – сказал он, – если бы я имел поручительство, исходящее из таких прекрасных, как ваши, губок, в том, что здесь не куют интриг против регента, то этот наблюдатель превратился бы в самого добродушного пажа, который был бы счастлив стать мишенью насмешек прелестных фрейлин!

– Ага! – засмеялась Мария. – Вы собираетесь вступить в переговоры? Нет! – воскликнула она с кокетливым поклоном; последний должен был быть шутливым, но от Роберта не ускользнул недоверчивый взгляд, с которым она смотрела на него в этот момент. – Нет, вы объявили нам войну, и поэтому мы только тогда можем вступить в переговоры, когда кто-нибудь из нас победит. Но я хочу только дать вам добрый совет. Вы оскорбили кастеляна замка. Будьте осторожны, это очень хитрый человек.

– Благодарю вас за предупреждение. Но еще раз, кроме всяких шуток, позвольте мне вступить с вами в переговоры еще до начала войны. Ведь я был бы неутешен, если бы мне пришлось оказаться победителем и вы рассердились бы на меня за это!

– Тогда заранее сдавайтесь, господин паж!

– Этого я не смею!

– Ладно же, господин паж, мы тоже очень упрямы, но менее, чем вы. Желаю вам веселиться побольше! Мне нужно идти к королеве, так как темнеет, ну, а вы, наверное, захотите осмотреть валы и ворота. Смотрите повнимательнее, не роем ли мы где-нибудь подкопов и не подпиливаем ли где-нибудь решеток!

Мария, смеясь, простилась с Робертом и исчезла в воротах, которые вели во внутреннюю часть замка.

Глава 5. Мария лотарингская

I

Кастелян отвел пажу комнаты, находившиеся в том самом флигеле, где, как он уверял, водились привидения. Окна комнат находились в десяти футах от земли и были, как и большинство окон в замке, защищены железными решетками. Когда Роберт, вскоре после того, как расстался с Марией Сейтон, явился в свою комнату, то слуга кастеляна принес ему кружку сваренного на кореньях вина, так называемого ночного напитка, а затем, поставив на дубовый стол тяжелые серебряные подсвечники со свечами, спросил, не будет ли еще каких-либо приказаний. Сэррей отпустил слугу, заметив при этом, что он сильно устал. Затем он задернул занавеси на окнах, словно собираясь ложиться спать, погасил через несколько минут свечи, после чего, сменив тяжелые ботфорты на шелковые ночные туфли, подошел к окну и раздвинул гардины настолько, чтобы иметь возможность заглянуть сквозь них. Какое-то предчувствие говорило ему, что, быть может, уже сегодня произойдет что-либо и что именно в эту ночь, когда все будут думать, что он захочет отдохнуть с дороги, ему представится возможность разузнать, что обозначает собою это привидение во флигеле замка.

Его окна выходили во внутренний дворик, и через них он мог видеть окна королевской комнаты, где он был сегодня. Был вечер, но все-таки комнаты не были освещены. Ворота были заперты, и казалось, что замок словно вымер.

Такая тишина в столь ранний час казалась зловещей и странной.

Сэррей взял свою шпагу, засунул за пояс кинжал и тихо отворил дверь в прихожую, собираясь сделать обход, чтобы выяснить, что замышлялось под покровом этой тишины. Он прислушался и выглянул в дверь коридора. Однако и здесь царила такая же тишина. Тогда Роберт тихо открыл дверь, бесшумно выскользнул на цыпочках, тихонько спустился по лестнице и вышел на двор.

Там он сделал несколько шагов, прячась в тени от стены, и потом осмотрелся по сторонам.

Комнаты флигеля, находившиеся над его комнатами, были ярко освещены, и луч света проникал сквозь спущенные тяжелые гардины окон.

Это удивило Сэррея; ведь кастелян уверял, что в этом флигеле никто не живет!..

Вдруг Роберт увидел, что мимо него проскользнули две фигуры, и он был убежден, что то были духовник и какой-то другой мужчина. Значит, там происходило что-то, что хотели скрыть от него!

С сильно бьющимся сердцем Сэррей проскользнул обратно в дом, бесшумно поднялся по лестнице, попал в коридор и на мгновение остановился здесь, прислушиваясь.

Наверху открылась дверь.

Роберт спрятался в нишу под лестницей и прислушался. Какой-то мужчина осторожно спускался по лестнице, подошел на цыпочках к двери комнаты, где он помещался, и запер ее, а затем вернулся и тихо поднялся опять по лестнице.

Роберт подумал: «Значит, вы, голубчики, думаете, что заперли меня? Как бы не так! Но очевидно, что здесь замышляется измена!»

Роберт последовал за мужчиной, и когда последний добрался до верхней ступеньки, то услыхал тихий смех, по которому сейчас же узнал Марию Сейтон.

Роберт приложил ухо к двери комнаты, откуда доносился смех.

– Нет, это великолепно! – промолвила Мария Сейтон. – Я боюсь только одного, что он совсем не проснется и мы напрасно оденемся в эти саваны. Но какая отличная комедия получится, когда храбрый молодчик будет рваться к решеткам и не сможет выбраться из комнаты, чтобы совершить геройские деяния! Но обещайте мне, кастелян, что тогда, когда челнок счастливо переберется через озеро, вы позволите нам шуметь, словно настал час Страшного Суда. А когда он выбьется из сил в желании взломать дверь и начнет кричать и ругаться в окно, тогда вы тихо отопрете дверь и дадите ему возможность приступить к погоне за привидениями. Ведь он не знает ни ходов, ни ковровых дверей. Мы уж помучаем его досыта! Если он примется догонять меня, тогда Флеминг начнет высмеивать его, а если он станет преследовать Марию Бейтон, то замогильный голос Ливингстон примется вышучивать его.

– А в конце концов мы устроим так, чтобы он свалился в погреб; пусть постынет там до завтрашнего утра! – засмеялась Флеминг.

– Мы же примемся танцевать наверху танец привидений! – фыркнула Сейтон.

– Глупые девочки! – сказала вдовствующая королева. – Я не хочу вам портить шутку над этим высокомерным мальчишкой, но смотрите не браните меня потом, если она вызовет серьезные последствия. Если этот кичливый паж заподозрит что-либо, то не останется больше ничего иного, как заставить его онеметь навсегда, так как Арран скоро разгадает нашу игру!

– Ваше величество! – возразила ей Мария Сейтон. – Право же, он совсем не так плох. Если бы он не был связан своим словом быть верным графу, он был бы для нас самым потешным и добродушным оруженосцем на свете!

– Мария Сейтон с такой теплотой говорит о паже, – строго промолвила вдовствующая королева, – что я начинаю подозревать, не дорожит ли она гораздо больше его жизнью, чем благом моей дочери.

– Ваше величество! Как истинная Сейтон, клянусь вам! Я отношусь к нему сочувственно только потому что верю, что это вполне заслужено им. Но я не остановилась бы перед тем, чтобы воткнуть ему кинжал в самое сердце своей рукой, если бы он служил помехой к спасению королевы. Но в то же время я искренне признаюсь, что мне причинило бы большое горе, если бы ему причинили бесполезное зло!

Услышав эти слова, Сэррей почувствовал лихорадочное сердцебиение. Стыд и гнев заставили в нем вскипеть всю кровь, когда девушки стали с иронией смеяться над тем, как одурачат его. Теперь же другие чувства болезненно закрались к нему в сердце.

Эта милая девушка могла бы любить его, а ему придется только восстановить ее против себя, если он будет исполнять то, что предписывает ему его долг. Но вместе с тем решительный момент может наступить с часу на час, а ведь он может помешать бегству королевы, он должен сделать это, если не желает стать изменником данному слову!.. Но ведь если он сделает это, Мария Сейтон возненавидит его!

– Пора! – раздался из комнаты голос вдовствующей королевы. – Дрейбир, проводите графа и откройте ему ворота! На всякий случай велите завесить окна снаружи, чтобы тот ничего не увидал, в случае если он все-таки будет подглядывать или проснется от шума. Ты же, Мария…

Дальнейшие слова Сэррей не мог расслышать, так как голос вдовствующей королевы понизился до глухого шепота.

Роберт перевел дух. Значит, возможно, что сегодня предполагалось только выпустить иностранца из замка, но о бегстве королевы пока еще не думали. Он услыхал тихое побрякивание оружия – значит, там готовились в крайнем случае пустить в ход насилие. Было вне всякого сомнения, что гарнизон замка подкуплен королевой-матерью, так как иначе им не могло бы удаться проведение намеченного плана. Но в этом Роберт хотел лично удостовериться.

Он торопливо поднялся по лестнице еще выше, прошел во второй этаж и нашел там лестницу, ведшую на зубцы замка. Там он увидал часового-стрелка, лежавшего на сигнальной пушке, которой можно было поднять тревогу.

Часовой спал. Сэррей потряс его за плечо, но даже и тогда, когда Роберт толкнул его, так что стрелок скатился с пушки, тот все-таки не проснулся. Значит, часового усыпили каким-нибудь снадобьем!..

Роберт осмотрел пушку и убедился, что она заряжена. Значит, было вполне в его власти в крайнем случае поднять тревогу в замке и в окрестностях.

Он снова скользнул вниз. В коридоре все было тихо. Роберт тихонько открыл дверь, у которой только что подслушивал, и увидал вдовствующую королеву, стоявшую у открытого окна. Она следила оттуда, удастся ли затеянное, и не заметила, как Роберт бесшумно скользнул к другому окну, чтобы заняться тем же делом.

Он смотрел на внутренний двор и увидал кастеляна, который выпускал из ворот какого-то мужчину. Королевы с ними не было. Перед дверью выстроилась толпа каких-то фигур, закутанных в белые покрывала.

Сэррей снова выскользнул за дверь. Когда он спустился по лестнице, которая вела во двор, то по ней поднималась как раз одна из этих белых фигур. Было настолько темно, что она не могла его узнать, но все-таки заметила его.

– Все удалось, – зашептал милый голосок Марии Сейтон, – паж спит, как сурок. Но теперь мы разбудим его, даже если он отведал сонного напитка.

– Ни звука или я все выдам, Мария Сейтон! – шепнул ей Роберт, хватая ее за руку, а другой зажимая ей рот. – Следуйте за мной, если вам дорога жизнь, или произойдет большое несчастье!

– Говард! – пробормотала фрейлина, и он почувствовал, как девушка задрожала от испуга.

– Лучше добровольно следуйте за мной, – шепнул он, – клянусь Богом, это лучшее, что вы можете сделать.

– Куда? – дрожа спросила Мария, тогда как он увлекал ее за собой.

– На зубцы замка. Я хочу посмотреть, кому это дают бежать. Лучше я соглашусь пустить челнок ко дну, чем стать бесчестным!

– Вы с ума сошли, Сэррей! Королева спит в постели!

– Увидим! Насилие против насилия, хитрость против хитрости!

Они добрались до зубцов. Сэррей запер дверь и задвинул железный засов.

– Теперь, – сказал он, – победитель – я! Я не только не попал в погреб, но стою около заряженной сигнальной пушки. Кроме того, здесь у меня арбалет часового, а стреляю я метко… Говорите же мне теперь, кто это бежит отсюда?

Мария покраснела, как рак, когда услыхала, что он подслушал ее слова.

– Делайте, что хотите, – сказала она, кидая на него взгляд, полный холодного презрения. – Вы подслушивали, вы – пронырливый человек, и я ненавижу вас, как злейшего врага!

Сэррей подошел к брустверу и посмотрел вниз. Челнок отвязали от причала, но туда никто не сел, кроме какого-то мужчины и лодочника.

Роберт вернулся к Марии и сказал:

– Леди! Если я разряжу пушку, то часовой там, снаружи, созовет весь гарнизон и поднимет тревогу в деревне. Беглеца поймают, будет произведено расследование, и я вынужден буду стать обвинителем тех, кого вы любите. Даже против вас мне придется свидетельствовать. Поклянитесь мне, что отныне вы будете предупреждать всякую интригу и откроете мне каждую тайну, касающуюся королевы. Тогда я готов ничего не видеть сегодня и вверить вам одной свою честь.

– Я не могу, я не хочу этого! – воскликнула фрейлина, вся красная от злости. – Ну что же, стреляйте из пушки, и все благородные шотландские сердца проклянут вас!

– Леди! – воскликнул Сэррей. – Если бы вы намеревались честно поступить со мной, то не потерпели бы, чтобы издевались над обманутым. Ведь вы же знаете, что я своей честью поручился быть настороже. Можно было обмануть меня, можно было за моей спиной смеяться над спящим, но вы хотели обречь меня издевательствам. А теперь взвешивайте, честный я враг? Я вступлю в переговоры, не выжидая победы. Согласны вы или нет?

– Нет, нет и нет!

Сэррей подошел к пушке и схватил запальник. Этого Мария не ожидала. Она торопливо подбежала к нему и крикнула:

– Роберт Сэррей! Вы хотите не исполнить свой долг, а отомстить мне! Ну что же! Убивайте меня, потому что клянусь Богом, что вместе с сигнальным выстрелом пушки я брошусь отсюда в озеро. Я не смею жить, когда всем будет известно, что глупость Марии Сейтон погубила королеву!

Сказав это, девушка подошла к брустверу.

Выражение ее лица дышало такой решимостью, что Роберт задрожал и, отбрасывая запальник, шепнул:

– Мария! Можете торжествовать: Роберт Сэррей жертвует вам своей честью!

Он обнажил шпагу и наступил на нее ногой, чтобы сломать ее.

Но фрейлина подбежала к нему и шепнула ему со слезами на глазах:

– Роберт Говард, вы правы! Я постыдно поступила против вас, но я имела в виду просто забавную шутку и не думала, что это так болезненно обидит вас. Клянусь вам всем, что мне свято: королева должна узнать, каким благородством полны ваши мысли. И клянусь вам, что до тех пор, пока я нахожусь в этом замке, я никогда не буду замышлять измену.

Сэррей схватил ее за руку и, покрывая поцелуями, произнес:

– Мария, этого довольно, но я чувствую, что требую от вас нарушения обязанностей вашей чести ради моей. Вы хотите остаться верной, а несчастная судьба заставила нас служить разным господам. Но можно еще как-нибудь выйти из этого положения, – перебил он вдруг сам себя, и его лицо просияло. – Я выстрелю из пушки, когда будет уже слишком поздно, чтобы догнать беглеца!

– Но этим вы вызовете расследование, которое даст регенту основание разлучить королеву с матерью! Нет, Сэррей, лучше мне умереть. Доверьтесь мне, доверьтесь благородству вдовствующей королевы, которая будет обязана вам бесконечной благодарностью, если вы пощадите ее на этот раз!

Роберт задумался на минуту.

– Хорошо, я последую вашему совету, – сказал он после короткой паузы. – Я рискую многим, доверяясь таким образом, но надеждой мне будет служить то, что я заслужу этим сладкую награду!

Мария выдернула от него свою руку. Этот тон привел ее в себя и напомнил ей, что она с ним наедине. Она вздрогнула при мысли, что ее могли уже хватиться.

– Пустите меня! – взмолилась она. – Пустите меня!

– Я не пущу вас ранее того, как услышу, что вы простили меня, Мария! О, вы обязаны еще отплатить мне за ту ужасную шутку, которую задумали со мною!

– Роберт Говард, ввиду намеченной вами цели я прощаю то насилие, к которому вы прибегли, но теперь требую, чтобы вы исполнили мое желание!

Он отодвинул задвижку и, открыв дверь, тихо сказал:

– Вы свободны! Могу ли я надеяться на приветливое слово от вас?

Мария быстро исчезла, не дав ему никакого ответа.

– А что, если она все-таки лицемерит! – пробормотал про себя Сэррей. – Ведь это она хотела посмеяться надо мной, обманутым всеми ими!

Он спустился по лестнице, и уже издали до него донесся шум, которым веселые дамы думали разбудить мнимоспящего.

Достигнув двери, у которой он недавно подслушивал, Роберт на мгновение призадумался, предоставить ли Марии Сейтон сообщить обо всем случившемся вдовствующей королеве или сделать это самому. В конце концов он решился на последнее и открыл дверь.

Королева-мать сидела за столом с духовником, и оба они казались очень веселыми; но едва они увидели Сэррея, как священник побледнел, а Мария Лотарингская, пораженная, вскочила со стула, словно перед ней появилось привидение.

– Ваше величество, прошу простить меня, если я помешал, – произнес Роберт, – но здесь разыгрывается маскарад, а я присвоил себе другую роль, чем та, которая предназначалась мне.

– Вы не в своей комнате? Где вы были? – проговорила королева дрожащим голосом, с гневно сверкающими глазами.

– На башне дворца, ваше величество. Я видел спящего сторожа и плывущую по озеру лодку.

– Это невозможно, вы бредите!

– Ваше величество, виденное мною так мало походило на бред, что я хотел даже произвести выстрел из пушки, чтобы поднять тревогу. Но затем я подумал, что, быть может, вы сами, ваше величество, отправили куда-либо своего посланца, и пришел спросить, не ошибся ли я?

– Я? Нет!.. Быть может, это сделал кастелян?

– Ваше величество, в таком случае он поступил самовольно, и я прошу о строгом расследовании.

– Граф Сэррей! Да разве регент поручил вам служить мне советником?

– Нет, ваше величество, но мне дано поручение наблюдать за безопасностью юной королевы и уведомить регента, если бы у меня явилось подозрение, что кто-либо из живущих в этом замке не заслуживает доверия, оказанного ему графом.

Пока он еще говорил, в комнату вошла Мария Сейтон и шепнула королеве несколько слов, заставивших ту побледнеть; это было сообщение о том, что Сэррею все известно. Но Мария Лотарингская была не из тех женщин, которая задрожала бы перед опасностью; за мгновенным испугом у нее тотчас же созревало решение. Черты ее лица стали мрачны и угрожающи, гордость возмутилась при мысли, что она, королева, должна дрожать перед пажом и вступать с ним в переговоры.

– Граф Сэррей, – сказала она с самой ядовитой иронией, – весьма возможно, что регент пожелал позабавиться насчет вашего честолюбия, но эта шутка переходит границы моего терпения. Все, что вы наблюдали здесь, произошло по моему приказанию! Желаю вам спокойной ночи!

Вся кровь бросилась в голову Сэррея; он увидел, как, пожимая плечами, засмеялся духовник, как по губам Марии Сейтон скользнула легкая улыбка.

– Ваше величество, – сказал он, склоняясь перед вдовствующей королевой, – в таком случае прошу отдать приказ, чтобы и в мое распоряжение была предоставлена лодка.

Королева-мать призадумалась на мгновение, и внимательный наблюдатель мог бы прочесть на ее лице, что принятым ею решением был смертный приговор.

В это время на пороге появился уже вернувшийся кастелян. Мария Лотарингская увидела его и глазами дала знак, на который тот ответил злорадной усмешкой.

– Следуйте за кастеляном! – ответила она Сэррею. – Ему уже отданы распоряжения.

Сэррей поклонился и вышел из комнаты. Несмотря на все его старания, ему не удалось уловить взор Марии Сейтон, так как ее лицо, с выражением смертельного страха, было обращено в сторону королевы-матери. Сэррей не подозревал в этом волнении заботу о его жизни; он полагал, что Марию страшит необдуманный шаг королевы, решившейся отпустить его, и, раздумывая над этим, медленно последовал за кастеляном через галерею замка.

II

Дрейбир уже знал, что все раскрыто, так как он встретил Марию Сейтон, прежде чем та вошла к королеве, и тотчас же принял меры к исполнению приказаний ее величества.

В то мгновение, когда Роберт достиг лестницы, он вдруг был схвачен сзади, на его шею была накинута петля, туго стянувшая ему горло, а в рот ему сунули кляп; затем его связали и две сильные руки подняли его и потащили в нижние помещения замка.

Гнилой, сырой воздух охватил Роберта, и он тотчас же услышал скрип железной двери и голос Дрейбира, со злобным смехом отдававшего приказания:

– Прямо туда, там он будет у нас сразу же на месте!.. Только возьмите крепкие цепи! Это опасный малый.

Тайные агенты кастеляна – иначе нельзя было их назвать – надели на Сэррея железные наручники и приковали его цепью к сырой стене. Кастелян появился с факелом, желая убедиться, крепко ли скован узник, и Роберт при слабом свете увидел, что он находится в большом сводчатом помещении, где стоят несколько столов.

Кастелян вынул кляп из его рта и сказал со смехом:

– Вот так! Теперь устраивайтесь поудобнее!.. Удар за удар!

С этими словами он ударил юношу ногой, а затем, злорадно смеясь, вышел из помещения вместе со своими слугами.

Сэррей чувствовал себя смертельно усталым и как бы парализованным. Петля, которую набросили на его шею, была снята, но она тогда так сильно сжала ему горло, что он мгновенно лишился чувств; зато теперь тяжелые цепи гнули его тело к земле. Бессильная злоба бушевала в груди юноши. Он чувствовал себя отданным во власть грубой силы мстительного негодяя, смертельно оскорбленного им, и не мог сомневаться, что его здесь умертвят, уморят голодом или заставят сгнить в заключении, так как в случае его освобождения они могли опасаться возмездия за свое насилие над ним. Правда, у Сэррея оставалась одна надежда, что Мария Сейтон будет ходатайствовать за него. Но знала ли она о случившемся? Если она знала, как же она могла допустить это и предать его? Если она этого не знала, кто откроет ей все? Нельзя думать, чтобы преступники решились открыть свою тайну третьему лицу, а всех остальных обитателей замка было очень легко обмануть: ведь он просил кастеляна отпустить его, и тому стоило только сказать, что он переправил его через озеро, чтобы все поверили в причину его исчезновения.

Но куда же бросили его? Это не была тюремная камера, для этого помещение было слишком велико. «Там он будет у нас сразу на месте». Эти слова наполнили Роберта ужасом, так как Дрейбир произнес их таким угрожающе-торжествующим тоном, что фантазия узника стала рисовать ему самые устрашающие картины.

Сэррей стал ощупывать стену, насколько мог достать рукой. Помещение было оштукатурено; железные кольца, к которым прикреплялись его цепи, были вделаны в стену; пол был выложен каменными плитами, и тюремщики не позаботились даже бросить для него хотя бы жалкую подстилку из соломы.

Ощупывая кругом себя, чтобы составить себе понятие о своей тюрьме, Роберт вдруг услышал приближающиеся шаги, увидел проблески света через железную решетку двери, а затем ясно различил, как захлопнулась тяжелая дверь и Дрейбир произнес:

– Когда эта дверь закрыта, ничего не слышно.

Трепет страха охватил Сэррея, так как полоски света показались на стенах и на столах, и то, что он увидел, не оставило в нем никакого сомнения, что он находился в застенке замка.

Дверь открылась, и вошла Мария Лотарингская в сопровождении кастеляна, духовника и двух служителей. Королева-мать была закутана в темный плащ, ее лицо было бледно, она вошла в помещение с легкой дрожью, словно ее лихорадило, но ее взор был мрачен и не предвещал ничего хорошего.

– Здесь холодно, – сказала она, – делайте скорей свое дело, Дрейбир! Где узник?

Дрейбир выступил вперед с факелом и показал ей закованного в цепи Сэррея.

– Ваше величество, – воскликнул Роберт, вставая, – вы пришли посмотреть на жертву самого низкого предательства? Но ваш ли приказ так позорно оскорбил права гостеприимства?

– Молчите! – холодно ответила Мария, садясь в кресло, подставленное ей священником. – Лишь ваше бесстыдство привело вас сюда, и я советую вам избрать другой тон и в обращении ко мне, если вы не хотите, чтобы вас принудили к этому. С королевой говорят на коленях!

– Делайте все что вам угодно и в чем вам, конечно, придется дать ответ перед Богом, – произнес Сэррей, – но я не склонюсь перед вами.

Насмешливая улыбка показалась на губах королевы.

– Вы видите, ваше преподобие, – сказала она священнику, – необходимо прибегнуть к крайним мерам. Роберт Говард, – обратилась она после этих слов к узнику, – вы прибыли в этот замок в качестве шпиона регента и проникли в наш план перехитрить графа Аррана. Ваша наблюдательность была вашей гибелью. Вы сами видите, что нам необходимо сделать вас безвредным. Вы умрете, но прежде я хочу узнать, какие цели преследует регент, обложив своими войсками окрестности этого замка. Ваше выступление было столь смело, что вы, без сомнения, должны иметь поддержку поблизости. Скажите откровенно все, что вы знаете! Это – единственное средство настроить нас милостивее по отношению к вам.

Роберт ничего не ответил и упрямо смотрел вниз.

– Не заставляйте нас долго ждать, – продолжала королева, – у нас есть средства заставить вас говорить, и, только снисходя к вашей юности, мы настолько милостивы, что не прибегаем к пытке при допросе.

У Роберта вся кровь прилила к сердцу; он чувствовал, что оно готово разорваться. Его страшила эта холодная, презрительная жестокость со стороны женщины, которую он пощадил, которую он час тому назад мог погубить. Вся его гордость возмущалась при мысли молить о пощаде; к тому же он чувствовал, что и эта мольба была бы напрасна. Но в это время одна мысль внезапно озарила его мозг; сама королева привела его к этому, указав путь к спасению.

– Ваше величество, – сказал он, – я не боюсь ваших угроз, так как не считаю вас способной совершить столь бесславный поступок; а ведь я никогда не сделал вам ничего дурного, и потому, думаю, вы не можете ненавидеть меня настолько, чтобы вызвать месть регента только из-за удовольствия помучить меня. Нет, угрозы недостойны вас!..

Мария Лотарингская встала и подала Дрейбиру знак, заставивший Роберта содрогнуться.

– Достань плеть! – приказал кастелян одному из слуг.

Тот снял со стены висевшую среди прочих орудий пыток сплетенную из ремней плеть, а другой слуга, схватив Роберта за плечи, сделал попытку раздеть его.

– Бейте его, пока он не сознается, – сказала Мария, а затем равнодушно, словно она отдала приказ дрессировать лошадь, повернулась к священнику и вместе с ним отошла на задний план помещения.

– Берегитесь тронуть меня! – злобно произнес Сэррей, обращаясь к слугам. – Не думайте, что вы можете здесь безнаказанно умертвить меня: прежде чем наступит день, я буду отмщен. Неужели вы думаете, что граф Арран прислал меня сюда, не позаботившись о моей охране, и что я сам не предвидел подобного предательства?

Он проговорил эти слова в насмешливом тоне, с возрастающей уверенностью и заметил, что слуги в недоумении остановились, смущенно поглядывая на кастеляна.

Последний тоже, казалось, почувствовал беспокойство.

– Расскажите о принятых вами мерах предосторожности и о планах регента, – сказала королева, живо обернувшись в сторону Сэррея, – и тогда я избавлю вас от пытки.

– Я ничего не скажу, ваше величество, так как не могу верить словам той, которой руководит предательство. Но почему вы не обратитесь с тем же вопросом к леди Сейтон, которая час тому назад стояла со мной на башне замка?

Королева побледнела, священник поднял удивленный взор, а кастелян вздрогнул, словно его ужалила змея.

– Да, – продолжал Сэррей в насмешливом тоне, так как чувствовал, что останется победителем. – Разве я мог иметь хоть малейшее подозрение, что кто-либо осмелится схватить посла регента? Ведь в таком случае я пушечным выстрелом известил бы о грозящей мне опасности, что было вполне возможно для меня, так как часовой на башне спал так крепко, точно его напоили усыпительным напитком. Спросите вашу фрейлину, ваше величество, показал я себя вашим врагом?

Королева пошепталась с духовником. Она казалась смущенной, не зная, какое решение принять. Кастелян также подошел к группе разговаривающих.

Роберт воспользовался этим моментом и, обращаясь к служителям, прошептал:

– Если вы только дотронетесь до меня, то завтра же будете висеть на виселице; если вы освободите меня, то получите кошелек с золотом.

Королева долго беседовала со своими советниками. Уверенность, с которой Сэррей угрожал им, привела их в смущение, которое усилилось особенно еще потому, что он ссылался на Марию Сейтон.

– Если он был на башне дворца, – прошептал священник, – то у него непременно есть друзья по ту сторону озера. Я советовал бы напугать его угрозами, пока он не купит себе жизни ценою клятвы молчать.

– Он не даст этой клятвы! – промолвила вдовствующая королева.

– Ваше величество, – заговорил кастелян. – Почти невероятно, чтобы его отсутствие заметили так скоро. Если бы это случилось, то, несомненно, и графа Монтгомери там также задержали. Паж, быть может, только хвастает, желая напугать нас. Я советую оставить его здесь в заключении, пока не придут люди искать его. Тогда будет еще время вести с ним переговоры, а до этого заточение только вразумит его.

– Это самое лучшее. Но как мы объясним во дворце его исчезновение?

– Я скажу, что переправил его через озеро.

Священник, покачав головой, возразил:

– Этим мы сами выдадим себя, так как те люди, к которым он отправился бы, будут разыскивать его. То обстоятельство, что леди Сейтон пользуется его доверием, портит все; я этого не подозревал. Теперь нет другого средства, как убить его, если не удастся посредством угроз мученической смерти привести его к клятве молчать о происшествиях этой ночи.

В то время как священник говорил, у наружной двери раздались сильные удары, словно кто-то мечом или копьем стучал о железо замка. Королева и ее советники вздрогнули, как злодеи, пойманные на месте преступления; слуги, начавшие уже колебаться под влиянием угроз Сэррея и пугливой нерешительности своей повелительницы, более не сомневались, что месть близка, и с быстротой молнии освободили узника от цепей.

Когда королева-мать обернулась, чтобы, объявив Сэррею помилование, заслужить его благодарность, она увидела, как тот схватил лежавшую среди других орудий пытки большую дубину, и, пораженная, словно перед ней было привидение, в испуге, с подгибающимися коленями, отступила назад.

– Откройте двери! – громовым голосом приказал Сэррей слугам и одним страшным ударом уложил Дрейбира, не успевшего добежать до двери, за которой он хотел скрыться.

– Смилуйтесь над нами! – пролепетал священник.

Лишь королева-мать, бледная, дрожащая, стояла неподвижно, словно в ожидании удара, который должен был поразить и ее.

Слуги поспешили исполнить приказание молодого пажа, а в это же самое время удары за дверью становились все сильнее.

– Ваше величество, – сказал Сэррей, обращаясь к трепетавшей женщине, – серьезно ли вы хотели прибегнуть к пытке? Отвечайте скорей и, если даже вы принудите себя солгать, эта ложь будет вам во спасение.

Мария Лотарингская гордо выпрямилась; казалось, словно это оскорбление оживило ее упавшее мужество и отогнало страх.

– Роберт Говард, – ответила она, – я не лгу; я заставила бы пытать вас, если бы вы не сознались; я ненавижу вас, как шпиона графа Аррана. Теперь вы – победитель, но я не жду никакой пощады и даже не приняла бы ее от вас.

В это мгновение с шумом раскрылась решетчатая дверь, но по каменным плитам раздались не тяжелые шаги вооруженных людей, как этого, быть может, ждала Мария Лотарингская, а легкие, воздушные шаги ребенка.

– Королева! – воскликнул пораженный Сэррей, и волна радостного чувства наполнила его сердце, так как он решил, что никто другой, кроме леди Сейтон, не мог привести сюда Марию Стюарт.

Королева-мать вздохнула с облегчением, но в то же время краска негодования выступила на ее щеках, так как она догадалась, кто раскрыл план ее действий и избрал этот решительный способ помешать ее намерениям.

– Как ты попала сюда? – строго, со сверкающими глазами спросила она дочь.

Но Мария Стюарт поспешно подбежала к Сэррею и со слезами радости воскликнула:

– Слава Богу, что вы живы, что вам еще не сделали ничего дурного!.. Очень прошу вас, простите моей матери!

В этих словах слышались нежные детские ноты и выражалось королевское достоинство. Она не обратила внимания на вопрос матери, она чувствовала себя в эту минуту настоящей повелительницей; с тех пор как Мария Сейтон сумела внушить ей участие к судьбе Сэррея, Мария Стюарт из ребенка превратилась в молодую девушку, и хотя она только повторяла то, что было сказано ей Марией, однако она нашла в себе силы, чтобы не сробеть перед угрожающими взорами матери.

Сэррей был тронут и порабощен нахлынувшими на него чувствами. Когда он понял, каким чудом мольбы возлюбленной довели этого ребенка до сопротивления королеве-матери, и увидел, как нежно и доверчиво смотрели на него эти юные голубые глазки, – он преклонил колено и, поднесши к губам руку Марии Стюарт, воскликнул:

– Клянусь вам своей честью, что вы не имеете более верного слуги, чем я. Ваше величество! Ваша мать убедилась бы в этом, если бы почтила меня своим доверием или хотя бы согласилась выслушать меня. Но, проведенная советами негодяя, желавшего мстить мне, она выказала относительно меня подозрительность, озлобление и в конце концов оскорбительное насилие. Ваше величество! Ваша матушка ненавидит регента, думая, что он преследует только свои, но не ваши интересы. Я не знаю, ошибается ли она или права, но могу поклясться, что он поручил мне только заботу о вашей безопасности и что я отказался бы от всякого другого поручения. В моей власти было помешать бегству тайного посла, отправленного сегодня ночью, но я не сделал этого, желая заслужить ваше доверие; я боялся проявить враждебность к вам и вследствие этого нарушил свой долг. Я был вправе требовать вашего доверия, чтобы не оказаться бесчестным. Ваше величество, я преклонил перед вами колено; прикажите убить меня, если не доверяете мне; но я уже не исполнил возложенного на меня поручения, и регент может с позором изгнать меня отсюда. Прикажите убить меня, но не лишайте доверия вашего слуги, явившегося сюда с единственной целью защитить королеву Шотландскую от убийцы Анны Болейн, Екатерины Говард и палача моего брата.

При этих словах вдовствующая королева стала прислушиваться, и ее проницательный взор остановился на Сэррее.

– Правда ли это? – с удивлением спросила она. – Вы, англичанин, хотите идти против интриг Генриха Восьмого?

Роберт взглянул на Марию Стюарт, смотревшую на него глазами, в которых стояли слезы и светились детское доверие и трогательное участие, и произнес:

– Ваше величество! Ваша матушка спрашивает меня, действительно ли я ненавижу человека, убившего моего брата? Да неужели я мог бы быть таким негодяем, чтобы принимать участие в продаже вашей дивной, чистой юности сыну тирана? Верите ли вы мне, что я скорей дам разорвать себя на куски, чем изменю вам?

– Да, я верю этому! – воскликнула Мария Стюарт, схватив своими маленькими ручками руки Роберта. – Мама, он благороден и добр; ты не должна делать ему зло, я не хочу этого!..

– Дрейбир обманул меня, – тихо проговорила Мария Лотарингская. – Роберт Говард, – продолжала она громче, – каждая мать со слепой страстностью защищает свое дитя. Я хотела пытать вас, чтобы вынудить признание относительно того, какие интриги ведет регент и каковы его планы насчет того, чтобы держать в зависимости от себя королеву, мою дочь. Я даже допускаю мысль, что в своем предательстве он способен отдать королеву Шотландии во власть англичанам, и считала вас за орудие его воли. Теперь я жалею о случившемся, но вы сами дали понять, что за вами стоит защита регента.

– Я сделал это только для того, чтобы испугать своих врагов, ваше величество.

– Значит, это была хитрость? – воскликнула вдовствующая королева, бросив на священника взгляд, который выражал, как она была удивлена и как ошиблась, считая молодого пажа ничего не значащим человеком, а затем продолжала: – Эта предосторожность была, быть может, очень умна, но повлекла за собой заблуждение, которое заставило меня поставить вас в крайне неприятное положение.

– Значит, и ты, мама, прощаешь? – радостно воскликнула Мария Стюарт, хлопая в ладоши. – Но здесь холодно и мрачно. Пойдемте, – обратилась она к Сэррею, – мы поднимемся наверх и там все расскажем вам. – В это мгновение она заметила кастеляна, который, будучи поражен ударом Роберта, упал, обливаясь кровью, и умер, не проронив ни звука. – Пресвятая Дева! – громко воскликнула она. – Что это?

Мария Лотарингская подошла к трупу и, чуть дотронувшись до него ногой, произнесла с чувством внутреннего удовлетворения:

– Он мертв! Ваш меткий удар, Роберт Говард, избавляет меня от строгого и тягостного суда.

С этими словами, как бы в виде примирения и прощения, она протянула руку Сэррею.

Тот взял эту руку в свою, но его охватил ужас перед этой женщиной, и он не поднес руки к своим губам.

Эта женщина, угрожавшая ему пыткой, не нашла в себе ни слова участия к тому, кто погиб, служа ей; быть может, она даже радовалась, что эта смерть избавляла ее от унижения дать Сэррею должное удовлетворение. Роберт ужаснулся тому бессердечию и той бесчувственности, с которыми она удостоверила, что ее нога коснулась трупа, и вовсе не думал о том, что он в эту минуту вторично смертельно оскорбил гордую женщину. Он не поцеловал руки и этим самым оскорбил тщеславие женщины и гордость королевы.

Мария Лотарингская пожала плечами и подала руку духовнику. Мария Стюарт побежала вперед, чтобы выйти первой из страшного подземелья, а Сэррей немного отстал от других и, подозвав служителей, приказал:

– Устройте кастеляну почетное погребение, а завтра зайдите ко мне получить свою награду.

Затем он последовал за королевами. Перед наружной дверью ждали Мария Сейтон и две камеристки, сопровождавшие королев. Когда леди Сейтон увидела Роберта невредимым, ее глаза заблистали радостью, но она тотчас же отвернулась, когда он подошел поблагодарить ее.

– Мария! – прошептал он с сильным волнением. – Жизнь, которую вы спасли, принадлежит вам!

Она подняла на него свой взор и с насмешливой улыбкой и свойственной ей веселостью задорно ответила на горячее излияние его преисполненного восторгом сердца:

– Что за пустяки!.. Мы поквитались, вот и все!

В это мгновение королева-мать обернулась, и в ее глазах вспыхнул мрачный огонь. Теперь она знала, кого ей благодарить за то, что ее дочь в первый раз проявила волю королевы.

Глава 6. Женская хитрость

I

Мы уже упоминали, что еще до прибытия Сэррея Мария Лотарингская послала курьера к графу Аррану и, не дождавшись ответа, отправила графа Монтгомери с важными поручениями к командующему французским флотом. Королева-мать не ожидала никаких уступок со стороны регента, но ответ, присланный им, был такого рода, что она могла считать себя счастливой, что убийством Сэррея не вызвала еще большего раздражения графа.

Письмо регента привез тот же Уолтер Брай, которого Джеймс Гамильтон граф Арран назначил сопровождать Сэррея в Инч-Магом.

Роберт не видел ни одной из обитательниц замка в течение двух дней, последовавших за нападением на него, но ему, по молчаливому соглашению, были оставлены ключи, которыми раньше заведовал кастелян, и в этой замкнутости дам он отнюдь не мог видеть недоверия к себе; наоборот, он признал это выражением стыда за то, что задуманная над ним шутка приняла столь серьезный оборот и так печально окончилась для обитателей замка.

Он сидел на берегу озера и удил рыбу, когда сторож на башне протрубил в рог, извещая о приближении гостя к замку. Роберт вскочил с места; будь то хорошие или дурные вести, для него это все же было развлечением, быть может, даже случаем увидеть Марию Сейтон, если бы пришлось вести гостя к королеве.

Через озеро плыла лодка, и уже издали Роберт узнал своего друга-стрелка; последнего узнали также и из окон замка, так как к Роберту вышла камеристка и объявила, что обе королевы нездоровы, не могут никого принять и просят сказать об этом посланцу.

Роберт обещал исполнить просьбу и сделал это с тем большею охотою, что мог без помехи вдоволь поболтать с Браем, да к тому же и сам был возмущен выбором регента, оскорбившего королев присылкой подчиненного лица. Он стал ждать, что его позовут в замок для доклада о прибывшем.

Уолтер спрыгнул на берег из лодки и сердечно поздоровался с Сэрреем. Узнав о нездоровье королев, он засмеялся и сказал, что предвидел это; при этом он добавил, что на этот раз ему нет надобности просить об аудиенции, так как он только привез письмо регента и довольно долгое время будет находиться поблизости, чтобы иметь случай увидеть высоких особ, когда они снова поправятся.

– Что? – воскликнул Сэррей. – Вы останетесь поблизости? Разве регент подозревает измену или предвидит какую-нибудь опасность?

– Быть может, и то и другое, – ответил стрелок, которого Роберт повел в свою комнату, куда приказал подать закуску и вино. – Многое произошло с тех пор, как мы расстались, да, многое, и притом не особенно неприятное для вас. Но прежде всего доставьте мое письмо по адресу; оно заключает в себе пилюлю, которая, быть может, лучше, чем доктор, вылечит вдовствующую королеву.

– Но все же в нем нет ничего неприятного? – спросил Сэррей, уже начавший бояться, что граф Монтгомери попался в руки регента.

– Снесите прежде письмо, а потом я расскажу вам, что знаю и что думаю! – предложил Брай.

Роберт взял запечатанное воском послание и направился через двор к главному зданию, желая вручить письмо дежурной придворной даме. Но на лестнице его уже встретила Мария Сейтон, и ему показалось, что она, наверно, быстро бежала, так как едва дышала, когда он заговорил с ней.

– Прекрасная леди, – сказал он, – дерзаю нарушить запрет, державший меня несколько дней вдали от вас, так как имею поручение к ее величеству вдовствующей королеве.

– Отдайте мне письмо, – живо перебила Мария молодого человека; а когда тот с удивлением посмотрел на нее, так как письмо было спрятано у него в кармане, то она добавила: – Конечно, если у вас есть письмо. Ведь королева ожидает ответа.

Роберт передал Марии послание, и хотя ее смущение поразило его, но он объяснял все неожиданностью их встречи.

– Вот оно, – сказал он, вручая ей пергамент, – а если в нем заключается что-либо неприятное, не ставьте мне этого в вину!

– Вы хотите сказать, что королева не должна ставить вам этого в вину, так как письмо адресовано ей?

– Я хочу сказать, – ответил Сэррей, стараясь уловить взор красавицы фрейлины, – что для меня здесь есть только одно существо, гнева которого я страшусь. Королева справедлива, но Мария Сейтон…

– Ну? Почему вы остановились?

– Мария Сейтон сурова, так как знает, что она любима, и…

– Прекрасный паж, ваши слова очень лестны, но в то же время немного грубы. Правда, вы наговорили мне очень много любезностей, но с моей стороны было бы легкомысленно верить им.

– Мария, жертва моею честью не была ничтожной мелочью…

– Тсс!.. Это должно быть позабыто! Или, быть может, напоминанием об этой ночи вы хотите сказать, что мы все теперь находимся в вашей власти и что одно ваше слово может навлечь на нас неприятности?

– Леди Мария, я надеюсь, вы не сомневаетесь в том, что я не способен на низкую месть? – воскликнул Сэррей.

– Посмотрим! – засмеялась она, подмигивая. – Вы смелы, храбры и находчивы. Сегодня я увижу, умеете ли вы хранить секреты.

– А если я сумею, Мария? – спросил Роберт, окидывая ее горячим, молящим взором.

– Тогда я буду считать вас за образец добродетели! – воскликнула девушка, смеясь и поспешно убегая, но при этом ее почти ласковый, нежный взгляд сказал Роберту более, чем могли бы сделать это слова.

Сэррей вернулся в свою комнату, причем, когда он проходил по двору, ему снова показалось, что в окнах галереи, над его помещением, проскользнула какая-то тень.

Волнение Марии Сейтон бросалось в глаза, а то обстоятельство, что она требовала письмо, которого еще не видала, могло внушить подозрение. До Роберта доходили слухи о потайных дверях и коридорах во дворце, следовательно, представлялось весьма возможным, что его разговор с приятелем был подслушан, и он решил наказать шпионов.

Прежде всего он дал знак стрелку говорить тихо о вещах, которые не должны быть разглашаемы, а затем начал громким голосом:

– Знаете, я веселюсь здесь более, чем ожидал; у королевы очень любезные придворные дамы.

– И вы, конечно, уже влюбились? – спросил Брай.

– Да, я на пути к этому.

– В таком случае чокнемся. За ваше здоровье и счастье! Которая же это из дам?

– Самая прекрасная, самая веселая и, быть может, самая коварная.

– Тогда берегитесь, граф!..

– Я так и делаю и поэтому прошу вас говорить совсем тихо, – произнес Сэррей. – Вы не можете себе представить, какие у дам тонкие уши. Они слышат все, что желают скрыть от них, и не слышат того, что должны слышать.

Легкий шорох у стены выдал, что подозрения Сэррея были верны и что удар пришелся по месту.

– Они подслушивают! – шепнул Брай, а затем громко добавил: – Будь ваша красавица любопытна, она не простила бы вам, что вы лишили ее удовольствия подслушивать.

– Я того же мнения, – засмеялся Сэррей. – Женщины всегда непоследовательны: они думают, что только тот и верен, кто изменяет другим. Но в настоящем случае нам нечего опасаться, разве, быть может, только любопытства какой-нибудь камеристки, так как недопустимо, чтобы благородная дама в своем недоверии унизилась до подслушивания, даже если бы она в награду за это убедилась, что я не обманываю ее доверия. Ну, теперь рассказывайте! Вы говорили, что у вас произошло многое?

– Да, и даже очень серьезное, – ответил стрелок, понизив голос – До регента дошли слухи, что англичане и французы замышляют насильственное похищение королевы. Вследствие этого он, лично оберегая южную границу, двинул отряд к Дэмбертону, а мне с пятьюдесятью конными стрелками поручил защищать берега Ментейтского озера.

Для Роберта ничего не могло быть приятнее полученного известия; отныне уже не в его власти было разрешать кому-либо въезд или выезд из Инч-Магома, а Мария Сейтон не могла требовать от него неисполнения данных ему инструкций. Блокада противоположного берега озера тоже сулила ему приятность, давая возможность не смотреть более на замок как на тюрьму, из которой не было выхода.

Уолтер Брай продолжал рассказывать дальше, приковывая все внимание своего собеседника. Лэрд Бэкли, нравственный убийца Екатерины Блоун, перешел в английский лагерь и даже под знамена Уорвика, который, в свою очередь, отправился на службу в Лондон. Сэррей сначала не хотел верить, чтоб лорд, защитивший его против Генриха VIII, мог искать службы у этого короля, но Брай уверил его, что регент получил на этот счет самые достоверные известия.

– Бьюсь с вами об заклад на бочку вина против одного пенни, что мы вскоре поработаем здесь! – сказал Брай. – Бэкли должен составить себе хорошую славу в глазах Уорвика, и он приобретет это себе ценою захвата Марии Стюарт. Тогда регент будет свергнут, а Дуглас со своими приверженцами снова введет прежнее правление, причем вдовствующая королева будет избрана регентшей. Но, – заключил Брай свой рассказ, – регент поставил здесь хорошего сторожа: как охотничья собака, я выслежу этого Бэкли, прежде чем он подойдет к этому замку на три мили, и повешу его на самом высоком дереве, которое только найду. Обратите внимание, не принимает ли вдовствующая королева каких-нибудь тайных послов; я был бы очень удивлен, если бы она не участвовала в заговоре.

Роберт призадумался. Если неизвестный, которого тайно выпустили из дворца, был лэрд Бэкли, то с его стороны было бы открытой изменой не признаться Уолтеру, что его подозрения были основательны. А можно ли было сомневаться в этом? Разве было бы неправдоподобно, что Мария Лотарингская готова была броситься в объятия англичан, лишь бы отнять власть у ненавистного регента? Разве она дрожала бы так пред раскрытием своих интриг, если бы дело шло не о государственном преступлении?

II

Пока Роберт размышлял, как бы ему предостеречь стрелка, не изменяя данному слову и не выдавая королевы, он был позван к Марии Лотарингской.

Заметив прибытие посланца, вдовствующая королева тотчас же, вместе с Марией Сейтон, отправилась в галерею, из которой потайной ход вел в помещение Сэррея. Услышав, что для нее есть письмо, она послала леди Сейтон навстречу Роберту, а сама осталась на месте, рассчитывая при возвращении молодого человека подслушать его разговор со стрелком. Она выбрала себе в спутницы именно Марию Сейтон, так как, во-первых, знала, что та одна могла влиять на Сэррея, и, во-вторых, ее первую следовало убедить в предательстве Роберта, прежде чем осмелиться снова думать о том, каким образом сделать его «немым».

Сейтон вернулась обратно и принесла письмо. В узком проходе обе дамы приложили ухо к стене, желая слышать, сдержит ли Роберт данное слово. Тогда они услышали громкий разговор, который мы привели. Сконфуженная леди Сейтон покраснела, а вдовствующая королева со страшной злобой топнула ногой и пробормотала:

– Этот хитрый плут догадывается, что мы подслушиваем! Но все же немыслимо, чтобы он знал об этом проходе!.. Или вы, Мария Сейтон, предупредили его?

– Ваше величество, этого подозрения я не заслужила! Я напоминала ему не нарушать данного слова, но я – не предательница, которая лишила бы вас возможности обличить его, если бы он оказался негодяем!..

Мария Лотарингская ничего не ответила. Когда Роберт и Уолтер стали говорить так тихо, что, несмотря на слуховые трубы, ничего из их беседы не было слышно, королева покинула свое место.

– Следуй за мной! – приказала она фрейлине и прошла в свой кабинет. – Мария, – сказала она там, – этот паж слишком хитер, чтобы быть честным. Ты поручилась за него. Скажи мне, кто внушил тебе это доверие к нему?

Мария смущенно покраснела. Могла ли она похвастать, сказав: «Он будет верен, потому что любит меня?» Должна ли она была сознаться в том, что произошло в башне? Это одно могло убедить королеву, но признание отдавало в ее власть также и ее честь. Королева становилась все настойчивее.

– Мария Сейтон, – сказала она с нетерпением, – я не выношу мучительного сомнения, я не могу жить, терзаясь неизвестностью, предает ли нас этот паж или нет. Прошу еще раз, скажи, что внушает тебе доверие к нему, иначе я буду думать, что вся наша безопасность зависит от того, насколько твое кокетство в состоянии подчинять тебе этого мальчишку; если же этого нет, то мне придется прибегнуть к крайним мерам…

Мария Сейтон поняла значение этих слов, раз их говорила одна из представительниц рода Гизов, и, как ни тяжело ей было раскрыть тайну своего сердца женщине, бессердечие и эгоизм которой были известны ей, она решилась принести эту жертву, чтобы спасти Роберта и его гостя от «крайних мер» вдовствующей королевы.

Мария Лотарингская внимала ей с возрастающим интересом. Она и не подозревала, с какой смелостью и решимостью действовал Роберт и как он уже до ее просьбы считал необходимым не компрометировать королевы.

И не только рассказ, но и краски, в которых Мария описывала происшедшую сцену, подействовали на королеву захватывающим образом. Юноша, которого она до сих пор считала нескромным, заносчивым, тщеславным человеком, подслушивающим у всех дверей, чтобы узнать, что делается в замке, показался ей вдруг в совсем другом свете; она стыдилась, что дурно поняла его, и почти завидовала Сейтон за ее влияние на него.

– Лишь твое молчание, – сказала вдовствующая королева, – виновато в том, что я упустила перетянуть его на нашу сторону и все еще смотрела на него как на врага. Ты избавила бы меня от многих неприятных часов, если бы была откровенна. Но посмотрим, что регент отвечает нам на наше милостивое предложение.

Королева открыла письмо и едва пробежала его содержание, как злобно рассмеялась, причем яркая краска гнева покрыла ее лоб и щеки.

– Он не нуждается в советах, – пробормотала она, шагая взад и вперед по комнате, – он благодарит за наше доброе желание облегчить его заботы… О, эта насмешка бесстыдна! Если я когда-нибудь достигну власти, – прошипела она дрожащими губами, – тогда его окровавленная голова будет торчать на зубцах башни моего дворца, а дикие лошади будут рвать его подлое сердце! Позови сюда Сэррея! – вдруг повелительно приказала она Марии. – Я должна сейчас же переговорить с ним.

Леди Сейтон поклонилась и вышла из комнаты, чтобы передать Роберту Сэррею приказание королевы.

Некоторое время Мария Лотарингская была погружена в глубокое раздумье; она была полна жаждой мести; ее лицо просветлело, и хотя грудь подымалась еще от волнения, глаза выражали торжество.

– Я тоже еще прекрасна, – прошептала она, бросая взгляд в зеркало. – Посмотрим, не сможет ли эта красота одурманить пажа, отняв у регента верного слугу!..

Она посмотрела в зеркало, и увиденное ею отражение оказалось прекрасным. Благородные и все же пышные формы словно приподнялись и снова расцвели после своего временного увядания в покое; как громовой дождь после долгой засухи освежает цветы, заставляя их благоухать, так воля женщины, желающей быть обольстительной, внезапно превратила ее в сладострастную сирену. Королева сорвала свою вдовью вуаль и распустила темные волосы, так что они рассыпались по спине, словно морская волна. Она отбросила тугой кружевной воротник, скрывавший шею, и распустила золотые шнуры, державшие верхнее одеяние. Затем она позвала свою камеристку и велела приготовить себе свой ночной туалет. Она, выдавая себя за больную, имела отличный предлог принять Сэррея в постели.

Жестокая радость вследствие задуманного плана горела на ее щеках, обычно бледных, и светилась в глазах, обыкновенно холодных и мрачных. Какое несравнимое удовольствие посредством кокетства отнять у смертельного врага верного слугу, сделав его рабом своих желаний, и в то же время одержать победу над молодой женщиной, осмелившейся противиться ей, когда она думала о мщении! Какое веселое развлечение эта игра с юным пажом и как гордо будет торжество, когда он, горя страстью и одурманенный ее чарами, даст ей клятву изменить регенту, когда страж поможет изменить тюремщику.

В эту минуту Мария Лотарингская была прекрасна, как прекрасен демон, соблазняющий людей. Она покоилась в постели, на мягких подушках, покрыв роскошное тело шелковыми покрывалами, но ее глаза не горели желанием, а смотрели холодно, расчетливо, так как она при помощи собственной красоты предпринимала предательскую игру.

III

На окнах были спущены занавеси, а комната освещалась зажженным фонарем. Красный свет в соединении с полумраком комнаты давал волшебную игру теней, отражаясь розовыми лучами на постели и на прекрасной королеве. Камеристка зажгла благоухающее, одурманивающее курение, которое затемняет сознание людей еще ранее того, как они увидят богиню храма, и открыла дверь, чтобы впустить Сэррея, ожидавшего в передней, и сказать Марии Сейтон, что она более не нужна королеве.

Навстречу Роберту из раскрытой двери несся запах амбры, и если он, в ожидании официального приема, готовился быть настороже с королевой и решил оставить ее в сомнении насчет своей уступчивости, то теперь, при виде представившегося ему зрелища, был до крайности поражен. Он вступил в полутемную комнату, его ноги утопали в мягком, дорогом ковре, заглушавшем все шаги; он вдыхал в себя сладкий, одурманивающий сладострастием аромат и видел пред собою на ложе роскошную и прекрасную женщину, словно овеянную жгучими лучами Востока и созданную волшебной силой бога мечты. Неужели это была та самая королева, которая, бледная и мрачная, как окутывавшее ее траурное одеяние, отдавала приказ пытать его? Неужели это была Мария Лотарингская, гордая принцесса с презрительно-насмешливым взглядом? Или это была сирена, принявшая образ королевы, чтобы обольстить его?

Роберт остановился поблизости от двери, пока королева слабым голосом не попросила его подойти к ней. Он не устремился исполнить этот приказ, хотя его взоры пожирали соблазнительное видение; робко, словно предчувствуя опасность или дрожа при мысли, что шорох его шагов может нарушить очарование, он подошел ближе, а так как ковер эластично сгибался под его ногами и он почти не слышал своих шагов, то ему показалось, что его несут невидимые руки.

– Подойдите к самой постели, граф Сэррей! – сказала королева. – Мне вредно говорить громко. Я нездорова, последние дни страшно потрясли меня. Вы еще сердитесь на меня, Сэррей?

Вопрос был так внезапен, так неожидан, тон его так мягок и робок, что Роберт почувствовал, как кровь закипела в его жилах; тон подходит к видению; это не была действительность, это была греза, это был сон.

– Вы не отвечаете? – уже продолжала королева, словно желая предупредить его ответ. – Это деликатно и благородно, благодарю вас. Вы могли бы только пристыдить меня; вы должны питать ко мне ненависть; я знаю, чувствую это, и эта ненависть справедлива. Несмотря на все, я велела позвать вас как единственного охранителя моих прав и безопасности. Разве это не безрассудно или даже совсем безумно? Я не в состоянии спокойно рассуждать. Скажите мне, Сэррей, как это я пришла к тому, что доверяю именно вам?

Роберт с удивлением смотрел на странно изменившуюся женщину, думая, не смеется ли она над ним. Но ее глаза глядели на него так печально, так страдальчески и с такой мольбой, что он почувствовал себя тронутым.

– Ваше величество, – сказал он, – если вы доверяете мне – это лучшее удовлетворение, которое вы могли бы дать мне!.. Ни в каком случае чувство, внушающее вам это доверие, не будет обмануто мною: я буду служить вам честно и искренне.

– Вы? – страдальчески улыбнулась королева. – Вы, которого я чуть было не велела убить? Или, быть может, это было только сном? Была ли я в полном сознании или видела все это в сновидении?

– Ваше величество! Вы были в полном сознании и не видели этого в сновидении; вы просто ненавидели того, кто помешал вашим планам, и придали значение злым нашептываниям негодяя. Теперь, когда я узнал, какую тяжелую борьбу вы выдержали, я понимаю, что жизнь какого-то пажа должна была вам представляться очень малоценной. Я понимаю вашу ненависть и горечь сердца, когда я освободился от петли и надменно торжествовал. Я оскорбил вашу гордость, выставляя себя победителем, а так как вам удалось побороть меня хитростью, то я не мог более рассчитывать на милость.

Королева посмотрела на Роберта с улыбкой, которая вызвала краску на его щеки.

– Вы глубоко проникаете в душу женщины, – прошептала она, – но все-таки недостаточно глубоко, Сэррей. Я ненавидела вас также еще и по другой причине. Я – женщина, и там, где королева требует почтения, женщина в ней требует ухаживания, льстящего ее тщеславию. Вы были свидетелем, как грубый слуга регента оскорбил меня, но не заметили моего взора, требовавшего от вас рыцарского порыва; но зато я видела, что подобный порыв тотчас же проявился, как только была обижена моя придворная дама. Сэррей, это может показаться мелочью, но такая мелочь оскорбляет глубже, чем открытая насмешка. Я не ставлю вам в вину увлечения кокеткой; но вы хотели поступить на службу к моей дочери и равнодушно смотрите на то, как оскорбляют мою честь. К тому же вы знаете еще не все. В тот день я уже и без того была в сильном возбуждении, мои нервы были болезненно настроены, и малейший пустяк мог рассердить меня.

– Ваше величество, – прервал ее Роберт, – быть может, вам представляется необходимым дать мне это объяснение, но я в нем не нуждаюсь и убежден, что заслужил вашу ненависть; объяснение тягостно для вас, а для меня постыдно.

– Но оно необходимо, – возразила королева. – Как я уже сказала вам, я принуждена просить вашей помощи. Я уже думала о том, чтобы избрать посредницей Марию Сейтон, но боюсь, что вы могли бы разгадать ее игру.

– Игру, ваше величество? Какую игру? – спросил Роберт более тоном упрека, чем с любопытством.

– Милый Сэррей, – засмеялась королева, – по этому поводу я могу дать вам объяснения только тогда, когда мы будем союзниками.

– Для союза необходимо полное доверие, ваше величество, – ответил Сэррей. – Если вам требуется какая-нибудь услуга, то в моем лице вы найдете самого послушного слугу; что же касается союза, то, прежде чем говорить о нем, я должен быть убежден, что ваше лестное предложение не является лишь приманкой, желанием возбудить мое тщеславие, над которым вы посмеетесь потом самым обидным образом.

– Как мало вы доверяете мне, Роберт! – прошептала вдовствующая королева. – А между тем вы более благородно доверчивы, чем кто-либо другой. Вы верите той женщине, которая недостойна вашего доверия. Скажу вам правду, граф Сэррей!.. Вначале, когда Мария Сейтон смеясь рассказывала мне, что вы для нас ничем не опасны, что она может заставить вас действовать так, как ей угодно, я хотела воспользоваться влиянием этой маленькой кокетки для своих целей. Но теперь я изменила свое намерение. Сегодня, когда она сообщила мне о том, что произошло на башне замка, как вы хотели сломать свою шпагу в доказательство того, что жертвуете для нее своей честью, я пришла к заключению, что пора прекратить эту недостойную игру. С моей стороны было бы преступлением поощрять дальнейшее кокетство Марии Сейтон. Я научилась уважать вас, Роберт, и нахожу, что с вами следует говорить и действовать с полным доверием, честно и открыто.

– Мария Сейтон все рассказала вам? – пробормотал Роберт, совершенно сраженный тем, что услышал. Мария Сейтон смеялась над его самым святым чувством! Она издевалась, в то время как его сердце обливалось кровью! – Так это была игра, только игра? – снова пробормотал он.

– Да, это была игра! – подтвердила вдовствующая королева. – И недостойная игра, как я вижу, – продолжала она. – Вы побледнели, дрожите? Эта коварная кокетка не только нанесла удар вашему самолюбию, но и жестоко ранила ваше сердце?

Роберт пронизывающим взглядом смотрел на вдовствующую королеву, как бы желая проникнуть в самую глубину ее души.

– Ваше величество, может быть, вы ошибаетесь? – прошептал он. – Скажите, что ошибка возможна, и я с радостью ухвачусь за малейшее сомнение. Ни одна женщина не может быть так жестока, так бессердечна! Нет, нет, это не так. Мария Сейтон спасла меня от мук пытки и после такого великодушного поступка не станет издеваться над человеком, который ни в чем не провинился перед ней!..

– Вы смотрите слишком серьезно на Марию Сейтон и потому у вас являются сомнения, – улыбаясь заметила вдовствующая королева. – Молодой девушке льстило ваше поклонение. Мы были в отчаянии, узнав, что регент прислал сюда свою стражу, и Мария решила попытаться склонить вас на нашу сторону. Заметив, что вы очарованы ее красотой, она пустила в ход кокетство как военную хитрость. Не любовь к вам заставила ее спуститься к вам в подвал и прекратить мучения пытки, а боязнь, чтобы палачи не убили вас и не вызвали печальных последствий для королевы. Она надеялась совершенно овладеть вами, но так как это ей не вполне удалось, то она и переменила тактику. Мария Сейтон подслушала ваш разговор с посланцем регента и очень оскорбилась им. Вы легкомысленно говорили о ее любви и советовали быть осторожным. Вот и все. Впрочем, Марии самой надоела эта игра, тем более что она не вполне удалась ей. Мне кажется, что вы можете упрекнуть молодую девушку лишь в вероломном кокетстве и больше ни в чем. Впрочем, я не знаю, может быть, она дала вам повод рассчитывать на серьезное чувство с ее стороны? Она говорила вам о нем?

– О нет, ваше величество! – с горькой усмешкой возразил Роберт. – Наивный человек, еще верящий в добродетель, мог бы тешиться тщеславными мечтами, но я могу поклясться, что Мария Сейтон была очень осторожна в своих выражениях. До сих пор, ваше величество, я не знал, что такое кокетство, теперь я постиг его.

– С какой горечью вы говорите это, Сэррей! – прошептала королева. – Бедный, вы серьезно любите ее! Но не теряйте надежды!.. Может быть, Мария считает ваше чувство легким увлечением и потому и вела свою недостойную игру, а теперь, когда она узнает…

– Нет, нет, ваше величество, – прервал вдовствующую королеву Роберт, – пусть Мария Сейтон даже не подозревает, какое страдание причинила она мне. Если для вас имеет значение моя благодарность, то знайте, что я навеки буду признателен вам, если вы ничего не скажете ей о моем горе. Я могу перенести насмешки над своим глупым легковерием, над тщеславными мечтами, но не допущу, чтобы смеялись над страданиями моего сердца.

– Как? Вы обладаете таким мужеством? – воскликнула вдовствующая королева, приподнимаясь с подушек, причем намеренно или случайно легкая шелковая накидка сползла с ее плеча и обнажила белоснежную грудь. – Вы обладаете таким мужеством?.. Нет, нет, – прервала она себя улыбаясь, – в вас говорит оскорбленная детская любовь. Приветливый взгляд Марии снова наполнит ваше сердце восторгом; достаточно одной ее улыбки, чтобы вы склонились к ее ногам. Да, ваша любовь – это любовь без гордости, без самолюбия; такая любовь забывает обман, терпеливо переносит все страдания и в конце концов выходит победительницей благодаря своему долготерпению. Благо тому, кто может так любить! Это дает ему возможность подняться над действительностью и погрузиться в царство сладких иллюзий.

Взгляд Сэррея невольно скользнул по обнаженным плечам и груди вдовствующей королевы и, встретившись с ее глазами, смущенно опустился вниз. Ее слова зажгли кровь в жилах молодого человека. Вдовствующая королева так прекрасно понимала его чувства и смеялась над подобной любовью!.. Какую же любовь она могла бы предложить взамен?

– Разве не всякая любовь – царство сладких иллюзий и грез? – спросил Роберт дрожащим голосом.

– Нет, Сэррей, – возразила вдовствующая королева, – гордые, сильные души не довольствуются мечтами и грезами; они борются на земле и побеждают. Только пустые, тщеславные женщины любят, чтобы их идеализировали, обоготворяли; это – кокетки с холодными сердцами, желающие сначала вызвать страсть, а затем насмеяться над нею. Гордая, сильная женщина тоже с удовольствием видит любимого мужчину у своих ног, но она не играет его чувством; она говорит мужчине, какой ценой он может заслужить ее любовь. Чем выше она стоит, тем труднее добиться ее расположения, но тем более чести покорить ее, тем сильнее и радостнее успех. Однако куда мы зашли? – улыбаясь прервала себя вдовствующая королева. – Я ведь позвала вас не для того, чтобы говорить о любви. Право, не знаю, каким образом мы коснулись этой темы.

– А я знаю, ваше величество! – живо воскликнул Роберт. – Вы хотели показать мне, как я был глуп и слеп, принимая отражение солнца за светило и не замечая самого солнца. Я поддавался чарам кокетки и не видел роскошного цветка, опьяняющего своим ароматом; я забыл о храме, где в сиянии лучезарной красоты царствует богиня. Вот где этот храм, вот пред кем я должен преклонить колени! Скажите, ваше величество, какой ценой я могу приобрести ваше расположение? Если бы вы даже потребовали для этого моей смерти, то и тогда цена вашей любви не показалась бы мне слишком высокой.

Роберт бросился на колени и, весь дрожа от страсти, схватил руку королевы.

– Если бы в тот день, когда вы прибыли сюда, вы склонились так предо мной и спросили меня, чем можете заслужить мою любовь, – прошептала вдовствующая королева, кладя другую руку на плечо Роберта, – то я ответила бы вам, что мне нужна только ваша верность. Но вы этого не сделали, так как видели перед собой лишь Марию Сейтон. За это я возненавидела вас так, что хотела даже убить! Теперь я чувствую себя отмщенной. Ступайте к Марии Сейтон и наслаждайтесь ее любовью!.. При случае я замолвлю за вас словечко. Вы знаете, я слишком горда для того, чтобы быть соперницей своей же фрейлины.

– Да, вы правы, вы можете меня только презирать, – воскликнул граф Сэррей, вскакивая с пола. – Но вы ошибаетесь, если думаете, что я могу носить в своем сердце чей-нибудь другой образ, а не ваш. Вы открыли мне глаза, и я вижу теперь, как я был глуп и слеп. Вы отталкиваете меня – я подчиняюсь вашей воле, но уверяю вас, что те муки, которые я стану испытывать вдали от вас, будут гораздо чувствительнее, чем терзания пытки, которой вы пугали меня. Прощайте, ваше величество! Вы больше не увидите меня, и если вам придет когда-нибудь в голову мысль, что я оскорбил вас, то вы можете успокоить себя тем, что жестоко отомстили мне за эту обиду.

С последними словами Роберт хотел уйти, но вдовствующая королева удержала его.

– Роберт, – прошептала она, – я все прощу, если увижу, что могу верить вам, что вы действительно забыли Марию Сейтон и хотите принадлежать мне.

– Душой и телом! – пылко воскликнул Сэррей, опускаясь на колени и охватывая руками стан вдовствующей королевы. – Если вы – демон-искуситель, я продам вам свою душу, отрекусь от ее спасения и готов собственной кровью подписать свое отречение.

– Так вы могли бы серьезно полюбить меня? – спросила вдовствующая королева полусомневающимся-полузавлекающим тоном.

– Испытайте меня, ваше величество, и если окажется, что я лгу, то прикажите вашим слугам убить меня и вздернуть мое тело на виселицу.

– Роберт, – нежно проворковала вдовствующая королева, обнимая графа, – если кто-нибудь настолько полюбит меня, что будет готов отдаться мне всей душой и телом, если кто-либо не побоится умереть за меня, не испугается пересудов и насмешек, то я сделаю такого человека самым счастливым на земле, я разделю с ним королевскую корону.

– Приказывайте! – воскликнул Роберт, сверкая глазами. – Скажите, что нужно делать? Хотите, чтобы я убил регента и подговорил к восстанию благородных шотландцев?

– Ты способен это сделать, Роберт? – спросила Мария Лотарингская.

– Я все, все сделаю! Приказывайте! – воскликнул Сэррей, прижимая к губам руки вдовствующей королевы.

– В таком случае я посвящу тебя в свои рыцари! Преклони колени! Я надену на тебя знаки моего ордена, – улыбаясь проговорила вдовствующая королева и, отстегнув бант со своей кружевной косынки, прикрепила его к плечу Роберта. – Теперь скажи мне, что тебе сообщил посланный регента, – продолжала она, – у тебя не должно быть от меня тайн.

Роберт с ужасом взглянул на вдовствующую королеву, которая с улыбкой требовала от него бесчестного поступка. Только теперь Сэррею стало ясно, какую ошибку он сделал в порыве страсти.

– Ты колеблешься? – с укором проговорила вдовствующая королева, приподнимаясь с места и снова, как бы случайно, спуская накидку со своих плеч. – Ведь ты только что уверял, что принадлежишь мне душой и телом, и уже колеблешься? Ведь ты поклялся мне в беспредельном послушании!

– Но еще раньше я присягнул регенту хранить его тайну, – возразил Роберт. – Я могу убить регента по вашему желанию, но не имею права нарушать клятву.

– У тебя честная душа, Роберт, – растроганным голосом заметила вдовствующая королева. – Но если бы ты только знал, как я ненавижу регента!.. Я вся дрожу, когда слышу его имя! Одной его смерти для меня мало. Я хочу сначала низвергнуть его, уничтожить, оскорбить, как самого низкого человека, а затем только убить. Если ты исполнишь это, то заслужишь мою любовь. Скажи, разве любовь королевы менее ценна, чем слово, данное негодяю, который воспользовался твоей юношеской неопытностью и восторженностью для своих личных целей? Разве не более благородно защищать слабую женщину, чем в союзе с сильным мужчиной нападать на нее и шпионить за ней? Если ты даже нарушишь свое слово, данное регенту, то и в этом нет никакого бесчестия. Ведь ты обещал регенту свое содействие, не зная еще того, что он потребует от тебя. Ты поклялся ему в верности, думая, что участвуешь в рыцарском поступке, а не в мошеннической проделке.

– Я дал клятву регенту защищать вашу дочь от козней Генриха Восьмого, – возразил Роберт. – Скажите мне, ваше величество, что вы не ведете переговоров с англичанами, и тогда я без всяких колебаний перейду на вашу сторону.

– Я не принимаю никаких условий, Роберт, – ответила вдовствующая королева, – мне нужно повиновение, слепое повиновение, иначе я не поверю твоей любви. Я вижу, впрочем, и без того, что ты не любишь меня. Для Марии Сейтон ты готов был пожертвовать своей честью, а для меня не можешь! Уходи отсюда, я не признаю торга. Кто хочет покоиться в моих объятиях, тот должен принадлежать мне всецело, а не наполовину. Ты – холодный, расчетливый любовник. Ты взвешиваешь свое чувство, вместо того чтобы сгорать от страсти; ты торгуешься там, где каждый с радостью отдаст все, что имеет. Уходи, я не хочу больше ничего от тебя.

– Ваше величество!.. Клянусь вам… – пробормотал Роберт.

– Вон! – резко прервала его вдовствующая королева, вскакивая с места, и остановилась перед коленопреклоненным молодым человеком в виде разгневанной богини. – Тебе, верно, хочется, чтобы я позвала своих людей и приказала вывести тебя отсюда?

Роберт задрожал от угроз королевы и, задыхаясь от страсти, охватил руками ее колени.

– Я повинуюсь вам, повинуюсь, – прошептал он, – я схожу с ума. Приказывайте – у меня нет воли, нет силы сопротивляться вам. Позвольте мне поцеловать вас… Мне нужно забыться, чтобы не слышать укоров совести, не помнить того, чего требует моя честь.

Вдовствующая королева опустилась на кушетку и завернулась в свою шелковую мантию.

– Такого послушания мне не нужно, – тихо проговорила она. – Тебе не следует бороться с собой, чтобы повиноваться мне; ты должен исполнять мою волю так же легко и свободно, как это делает моя собственная рука. Но я верю в твое доброе намерение служить мне и потому могу успокоить тебя: я с большим удовольствием увижу свою дочь в могиле, чем отдам ее в руки Генриха Восьмого. Моя дочь, дочь француженки, найдет приют во Франции, раз ей не дают им пользоваться у себя на родине.

– О, как вы были жестоки, что не сказали мне этого сразу! – воскликнул Роберт. – Чего мне стоило заглушить свою совесть!.. А между тем, если бы я знал истину, я с радостью повиновался бы вам, без всяких оговорок. Вы говорите, что я пожертвовал бы своей честью для Марии Сейтон, если бы она потребовала этого? Да, это так, но в следующую же минуту я убил бы себя или предал бы в руки регента, чтобы он беспощадно наказал меня. Я не был бы в состоянии вынести ваш гнев и сделал бы все, что вам угодно. Но разве вы могли бы уважать бесчестного человека, могли бы довериться тому, кто нарушил свою клятву?

– Не знаю! – задумчиво ответила вдовствующая королева. – Однако ты должен оставить меня, – прибавила она, как бы вдруг заметив, что Роберт остается слишком долго с ней наедине. – Мои придворные дамы, вероятно, негодуют, что ты уже целый час сидишь в моей комнате. Скажи скорее, что тебе сообщил посланный регента?

Сэррей не колеблясь рассказал ей все то, что узнал от Брая.

– Прекрасно, – заметила вдовствующая королева, когда Роберт окончил свой рассказ, – мы найдем средство перехитрить этого Брая. Узнай, как он думает расположить своих людей. Сегодня ночью мы с тобой увидимся и переговорим о дальнейшем. Время проходит, а мой посланный, которого я отправила в Дэмбертон, может каждый день вернуться обратно. Приходи ко мне вечером, как только я отпущу своих камер-фрейлин. Войди в ту комнату, из которой ты тогда следил за мной, оттуда пройди по галерее до лестницы, где тебя будет ждать наш духовник. Никто во всем замке, за исключением этого священника, не должен знать, что ты – мое доверенное лицо. Бант спрячь! Ну, иди!.. Я надеюсь на твой ум; думаю, что у тебя хватит ловкости для того, чтобы обмануть посланца регента.

Вдовствующая королева сделала такой величественный знак рукой, чтобы Сэррей удалился, что юноша вздрогнул.

– Можно мне поцеловать вашу руку? – смущенно спросил он.

Королева смеясь протянула ему руку и прошептала:

– Сначала месть, а затем награда!

IV

Когда Роберт, выйдя от королевы, проходил по комнате, в которой собралась свита, ему казалось, что все присутствующие видят на его лбу печать предательства. Он, собственно, не нарушил своего слова, так как поклялся положить свою жизнь за Марию Стюарт и ни одной минуты не сомневался, что регент точно так же, как и Мария Лотарингская, преследуют лишь личные цели; но сознание того, что он пошел на сделку, точно продал себя, угнетало его до последней степени. Совсем иначе чувствовал он себя, когда его сердце было полно любовью к Марии Сейтон. Но молодая девушка позорно осмеяла его любовь!

«А можно ли верить Марии Лотарингской? – вдруг подумал Роберт. – Не изменит ли и она? Она потребовала от меня самой большой жертвы и затем отпустила так холодно, точно совершенно позабыла, какую цену предлагала за эту жертву. Может быть, теперь, достигнув своей цели, она оттолкнет меня? Нет, нет, это невозможно! – поспешил успокоить себя Роберт. – Если бы Мария Сейтон не обманула меня, – продолжал он развивать свою мысль, – то вдовствующей королеве не удалось бы достигнуть своей цели».

Вся горечь, накопившаяся в душе Роберта при сознании, что он нравственно опустился, была направлена теперь против Марии Сейтон, той девушки, которую он любил чистой, бескорыстной любовью! Она же посмеялась над его святейшим чувством и хвастливо разболтала о том, что произошло в башне замка.

В коридоре Роберта встретила сама Мария Сейтон.

– Вы были очень долго у вдовствующей королевы, – прошептала она, – если вы рассердили ее, то будьте осторожны: Мария Лотарингская и так страшно зла на регента за его письмо. Заставляйте слуг пробовать все кушанья и напитки, которые будут подаваться вам. Но что с вами? Почему вы так странно улыбаетесь? Вы смеетесь над моими опасениями? Право, вы еще не знаете характера Марии Лотарингской.

Молодая девушка проговорила последние слова с видимой тревогой; в ее дрожащем голосе чувствовалось горячее, непритворное чувство. В другое время оно не ускользнуло бы от внимания Роберта, но теперь оскорбленное самолюбие, сознание своего неблаговидного поступка делали его глухим и немым ко всему окружающему.

– Берегитесь, прекрасная леди, – насмешливо ответил он, – я могу возгордиться и подумать, что вы желаете из ревности очернить свою повелительницу.

– Из ревности? – воскликнула Мария, и краска негодования залила ее щеки, а глаза вопросительно смотрели в лицо Роберта, как бы сомневаясь, действительно ли он позволил себе такую грубую выходку,

– Да, из ревности и досады, что, может быть, и другой женщине удалось подурачить влюбленного пажа, – ответил Сэррей. – О, я знаю, что тут не может быть и речи о ревности любви, так как я никогда не был настолько тщеславен, чтобы надеяться на серьезное чувство с вашей стороны. Да, прекрасная миледи, я был уверен, что вы можете снизойти лишь до мимолетной милости.

– Вы были совершенно правы, Роберт Говард, – гордо заметила Мария Сейтон, хотя ее голос дрожал от обиды, – Мария Сейтон не отдает своей любви глупцам, а тем более жалким людям.

Затем она повернулась к Сэррею и быстрой походкой направилась к двери.

– Я был бы жалким человеком, прекрасная леди, если бы вам удалось завербовать меня в число ваших глупых поклонников! – крикнул Роберт вслед молодой девушке, изнемогая от чувства стыда, горечи и раскаяния.

Мария Сейтон остановилась у дверей; на ее глазах дрожали слезы, а лицо приняло выражение горя и презрения.

– Роберт Говард, вы достигли того, что я стала презирать вас, – проговорила она, – ваши недостойные насмешки доказывают, что вы не заслуживаете ни участия, ни сострадания.

Молодая девушка давно скрылась, а Роберт все стоял на одном месте, точно пригвожденный. Слова Марии Сейтон проникли в его душу.

– Слишком поздно, – прошептал он, – всякое сомнение вызвало бы насмешку над самим собой. Ну что же, пусть презирает! Я и сам презираю себя. Но разве не хвастала она пред другими своей властью надо мной? Если она даже никогда не любила меня, то та минута, в какую я хотел пожертвовать для нее всем, тоже должна была быть для нее святыней. Нет, нет, нужно выбросить ее образ из своего сердца; оно поругано, ее образ загрязнен, иллюзии рассеялись. Только холодный разум не обманывает. Я покажу Марии Сейтон, что быстро утешился и презираю ее не меньше, чем она меня. Мария Лотарингская поступает честнее. Она требует, но предлагает и награду за свои требования.

Роберт вернулся к Браю в сильно возбужденном состоянии; его глаза сверкали мрачным огнем, лицо горело, сердце учащенно билось.

– Честное слово, женщины, видно, разгорячили вас, – засмеялся стрелок, увидев Роберта и испытующе глядя на него. – Могу себе представить, сколько они испускают яда по поводу письма графа. Да, Джеймс Гамильтон не станет рассыпаться в комплиментах.

– Этого никто не требует, – недовольным тоном возразил Роберт, – но – простите меня, Уолтер! – нельзя не сознаться, что не особенно благородно третировать женщину, сидевшую когда-то на шотландском троне, как презренную тварь.

– Вот вы что говорите? – проворчал стрелок. – Вижу, что бабьи слезы тронули ваше сердце! А я, приятель, скорее поверю клятвам влюбленного, чем слезам женщины!

– Что же? Каждый молодец на свой образец! – пренебрежительно заметил Сэррей.

– Замолчите, Роберт Говард, – воскликнул Уолтер, вскакивая с места. – Даю вам слово, что, если бы кто-нибудь другой произнес эту фразу и таким пренебрежительным тоном, я, нисколько не задумываясь, поднял бы против него свой меч. Но на вас я не сержусь. Вам лучше, чем кому бы то ни было, известно, что мое сердце не остается непреклонным перед слезами одной из женщин; поэтому ваша фраза неуместна. Я не похож на вас лишь в том отношении, что умею отличать голубя от крокодила. Эта вдовствующая королева – холодная, гордая, бессердечная женщина. Она готова пожертвовать собственным ребенком для удовлетворения своего тщеславия; и доказательств этого недалеко искать. Ее слезы – это слезы бессильной злобы. Для того чтобы отомстить, она готова пустить в ход и нож и яд; она ни перед чем не остановится.

– Но она все-таки женщина. Не забывайте этого, Уолтер Брай! – возразил Роберт.

– Называйте ее женщиной, если хотите, хотя в ней нет ни одной женской черты, за исключением ревности и низменной злобы, – проговорил Брай. – Скажите, кто из женщин способен предложить свою руку и сердце мужчине, которого она ненавидит, с единственной целью разделить с ним власть?

– Разве вдовствующая королева способна на это? Не думаю! – усомнился Роберт.

– Не только способна, но и предлагала себя в жены регенту, – ответил Брай. – Регент отклонил эту честь, и с тех пор Мария Лотарингская ненавидит его с удвоенной силой. Она противится союзу с Францией, к которому стремится регент, имея в виду благо Шотландии и Марии Стюарт.

– Это неправда! – горячо возразил Роберт. – Наоборот, вдовствующая королева желает, чтобы ее дочь поехала во Францию.

– Да, для того, чтобы надеть на себя шотландскую корону, она готова расстаться с дочерью, – заметил Брай. – Регент требует, чтобы Мария Стюарт приехала во Францию не только как невеста дофина, но и как шотландская королева; он хочет сохранить для Марии Стюарт корону. Только на таких условиях регент соглашается, чтобы Мария Стюарт вышла за французского дофина. Вдовствующая королева желает во что бы то ни стало отделаться от дочери и таким образом лишить регента возможности управлять государством от имени Марии Стюарт. Она соглашается на брак принцессы без всяких условий. Надеясь на помощь вдовствующей королевы, французы отклоняют справедливые требования регента. Всем известно, что вдовствующая королева тайно принимает французов, идущих против регента. Чтобы не дать возможности этим заморским птицам перелететь на наш берег, я везде расставлю свою стражу. Я надеюсь, что вы, как честный человек, не измените клятве, данной регенту, несмотря ни на какие женские слезы. Ну, спокойной ночи! Завтра навестите меня, мы еще с вами потолкуем.

Роберт проводил стрелка до его лодки. Протягивая ему руку на прощанье, Сэррей не мог смотреть прямо в глаза товарищу.

От внимания Брая не ускользнуло смущение Роберта, и он, пожимая руку молодого человека, сказал:

– Берегитесь женщин!.. Предостерегаю вас еще раз. Женщина, достойная любви, должна приноравливаться к мужчине. Женщинам больше всего нравится твердый характер. Они смеются над слабыми мужчинами и играют ими. Будьте же настоящим мужчиной, Сэррей, и не забывайте данного слова!

С последними словами Брай отчалил от берега.

– Будьте настоящим мужчиной, – повторил Роберт слова приятеля, возвращаясь в замок. – Хорош же я мужчина! Я – раб, продавший свою волю. Но Уолтер Брай вовремя предостерег меня. Посмотрим, достойна ли награда вдовствующей королевы той жертвы, которую она потребовала от меня! Настоящая женская любовь подчиняется воле мужчины, женщина уважает лишь сильный характер! Если уважение – непременное условие любви, то вдовствующая королева не может любить меня, так как ей не приходится уважать меня. Да и большую ли цену имеет ее любовь?!

Глава 7. Нападение

I

Вдовствующая королева отпустила своих приближенных дам. Она была все в том же легком туалете, в котором принимала Роберта Говарда. Все свечи были погашены, за исключением одной, стоявшей на ночном столе. Вдовствующая королева приподнялась, как только умолк последний звук в соседней комнате, и три раза ударила по ковру, висевшему над постелью. Вслед за этим дверь тихо открылась, и в комнату вошел духовник.

– Готово письмо? – спросила вдовствующая королева, дружески приветствуя его.

– Письмо здесь, но кто его доставит в Дэмбертон? – ответил священник. – Весь берег охраняется стражей регента, а в нашем замке поселился его паж, который усердно следит за тем, что происходит вокруг.

– Этот паж сам и доставит письмо! – спокойно заметила вдовствующая королева. – Он перешел на мою сторону.

– Перешел на вашу сторону? – изумленно воскликнул священник. – Да сохранит вас Бог от подобной мысли. Роберт Говард – самый хитрый юноша из всех, кого я знаю.

– Но вместе с тем и человек, очень чувствительный к женской красоте. Надеюсь, что вы простите мне, если я покаюсь вам, что несколько пококетничала с этим молодым человеком. Я нисколько не горжусь той победой, которую одержала над этим мальчишкой.

Он уже успел разболтать мне то, что ему сообщил посланец регента. Теперь он должен доставить письмо в Дэмбертон, позвать Монтгомери и переправить мою дочь во Францию! – закончила королева.

– А что дальше, ваше величество? – спросил священник.

– Затем, я надеюсь, глоток подслащенного вина избавит меня от присутствия этого милого юноши; вот это и будет ему той наградой, о которой он мечтает. А может быть, регент, узнав о его измене, повесит его своевременно и тем избавит меня от лишних хлопот! – спокойно ответила вдовствующая королева.

– А вы уверены, что он исполнит ваше приказание? – сомневающимся тоном заметил священник. – Будьте осторожны, ваше величество! У Марии Сейтон сегодня заплаканы глаза, и я замечаю, что она недоверчиво посматривает на вас и меня.

– Тем лучше, – возразила вдовствующая королева, – это доказывает, что яд уже начал действовать и Мария Сейтон не станет предостерегать этого мальчишку против моих козней. Однако пора ввести его. Он ждет вас у маленькой лестницы. Пойдите за ним и приведите сюда!

Духовник повиновался и через несколько минут вернулся с Робертом.

– Вы аккуратны, – проговорила вдовствующая королева, с улыбкой отвечая на глубокий поклон графа Сэррея. – Та просьба, с которой я сейчас обращусь к вам, доказывает величайшее доверие с моей стороны. Вы, кажется, говорили, что имеете право оставить наш замок на некоторое время?

– Совершенно верно, ваше величество, мне дано это право, так как та сторона берега тщательно охраняется! – ответил Роберт.

– А вы знаете, как расположена стража? – спросила королева.

– Я не расспрашивал об этом, ваше величество, из боязни возбудить подозрение! – заметил Сэррей. – Но я могу посмотреть, в каких пунктах стоят часовые.

– Прекрасно! В таком случае займитесь этим, а затем вы поедете в Дэмбертон и передадите это письмо барону д’Эссе! – приказала вдовствующая королева. – От него вы получите дальнейшие инструкции.

– Ваше величество, я узнал кое-что, что должен сообщить вам раньше, чем исполню ваше приказание, – ответил граф Сэррей.

– В таком случае, говорите! – разрешила вдовствующая королева.

– Простите, ваше величество, но то, что я хочу сказать, не должен слышать никто, кроме вас. При нашем разговоре не может быть свидетелей! – заметил Роберт.

Королева сделала нетерпеливое движение рукой и показала знаком духовнику, что просит его удалиться.

– Будьте здесь поблизости! – прибавила она.

– Ваше величество, и стены имеют уши. Я должен быть убежден, что его преподобие никоим образом не может слышать нас! – настаивал Сэррей.

– Ну, делайте как хотите, хотя вы невыносимо требовательны!

Сэррей почти насильно вывел духовника королевы из комнаты, проводил его до лестницы и запер за ним входную дверь.

Когда он вернулся к королеве, то нашел ее нетерпеливо шагающей взад и вперед по комнате.

– Что означает ваш поступок? – холодно и властно спросила она. – Где же обещанное вами слепое повиновение?

– Ваше величество, я думал, что уже в достаточной степени выказал свое послушание, – возразил Роберт дрожащим от волнения голосом. – Я выдал вам тайну Брая, которую тот доверил мне. Кроме того, я смертельно оскорбил Марию Сейтон. Каких же еще доказательств нужно, чтобы убедить вас, что я – ваш раб, слепо подчиняющийся вашему настроению?

– Я не сомневаюсь в тебе, Роберт, – смягченным тоном ответила королева, – я только не понимаю, почему мой духовник не мог слышать то, что ты хочешь сказать! Ну, говори!..

– Я люблю тебя, Мария, сгораю от страсти и требую награды, которую ты мне обещала! – воскликнул Роберт, обнимая королеву.

– Вы с ума сошли! – крикнула Мария, негодующим жестом отталкивая Сэррея.

– Нет, Мария, но у меня тоже должно быть доказательство, что я не буду обманут. То поручение, которое вы мне даете, может стоить мне жизни, а потому я имею право просить обещанной награды! – спокойно возразил Роберт.

Королева побледнела, и ее глаза мрачно засверкали.

– А если я откажу вам в ней? – гневно спросила она. – Если я не исполню ваших дерзких требований? Что будет тогда?

– Тогда я спрячу ваше письмо у себя, как защиту от вашего гнева, и буду считать, что наш договор расторгнут! – ответил Роберт.

– Отдай письмо, – прошипела вдовствующая королева, вся дрожа от гнева, – сейчас же отдай письмо, мальчишка, иначе никакие силы на земле не спасут тебя от моей мести.

– От вашей мести? – повторил Роберт. – За что же вы собираетесь мстить мне? За то, что я потребовал обещанной награды? Невелика же ваша склонность к тому человеку, которому вы хотели принадлежать, если вы грозите ему местью!.. Я не так низок, чтобы предать женщину, если она даже обманула меня, но не желаю также быть игрушкой ее настроения. Если я прошу вас быть моей, то это не значит, что я требую слишком многого, – ведь я рискую для вас своей жизнью; вы не согласны исполнить мою просьбу, следовательно, и сами не имеете права ничего требовать от меня. Что касается этого письма, ваше величество, то будьте уверены, что я не злоупотреблю им, как, надеюсь, и вы не злоупотребите той тайной, которую я доверил вам.

Вдовствующая королева закусила губы, чтобы ни одним звуком не выдать того, что происходило в ее гордом сердце. Паж снова перехитрил ее, и на этот раз она сама вложила ему в руки оружие, чтобы он погубил ее. В руках Роберта было письмо, из которого регент мог узнать не только ее планы, но и всех сообщников. Вдовствующая королева не могла позвать никого на помощь, так как все узнали бы, что она, по собственному желанию, впустила ночью к себе в спальную графа Сэррея. Поэтому у нее оставался лишь выбор или уступить наглому требованию пажа, или оставить письмо в его руках и жить в постоянной тревоге, что он умышленно или по неосторожности выдаст ее тайну регенту.

Гордость не позволяла вдовствующей королеве остановиться ни на одном из двух выходов. Мария Лотарингская считала за оскорбление, что ничтожный паж осмеливается претендовать на обладание ею, совсем забывая, что она обещала свою любовь Роберту в награду за то, что он пожертвовал для нее своей честью и выдал ей чужую тайну. Игра, которую вела вдовствующая королева, была так чужда ее характеру, что она сейчас же позабыла ее, как только Роберт сошел со сцены. Теперь, в критическую минуту, у нее не хватало силы снова начать игру и выбрать для этого подходящую роль.

Правда, на миг вдовствующей королеве пришла в голову мысль постараться обмануть снова Роберта и в то время, как он будет в ее объятиях, убить его; но она была слишком рассержена и никак не могла совладать с ролью кроткой, любящей женщины.

– Держите у себя это письмо! – наконец проговорила она, обдавая Роберта взглядом ненависти. – Что же делать!.. Я слишком быстро поверила вам. Ступайте теперь к графу Аррану и похвастайте, что обманули женщину, которая была так слаба, что отдала в ваши руки свою тайну. Я предпочитаю подвергнуться самой строгой мести со стороны своего смертельного врага, чем протяну кончики пальцев наглецу, осмеливающемуся посягать на женщину, малейшее внимание которой такая милость, что за нее можно заплатить жизнью.

С последними словами вдовствующая королева гордо указала графу Сэррею на дверь и повернулась к нему спиной.

– Ваше величество, за эту милость, о которой вы говорите, я заплатил тем, что гораздо дороже жизни – своей честью, – воскликнул Роберт. – Ведь не я первый осмелился поднять на вас взор; вы сами заговорили о любви, вы сами хотели этого. Ваша игра удалась. Вы можете смеяться над моей доверчивостью, моим легкомыслием, но сердиться на меня у вас нет никаких оснований; наоборот, вы могли бы иметь что-нибудь против меня, если бы ваши чары оказались недействительными, если бы я остался равнодушен к вашей красоте. Вы мало знаете меня, ваше величество. Очнувшись от опьянения, в котором я находился, когда вы рисовали мне чарующую картину вашей любви, я нашел, что с моей стороны было бы слишком дерзко мечтать об обладании вами; кроме того, я убедился, что не способен на измену. То, что я сделал, выдав вам тайну Брая, сделано мною в невменяемом состоянии… Повторяю, я находился в опьянении. Теперь я пришел к вам с целью просить вас вернуть мне мое слово, которое я вам дал в забвении страсти; я думал, что вы не станете настаивать на том, чтобы я сделался изменником, так как, по моему мнению, если женщина хоть сколько-нибудь интересуется мужчиной, она не пожелает, чтобы он совершил низкий поступок. Но я ошибся. Вам нужна была только моя измена, и, раз вы добились своего, у вас не осталось даже ласковой улыбки, даже участливого слова для человека, пожертвовавшего ради вас своей честью. Вы не дали себе труда, ваше величество, поддержать во мне возбужденную вами иллюзию; это так возмутило меня, что я начал требовать исполнения нашего условия, я хотел доказать вам, что данное слово и для вас обязательно; я должен был убедить вас, что я не так глуп, как вы, по-видимому, думаете. Можете быть спокойны! Я не принадлежу к числу тех низких людей, которые пользуются чьим-нибудь доверием для предательства. Вот ваше письмо; возвращаю вам его обратно; я слишком горд для низкой мести, предоставляю это вам!

Роберт бросил письмо на пол, к ногам королевы, и вышел из комнаты через потайной ход.

У лестницы его нетерпеливо поджидал священник.

– Вам придется поискать другого посыльного для королевы, – быстро и отрывисто обратился к нему Сэррей, – но только предупредите ее, что я вместе со стрелками регента зорко буду охранять берег и следить за тем, что происходит в замке. Я никому никогда не донесу о том, что знаю, но зато с удвоенным рвением постараюсь наверстать упущенное время. Я был слишком снисходителен, так как считал строгость регента к вдовствующей королеве несправедливостью; теперь же, конечно, я этого не думаю.

– Я ничего лучшего и не ожидал, – ответил священник, – благодарю Бога, что королева оказала такое легкомысленное доверие вам, а не кому-нибудь другому. Идите с миром, да благословит вас Господь, если вы действительно никогда не заикнетесь о том, что произошло! В противном случае пусть проклятие вечно тяготеет над вами.

Священник открыл потайную дверь и направился в комнату королевы, а Роберт поспешил уйти в свою комнату.

II

На другое утро, когда граф Сэррей готовился покинуть замок, его поразил вид слуги, принесшего завтрак; взоры лакея тревожно блуждали, он как-то странно ежился и оглядывался по сторонам.

Роберт вдруг вспомнил совет Марии Сейтон не прикасаться к напиткам и кушаньям, не дав их предварительно попробовать тому, кто будет служить за его столом. Поэтому он взял бокал и налил в него вино, пристально глядя на лакея.

Тот побледнел, его колени подгибались.

– Что с тобой? – спросил Роберт. – Разве ты принес мне плохое вино? Попробуй прежде сам, а потом я выпью.

Лакей бросился пред графом на колени и умоляюще произнес:

– Не пейте этого вина! Так будет лучше. Я не знаю, хорошее ли оно или плохое, но вас крайне ненавидят в этом замке и это вино было приготовлено специально для вас.

– Кто тебе дал его? – спросил Роберт.

– Не спрашивайте меня об этом, я не смею сказать!

– Ну, хорошо! – согласился Сэррей и дал лакею знак, что он может удалиться. – Итак, это – яд! – пробормотал Роберт, когда тот ушел. – Впрочем, кто может поручиться, что бедному малому не чудится беда! С той ночи слуги особенно внимательны ко мне. Они знают, что месть регента отразится скорее на них, чем на вдовствующей королеве.

Молодой человек опустился в кресло и погрузился в свои думы. Если это вино действительно отравлено, то он снова обязан жизнью Марии Сейтон. Ее предупреждение сделало его более осторожным и недоверчивым. И как раз в ту минуту, когда она предостерегала его, он кровно оскорбил ее. Раз она уже спасла его, стукнув в железные двери подвала; этот стук испугал холопов, и они выпустили его. Весьма возможно, что Мария поступила так не из интереса к нему, даже не из чувства жалости, а из боязни печальных последствий; тем не менее факт оставался фактом: она спасла его тогда от смерти и теперь он обязан ей своим спасением. Он оскорбил Марию Сейтон вследствие сердечной обиды, но было ли у него достаточно оснований поступить так? Кто обвинил Марию Сейтон? Женщина, которая ненавидела его и вместе с тем, вероятно, была недовольна молодой девушкой, помешавшей ей отомстить ему, графу Сэррею.

Роберт взял кружку вина и вылил его в камин. Когда он поднял серебряное блюдо с жарким, чтобы тоже выбросить его, он нашел под блюдом, на подносе, листок бумаги, исписанный мелким почерком.

«Чтобы отклонить от себя упрек в ревности, – гласило это письмо, – я заменила предназначавшийся для Вас завтрак другим. Желаю Вам приятных воспоминаний об удовольствиях этой ночи. Я только теперь вполне поняла, как глубоко было то оскорбление, которым Вы поразили меня вчера. Знайте, Роберт Говард, что я еще больше жалею Вас, чем презираю. Если в Вашей душе осталась хоть искра порядочности, то избавьте меня от неприятного чувства встречаться с человеком, в котором я так жестоко ошиблась.

М. С.».

Письмо Марии совершенно уничтожило Роберта. Однако воспоминание об «удовольствиях ночи» служило маленьким утешением; значит, Мария Сейтон не была в такой мере оскорблена, как думала! Но каким образом объяснить ей это? Как убедить ее, что грубое оскорбление явилось следствием поруганного чувства? Да наконец могло ли это быть для него извинением?

Роберту казалось, что для него все кончилось в жизни. Сладкие мечты первой любви рассеялись как дым, и тяжелые воспоминания переживаемых минут, по его мнению, должны были мрачной тенью лечь на все его дальнейшее существование!

Роберт взял бумагу и написал ответ:

«Исполняя Ваше желание, леди Сейтон, я постараюсь как можно реже появляться в замке. Вы правы – я больше заслуживаю сожаления, чем презрения. Я не должен был так близко принимать к сердцу то, что, может быть, было лишь результатом минутного настроения. Если бы я не так сильно любил Вас, то, вероятно, был бы спокойнее. Страсть к Вам заставила меня забыть чувство благодарности и уважения. Я не могу сказать Вам, что так сильно взволновало меня, что лишило меня разума и довело до того, что я осмелился так низко, так недостойно оскорбить Вас. Да и к чему было бы это говорить? Вы никогда не выказывали мне особенного доверия, а тем более теперь не поверили бы мне. В одном только могу уверить Вас – и последствия это докажут, – что я сдержу свое слово. Из благодарности к Вам я не стану мстить за «удовольствия этой ночи» той особе, для блага которой Вы готовы принести какую угодно жертву.

Роберт Говард, граф Сэррей».

Передав письмо лакею, который казался Роберту вполне благонадежным после происшедшей сцены, он снял лодку с цепочки и переплыл на другую сторону озера, ни разу даже не оглянувшись на стены замка, где ему пришлось в течение нескольких дней пережить столько необыкновенного.

III

По ту сторону озера находилась так называемая «крепость». Это было мрачное здание с толстыми стенами, амбразурами и башней, на которой всегда дежурил часовой. Обязанность последнего состояла в том, что он уведомлял караульного, находившегося на башне замка Инч-Магом, когда лодка должна причалить к замку и отчалить обратно. По приказанию регента во время пребывания королевы в Инч-Магоме все суда подвергались строжайшему осмотру. Сообщение между жителями замка и Дэмбертона было совершенно прервано, и если какое-нибудь письмо проникало из Инч-Магома в Дэмбертон и обратно, то это объяснялось недостаточным надзором со стороны коменданта крепости.

Уолтер Брай, сейчас же по приезде в Ментейт, принял самые строгие меры для того, чтобы из замка и в замок не передавались никакие вести. Каждый, кто приезжал из Инч-Магома, подвергался тщательному обыску, и сам Брай, к величайшему неудовольствию коменданта, осматривал лодку с провизией, которую нагружали жители соседних деревень для обитателей замка.

Когда Сэррей подъехал к пристани, он застал Уолтера именно за этим занятием. Не желая мешать ему, он сел в первой комнате пристани на таком расстоянии от окна, что его никто не видел со стороны берега, хотя он сам отлично мог следить за тем, что происходит снаружи. Случайно Сэррею пришлось сделать очень важное наблюдение. Он заметил, что тот лодочник, который перевез его на берег, снял свою шапку с гербом регента, бросил ее на дно лодки и, выскочив на берег, стал нетерпеливо ходить взад и вперед, бросая беспокойные взгляды на пристань, точно поджидая кого-то или стараясь убедиться, не следит ли кто-нибудь за ним. Вдруг он исчез в кустарнике, и через несколько минут со стороны леса показался лодочник, совершенно не похожий на первого, хотя у него была точно такая же длинная черная борода и одет он был в такие же брюки и зеленую фуфайку. Второй лодочник тоже несколько времени походил по берегу, затем сел в лодку и надвинул на глаза шапку, брошенную первым перевозчиком на дно лодки. Только очень внимательный наблюдатель мог заметить, что это – не тот лодочник, который привез Сэррея. В ту минуту, когда второй перевозчик сел в лодку, из-за кустов показался какой-то человек. Хотя он был теперь без бороды и на нем не было зеленой фуфайки, тем не менее для Роберта не было сомнения, что он видит перед собой первого лодочника.

Сэррей поднялся с места, чтобы проследить за этим человеком; но ему не пришлось пройти и несколько шагов, как он увидел, что незнакомец делает таинственные знаки коменданту крепости. Для Роберта стало совершенно ясно, что тайна передачи писем открыта. Несомненно, что комендант крепости был подкуплен партией вдовствующей королевы.

Уолтер Брай не заметил обмана; мнимый перевозчик сел в нагруженную провизией лодку, и она направилась обратно в Инч-Магом. Сэррей не решился сразу открыть сделанное наблюдение, он хотел проследить, что будет дальше: поменяются ли снова лодочники своими костюмами, передадут ли они что-нибудь друг другу; он решил лишь после этого, смотря по обстоятельствам, или посвятить в свою тайну Уолтера Брая, или лично принять нужные меры.

Брай был в очень возбужденном настроении. Когда лодка отчалила и оба приятеля сидели в деревенской пивной, Уолтер дал волю своему негодующему чувству.

– Или вы плохо следите за тем, что происходит в замке, – обратился он к Роберту, – или сам черт помогает этим бабам. Представьте себе, им снова удалось переправить тайно письмо в Дэмбертон. Караульный у ворот монастыря, лежащего по дороге в Дэмбертон, сообщил мне, что сегодня утром проскакал мимо всадник. Караульный окликнул его и, когда тот не отозвался, выстрелил в него, но промахнулся. Держу пари, что это был курьер с депешей. Но каким образом письма переплывают через озеро – для меня остается загадкой! Тут существует какое-то колдовство.

– А приезжала сюда лодка из Инч-Магома? – спросил Роберт.

– Да, ночью приезжал духовник. Он сказал мне, что должен причастить умирающего крестьянина в селе. Когда я спросил, каким образом он узнал, что крестьянин умирает, священник вместо всякого ответа расхохотался мне в лицо. Но он не солгал. Я пошел вместе с ним и действительно нашел умирающего.

– Вот вам и объяснение, каким образом письмо переплыло сюда, – улыбаясь заметил Роберт, – духовник мог привезти письмо с собой или написать его здесь.

– Нет, это невозможно! – возразил Брай. – Я обыскал его и затем велел следить за ним, пока он не отчалит от берега.

– В таком случае тут не только колдовство, а нечто большее, – засмеялся Роберт. – По-моему, нужно более тщательно следить. Действительно странно, каким образом проникают сюда письма.

– Вероятно, в Инч-Магоме имеется еще один ключ? – высказал предположение Уолтер Брай.

– Весьма возможно! Но, впрочем, это и неважно; ведь в случае нужды цепь можно перепилить и без ключа, – возразил Роберт. – По моему мнению, здесь нужно более тщательно следить. Действительно странно, каким образом проникают сюда письма?

– Прямо не понимаю! – ответил Брай. – Вероятно, летают по воздуху, потому что я сам осматриваю каждую лодку, каждого приезжающего.

– Это вы напрасно делаете, – заметил Роберт, – один-два дня вы можете следить за тем, что происходит, а потом у вас не хватит сил, и волей-неволей вам придется предоставить осмотр лодок кому-нибудь другому. Я придумал лучший план. Если письма попадают сюда, беды в этом нет: в Инч-Магоме ничего не могут сделать без помощи извне. На вашем месте я смотрел бы сквозь пальцы на писание писем; это сделало бы приближенных вдовствующей королевы смелее, и тогда нам открылись бы их карты. Вместо того чтобы охранять берега озера и следить за замком, я готовился бы к нападению. Я расставил бы везде по деревне патрули, обыскал бы всех крестьян, чтобы убедиться, не скрывается ли враг среди них, причем не считал бы, конечно, своими врагами тех, кого мы призваны защищать.

– Честное слово, ваш план очень хорош! – воскликнул Брай. – До сих пор я не думал о нападении, но вы правы. Раз здесь шныряют разные рассыльные, то могут пробраться и переодетые солдаты. Вы можете один остаться в замке и следить за тем, что там происходит. Да особенного ничего и не может произойти. В случае необходимости вы должны потопить судно, вот и все.

– Ваше последнее решение мне не особенно нравится, Уолтер, – возразил Сэррей. – Я убедился, что мне совершенно нечего делать в замке. Я буду здесь следить за озером и берегом, а вы сделайте разведки вокруг. Дайте мне десять или двенадцать ваших стрелков, и я ручаюсь вам, что хитрость этих женщин не приведет ни к чему.

– Я охотно дам вам своих стрелков, если вы берете ответственность на себя! – проговорил Брай.

– Отвечаю вам за успех своей головой! – решительно ответил Роберт.

Приятели условились, что Брай, взяв половину солдат, отправится в тот же день на разведки по направлению к Дэмбертону, а вторая половина останется частью оберегать пристань, частью следить за деревней и замком.

Около полудня стрелки сели на лошадей и поскакали к Дэмбертону. Комендант крепости с иронической улыбкой смотрел им вслед. В это же время на башне Инч-Магома стояла Мария Лотарингская со своим духовником и еще каким-то человеком, одетым в толстую зеленую фуфайку, какие носят лодочники. Позади вдовствующей королевы находились придворные дамы. Все они насмешливо улыбались, только Мария Сейтон не проявляла никаких признаков злорадства.

– Все вышло так, как мы ожидали, – с ехидным смехом проговорила Мария Лотарингская, и ее темные глаза засверкали адским пламенем. – Хитрый паж рассказал тому грубияну-стрелку, что мы ждем помощи из Дэмбертона, и вот эти храбрые воины уселись на лошадей, чтобы схватить графа Монтгомери. Вы знаете, лэрд Бэкли, что великолепную вещь придумали наши отважные французы, приготовив нам помощь по ту сторону озера. А что за блестящая, безумно смелая мысль пришла вам в голову, лэрд? Подумать только, что вы на глазах этой глупой стражи переправились к нам в костюме лодочника, чтобы сообщить радостную весть! Да, само Провидение помогает нам. Те слепые глупцы гарцуют на своих лошадях, а преданный нам комендант делает нам приветственные знаки, поздравляя с грядущей свободой. Еще одна ночь – и мы будем на воле!

– Совершенно верно, ваше величество! – воскликнул Бэкли. – Сидя на корабле «Франция», вы продиктуете графу Аррану свои условия. Ему придется принять их, если он не желает вовлечь Шотландию в междоусобную войну.

– Условия! – пробормотала вдовствующая королева, и загадочная улыбка заиграла на ее лице. – Сомневаюсь, чтобы они были очень скромны!.. Может быть, нам потребуется голова изменника. Надеюсь, – прибавила она громко, – что в тот момент, когда я представлю французскому дофину мою дочь, Марию Стюарт, шотландский парламент провозгласит меня правительницей; в противном случае французские войска заставят мятежную страну признать их требования.

– Барон д’Эссе считает ваши притязания вполне справедливыми, – заметил Бэкли, – и я, в свою очередь, ручаюсь вам, что все шотландское дворянство, за исключением нескольких мятежников, в ту же минуту оставит графа Аррана, как только вы покажете ему, что он должен склониться пред волей королевы.

Мария Лотарингская с довольным видом кивнула головой. Ее глаза сияли гордым торжеством.

– Вот еще что, – прошептала она Бэкли, – паж, живший здесь в замке, глубоко оскорбил меня. Надеюсь, что он не переживет этой ночи, если вам не удастся схватить его живым и доставить в Дэмбертон. Смотрите остерегайтесь его! Он очень хитер и подозрителен.

– Я видел эту разряженную обезьяну на пристани, ваше величество; мы доставим его в Дэмбертон и прежде всего прикажем высечь! – ответил Бэкли. – Как только стемнеет, наши люди переоденутся в крестьянское платье и проникнут в квартиру стрелков. Комендант крепости не пожалеет вина, чем ускорит дело. Как только гарнизон будет арестован, мы поставим три зажженные свечи на угловое окно башни; это будет сигналом того, что все готово к побегу. Граф Монтгомери предоставил мне честь сопровождать вас, ваше величество, и королеву, а сам будет в это время ждать возвращения стрелков. Было бы желательно, чтобы вы и ваши дамы надели военные костюмы, чтобы не привлекать внимания людей в тех местностях, где мы будем проезжать.

– Прекрасно, – с улыбкой согласилась Мария Лотарингская, – мне пришла в голову хорошая мысль по этому поводу. Мария Сейтон одного роста с пажом Сэрреем. Если она наденет его мундир, то, в случае надобности, может отдавать распоряжения от его имени.

– Это великолепная мысль, ваше величество, – воскликнул Бэкли. – Но если леди Сейтон согласна на это, то было бы лучше, если бы она заранее переправилась на тот берег; ведь Брай может вернуться раньше, чем мы ожидаем.

– Вы решитесь на это, леди Мария? – спросила королева.

– Если это требуется для блага королевы, то я с радостью пойду на все, я отдам за нее свою жизнь! – ответила Мария Сейтон.

Переговорив подробно о том, что предстояло делать, Бэкли откланялся, и духовник поехал опять в деревню, чтобы дать возможность мнимому лодочнику переправиться на противоположный берег.

IV

От зоркого взгляда Роберта не укрылось, что на башне замка Инч-Магом движутся какие-то фигуры. У него явилось подозрение, что в Инч-Магоме могут воспользоваться отсутствием Брая для того, чтобы увезти королеву. В это время к Сэррею вошел комендант крепости и попросил разрешения угостить стрелков вином по случаю именин регента. Роберт не мог отклонить эту просьбу, но, как только комендант ушел, чтобы сделать соответствующие распоряжения, он созвал солдат и попросил их быть очень умеренными в питье, обещая за это двойную награду, а тем, кто напьется, пригрозил суровым наказанием.

Убедившись, что на людей Брая можно вполне положиться, Роберт прошел в свою квартиру в сопровождении одного из солдат. Под видом шутки он с помощью стрелка переоделся в простое солдатское платье; он сделал это для того, чтобы ему можно было незаметно смешаться с толпой.

Как только рог на башне возвестил, что к Ментейту приближается лодка, на берегу появилась толпа народа, среди которой был и Сэррей. Число любопытных оказалось необыкновенно велико, и Роберт не мог не заметить, что среди присутствующих крестьян было много таких, которые никогда в жизни не видели ни сохи, ни плуга. Мнимый перевозчик вышел из лодки в то время, когда духовник разговаривал с комендантом, который для вида обыскал его. Лодочника сейчас же окружили какие-то подозрительные личности. Так как Брай отсутствовал, а Сэррея не видели, то на этот раз обошлись без той комедии переодевания, которая производилась утром. Роберт последовал за толпой, окружавшей мнимого лодочника. Вдруг вся кровь застыла в жилах Сэррея – он узнал в одном из крестьян слугу графа Уорвика.

Следовательно, это были не французы, а англичане, солдаты Генриха VIII, покушавшиеся на шотландскую королеву. Вот с кем была в заговоре Мария Лотарингская! Несомненно, существовала измена, и, скрываясь за шотландскими войсками, в Ментейт проникли английские солдаты.

Роберт вспомнил, что Брай рассказывал ему, что его смертельный враг, Бэкли, перешел на сторону англичан. Теперь было ясно, откуда шла измена.

Опасность была очень велика и с каждой минутой приближалась. На северной стороне села находился уединенный дом, расположенный на значительном расстоянии от других домов. Сюда направилась толпа, окружавшая мнимого лодочника. Через несколько минут Роберт увидел, что из ворот дома показался всадник и быстро умчался.

Сэррей решил, что каждая секунда промедления приносит непоправимый вред, что нужно действовать как можно скорее, а между тем он не мог с уверенностью сказать, на кого ему следует рассчитывать! В его распоряжении было всего около двадцати пяти стрелков, неприятель же мог быть гораздо сильнее; да, по-видимому, и крестьяне были на стороне вдовствующей королевы.

Прежде всего нужно было предупредить стрелков о грозящей опасности и оградить пристань от врагов. С этой целью Роберт поспешил к крепости. Еще издали он услышал веселые голоса и раскаты смеха. В первой комнате сидели за кружками вина солдаты в обществе крестьян подозрительного вида. Дверь, которая вела на лестницу башни, была заперта на ключ.

Роберт снял с себя солдатскую шинель, наброшенную на его обыкновенное платье, и вошел в комнату. Комендант, взяв бокал вина в руки, пошел к нему навстречу.

– Добро пожаловать! – приветствовал он Роберта. – А мы уже боялись, что не увидим вас на нашем празднике. За здоровье регента!

Сэррей чокнулся с командиром, но к вину не прикоснулся и произнес:

– Мне очень жаль, что приходится помешать вашему пиру, но я обещал Браю последовать за ним и потому должен отозвать на несколько минут стрелков.

– Вы хотите уехать? – недоверчиво спросил комендант.

Роберт между тем сделал знак солдатам, и те поднялись со своих мест.

– Мы только сделаем маленький обход, чтобы исполнить возложенную на нас обязанность, – ответил Сэррей, – а затем можете пировать хотя бы до утра, если хватит выпивки.

Уход солдат вызвал недовольные возгласы среди присутствующих. Довольно было бы одного слова коменданта, для того чтобы началась кровопролитная схватка, но слова Сэррея успокоили его.

Он вышел вместе с Робертом в переднюю, и там Сэррей прошептал ему на ухо:

– Надеюсь, что никто не узнает, если я отлучусь ненадолго из Ментейта; у меня назначено свидание. Ведь вы останетесь здесь и в случае надобности можете распорядиться за меня.

– Конечно, конечно, можете быть спокойны, – довольным тоном отвечал комендант, которому было на руку отсутствие Сэррея. – Что у нас может произойти? Мы живем в такой тишине!

Роберт между тем приблизился к дверям, которые вели на лестницу башни, и шутливо обратился к коменданту:

– Пожалуйста, поднимитесь наверх и посмотрите хорошенько, не видно ли каких-нибудь отрядов солдат, не собираются ли они штурмовать Инч-Магом, а я тем временем сделаю обход.

Комендант засмеялся над легкомысленным юношей, так доверчиво шутившим с ним, отпер дверь и стал подниматься по лестнице. Но едва он достиг башни, как увидел позади себя Роберта, и шпага последнего блеснула перед его глазами.

– Если вы издадите хоть звук, – шепнул Роберт, – то будете немедленно убиты! Свяжите его и заткните ему рот! – приказал он стрелкам, которые смотрели на него с удивленным недоумением. – В Ментейте англичане, негодяй хотел предать нас!

Комендант не решился звать на помощь, так как чувствовал у горла острие кинжала Роберта.

– Теперь заприте ворота, – приказал Сэррей, когда коменданта связали. – Просуньте железные засовы – тогда мы посмотрим, как проберутся враги через защищенные решетками окна!

В то время как часть стрелков принялась исполнять это распоряжение, Роберт с остальными шестью влез на сторожевую башню. В комнате сторожа сидел духовник из Инч-Магома, занимавшийся тем, что приспосабливал три свечки у верхнего окошка. Роберт приказал связать и его, после чего взобрался на зубцы башни. Сторожа связали, и один из стрелков занял его пост.

Таким образом, ближайшая опасность была устранена, башня была в руках Роберта, и в случае крайней необходимости он мог отражать оттуда в течение нескольких дней всякую атаку с помощью стрелков.

Но для него этого было еще мало – он должен был во что бы то ни стало помешать бегству королевы Марии Стюарт.

Оглянувшись, он заметил, что солнце почти скрывалось за горизонтом, но было еще достаточно светло, чтобы иметь возможность рассмотреть, что вдали, на горизонте, двигалась какая-то темная масса. Если это была вражеская конница, то она могла бы меньше чем в час достигнуть берега озера, и тогда уже никто не смог бы помешать челноку пристать к берегу вне досягаемости выстрелов с башни.

Роберту пришло в голову, что три зажженных свечи могли быть условленным сигналом. Правда, это могло быть также знаком неудачи, но Сэррей приказал снова зажечь их и, к своему удовольствию, увидал, как сейчас же вслед за этим от Инч-Магома отъехала лодочка.

Он торопливо сбежал вниз по лестнице, накинул на себя рясу с капюшоном духовника и скользнул к берегу. К этому времени стемнело уже настолько, что Сэррей мог рассчитывать не быть узнанным. Но каково же было его удивление, когда он увидал, как из челнока выскочил паж, одетый в его собственное, Роберта, платье.

– В чем дело, ваше преподобие? – услыхал он дрожащий голос Марии Сейтон. – Ведь три свечи должны были быть зажжены только тогда, когда королева может бежать. Разве граф Сэррей уже арестован?

– Пока еще нет, леди, – измененным голосом ответил ей Роберт. – Это удовольствие мы доставим вам позднее!

Мария удивленно вскинула свой взор, так как голос показался ей слишком странным. Вдруг она узнала Сэррея, и крик отчаяния сорвался с ее уст.

По знаку Роберта лодочник был немедленно арестован.

– Отведите леди в башню, – приказал Сэррей затем стрелкам. – Да смотрите хорошенько стерегите ее!

Затем, приказав трем стрелкам переплыть через озеро, потопить там челнок, дать сигнальный выстрел из пушки и поднять тревогу среди замковой стражи, если таковая не усыплена снова сонным питьем, он вернулся в башню, приказал стрелкам занять бойницы, заперев изнутри все выходы железными засовами, и только потом отправился к пленникам.

– Вам не везет, леди, – сказал он. – Я снова не попал в расставленную мне ловушку, и, как вам уже однажды не удалось поиздеваться над попавшим в подвал замка глупцом, так и сегодня вам приходится отказаться от торжества видеть, как я, связанный по рукам и ногам, буду отдан во власть вдовствующей королевы! Клянусь Богом, леди, я не могу понять, до чего меняются ваши настроения и капризы! Сегодня утром вы помешали мне принять яд, а вечером хотите видеть меня убитым. Вам, вероятно, очень важно было, чтобы перед смертью я испытал позор сознания своего поражения?

Мария не отвечала. Отвернувшись от него, она закрыла руками лицо.

– Леди! – продолжал Роберт. – Вы писали, что жалеете обо мне и презираете меня. Сегодня утром мне было безумно больно от этого, потому что я чувствовал себя совершенно невиновным в том, в чем вы обвиняли меня. Но теперь я только удивляюсь недоумению лицемерки, которая была способна на такое подлое и постыдное предательство!

– Перестаньте, Роберт Говард! – перебила его Мария, лицо которой покраснело от стыда и гнева. – Нет ничего постыднее, как издеваться над пленником. Если я изменила, то только для того, чтобы исполнить свою священнейшую обязанность и помочь моей королеве ускользнуть от сыщиков и соглядатаев регента. Вы же – холоп дерзкого тирана, вы куплены им. Вы лжете, будто хотите защитить королеву против всякого, кто дерзнет покуситься на нее; вы просто исполнительный раб шотландского палача!.. Честного врага я еще могла бы уважать – вас же…

В комнату ворвался стрелок, который своим возгласом перебил речь Марии Сейтон.

– Идут! – закричал он.

– Чтобы никто не осмеливался стрелять, пока я не дам знака! – воскликнул Сэррей. – Нам нужно выиграть как можно больше времени.

– Роберт! – воскликнула Мария Сейтон, падая на колени перед Сэрреем. – Еще раз заклинаю вас, не мешайте королеве бежать и потребуйте от меня хотя бы даже жизни за это!

– Леди! – холодно ответил Роберт, хотя его голос заметно дрожал при этом. – Даже если бы я все еще любил вас, как в те дни, когда ваш образ стоял перед моей душой во всей своей чистоте и непорочности, и тогда я не послушался бы вас. Вы требуете от меня несчастья Марии Стюарт, я же поклялся защищать ее!

Глухой звук выстрела прогремел со стороны Инч-Магома. Сторожевая пушка замка дала сигнальный выстрел, поднимая тревогу во всех окрестных деревнях, и в тот же момент земля затряслась от топота копыт.

– Слишком поздно! – пробормотала Мария Сейтон. – Так будьте же прокляты, Сэррей! Пусть будет проклята та женщина, которую вы будете любить в будущем, и да падет она от такого же предательства, как сегодня вы предаете шотландскую королеву!

– Дать залп по коннице! – скомандовал Сэррей, которого страшно больно задело это проклятие. – Стреляйте в холопов английского палача! Валите на них плиты и сбрасывайте им на головы камни!

Голос Роберта гремел в башне, а дикие проклятия и бешеный вой атакующих вскоре доказали ему, что кровавое дело началось. Всадники уже наполовину спешились пред башней, и теперь смерть загуляла по их тесно сомкнувшимся рядам. Они не успели еще сообразить, что их выдали, и определить, откуда угрожает им враг, как сверху на них покатились плиты, положившие сразу на месте несколько дюжин, а громадные каменные массивы, сброшенные на них с зубцов башни, убивали на месте всадников вместе с лошадьми. Тем временем сигнальная пушка замка продолжала давать выстрел за выстрелом, призывая население к оружию, и каждая секунда промедления делала спасение бегством все невероятнее; все, кто еще не лежал окровавленным и поверженным на землю, вскочили на коней и дали им шпоры, и через несколько минут были слышны только стоны умирающих и крики торжества победителей.

Перо не в силах описать то состояние души, в котором находилась Мария Сейтон во время сражения. Для нее бегство королевы, если бы таковое удалось, означало бы выход из невыносимого положения. Вместо того чтобы терзаться скучным и безрадостным существованием в тесных стенах замка, она должна была бы последовать за Марией Стюарт в Париж, двор которого отличался весельем и блеском. Разрыв с вдовствующей королевой в значительной степени обострил ее положение, и ей приходилось терпеливо переносить выражения ненависти этой мстительной особы.

И вот уже зазвенел колокол освобождения. Она уже видела в своем воображении, как в Дэмбертоне теснятся французские кавалеры, как Мария Стюарт освобождается от тягостного надзора бессердечной интриганки-матери и от подозрительного недоверия регента. Она видела, как несчастный ребенок, бывший до тех пор только вечно мучимым яблоком раздора в интригах за оспариваемую власть, теперь расцветал для радостей своего возраста… И вдруг в ту самую минуту, когда все это должно было разрешиться, прекрасный сон развеялся без остатка, и вместо освобождения нависала гроза мести регента за задуманную против него измену.

И кому же была она обязана этим горьким разочарованием?

О, это был не преданный всей душой интересам регента человек, не партийный фанатик-шотландец, а чужак, беглый англичанин, который встал на сторону регента так же случайно, как при других обстоятельствах мог оказаться на стороне вдовствующей королевы. И этому-то человеку удалось поставить крест на всех их надеждах как раз в тот момент, когда они готовы были осуществиться!

А ведь ей и Марии Стюарт этот чужак был обязан своей жизнью, и он как будто был даже растроган видом преследуемого царственного ребенка и клялся, что всей целью его жизни будет теперь только ее благо!

Но более этого! Этот лжец сумел вкрасться в ее сердце, а потом, вероятно, каким-либо лживым обещанием добился благосклонности женщины, из рук которой она, Мария Сейтон, спасла его. Она подсмотрела, как его вводили в спальню королевы, но вместе с презрением к вероломному в ее сердце закралась также и жалость к Роберту. Ведь она знала, что вдовствующая королева способна только обмануть его; она знала, как отделывались родственники Медичи от надоевших любовников. Самым презрительным и оскорбительным ответом на пережитое ею огорчение было показать Сэррею, что она знает его подлый обман, знает, что он только играл ее сердцем, и все-таки спасает его из рук сирены. Сердце Марии обливалось кровью, когда она делала это, но гордость запрещала ей прощать и давать место слабому сомнению, потому что всякая сердечная слабость по отношению к нему невольно вызывала в памяти те часы, проведенные на зубцах замка, когда она всей душой открылась и доверилась ему. Прощальные слова, с которыми он обратился к ней, в первый момент подействовали на нее ошеломляющим образом. Если это было новым обманом, то, значит, он был очень искусен и ловок в надругательствах над священнейшими чувствами.

Когда Мария Сейтон переплыла через озеро, то ее первым вопросом было, арестован ли Роберт. Еще и теперь одно ее слово могло спасти его от позора и смерти, если бы он поклялся, что не будет мешать бегству королевы, и ее сердце уже заранее ликовало при мысли о небывалой еще доселе сладкой победе.

Но случилось так, что ее вопрос оказался обращенным к нему лично, и в его ушах этот вопрос должен был отдаться как самая горькая насмешка, как кровавая жажда мести… И вот она оказалась его пленницей, ее судьба была в его руках. Она напрасно молила его на коленях; на все мольбы он ответил бранным кличем, выстрелами из сигнальной пушки, звучавшими словно панихида всем надеждам, так гордо сиявшим ей навстречу. И если теперь он злобно отомстит, если он выдаст регенту затеянную измену, то в этой смертельной ненависти окажется виновной только она одна.

Мария Сейтон скользнула к окну. Стрелки торопливо сбегали вниз, чтобы забрать в плен раненых и преследовать беглецов выстрелами.

– Здесь под лошадью лежит какой-то паж, помогите ему! – крикнул Сэррей. – Господа англичане позаботились обо всем – даже о паже для королевы!

– Кто бы вы ни были, – произнес юношеский голос, – отведите меня к Роберту Говарду или позовите его сюда, так как я сдамся только ему одному.

– Роберт Сэррей перед вами. Кто вы такой?

Мария не слышала дальнейшего разговора, но она была страшно поражена. Пленник говорил по-английски, а ведь они ждали французов!

Снова послышался топот копыт, но теперь он раздался с другой стороны.

– Это наши! – воскликнул Сэррей. – Они вовремя явились! Эй, Уолтер Брай! Нам пришлось поработать без вас, но вы явились все-таки вовремя! Они скрылись туда, в ту сторону, и клянусь, что среди них был лэрд Бэкли!

– Лэрд? Так это были англичане? Ад и смерть! – загремел Брай. – Дайте лошадям шпоры! Отдаю вам все, что у меня есть, если вам удастся захватить этого негодяя!

Всадники карьером понеслись вдогонку за англичанами, а Мария Сейтон не верила своим ушам, хотя ее сердце уже билось тревожным, скорбным подозрением. Что, если вдовствующая королева обманула их всех и предала собственного ребенка, чтобы добиться цели своего тщеславия? Но ведь она лично видела графа Монтгомери!

Словно во сне, Мария бессмысленно уставилась прямо пред собой. Вдруг на лестнице послышались шаги, и вслед за этим открылась дверь в маленький кабинет, находившийся рядом с той комнатой, в которую ее заперли.

– Войдите! – услыхала она голос Сэррея. – Внук лорда Уорвика не должен быть среди пленников. Но скажите мне, Роберт Дадли, как могло случиться, чтобы знамена Уорвика развевались во время такого предприятия, которое – я не умею назвать его иначе – является просто недостойным похищением женщины, способным только опозорить его участников?

– Вы ошибаетесь, Роберт Сэррей. Англия в войне с Шотландией. Мой отец не является игрушкой в руках Генриха Восьмого, но, как истинный англичанин, не может не желать, чтобы принц Уэльский соединил при посредничестве руки Марии Стюарт обе короны двух островных королевств.

– Сэр Роберт Дадли, вы защищаете своего отца, и я не буду оспаривать у вас права на эту защиту. Но ваш дед, лорд Уорвик, послал меня сюда, чтобы оберегать шотландскую королеву против посягательств Генриха Восьмого.

– Очевидно, он надеялся на то, что вы и при шотландском дворе останетесь англичанином.

– В этом он не ошибся, но именно как истинный англичанин я не способен на предательство. Посмотрите только на царственного ребенка, Роберт Дадли, и потом спросите ваше сердце, можно ли назвать рыцарским поступком передачу этого ребенка в руки палача Англии?

– Вы загнали меня в самый угол, Сэррей! – ответил Дадли таким тоном, который доказывал, насколько ему трудно признаться в истине. – Скажу вам прямо и просто: король Генрих потребовал или головы моего отца, или невесты принцу Уэльскому, и я помимо его воли и желания отважился с пятьюдесятью всадниками на это дело!

– С помощью шотландского предателя, лэрда Бэкли?

– Нам нужен был проводник.

– И вы действовали по соглашению с королевой?

– Это известно одному Бэкли. Мы перехватили письмо вдовствующей королевы к графу Монтгомери. Бэкли провел нас к аббатству Святого Джонстона и обещал все устроить, чтобы обеспечить успех. Сегодня после полудня он явился к нам, остальное вам известно. Если же этот негодяй-шотландец играл с нами в фальшивую игру, тогда я не могу завидовать вашей победе; он торжественно клялся, что соединяется с нами из ненависти к регенту.

– Он не обманул вас, Дадли, – произнес Роберт, – и я благодарю Бога за то, что имею в руках нити всех ваших переговоров. Благодаря этому я могу отказаться от такого образа действий, который был бы сочтен за подлую жажду мести, хотя на самом деле явился бы только следствием моей прямой обязанности. Что вы, как враги шотландцев, воспользовались предательством – это я не могу ставить вам в вину. Солдаты будут считаться военнопленными, вы же, сэр Дадли, свободны, если дадите слово, что в этой войне больше не обнажите меча против регента.

– Я свободен? Сэр Говард! Но ведь вы делаете это на собственный риск?

– Внук человека, бывшего другом моему несчастному брату, не может оставаться моим пленником.

– Говард! – в волнении воскликнул молодой человек. – Мне не преувеличивали, когда рассказывали в Уорвик-кастле, что в Инч-Магоме бьется самое благородное английское сердце, и ставили мне условием, чтобы я пощадил вашу жизнь. Вашу руку, Говард, и даю вам слово, что окажусь достойным дружбы, которой вы меня подарите!

Мария Сейтон слышала от слова до слова весь этот разговор; с сильно бьющимся сердцем она прислушивалась, и было бы трудно изобразить все те ощущения и мысли, которые нахлынули на нее.

Она с ужасом думала о том, какое страшное разочарование постигло бы вдовствующую королеву, если бы в своих освободителях она вместо французов узнала англичан, и насколько велика была бы ответственность всех тех обитателей Инч-Магома, которые способствовали бы увозу королевы, раз последствием этого увоза было бы превращение шотландской королевы в английскую принцессу.

Сэррей предупредил это несчастье. Но он не думал о мелочной мести, так как называл Бэкли единственным виновником, хотя его подозрения должны были бы коснуться всех обитателей замка. На глаза Марии набежали слезы стыда, нежности и любви, и ее сердце забилось навстречу этому человеку.

Вдруг дверь открылась, и на пороге показался Сэррей.

– Леди Сейтон! – сказал он с ледяной холодностью. – Я не знаю, да и не хочу знать, насколько виноваты лично вы и все обитательницы Инч-Магома в том преступлении, которое было замышлено сегодня против шотландской королевы. Но это преступление предупреждено, и я надеюсь, что каждый, принимавший участие в этих преступных замыслах, может извлечь для себя урок. Благодарите случай, что здесь командую я, а не Уолтер Брай. Это дает мне возможность поручить вашему духовнику отвезти вас в Инч-Магом и избавить от позора; последний неминуемо навлекло бы на вас обнаружение той двусмысленной роли, которую вы играли в моем платье. Скажите королеве Шотландии, что верные сердца горой стоят за нее, вдовствующей же королеве передайте, что через час голова ментейтского коменданта будет торчать на зубцах сторожевой башни, чтобы внушить страх всем и каждому, замышляющему предательство. Скажите ей, чтобы она удовольствовалась этой второй жертвой, так как в следующий раз я не буду обращать внимания ни на что и отправлю виновного, кем бы он ни был, связанным к регенту, если он окажется слишком знатным, чтобы поплатиться головой по простому приказу какого-то Сэррея.

Мария Сейтон, чувствовавшая, что она уничтожена и подавлена вконец, заикаясь пролепетала:

– Будьте уверены, что все мы только благодарны вам за то…

– Леди! – перебил ее Роберт Сэррей. – Не теряйте времени на красивые фразы. Как только вернется Брай, я уже не буду в силах защитить вас. Я заранее верю всему, что вы скажете.

С этими словами он глубоко склонился перед Марией и вышел из комнаты.

Не прошло нескольких минут, как вызванный от Инч-Магома челнок, не потопленный стрелками, так как никто не отважился оказать им сопротивление, перевез Марию Сейтон и духовника через озеро.

Когда поздно ночью Уолтер Брай вернулся после погони, не давшей никаких результатов, если не считать, что он насмерть загнал лошадь, то Сэррей успел уже позаботиться об отъезде молодого Уорвика, и его приказание видеть голову коменданта на зубцах сторожевой башни было исполнено. Совершив эту кровавую расправу, стрелки, при криках радости и «ура» в честь регента и смелого юноши Сэррея, водрузили кровавый трофей, военнопленные же ждали решения своей участи.

Глава 8. Прощание

I

Теперь мы перейдем к развитию и развязке той самой драмы, завязка которой интересовала нас до сих пор. Пока мы описывали рамку, окружавшую раннее детство нашей героини, описывали бури, свирепствовавшие уже у ее колыбели, и показали, что иное детство уже может служить темой для романа. Теперь, описав вкратце все, что произошло заметного на политическом горизонте, перейдем к описанию дальнейшей судьбы Марии Стюарт.

В 1548 году умер Генрих VIII и королем стал его малолетний сын от несчастной Джейн Сеймур, Эдуард VI, а регентом королевства, в виду малолетства Эдуарда, был назначен герцог Сомерсет. Война Англии с Шотландией вспыхнула с удвоенной силой. Армия Аррана была наголову разбита в сражении при Пинкенкли, а флот во главе с адмиралом Клинтоном был выслан в шотландские воды со специальной миссией перехватить королеву в случае, если она попытается спастись бегством на французских кораблях.

Роберт Сэррей вел довольно монотонную жизнь и не появлялся в замке Инч-Магом с того дня, как после нападения англичан на Ментейт поселился там. Со стороны обитателей Инч-Магома не предпринималось ровно никаких шагов, которые дали бы ему основание искать общения с ними или питать против них новые подозрения. Королевы и их свита жили исключительно замкнутой жизнью и, казалось, навсегда отказались от надежды когда-либо расстаться с Инч-Магомом, так что у Сэррея не было других развлечений, кроме тех, которые ему могли доставить охота, рыбная ловля или рыцарские упражнения. Уолтер Брай был его верным товарищем и наставником, и отношения их обоих превратились в самую сердечную и тесную дружбу.

Когда в Ментейт пришла весть о кончине Генриха VIII, то Сэррей немедленно послал гонца к графу Уорвику, обращаясь к нему с просьбой о разрешении ему поступить на английскую службу, что позволило бы ему вернуться в Англию. В то же время он написал регенту просьбу освободить его от занимаемой им должности, причем Уолтер Брай тоже, со своей стороны, просил об этом. Он не хотел больше расставаться со своим другом, а так как граф Сэррей обещал ему, в случае, если ему вернут отобранные в казну родовые имения, сделать его своим управляющим, то Брай с легким сердцем решил расстаться с отечеством, где у него оставались одни только печальные воспоминания.

Лэрд Бэкли бесследно скрылся, и надежда все-таки отомстить ему казалась осуществимой гораздо легче, если он поищет предателя в Англии.

Несчастная Кэт тоже исчезла. Однажды, отправившись в Эдинбург, Брай заехал в развалившееся аббатство, чтобы спросить старуху Джил, где она похоронила девушку. Но старая колдунья упрямо отказалась давать какие-либо сведения и не показала могилы Кэт. Расставаясь с Шотландией, Брай хотел снова заехать в аббатство и повторить попытку разузнать, что стало с Кэт, чтобы, по крайней мере, оставить несчастной свои сбережения; но проходили недели и месяцы, а ни от Уорвика, ни от регента не приходило ответа.

Роберт совсем уже решил оставить Ментейт и лично заявить о своем решении регенту; он как раз обсуждал со своим другом детали поездки, когда звук копыт от быстрого конского бега заставил их обоих подойти к окошку.

– Цвета Уорвика! – с удивлением воскликнул Сэррей. – Клянусь святым Андреем, да ведь это сам Роберт Дадли!

Прибытие кавалера в цветах Уорвика могло удивить кого угодно, так как Англия все еще воевала с Шотландией и враг уже показался в окрестностях Лейта.

Сэррей поспешил выйти на улицу; всадник соскочил с лошади, на момент всмотрелся в лицо Роберта и потом, бросившись в его объятия, воскликнул:

– Клянусь Богом, это вы! Узнаете ли вы, Роберт Говард, своего пленника, Роберта Дадли? Простите, что ответ дедушки заставил вас так долго ждать, но виноват в этом только я, так как мне непременно хотелось лично привезти его вам, что должно было доказать вам, насколько я, Роберт Дадли, не способен забыть оказанную мне услугу. Но, – продолжал он, входя с Робертом в дом и заметив там Уолтера Брая, – вести, которые я привез, в высшей степени конфиденциальны и спешны.

– Уолтер Брай – мой друг! – ответил Сэррей.

– Это другое дело. Тем лучше, если мы все трое сплотимся для общего дела. Королева Мария Стюарт должна убежать еще сегодня вечером. Выслушайте меня!

– Стой! – перебил Сэррей, который удивленно взглянул при этих словах на молодого Уорвика и кинул Уолтеру многозначительный взгляд. – Сохраните вашу тайну при себе и вспомните, что я обязался регенту своим словом…

– Все это я знаю, Сэррей, и, несмотря на это, вы должны выслушать меня. Неужели же вы думаете, что Дадли Уорвик может рекомендовать своему другу предательство? Однако к делу! Мне придется вдаваться в большие подробности. Прежде всего знайте, что мой дед пользуется полным доверием юного короля Эдуарда Шестого, или – вернее сказать – стоит во главе английской знати, которая решила строго следить за тем, чтобы в Англии никогда не могли повториться дни злодейской тирании. Эдуард Шестой во всем слушается моего деда, и то, что поручил передать вам мой дед, имеет такое же значение, как если бы к вам обратился сам король. Дед имеет другие планы относительно престолонаследия, чем те, которые упомянуты в завещании Генриха Восьмого. В интересах блага страны он хочет устранить всякие спорные притязания, возможные тогда, если Эдуард Шестой почему-либо умрет. Каждый из незаконнорожденных детей Генриха Восьмого предъявляет свои права, и даже шотландская королева Мария Стюарт могла бы оказаться претенденткой. Поэтому мой дед хочет, чтобы Марии Стюарт удалось скрыться во Францию, пока наша армия еще не завоевала Шотландии. Регент разбит, его армия почти разбежалась, он не может более удерживать нас и поэтому-то не нашел другого выхода, как склониться на предложения деда, разумеется, в секрете. Он обещал не мешать более бегству королевы, за что, со своей стороны, мой дед обещал ему отозвать английскую армию, как только объект спора окажется вне границ Шотландии.

– Ах, опять политика! – иронически пробормотал Уолтер Брай и, бросая Сэррею многозначительный взгляд, прибавил: – В том-то и вся невыгодная сторона политики для нас, грешных, что как ни поступи, а никого не порадуешь! Мы вооружили против себя вдовствующую королеву, потому что служили регенту, сегодня регент требует от нас того, чему еще вчера препятствовал, а завтра вопрос может стать опять-таки иначе, и тогда нам скажут: «К чему вы так торопились слушаться?»

– Необходимо торопиться, – возразил Дадли, – потому что адмирал Виллеганьон явится сегодня с четырьмя французскими галиотами в Дэмбертон, чтобы взять на борт королеву, и ему придется сделать все это как можно скорее, чтобы не попасться в руки английской эскадре.

– Роберт Дадли! – вступил теперь в разговор и Сэррей. – Позвольте мне открыто высказать вам свое сомнение. Если герцог Нортумберленд, ваш дед, и регент Шотландии вступили между собой в тайное соглашение и если предметом этого соглашения является такой поступок, который им придется официально наименовать государственной изменой, то пусть они и подыскивают себе людей, готовых пойти на это, а не поручают честному дворянину во имя секретных приказов нарушать долг чести. Я был здесь в качестве слуги регента, всем известно, что я охраняю замок Инч-Магом, и если завтра королева будет похищена, то ответственным явлюсь я. Что же скажут? Скажут, что либо я обманул, либо дал себя обмануть. И то и другое навлекает на меня одинаковый позор, способный навсегда запятнать мое имя, и поэтому я не пойду на это. Пусть регент отзовет меня или пришлет мне официальный приказ; без этого Мария Стюарт выйдет из замка, только переступив мой труп.

Дадли улыбнулся, хотя и не без удивления взглянул на Сэррея, и произнес:

– Это было предусмотрено, и я могу только удивляться прозорливости моего деда, который так верно понял вас. Когда он дал мне почетную миссию лично переговорить с графом Арраном, то поручил напомнить регенту, что в Ментейте находится один дворянин в лучшем смысле этого слова и что было бы в высшей степени жалко, если бы этот дворянин поплатился жизнью за защиту бесполезной вещи. Регент пошел навстречу нашему желанию. Вот приказ о вашем отозвании с распоряжением передать ваш пост мне.

– Ну а я и мои стрелки? – воскликнул Брай. – Сэр Дадли, уж не думаете ли вы, что я пущу вас через озеро?

– Нет, сэр Брай, – улыбнулся Дадли, – я уже заметил, что вы так же упрямы, как и граф Сэррей. Но вот приказ регента, который передает мне власть над Инч-Магомом и Ментейтом. Посмотрите сами и вы увидите, что вам придется повиноваться моим приказаниям.

Брай прочел приказ и воскликнул:

– Клянусь святым Андреем! Я предпочел бы, чтобы мне отрубили руку, чем быть вынужденным видеть, как королева убежит. К чему ее мучили, если в конце концов уступают ее желанию? Что законно теперь, было законным и тогда, а незаконное в прежнее время осталось таковым и теперь!

– Законы хороши для обыденной, повседневной жизни, но не для политики, сэр Брай! – возразил Дадли. – Но я сейчас смягчу ваше раздражение. Регент нуждается в войсках. Поэтому велите своим стрелкам готовиться в поход и отправляйтесь с Богом. Если же вы предпочитаете следовать за графом Сэрреем, то пусть отряд поведет ваш капрал. Могу дать вам увольнительное свидетельство, так как я захватил для этого чистые бланки.

– Вот за это я готов поцеловать ваши руки! – воскликнул Брай. – Значит, я с честью выйду из этого положения. Но как же быть, граф Сэррей? Раз мы выходим в отставку, то нам следует сделать визит дамам в замке и сказать им, что не от нас зависит, если сегодня им предлагают то, что еще вчера было бы сочтено государственной изменой.

Тем временем Сэррей прочел вслух свое увольнительное свидетельство, которое гласило следующее:

«Ввиду того что сэр Роберт Говард, граф Сэррей, по представлению графа Уорвика, герцога Нортумберленда, восстановляется английским королем Эдуардом VI во всех титулах, отличиях, правах и имениях, отнятых у его рода вследствие государственной измены графа Генриха Сэррея, то мы, Джеймс Гамильтон, граф Арран и регент Шотландии, увольняем упомянутого Роберта Говарда от службы королеве Марии и настоящим указом даем ему свободный пропуск и дозволение вернуться в свое отечество каким ему заблагорассудится путем, будь то на одном из французских галиотов, находящихся в Дэмбертоне, или же шоссейными дорогами нашего государства».

Позволение уехать на французском судне заключало в себе несомненный намек, что ему разрешается проводить королеву Марию Стюарт, если он того пожелает, и что он не должен чинить никаких препятствий ее побегу. Поэтому, когда Брай сделал предложение сделать прощальный визит дамам, то Сэррей почувствовал, что ему не получить более полного нравственного удовлетворения за все неприятности, испытанные из-за вдовствующей королевы, чем если он лично объявит ей об исполнении всех ее желаний. Кроме того, его сердце шептало ему при этом, что он получит возможность увидеть Марию Сейтон.

И этот тихий шепот бурным валом кинул ему в голову всю кровь! Каким нежным и страстным аккордом боли зазвучало его сердце в ответ на эту мысль!

«Да, я хочу еще раз увидеть Марию Сейтон! – кричало все внутри Сэррея. – Я еще раз хочу заглянуть ей в глаза, чтобы набраться духа забыть ее! Свидание убьет воспоминания».

II

После того как трое мужчин обсудили все необходимое и стрелки были снаряжены в поход, чтобы навсегда покинуть Ментейт, со сторожевой башни после долгого перерыва снова зазвучали звуки рога, возвещавшего о визите в Инч-Магом и требовавшего челнока.

В Инч-Магоме все с любопытством сбежались к окнам. До обитательниц этого замка уже дошли вести о поражении армии регента, и они были готовы покинуть Инч-Магом, чтобы переселиться в более надежное убежище. Будет ли там лучше или нет – но как бы там ни было, а это было переменой, и это одно уже могло влить надежду в сердца.

Глазки Марии Сейтон тоже заблестели ярче. Все время она ждала, что Сэррей появится когда-нибудь. Сперва она надеялась на это со всей страстью любви, сознающей, что она глубоко обидела любимого человека и несправедливо отнеслась к нему, любви, готовой исправить нанесенное зло и согнать печаль с чела возлюбленного. Но шли месяцы, а Сэррей все не появлялся. Тогда в сердце Марии начинала закрадываться горечь, а все сильнее звучавшее сомнение говорило, что Роберт не любил ее, а просто играл ею и поддался минутному увлечению, чтобы завязать интрижку. С течением времени сомнение перешло в уверенность, и Мария Сейтон стала ненавидеть Сэррея.

Да, он только играл с нею! Иначе он должен был бы явиться в Инч-Магом и не мог бы так быстро позабыть ее! Сомнение все росло, и когда Мария думала о том вечере, когда Сэррей прошел в спальню вдовствующей королевы, то приходила к выводу, что любовь Сэррея узкочувственного характера.

Однако теперь, глядя, как спокойную гладь озера рассекал легкий челнок, Мария вдруг почувствовала, что ее сердце бьется беспокойнее, чем всегда.

– Нам посылают нового пажа, – сказала вдовствующая королева, пожимая плечами, – вот и все! Я не имею ни малейшего желания принять этот визит.

– Но я непременно хочу! – воскликнула Мария Стюарт. – Ведь новый паж является лишним человеком в нашем одиночестве. Авось он окажется повежливее, чем сэр Говард! Правда, бедному Сэррею пришлось перенести здесь так много неприятностей, что ему нельзя ставить в вину, если он предпочел остаться на свежем воздухе, а не сидеть здесь, в этой клетке. Пожалуйста, мама, будь полюбезнее с новым пажом!

– Я готова льстить нашему тюремщику, если ты требуешь этого от меня, – воскликнула Мария Лотарингская, – но только не сегодня, когда он приводит с собой тех других. Я не хочу видеть ни Сэррея, ни его грубого стрелка.

Мария Флеминг вышла, чтобы передать распоряжение вдовствующей королевы и принять явившихся, но в самом непродолжительном времени снова вернулась и доложила:

– Ваше величество! У этих господ, должно быть, случилось что-нибудь необыкновенное, так как они настаивают на приеме и говорят, что цель их посещения не терпит отлагательств.

– Хорошо же! – улыбнулась вдовствующая королева, и эта улыбка была полна такой злобы, что ее свита забеспокоилась, как бы страстность королевы не вызвала ее на необдуманный поступок. – Хорошо же, так пусть же они придут! Но пусть они никого, кроме себя, не винят, если прием им не понравится.

Вошли все трое – Сэррей, Дадли и Брай.

– С каких это пор, – крикнула им вдовствующая королева, – мы являемся пленными даже в нашем замке? С каких это пор регент настолько позабыл всякие приличия, что перестал даже уважать собственные покои королевы?

– Ваше величество, – ответил Сэррей, – вы ошибаетесь. Регент не заставлял нас добиваться у вас приема, которого мы у вас так настоятельно попросили. Я и Уолтер Брай оставили службу у регента, а на мое место вступает сэр Роберт Дадли.

– Сэр Роберт Дадли! – воскликнула Мария Лотарингская. – Вы не могли бы хуже зарекомендовать себя, чем теперь, когда начинаете с того, что усваиваете себе манеры вашего предшественника, который, со своей стороны, только копирует грубость этого стрелка.

– Ваше величество! – перебил ее Дадли, глубоко склоняясь пред ней. – Почтительнейше прошу вас не осуждать моих друзей, пока не дослушаете их до конца.

– А они собираются еще что-либо сказать? Уж не хотят ли они трогательно распроститься с нами? Мне кажется, что обеим сторонам одинаково нетрудно будет расставаться!..

– Мне – нет, ваше величество, – ответил Сэррей, – потому что я глубоко сожалею, что был поставлен в необходимость идти наперекор вашим планам. Я уже сказал вам, что оставил службу у регента. – Он повернулся к Марии Стюарт и, преклонив пред нею колено, продолжал: – Ваше величество! Теперь я свободен от данного слова. Когда я поступил на службу к графу Аррану, я поклялся ему, что буду защищать вас от каждого, кто бы это ни был. Если бы даже сам регент захотел заставить вас бежать, то и тогда я с такой же энергией восстал бы против этого, как и тогда, когда чужие расчеты хотели предопределить вашу судьбу. Так поверьте же моему честному слову дворянина, что я только верно и преданно исполнял свою обязанность!.. Я буду счастлив, что хоть одно сердце расстается со мною без злобы и ненависти.

Мария Стюарт улыбнулась, как и тогда, когда он преклонил пред ней колено в застенке, и неописуемая красота ее лица превратила эту улыбку в истинно ангельскую.

– Роберт Говард, – сказала она, – я верю, что вам было трудно быть тюремщиком несчастной королевы, которой не позволяют даже радоваться солнечному свету на вольном воздухе. Я верю, что в вашей груди бьется преданное, горячее сердце, и радуюсь за вас, что вы уезжаете отсюда. Не знаю – только Бог один может знать это – была ли бы я счастливее, если бы осуществились планы мамы. Но вы не могли поступить иначе, и я должна быть только благодарной вам за это и сказать, что уважаю вас за вашу преданность. Да сохранит вас Господь, и когда вы радостно помчитесь по прекрасным лесам и зеленым лугам, когда увидите радостные лица людей, то вспомните о бедной королеве, которая с радостью отдала бы свою корону только за то, чтобы поменяться судьбой с самой простой жницей! И помолитесь тогда за бедную Марию Стюарт!

В глазах королевы заблестели слезы, и ни Сэррей, ни Дадли, растроганные и увлеченные очарованием этого прекрасного ребенка, не могли дольше сдерживаться.

– За вас хоть на смерть! – воскликнул Сэррей, а Дадли обнажил меч и, бросившись на колени и с восторгом глядя на Марию Стюарт, воскликнул:

– Ваше величество! Когда-то я думал увезти вас и доставить к принцу Уэльскому, чтобы он мог возложить на ваши локоны английскую корону. Тогда Роберт Говард вышиб меня из седла, но сегодня никто не помешает вам скрыться из этих стен. Вы хотите быть свободной, и Франция простирает вам навстречу свои объятия. На коня, ваше величество, на коня! Еще сегодня ночью шотландская королева должна ускакать в Дэмбертон, где ее ждут четыре французских галиота с распущенными парусами.

– Да вы с ума сошли! – воскликнула вдовствующая королева, резко перебивая Дадли и показывая на Уолтера Брая, остававшегося немым свидетелем всей сцены.

Радость, загоревшаяся на всех лицах, вдруг застыла и сменилась ужасом и смущением. Как? Новый властитель их судеб открывает свои намерения в присутствии тех лиц, которые до сих пор шли всегда наперекор таковым, и вслух говорит о том, о чем до сих пор решались говорить только шепотом? Ведь этим он портит все! Ведь вот сейчас подойдет Уолтер Брай, чтобы арестовать его!..

Но каково же было их изумление, когда Брай подошел к Марии Лотарингской и, преклонив колено пред ней – той самой женщиной, с которой он до сих пор держался самым высокомерным, вызывающим образом, – воскликнул:

– Ваше величество! До сих пор я еще ни перед кем, кроме Бога и моего короля, не преклонял колен. Вы были мне врагом, да и останетесь таковым, потому что ненавидите во мне верного слугу вашего врага. Но, как граф Сэррей только исполнял свою обязанность, так и я в данном случае повиновался приказу. Однако теперь, когда я покончил со службой, я должен сказать вам, что мне было в высшей степени неприятно и больно служить графу Аррану. Он не смел так оскорблять вас, если не думал покончить с вами совсем; такая половинчатость никогда не нравилась мне. Теперь я свободен, и вам нечего беспокоиться, что я буду предателем из собственного удовольствия. Если шотландская королева хочет бежать, то меня ей нечего бояться: в настоящее время я – слуга только графа Сэррея.

– И в качестве такового, – воскликнул Роберт, – он будет сегодня ночью эскортировать поезд, если королева разрешит мне доказать, что отныне я признаю над собою одну только ее волю, как своей повелительницы.

– Возможно ли это? – возликовала Мария Стюарт, словно будучи опьянена открывшейся пред нею надеждой и все еще боясь, что это окажется сном. – Я могу бежать, могу быть свободной? О боже мой! Нет, нет, было бы слишком жестоко разочароваться так! Это разбило бы мне сердце! Роберт Говард, вы не умеете лгать; поклянитесь мне своей честью, что не обманете меня!

– Ваше величество, вы свободны! Это – не обман. Мы отвезем вас в Дэмбертон или умрем за вас. Клянусь вам в этом всем для меня священным! – воскликнул Дадли. – Клянусь вам в этом за себя и за своих друзей.

– Мы не сомневаемся в вас, – ответила вдовствующая королева, – но знаем подлость графа Аррана. В ваши намерения может входить увезти королеву, мою дочь, но если вы сами обмануты, тогда вы можете проливать вашу кровь с какой угодно безумной храбростью – королеве от этого не будет ни малейшей пользы. Дайте мне доказательства, что ваш план имеет хоть шансы на успех. Покажите мне французских солдат, которые защитят нас от стрелков! Покажите мне письмо от д’Эссе в доказательство того, что он ждет нас, что мы найдем в Дэмбертоне французские корабли.

– Я не могу показать вам ни письма, ни французских солдат, – возразил Дадли. – Я не могу даже выдать вам то, что дает мне непоколебимую уверенность в успехе моего плана, так как вы не должны становиться нашей сообщницей. Но я обращаюсь к шотландской королеве с вопросом, может ли она думать, что мы представляем собою троих подлых дураков, способных легкомысленно ставить на карту благо повелительницы лишь ради того, чтобы выкинуть безрассудно смелую выходку? Может ли она думать, что два дворянина и честный стрелок поручились бы своею честью, если бы дело шло только о проделке пажей, и что мне удалось бы привлечь таких сообщников, если бы у них могла бы оставаться хоть тень сомнения?

– Я один, кому не доверяет ее величество вдовствующая королева и кого она, быть может, и сейчас считает предателем, – вступил в разговор Роберт Сэррей. – Я мог бы ответить на это тем, что доставил бы все доказательства. И из них вы усмотрели бы, что сегодня бегство возможно, а завтра – немыслимо. Это было бы местью, потому что понадобилась бы целая неделя, пока я принес бы доказательства. И тогда я мог бы сказать королеве: «Вы были бы свободны, если бы ваша мать не заподозрила моей чести лишь из дикой ненависти». Я отказываюсь от такой недостойной мести, и так как я поклялся, что в любой момент буду готов пролить за королеву свою кровь, то могу и теперь во имя ее спасения заложить свою голову. Ваше величество! – обратился он к вдовствующей королеве. – У вас есть прочная сводчатая камера во дворце. Я готов быть вашим узником, чтобы у вас был заложник, если против королевы замышляется предательство.

– Нет! – воскликнула Мария Стюарт, покраснев, как огонь, и обеими руками хватая Роберта за руку. – Я верю вам, и вам не к чему отправляться в эту ужасную камеру! Мама, если после всего того ты еще можешь сомневаться, тогда я могу только пожалеть об ожесточенности твоего сердца. Но я сама лучше согласна умереть, чем сомневаться в чести этих господ. Я убегу с вами, и если нам будет угрожать предательская засада, то я приказываю вам, сэр Говард, щадить свою жизнь, так как я предпочитаю снова отправиться в заточение тому, чтобы ради меня была пролита кровь. Я доверяюсь вам и отдаюсь под вашу защиту, и тот, кто не хочет обидеть меня, должен отбросить в сторону всякое сомнение. Мария Флеминг, Мария Сейтон, хотите ли вы сопровождать меня?

Подруги детских игр окружили молодую королеву и стали целовать ее руки.

– Клянусь святым Андреем, – пробормотал Уолтер Брай, – я даже буду рад, если нам повстречается дюжина всадников. За такую королеву и умереть чистое наслаждение.

Брай, Сэррей и Дадли уехали, чтобы подготовить все необходимое для бегства. Роберт Говард не обменялся с Марией Сейтон ни единым словом, но он с горделивой радостью заметил, как она невольно покраснела, когда вдовствующая королева высказала свое обидное недоверие. И это было для него большим удовлетворением, переполнившим его сердце сладким блаженством.

– А она меня все-таки любит! – шепнул он Уолтеру Браю.

Однако тот только недовольно нахмурил брови и сказал:

– Роберт Говард! Вы мужественно боролись со своим сердцем, и я удивлялся вам, видя, что вы одержали победу над ним. Неужели же женская улыбка должна поколебать теперь то, что вы решили после зрелого размышления? Верьте мне, если бы даже вы и могли теперь любить ее всей душой, то скоро прокляли бы час, когда снова увидали ее. Мужчина не должен сомневаться в женщине, которую он любит, потому что сомнение быстро разрастается, как сорные травы, которых ничем окончательно не вывести. Там, где хоть раз закралось сомнение, надо все порывать, потому что сомнение возвращается, а тогда уже слишком поздно. Подумайте о моей Кэт! Она была невинна, но обесчещена, а позор тяготеет так же, как и сомнение. Ее вид постоянно возбуждал бы во мне сомнения в ее чистоте, и я все-таки начал бы подозревать, что она не так уже невиновна во всем происшедшем. Благо ей, если она умерла; если же старая ведьма Джил обманула меня и если Кэт еще жива, тогда благо нам обоим, что я тогда убежал. Откажитесь от предмета своей страсти, сэр Говард! Думайте, что она насмеялась над вами! Ведь страдание лучше обманчивых надежд.

– Вы правы, Уолтер, сомнения возвращаются, – пробормотал Сэррей, пожимая ему руку. – Но я все-таки скажу Марии, что любил ее так, как никогда больше не буду любить ни одну женщину!

– Ну и поступите как дурак, с позволения сказать! Она порядком-таки поиздевалась над вами, и если вы хотите, чтобы она, по крайней мере, уважала вас, так не исповедуйтесь ей, словно несчастный грешник, а обходитесь с ней гордо и холодно. Не беспокойтесь, она поймет, что это просто гордое притворство, потому что женщины с такой же достоверностью, как и сатана, знают, поймали ли они чужую душу! Для вас будет лучше оставаться на расстоянии выстрела от ее черных глаз и спрятаться за меня, как за щит, чтобы я мог целым и невредимым привезти вас в Англию, где вы забудете про привидения Инч-Магома!

– Никогда! – вздохнул Роберт так тихо, что Уолтер не расслышал этого.

Но он был даже рад, когда при обсуждении плана бегства стрелок заявил, что он с сэром Говардом поедет во главе отряда.

III

Когда стемнело, на берегу озера приготовили лошадей. Дадли переехал через озеро и перевез сначала придворных дам, потом королеву, а уже потом воспитателей королевы, которым секрет был сообщен только в самую последнюю минуту, причем им был предоставлен выбор, последовать ли за королевой во Францию или остаться здесь. Они решились на бегство, так как думали, что гнев регента обрушится на них.

Едва только все это маленькое общество собралось на берегу, как все вскочили на коней и быстрым карьером помчались прочь.

Как ликовало сердце Марии Стюарт, когда темные башни Инч-Магома стали скрываться вдали, и как жадно ее грудь вдыхала свежий воздух свободы! Когда же в ее душу прокрадывались опасения, то Дадли смехом разгонял заботы. О, если бы она могла знать, что этот самый Роберт Дадли станет когда-нибудь последней надеждой ее разбитого сердца, но уже не будет в силах спасти ее, как сегодня, что он станет причиной ненависти ее врага и убийцы, что он, любовник двух королев, предаст их обеих! О, если бы она могла знать, что готовит для нее в будущем судьба, так она не убежала бы из Инч-Магома, а может быть, и все-таки сбежала бы. Кто может знать это? Ведь Мария Стюарт была женщиной, а женщина охотно покупает себе час счастья ценою тысячи часов слез!..

За такой час и Мария Сейтон теперь заплатила бы несколькими годами своей жизни. Как сочилось кровью ее сердце, как бушевала страсть в ее груди, как боролась униженная гордость с тоской любви, когда она думала о том, что Роберт Говард даже не поздоровался с нею при ее высадке из лодки на берег! Он сидел верхом на коне, с опущенным забралом, неподвижный, вытянувшийся, словно бронзовая статуя, и казался лишь немым, холодным сторожем бегства. Едва только королева села на коня, как Сэррей повернул лошадь и поскакал вперед, и для нее, Марии Сейтон, у него не нашлось ни взгляда, ни слова, она была чужой ему.

Это было не ненавистью, а презрением. Мария еще перенесла бы ненависть, но презрение разрывало ей сердце и заставляло лицо гореть пламенем стыда. Однако как растаял тот панцирь, которым она оградилась против него, когда он сегодня опустился на колени пред королевой и с теплотой благородного сердца, со страстью и воодушевлением говорил о своей преданности ей! Это было воплощение ее грез, это был тот человек, на груди которого она могла бы с рыданием и радостью воскликнуть: «Я люблю»…

Ночной ветер гнал по полям холодные туманы, но у Марии кровь огненным ключом стремилась по жилам.

«Он не смеет так расстаться, – кричало в ней, – я должна сказать ему, что любила его и что его холодность превратила мою любовь в ненависть».

«Нет! – снова поднимался в душе Марии Сейтон другой голос. – Пусть он не торжествует! Пусть не радуется мести Марии Сейтон! Пусть не видит, что ее сердце истекает кровью!.. Твое лицо должно смеяться, даже если горе рвется криком из сердца».

Когда начало рассветать, кавалькада доехала до возвышенности, с вершины которой взорам беглецов открылось море, море, дорога к свободе!

– Море! – возликовала Мария Стюарт. В этот момент к ней подскакал Сэррей, проехавший вперед и теперь вернувшийся обратно на взмыленном коне.

– Приближается отряд всадников, ваше величество! – доложил он, глубоко склоняясь перед ней. – У них знамена с лилиями, королевскими значками Франции. Да поддержит Господь вас, ваше величество, и да благословит вас на всех путях ваших!

У Марии Стюарт от радости и растроганности выступили слезы на глазах; она не находила слов для ответа; только ее нежная ручка схватилась за панцирную перчатку Сэррея, и она всхлипывая прошептала:

– Благодарю вас, благодарю вас!

Действительно, на гору въезжали всадники французского короля. Это был блестящий рой дворян; расшитые золотом платья сверкали в утреннем солнце, копья и доспехи блестели, а знамена весело развевались по ветру. Граф Монтгомери соскочил с лошади и на коленях приветствовал невесту своего дофина, причем радостный клич свиты огласил воздух.

Роберт Сэррей отъехал в сторону и наблюдал издали, как дворяне окружили Марию Стюарт и ее дам; казалось, словно он олицетворял собою мрачные тени ее прошлого, убегающие от пышного блеска будущего. Дадли уже откланялся королеве, а Монтгомери поместился рядом с нею. Весь поезд уже пришел в движение, когда королева вдруг приостановила лошадь и, оглянувшись по сторонам, заметила одинокого всадника.

Почувствовала ли она, что еще одно слово благодарности будет для него целебным бальзамом, заподозрила ли она, как он страдал, или это было просто следствием ее ласковой сердечности, которая очаровывала всех, – но только она повернула лошадь к Сэррею и кивнула дамам, последовавшим за нею.

– Мы еще должны проститься с нашим инч-магомским тираном! – крикнула она французам. – Останьтесь там, господа! Ведь это – расставание с родиной, которое выразится в благодарственных словах этому человеку! – С этими словами она подскакала к Сэррею, сняла с груди бант и, подав ему его, взволнованно сказала: – Я – очень бедная королева; я ничего не могу подарить вам ценного, чтобы отблагодарить за верность, но этим бантом я даю вам знак моей благодарности и уважения, которым вам обязана Мария Стюарт. Вы, мои дамы, сделайте то же самое и одарите нашего храброго инчмагомского пажа знаками, приличествующими смелому рыцарю.

Дамы повиновались. Только одна Мария Сейтон замешкалась, но вдруг, словно стыдясь своего смущения, сорвала с себя бант и подала его Роберту с принужденной улыбкой.

– Я ваша должница, – сказала она, – потому что вы одержали победу и с честью взяли верх над хитростью и коварством.

Ее смех прозвучал как-то глухо и голос дрожал. Когда Роберт взглянул на нее, то увидел, что ее глаза полны слез.

– Леди Сейтон, – шепнул он, – я беру этот бант как знак вашего прощения.

Остальные дамы уже отъехали и последовали за королевой.

– Роберт Сэррей, – ответила Мария Сейтон, и ее лицо стало белее снега. – Вы причинили мне очень много горя, когда так позорно отвернулись от меня, но эти слова снова примиряют нас. Ах, зачем вы не сказали мне этого тогда!

Взгляд, которым она сопровождала эти слова, упал в сердце Сэррея, словно поджигающая искра.

– Мария! – воскликнул он.

Но Мария Сейтон ответила ему скорбной улыбкой и, сказав: «Прощайте навсегда!» – погнала лошадь и в несколько секунд уже скрылась в пестрых рядах французских кавалеров.

– Навсегда! – пробормотал Сэррей и почувствовал себя так, словно прощался со своей юностью.

Глава 9. Пророчество

I

Не говоря ни слова, Сэррей, Дадли и Брай оставались на высоком холме, пока на главной мачте галиота не взвился рядом с боевой орифламмой Франции королевский штандарт Шотландии, и это возвестило им, что Мария Стюарт вступила на французскую землю. Они словно сговорились дождаться этого важного по своим возможным последствиям момента и, когда ветер надул паруса и корабль понесся по волнам в открытое море, с молчаливым, скорбным сочувствием посмотрели друг на друга, как друзья, которые пожимают друг другу руки после прощания с любимым родственником.

– Бедная Шотландия! – буркнул Уолтер Брай. – Кажется, что от тебя улетает твой ангел-покровитель! Горе стране, из которой этот ангел должен бежать в силу того, что она не способна укрыть его!

– Скажите лучше: позор нам, что мы допустили ее бежать! – воскликнул Дадли. – Сэр Говард, у меня такое чувство, словно я виноват в государственной измене. Если бы я видел королеву раньше и не дал Монтгомери слова, то, клянусь Богом, я не отдал бы этой добычи французам.

– Она не виновата в той крови, которая пролилась из-за нее, – возразил Сэррей, – но, как истинные англичане, мы можем только радоваться, что яблоко раздора между Англией и Шотландией плывет теперь по морю.

– Вы так думаете? – улыбнулся Брай, пожимая плечами. – Неужели вы предполагаете, что король Генрих Восьмой начал эту войну из-за ребенка? Полноте, ему просто нужно было приданое нашей королевы, а сама она как невеста шла только в придачу. Сэр Дадли, я помог вам увезти королеву, потому что мое сердце было тронуто тем, что этот милый ребенок должен так жалко влачить свою юность в мрачном замке. Но не думайте, что я поверил вашему деду; он – англичанин и только несколько иначе подходит к вопросу, чем Генрих Восьмой. Шотландская королева стала теперь французской принцессой, а Франция – враг Англии. Лорд Уорвик скажет, что с того момента, как королева Мария Стюарт вступила на французскую почву, она потеряла права на корону, и таким образом Шотландия, как страна без властителя, попадет в руки Англии. Английская жадность просто избирает другой путь. Лисица изобрела другие средства. Но я не хочу оскорблять вас; я говорю просто то, что думаю, и говорю все это без всякого гнева. Лучше, чтобы англичане властвовали в Шотландии, чем нам подчиняться Дугласам.

– Черт возьми! – воскликнул Дадли. – Так, значит, мы с вами – друзья, и, быть может, я когда-нибудь еще раздобуду из Франции эту прекрасную добычу. Сэррей, я завидую дару, полученному вами от королевы, и еще более тому, что она рассказывала мне про вас. Не смотрите так мрачно! Английский штандарт развевается в Кале и, быть может, вскоре взовьется и над Парижем. Тогда мы утащим у дофина его прекрасную добычу, а вы возьмете себе Марию Сейтон…

– Дадли! – перебил его Говард. – Если вы любите меня, то не называйте в моем присутствии этого имени.

– Я очень люблю вас, Говард, как друга, которому можно удивляться и завидовать и которого каждый должен любить, если не хочет ненавидеть его от стыда, что он лучше. Но знаете ли, что рассказала мне королева? По ее мнению, вам следовало бы схватить ту, которую я не смею называть по имени, взвалить ее на лошадь и умчаться с нею!

– Довольно, сэр Дадли, я уже не прошу, а требую от вас, чтобы вы перестали говорить об этом!..

– Да упасет меня Бог сердить вас! Замолкаю и преклоняюсь. Я именно и не могу понять, как вы можете оставаться таким спокойным. Я, будучи на вашем месте, стал бы неистовствовать, волноваться, кипеть, отчаиваться, но не мог бы до такой степени подчинить рассудочности движения сердца. В вас чувствуется что-то шотландское, Говард; вы больше наклонны к мечтательности, я же больше склоняюсь к радостной любви и дивному легкомыслию. Но куда же мы едем? Ведь эта дорога не ведет к границе! Вы с ума сошли, Брай?.. Ведь это – дорога в Эдинбург!

Дадли и Сэррей следовали за Браем, не обращая внимания на дорогу, по которой он поехал. Только теперь они заметили, что он избрал путь, который вел к шотландской столице.

– Мы сделаем очень небольшой крюк, – ответил Брай, – и если вы действительно друзья мне, то дадите мне возможность перед тем, как покинуть Шотландию, исполнить священную обязанность.

– Отлично, сэр Брай, – произнес Дадли. – Но что это за таинственное приключение?

– В нем нет ничего, что могло бы возбудить ваше любопытство, сэр Дадли.

– Хо-хо, сэр Брай! – воскликнул тот. – Мне очень хочется стать вам таким же добрым другом, как и Роберт Говард, потому что из-за вашей мрачной физиономии улыбается честное сердце. Не отвергайте меня только из-за того, что я охотно купаюсь в солнечных лучах; я смеюсь даже и черту в лицо, а тот, кому я протянул руку, может быть уверен в ней до конца своих дней.

– Я верю, верю вам, и хоть вы и являетесь нарядным дворянчиком, зато ваш кулак и в шелковой перчатке доказывает, что кости у вас железные. Но я сейчас не ищу приключения; пусть сэр Говард расскажет вам, в чем тут дело, а я не могу.

Сказав это, Брай снова выехал вперед, а когда Сэррей рассказал Дадли, как они спасли Кэт от папистского столба, как дугласовские всадники свалились в пропасть, то у Дадли стало тепло на сердце и его лицо просияло.

– Клянусь святым Георгом! – воскликнул он. – Я отдал бы год своей жизни, чтобы быть с вами тогда! Но где же эта несчастная?

– Уолтер оставил ее полумертвой, отдав старой колдунье приказание похоронить Кэт.

– Что это значит – «полумертвой», «похоронить»?

– Старуха говорила, что Кэт умрет, так как иначе Уолтер убил бы Кэт.

– В неистовстве бешенства?

– Уолтер совсем не так страстен, как вы думаете. Именно тогда, когда в нем кипит целая буря чувств, он с виду кажется спокойным. Это характер, словно скованный из железа и стали. Он хотел убить Кэт, как убил какой-то отмеченный в истории римлянин свою обесчещенную дочь. Колдунья обманула Брая, потому что когда он пришел снова, чтобы увидать могилу Кэт, то она не могла показать ему таковую. Может быть, она рассчитывала обрадовать его этим, но он только мрачно посмотрел на нее и сказал: «Кэт умерла. Женщина, которую я любил, не может желать жить после того, как ее обесчестили, а если дело обстоит иначе, то пусть она остережется встречаться со мной. Значит, она была виновата, и я был дураком, что спас ее от позорного столба». Вы видите, – заключил Сэррей, – что боль воспоминаний не смягчила Брая, и я готов побиться о заклад, что сегодня он собирается навестить старуху только для того, чтобы убедиться, не живет ли с ней Кэт.

– И чтобы убить ее в этом случае?

Сэррей повел плечами и ответил:

– Это известно лишь Богу!

– И вы не помешаете убийству?

– Уолтер – мой друг, а я даже и у постороннего не вмешался бы в такой вопрос, который надлежит разрешить одному в зависимости от своего сердца и чести. Убивает ли он вероломную женщину или опозоренную невесту – все равно; это – вопрос его чести, которую он дочиста омывает кровью, и тут никто не вправе ни давать советы, ни мешать, ни способствовать.

– Прокляни меня Бог! Вы оба так мрачны в своей любви! – воскликнул Дадли. – Мою честь не способно запятнать ничто, кроме моих собственных поступков, а тем менее – женщина. Я так рассуждаю и пою:

О, как весело любить,

Как приятно верным быть:

Пусть сегодня мы сошлись,

Завтра ж снова разошлись!

– Ну и да будет вам благо, если вы всегда будете иметь возможность напевать эту песенку, – засмеялся Сэррей. – Хоть вы и не узнаете никогда, каким блаженством может любовь наполнить жизнь, зато никогда и не испытаете, какую боль причиняют разочарование и измена любви.

II

Только с наступлением темноты путешественники добрались до намеченной ими цели. Но напрасно Уолтер подавал условленный знак во дворе развалившегося аббатства, – ничто не отзывалось на бряцанье железа.

– Проклятье! – буркнул он. – Не слышит эта старая ведьма, что ли, или ее утащили, чтобы кинуть в воду?

– Я посоветовал бы, – шепнул Дадли, – отыскать какую-нибудь харчевню, так как здесь становится не по себе.

С этими словами он показал на освещенную лунным светом стену, на которой ясно вырисовывалась тень какой-то фигуры, хотя во дворе и не было ни единого человеческого существа, кроме трех всадников.

– Где же ты, ведьма? Чтобы тебя все черти взяли! – крикнул Брай. – Что ты дурачить меня, что ли, хочешь?

Тень исчезла, но сквозь развалившиеся ворота скользнула какая-то фигура. Лошади заволновались.

– Стой, кто бы ты ни был, черт или человек! – крикнул Брай, выхватывая пистолет.

Ответом было тихое хихиканье, и какая-то темная фигура понеслась черной тенью над болотами. Уолтер выстрелил, но вслед за треском выстрела раздался иронический, хриплый смех, послышавшийся как раз сзади всадников, в то время как темная фигура исчезла в болотах.

Все три всадника испуганно вздрогнули – так жутко звучал этот смех, так необъяснимо было это видение, потому что, когда они оглянулись, сзади них никого не оказалось.

– Да охранит нас Пресвятая Дева! – осенил себя крестным знамением Дадли. – Сэр Уолтер, не дразните дьявола!

– Клянусь святым Андреем, – буркнул тот, – вы правы; но пусть у меня отсохнет рука, если я когда-нибудь снова сжалюсь над ведьмой!

С этими словами он повернул лошадь назад. Вдруг сзади него послышался голос, позвавший его:

– Уолтер Брай!

Он вздрогнул, так как это был голос Кэт.

– Пусть малодушно бежит тот, кто хочет, – заскрежетал Брай зубами, – я расследую, в чем здесь дело, и пусть меня черт заберет, если нас не дурачат женщины.

С этими словами он соскочил с коня и привязал его к камню, затем собрал валежник и зажег его.

Сэррей тоже соскочил с лошади, чтобы помочь Уолтеру; Дадли последовал его примеру. Он был бледен от испуга, но стыд поборол в нем страх.

В несколько минут огонь ярко загорелся, но в тот же момент откуда-то сверху упал тяжелый камень, брошенный так ловко среди троих мужчин, что, не задев никого из них, потушил огонь.

– Волшебство! – задрожал Дадли, да и его спутники тоже были страшно перепуганы, так как кругом все еще не было никого видно.

Вдруг в этот момент раздался голос:

– Берегитесь! Бледная смерть поразит каждую руку, которая осмелится зажигать огонь там, где горело священное пламя! Почему вы не просите, Уолтер Брай, вместо того чтобы грозить? Кто ищет совета, тот должен придерживать язык, а ищущий помощи должен уметь склонять голову. Та, которую вы ищете, уже не живет более среди живых, ее душа витает в пространстве и терзает совесть убийц.

– О ком вы говорите? – крикнул Брай. – Где вы? Покажитесь и не бойтесь! Где старуха Джил?

– Отыщите золу, которую палачи развеяли на все четыре стороны, и тогда вы найдете ее.

– Значит, она умерла? Какой же негодяй предал ее?

– Тот самый парень, который причинил вам столько горя.

– Вы лжете! – возразил Брай. – Она здесь и Екатерина тоже; я слышал ее голос.

– Ее голос ты должен услыхать еще раз, Уолтер Брай! – послышался мягкий голос Екатерины, но на этот раз Уолтер заметил, что это просто стараются подделаться под ее интонацию. – Она говорит с тобой моими устами; не преследуй мертвецов! Да, – продолжал голос, ставший опять старчески-хриплым, – ты не должен убивать того, кого охраняют духи. Они утащили на горящих облаках ту женщину, которую ты ищешь. Но не ворчи, Уолтер Брай! Настанет время, когда ты узнаешь, что мы воздаем ненавистью за ненависть и благородством за любовь. Твоя рука спасла одну из наших от смерти и позора – этого мы тебе никогда не забудем!

– Так скажите же мне, где девка, или я прокляну день, когда сжалился над ведьмой! – крикнул Брай.

– Проклинай или благословляй!.. Что значит проклятие – проклятому, благословение – презираемому? Ты, Брай, найдешь свою Екатерину, когда не будешь думать о ней, и в такое время, когда ты этого не ожидаешь. И тогда ты возликуешь, что твой кинжал не поразил ее. Неужели ты хочешь быть умнее тех, которые смотрят в будущее?

– Я готов верить и повиноваться тебе, – ответил Уолтер, – но сначала должен убедиться, что здесь не кроется обмана или глумления над легковерным. Покажись и не разыгрывай из себя духа! Если ты обладаешь достаточной властью, чтобы поразить даже вооруженного, то чего же ты прячешься? Покажи мне твою фигуру и впусти меня в твое подземелье, чтобы я мог убедиться, действительно ли там живет другая женщина, а не та, которую я ищу, и нет ли там Екатерины. Если ты не захочешь сделать это, то я останусь здесь до утра; и тогда я уже откопаю тебя, клянусь своей головой!

– Уолтер Брай, – ответил голос, – ты не прав, угрожая мне. Пока наступит день, я могу десять раз уничтожить тебя. Достаточно одного слова, чтобы поднялись зловредные пары, которые высушат твое тело и заставят твои колени подогнуться! Достаточно одного звука, и на твою голову свалится тяжелый камень, или отравленная стрела вонзится в твою грудь. Берегись раздражать духов, которые могущественнее тебя!

– Вот она! – крикнул Брай и бросился вперед, но его нога подвернулась, и он так несчастливо упал, что не мог больше встать.

Сэррей и Дадли подумали, что его бросила наземь какая-то сверхъестественная сила. Первый перекрестился, а второй бросился бежать.

– Останьтесь! – раздался вдруг около него голос, и из темноты словно по волшебству появилась старуха. – Случилось несчастье, а вы хотите бросить друзей? Помогите мне и не бойтесь!.. Его просто оглушило, он очнется.

Голос старухи выдал внутреннее беспокойство. От боязни или участия, но в ее голосе уже не было прежних иронических ноток. Ужас Сэррея и страх Дадли сразу пропали.

Старуха открыла потайную дверь, а Сэррей с помощью Дадли поднял Уолтера; при свете, показавшемся из подземелья, Роберт увидал, что обитательницей подземелья теперь является другая женщина, а не та, которую он видел в первый раз. Уолтера положили на ложе из мха, старуха распустила набедренники и панцирь и, ощупывая его тело, спросила:

– Где у вас болит?

– В ноге; кажется, я сломал себе правую ногу, – ответил Брай. – Но кто вы такая?

Старуха ощупала ногу, достала бутылочку из угла и стала втирать в ногу ее содержимое, причем сказала:

– Нога не сломана, а только вывихнута, и если вы отдохнете несколько часов, то будете в состоянии завтра утром бодрым и свежим сесть в седло. Почему вы так неосторожны? Ведь вы могли сломать себе шею в этом тяжелом панцире!

Старуха произнесла все это почти ласковым голосом, и выражение сердечного участия странно противоречило отвратительному уродству черт ее лица. Казалось, словно нищета и порок расцветили это лицо красками мрачных страстей; из-под широкого лба выглядывали маленькие хитрые глаза, беззубый рот был крепко стиснут, скулы выступали наружу, а кожа, на которой годы и нищета вдавили глубокие морщины, была желта и похожа на пергамент.

– Да, да, смотрите на меня, – сказала она с неприятным смешком. – Я не тетушка Джил, но вы не хотели этому верить. Теперь вы, на свое несчастье, исполнили то, что хотели. Ну, похоже, что я укрываю молодую девку?

– Здесь все-таки лучше, чем там, в тумане, – улыбнулся Сэррей. – Но ваш огонь погас и очаг пуст. Если у вас имеется под рукой валежник, то я помогу вам развести огонь, у которого мы могли бы погреться.

– Вот как? Так вы думаете, что я дам вам убежище на всю ночь?

– Так или иначе, но мы здесь, и для вас было бы большим позором, если бы вы выгнали нас теперь на улицу.

– Было бы позором, говорите вы? А я думаю, что было бы умно, если бы я сварила для вас такое питье, от которого вы заснули бы, чтобы никогда не просыпаться, чтобы вы не могли выдать ведьму, как это сделал подлый лэрд!

– Что же, варите свой напиток, я не испугаюсь его, – воскликнул Сэррей, – потому что вы лучше, чем хотите казаться! А если вы на самом деле прозорливая женщина, то должны бы читать в наших сердцах, что мы не таим никаких злых умыслов.

Взоры маленьких глаз старухи впились в Сэррея; она вдруг схватила его за руку и, посмотрев на нее, пробормотала:

– Это правда, вы никого не выдадите, кроме себя самого. Вы честный и порядочный человек и умрете только потому, что вы таковы. Берегитесь собственного сердца! Благодарность ввергнет вас в несчастье, а ваш лучший друг предаст вас, чтобы спасти себя самого!

Дадли с любопытством подошел ближе, чтобы послушать, что говорит старуха; вдруг ее взор упал на него, и она, с угрозой подняв кверху костлявую руку, воскликнула хриплым голосом:

– Вы хотите узнать свою судьбу, а в душе смеетесь над моими словами! Говорю вам, ваша надменность послужит причиной многих слез и покроет ваше имя позором. Вы будете домогаться короны и ради этого предадите то, что будет вам дороже всего; вы будете рыдать над гробом той, которую вы убьете, вы будете разбивать сердца. Но месть близка, а также и позор! Ступайте… ступайте… у вас холодное сердце и горячая кровь, смазливое лицо, но обман на уме!

У Дадли вся кровь бросилась в голову.

– Вы лжете! – крикнул он. – Я лучше умру, чем переживу позор или предам кого бы то ни было!

Старуха покачала головой.

– Разве можно помешать тому, что написано на звездах и что судьба запечатлела в чертах человека? Мне кажется, будто я вижу морские волны и слышу, как они шумят. Она несется по волнам, но буря относит обратно то, что убежало с ветром. Берегитесь той, которую вы хотите спасти и которая окажет роковое влияние на судьбы вас обоих: вы будете идти рука об руку, пока ревность не разъединит сердца; я вижу, один из вас истекает кровью, а другой захлебывается в крови. Берегитесь друг друга, берегитесь каждый любви другого! – С этими словами старуха оттолкнула от себя руку Сэррея и снова обратилась к Уолтеру Браю.

– Она предсказывает нам, что мы станем соперниками, – шепнул Дадли Сэррею. – Давайте посрамим предсказания старухи и поклянемся друг другу, что каждый из нас заранее отказывается от той женщины, которую полюбит другой.

– Я верю твоему сердцу больше, чем предсказаниям старой бабы! – возразил Сэррей и пожал руку другу.

Но, как тихо ни произнес он эти слова, старуха услыхала их и рассмеялась с такой горькой иронией, что оба молодых человека вздрогнули от смутных предчувствий. Сейчас же вслед за этим она вышла из подземелья, и послышался протяжный свист.

Когда старуха вернулась, то была не одна; за ней следом шел мальчик с всклокоченными волосами, горбом и злыми глазами. Это маленькое гибкое существо скользнуло мимо посетителей, словно боясь встретить их взоры.

– Разведи огонь и приготовь нам поесть, Филли! – сказала старуха. – Да поторопись, у нас сегодня знатные гости!

Маленький горбун запрыгал вокруг очага, и вскоре там загорелось жаркое пламя и по помещению разнесся приятный аромат кореньев и жареного мяса.

– Жаркое? – воскликнул Дадли. – Бабушка, это очень приятная неожиданность. Ваш Филли, вероятно, является в одно и то же время вашим поваром и поставщиком дичи?

– Он ловит дичь руками на болотах; хотела бы я видеть такого коня, который перегнал бы его!

– Ну что же, – сказал Дадли, подходя к очагу и похлопывая горбуна по плечу, – если тебе когда-нибудь надоест жизнь в этой трущобе, тогда приходи в Уорвик-кастл. Роберт Дадли даст тебе красивую одежду и сделает тебя своим скороходом.

– Вот это называется благодарностью! – вздохнула старуха. – Взять и переманить у меня ребенка, который является последней опорой моей старости! Но так уже идет все на свете, – богатые берут у бедных последнее и оставляют им только право проклинать.

– Я совсем не имел в виду этого, – возразил Дадли. – Если и вы тоже придете в Уорвик-кастл, то и для вас найдется там кусок жаркого и кровать.

– Я приду и напомню вам о вашем слове! Я приду, когда ваш отец положит голову на плаху, когда запылают костры и вы будете желать, чтобы ваши ноги могли унести вас так же быстро, как и урода Филли.

– Как вам не стыдно! – воскликнул Дадли. – Вы сыплете проклятиями за то, что вам хотят помочь. Что вам сделал мой отец или я, что вы желаете нам столько зла?

– Разве я желаю того, что вижу начертанным в будущем? Если бы будущее зависело от моих желаний, то вы были бы теперь не здесь, а в моем доме в Эдинбурге, а город скорее сам сгорел бы, чем разгорелся бы костер моей родственницы Джил. Спросите Бэкли, хотела ли я, чтобы меня стегали кнутом и окунали в воду – ха-ха!.. Но очередь дойдет и до лэрдов и лордов, а потом и до королев или королей! И словно горный поток польется кровь, а ведьмы тогда запляшут и запоют от радости.

– Женщина, перестань! – перебил ее Уолтер. – Лучше скажи мне, куда скрылся негодяй Бэкли. Ты знаешь это!

– Ты найдешь его, Уолтер, и найдешь раньше, чем хотел бы, и позднее, чем это могло помочь тебе!

– Скажи только где и оставь свою непонятную манеру говорить.

– Где? Разве у пространства имеются границы и местности? – промолвила старуха. – Я говорю то, что вижу в откровении духа, но не могу давать отчет в своих словах. Если бы я могла сделать это, то была бы достаточно умна и молчала бы. Но неведомая сила заставляет меня говорить. Если бы я умела лгать и говорить людям одни приятные вещи, тогда меня не стали бы преследовать и гнать. Но именно потому, что я говорила то, что невольно набегало на мои уста, они и стали преследовать меня, словно я накликала на них то несчастье, которое было предначертано в веках.

Старуха сказала это скорбно-жалобным тоном, и воспоминание о преследовании за колдовство, которое пришлось пережить ей, наполнило слушателей ужасом. В те времена было достаточно как большого, так и самого маленького, чтобы подвергнуться обвинению в колдовстве. Поводом для этого могло служить все – как красота, так и уродство, как добродетельная, так и развратная жизнь, один взгляд, одно движение. Здесь обвинением служило приготовление любовного напитка, там – другого волшебного средства, в третьем случае дурной взгляд навлек несчастье. Вспыхивала где-нибудь эпидемия, – в этом были виноваты ведьмы; начинал свирепствовать скотский падеж, происходил неурожай, падал град или происходили пожары или засухи, давала ли корова плохое молоко, оставалась ли бесплодной какая-нибудь женщина или на свет рождался урод – во всем этом было виновато колдовство. Если у какой-либо женщины находили кости крота или филина или в руках у нее были коренья – она была ведьмой. Если женщина редко ходила в церковь, то она была ведьмой, если ходила слишком часто – это тоже вызывало подозрения. Если у нее были красные или косые глаза, если она любила кошек, то это тоже обличало в ней ведьму. Дочь ведьмы была ведьминым отродьем, сын – чертенком. Сомневался ли кто-нибудь в колдовстве – он был еретиком или колдуном. Ну и на костер всех их! Суд был очень короток. Спрашивали, верит ли обвиняемая в колдовство. Если она говорила «нет», значит, была виновата, если говорила «да», значит, знала о колдовстве больше, чем хотела показать. Обвиняемую заковывали в цепи и тысячами мучений вынуждали на «добровольное» сознание. Ей не давали спать, давали соленые кушанья, лишали воды и в конце концов производили испытания иголками. Последнее заключалось в том, что обвиняемую раздевали донага и искали ведьмину отметину. Если на теле находили родимое пятно или знак, тогда в это пятно втыкали иголку. Если после укола кровь не шла, то пытаемая признавалась ведьмой, если же кровь шла, то это ничего не значило и не доказывало невиновности, так как черт мог заставить идти кровь из сатанинской отметины. И тогда переходили к пыткам. На руки несчастной надевали испанские рукавицы и завинчивали их до тех пор, пока кровь не брызгала из-под ногтей, или же надевали испанские сапоги – деревянные колодки, которые завинчивались до того, что кости ломались. Было еще и другое средство, называвшееся «шпигованным зайцем». Обвиняемую раздевали донага и катали по мосту, усеянному гвоздями, пока она не сознавалась во всем. Чарлз Винтер приводит нижеследующий протокол пыток женщины, заподозренной в колдовстве.

1. Палач связал преступнице руки и вздел на дыбу, причем стал завинчивать в колодки разные части тела, и делал это с такой силой, что у нее могло лопнуть сердце.

2. Так как, несмотря на подобную пытку, обвиняемая не сознавалась сейчас же ни в чем, то пытку повторили снова; палач снова связал ей руки, обрезал волосы и снова вздел на дыбу, поливая голову спиртом.

3. Палач жег серу под мышками и на шее.

4. Палач вывернул руки и таким образом вздергивал на дыбу.

5. На вздымание и спускание с дыбы ушло целых четыре часа, пока судьи не отправились завтракать.

6. Когда они снова вернулись, то палач притянул обвиняемой ноги и руки к спине.

7. Налил на спину спирту и зажег.

8. Затем привязал к спине тяжелый груз и снова вздернул на дыбу.

9. После этого снова обвиняемую положили и катали по гвоздям.

10. Под спину ей подсунули нестроганую доску с гвоздями и снова вздернули.

11. Палач связал ей ноги, привязал к ногам груз в пятьдесят фунтов и снова вздернул, так что думали, что обвиняемая не выдержит, умрет и у нее разорвется сердце.

12. Она не умерла; поэтому палач снова развязал ей ноги и завинтил их в колодки так, что у нее брызнула кровь из пальцев.

13. Затем снова стали завинчивать все части ее тела.

14. Палач приступил к третьей пытке, но сначала усадил обвиняемую на скамью. Когда она надела рубашку, он сказал ей: «Я беру тебя не на день, и не на два, и не на три, и не на неделю, не на месяц, и не на полгода или целый год, а буду пытать тебя всю жизнь, сколько у тебя хватит сил. Если же ты собираешься дать себя замучить насмерть, но не хочешь признаться, то будешь в конце концов сожжена живой».

15. Палач схватил обвиняемую руками за язык и тянул до тех пор, пока она не могла больше дышать.

16. Стегал ее плеткой по бедрам.

17. Посадил ее в колодку, в которой она просидела шесть часов.

18. Избил до полусмерти плеткой, чем окончился первый день.

19. Когда на другой день снова явились судьи, началась четвертая пытка: обвиняемой завинтили в колодки все части тела, и она просидела таким образом шесть часов.

Если и после таких пыток обвиняемая не сознавалась, то ее отпускали на свободу совершенной калекой, если же от боли она сознавалась, то ее сжигали на костре.

Счастливее были те, которые становились жертвой народной ярости или народного суда. Их либо сейчас же сжигали, либо окунали в воду, так что потом они могли влачить свои дни в одиночестве и в стороне от остальных людей.

Можно ли было ставить в вину такой несчастной, если она проклинала людей, из суеверия прибегавших за ее помощью и мучивших ее, если средство оказывалось недействительным?

III

Обитательница подземелья в аббатстве, старуха Хью, накормила гостей и стала рассказывать:

– Была ночь. Я сидела в своей комнате; вдруг в дверь постучались. Я подумала, что это какой-нибудь больной, который пришел за лекарством, и отодвинула железный засов. Но дверь раскрылась, и вошел лэрд Бэкли с всадниками.

– Так вы уже знали его? – воскликнул Брай.

– Да, я знала его, так как мне про него рассказывала моя родственница Джил, когда я увидала у нее бледную хорошенькую девушку.

– Значит, Кэт жива? Ведьма обманула меня! Дальше!

– Я иногда приносила ей платье и припасы, – продолжала Хью, – за что получала от нее коренья, которые она собирала. Когда я была там в последний раз, то увидала там хорошенькую крестницу хозяина трактира «Красный Дуглас», про которую люди болтали, будто она была в связи с дьяволом и будто именно дьявол и утащил ее от папистского столба. Кроме того, родственница рассказала мне также и о вас, Брай, и прибавила, что в случае, если вам понадобится помощь и вы обратитесь за нею к нам, детям ночи, то пусть проклятие поразит ту, которая откажет ему в этой помощи. Я не знала вас, Уолтер Брай, да и Кэт была мне чужой, но я лучше дала бы себя разрубить в куски, чем выдать лэрду Бэкли сведения о том, куда вы отвезли несчастную девушку.

– Он спрашивал вас об этом? Но откуда он знал, что вы знакомы с Джил?

– Я умею приготовлять целебные напитки, и люди считали меня ведьмой. А ведь они думают, что одна ведьма должна знать другую. Я стала отнекиваться, но Бэкли приказал связать меня, заткнуть мне рот и взвалить на лошадь. Затем его люди ускакали со мной, привезли меня в какой-то замок, где бросили в погреб. Здесь принялись стегать меня плетьми, пока от боли я не обещалась провести этих мучителей к месту нахождения Кэт. В следующую ночь меня доставили к берегу озера, откуда я должна была провести их в аббатство к Джил. Я пошла впереди всадников, они же с пистолетами в руках грозились, что убьют меня, если я попробую убежать от них. Но их угрозы нисколько не страшили меня, так как предо мной было болото и туман был очень густ. Я довела их до места, где перекрещиваются рвы аббатства, и скрылась в ольховых кустах. Всадники стали стрелять, но не попали в меня. Пока же они блуждали среди рвов и тонули с лошадьми в болоте, я кинулась к аббатству, чтобы предупредить мою родственницу Джил и Кэт. Но до Джил уже дошли слухи о том, что ее ищут всадники, поэтому она поручила Кэт какому-то страннику, обещавшему проводить ее за горы. Я советовала Джил бежать, но она отвечала, что во сне получила предсказание о близости смерти, да и вообще утомлена жизнью. Я предоставила ее своей судьбе и окольными путями вернулась в город, чтобы спасти свои пожитки. Но чернь уже разгромила мой дом, так как люди уверяли, будто меня схватил черт. Я несколько дней блуждала по лесу, пока не узнала, что дугласовцы поймали мою родственницу Джил и сожгли ее. С тех пор я поселилась здесь и проклинаю людей.

– Ужасно! – пробормотал Сэррей. – Но скажите мне, разве вы не боитесь, что всадники или народ могут когда-нибудь заявиться сюда, чтобы узнать, не поселилась ли здесь другая ведьма?

– Они уже попробовали сделать это, – хрипло рассмеялась старуха, – они явились с дерзкими песенками и надменными улыбками, а потом бросились бежать так, словно за ними гналась сама чума. Они сделали меня ведьмой, так я доказала им, что умею колдовать. Существует такая смесь, которая дает ядовитые пары, как только зажигают ее. Я вырыла на дворе четыре ямы, наполнила их этой смесью, соединила серной веревкой и снова закопала. Когда пришли мои преследователи, то из подземелья я крикнула им: «Вам нужно бабушку Джил? У меня в гостях черт, который приглашает вас разделить с ним компанию!» С этими словами я подожгла нить. Поднялся отравленный дым, и шестеро из преследователей попадали, словно мухи, а остальные бросились бежать. С тех пор они думают, что душа сожженной ведьмы поселилась вместе с чертом в этих местах, и сюда никто не осмеливается подойти, кроме тех, кого нужда заставляет искать помощи хотя бы у самого черта.

– Что сталось с этими шестерыми, которые упали здесь? Они умерли?

– Нет, но они стали искалеченными на всю жизнь, так как яд выел у них мозг из костей. Их эдинбургские родственники явились сюда целой процессией, с кадильницами и иконами, чтобы забрать их. Но этих шестерых народ в конце концов все-таки сжег, так как решил, что в их тела вселился черт.

– Но скажите мне, откуда у вас этот парнишка? – спросил Брай.

– Вам какое дело! – воскликнула Хью. – Разве я спрашиваю, кто такие ваши друзья?

– Да, но вы умолчали еще кое о чем, а я не буду вам благодарен, пока вы не скажете мне этого. Где Бэкли?

– Так спрашивайте вот этого! – огрызнулась старуха, внезапно показывая на Дадли, который смущенно покраснел.

– А, вы знаете это, сэр? – крикнул Уолтер, и его глаза заметали пламя. – Да, да, теперь я вспоминаю, что и в первый раз вы вместе с ним явились в Ментейт!

– Уолтер Брай, – возразил Дадли, – эта женщина права, предостерегая вас от разыскивания Бэкли. Но меня все-таки не спрашивайте, потому что мой язык связан клятвой.

– А! – заскрипел зубами Уолтер Брай, хватаясь за меч. – Так если не его самого, мне, по крайней мере, удалось найти одного из приятелей негодяя!

– Стой! – крикнул Сэррей и бросился между ними. – Не надо ссоры, Уолтер. Скажите ему, сэр Дадли, что вы не можете быть другом такому негодяю, как Бэкли. Если же вы не в состоянии сказать это, тогда лучше берите свою лошадь и поезжайте другой дорогой.

– Вы оба ошибаетесь! – ответил Дадли. – Как не из дружбы к Бэкли промолчал я в первый раз, так и теперь не скажу из боязни меча Уолтера. Я поклялся третьему лицу хранить эту тайну и потому не смею назвать место, где скрывается Бэкли. Но настанет время, когда мое слово уже не будет больше связывать меня, и тогда, если сэр Уолтер не хочет внимать предупреждению, я сам отведу его туда, где находится лэрд Бэкли, и сам помогу ему, насколько это будет в моих силах.

– Я ловлю вас на слове, и пусть ваша честь будет мне порукой в том, что вы его сдержите! – произнес Уолтер Брай, протягивая Дадли руку, которую тот пожал не без внутреннего трепета.

На следующее утро всадники поскакали дальше, щедро одарив старуху.

Глава 10. Двойная измена

I

Мы снова поведем читателя в Лондон ко двору. Корону носил мальчик Эдуард VI, а страной правил от его имени старый Уорвик, герцог Нортумберленд. Чарлз Килдар правил Ирландией в качестве вице-короля, но его дочь, несчастная невеста убитого Сэррея, осталась статс-дамой принцессы Елизаветы.

Прошло несколько лет с тех пор, как шотландская королева Мария Стюарт бежала во Францию. Прибыв в Лондон, Роберт Сэррей отправился к Уорвику, чтобы поблагодарить его, а затем вместе с Уолтером Браем уехал в свой родовой замок, причем, расставаясь с ними, Роберт Дадли еще раз повторил свое обещание относительно Бэкли. Последний был ближе от них, чем они могли думать. С того момента, когда Бэкли отправился в английский лагерь и предложил свои услуги увезти Марию Стюарт из Инч-Магома, он отдался в руки Уорвика. Когда же атака не удалась, то он счел более благоразумным остаться на службе у щедрого лорда, чем продолжать дразнить с партией Дугласов регента Шотландии. Гилфорд Уорвик рекомендовал Бэкли отцу, и могущественный герцог нашел в дерзком, хитром и гибком характере лэрда благодарный материал для своих планов. Как шотландский дворянин, лэрд встретил при дворе, где мечтали о завоевании Шотландии, отличный прием. Генрих VIII дал ему титул графа Хертфорда, так как хитрый лэрд живо втерся к нему в доверие, а Уорвик, рекомендациям которого он был обязан своим счастьем, пользовался им как шпионом при дворе. Таким образом, Бэкли пользовался благоволением обеих сторон, и его значение и влияние еще возросли, когда после смерти Генриха VIII Уорвик стал регентом. Бэкли удалось попасть в милость к той принцессе, которая имела больше всего прав на престолонаследие после Эдуарда VI, и Уорвик ценил его тем более, что предполагал, будто Бэкли делал это только ради того, чтобы услужить ему, так как эта принцесса – Мария Тюдор, дочь первой супруги Генриха Восьмого была его заклятым врагом и за нею стояла все еще влиятельная католическая партия. Бэкли выдавал Уорвику все, что придумывали принцесса или ее приближенные, для уменьшения его влияния на Эдуарда VI, и Уорвик согласился бы скорее принести любую жертву, чем расстаться с этим человеком. В этом-то и заключалась причина, почему Дадли должен был умолчать Уолтеру, где находится его враг. Он хотел выяснить деду истинный характер его доверенного и предостеречь его, но натолкнулся на такое безусловное, слепое доверие, что менее всего мог думать об исполнении данного Уолтеру Браю слова, особенно когда старый Уорвик объявил, что будет смотреть на всякую вражду против графа Хертфорда как на направленную против него лично. Дадли был посвящен в замыслы дела, которые все были направлены ни более ни менее, как к тому, чтобы после смерти Эдуарда VI надеть королевскую корону на голову его отца – Гилфорда Уорвика. Старому Уорвику удалось получить согласие короля на брак Гилфорда с леди Джоанной Грей, и теперь дело заключалось только в том, чтобы в решительный момент воспользоваться претензиями леди Грей, племянницы Генриха VIII, на королевский престол. Для этого необходимо было признать принцесс Марию и Елизавету незаконнорожденными, как зачатыми в незаконном браке, а потому не имеющими прав на престолонаследие.

Король Эдуард VI был нежным, слабым ребенком; по мнению врачей, он был болен чахоткой, враги же Уорвика уверяли, будто бы тот отравляет мальчика медленно действующим ядом, от которого король постепенно угасает. Вместе с тем так же ревностно, как Уорвик искал приверженцев для леди Грей, его враги искали таковых для принцесс Марии и Елизаветы.

В маленькой комнате Уайтхолла стояли аналой и кровать. Хотя католицизм и был запрещенной в Англии религией, но никто не нашел бы ничего необыкновенного в том, что в королевском дворце какой-то благочестивый католик поставил аналой в спальне, чтобы без помехи и надзора проводить здесь свои молитвенные часы. Однако все находившееся в этой комнате давало ряд таких контрастов, что можно было удивленно спросить, каким образом аналой попал в спальню или постель – в эту часовню. Комната производила такое впечатление, будто ее хотели в одно и то же время сделать и прихотливым будуаром, и часовней.

Шелковые занавеси скрывали подушки кровати, дивные ковры покрывали пол; элегантный умывальник был заставлен сосудами, сделанными частью из червонного золота, частью из дорогого китайского фарфора, а маленький столик с венецианским зеркалом был уставлен всевозможными хрустальными флакончиками, фарфоровыми вазочками и маленькими коробочками. Все, что только было известно в те времена в смысле косметических средств, можно было найти на этом столике.

Если из всего этого можно было вывести определенные заключения о характере обитательницы этой комнаты, то картины, которыми были увешаны стены, еще более подчеркивали это впечатление. На стене у кровати были развешаны портреты почти всех находящихся в живых принцев королевских царствующих домов, а между ними фривольные, если не непристойные, жанровые картинки; далее было несколько мифологических картин, преимущественно таких, где художник вдохновлялся мужской красотой. Противоположная стена тоже была увешана сплошь картинами, но это были исключительно изображения святых, картины из их жизни и жизни Христа, а также изображения адских мук грешников. В маленьком висевшем на стене стеклянном шкафу находились всевозможные реликвии, зубы, кости и волосы святых и мучеников за веру; над простым деревянным аналоем висело распятие, а через аналой был перекинут бич, для самобичевания. На одной стороне комнаты – все, что может ласкать сладострастие; на другой – сладострастие самоистязания.

Эта комната была спальней английской принцессы Марии Тюдор. Она вошла в комнату; ее длинная, костлявая фигура была одета почти вычурно, а следовательно безвкусно, но богато. Острый взгляд ее темных глаз с годами приобрел нечто столь отталкивающее, что уже шесть раз переговоры с претендентами на ее руку прерывались после того, как жених видел невесту. До сих пор вся жизнь принцессы протекала очень безрадостно; детство прошло около вечно оскорбляемой и заброшенной матери, юность – при дворе тирана-отца. С самого раннего детства она привыкла слепо повиноваться своему духовнику, примиряться с небом путем покаяния и умерщвления плоти и все надежды своей жизни и честолюбия возлагать на победу церкви. Тщеславное, жаждущее любви сердце чувствовало себя затравленным, и глубокая горечь пробуждалась в ее душе при виде всех, бывших прекраснее, счастливее и довольнее ее. И невольно ее характер принял тот человеконенавистнический оттенок, который отмечает всех жертв несправедливого преследования, и единственным ее утешением был безраздельный, слепой религиозный фанатизм.

Мария была сильно возбуждена, когда вошла в свою комнату. Ее взор скользнул по всем тем княжеским портретам, которые напоминали ей о разбитых надеждах. Она расстегнула платье и обнажила плечо, затем приподняла юбку, встала голыми коленями на деревянный помост аналоя, взяла бич и принялась так ожесточенно бичевать им себя, что белая кожа покрылась красными полосками. Губы принцессы шептали молитву, а она все безжалостнее неистовствовала над собственным телом, причем ее глаза блестели диким, фанатическим восторгом.

Дверь тихонько открылась; в комнату вошел человек в одежде католического священника и с молчаливым удовлетворением стал смотреть на кающуюся. Когда наконец она в изнеможении выпустила из рук бич, он тихонько подошел к ней, стал утешать ее и, благословив, промолвил:

– Того, кто унизится, Господь возвысит. Он избрал тебя для великой участи, дочь моя! Ты вооружишься Божьим мечом и уничтожишь врагов Божьих, а твоя нога растопчет твоих врагов.

– Я – несчастная женщина, над которой все смеются и которую все отталкивают! – воскликнула принцесса Мария. – У меня нет ничего, кроме моей ненависти, и за нее вы заставляете меня каяться!

– Ты ненавидишь из греховного побуждения, а не из религиозного воодушевления; лишь плотская похоть возбуждает в тебе желания, которые далеки от высокой цели. Если ты будешь слушаться истинного голоса, то Господь даст тебе все, о чем тоскует твоя душа, так как ты погрузишься в океан блаженства. Поднимись и оденься! Тебя ждет некто, кого Господь просветил вложить большой камень в строение, воздвигаемое слабыми руками с верующими сердцами.

Мария снова оделась и поднялась; ее щеки раскраснелись от нервного возбуждения, грудь высоко вздымалась, она дышала быстро и прерывисто.

– Кто это, ваше высокопреосвященство? – спросила она, обращаясь к своему духовнику, архиепископу Гардинеру.

– Шотландский лэрд. Приукрась свое лицо и заставь глаза сиять очарованием; ведь красота для того и дана женщине, чтобы ослеплять глаза глупцов и соблазнять людей.

– Разве не грех давать обещания, которые не собираешься исполнить?

– Разумеется, раз ты это делаешь из тщеславия сердца или ради греховного желания нравиться. Но Господь, даровавший тебе красоту, может требовать, чтобы ты пользовалась ею для службы церкви. Ухо любящего охотно слушает, а сердце – с радостью повинуется. Святой муж, Игнатий Лойола, проповедовал новое учение, что всякое средство хорошо, раз оно употребляется ради благочестивой цели, и с тех пор, как ересь подняла главу и дьявол овладел землею, всякое средство хорошо для уничтожения ненавистных жрецов Ваала! Если ты, дочь моя во Христе, стремишься к короне из святой ревности послужить своей властью на помощь церкви и преследовать еретиков, то каждое средства окажется хорошим и благоугодным Господу; ведь Лойола говорит: «Не существует ничего такого, что само по себе может являться истиной, следовательно, нет добродетели, нет греха, нет чести, нет права, нет морали, которые могли бы быть хорошими сами по себе. Человек дает всему и каждому определенное освещение, которое зависит исключительно от цели. Что служит на пользу церкви, то хорошо, что идет против нее, то плохо; что способствует ее процветанию – хорошо, что вредит ей – плохо». Если ты действуешь в интересах церкви, то не можешь совершить грех; в таком случае ни убийство, ни грабеж, ни прелюбодеяние не являются преступлением. Но и то, что считается нравственным и добродетельным, может оказаться греховным, если оказывается по отношению к еретику или не служит на пользу церкви. Поэтому-то я и приказал тебе молиться и бичевать свое тело, чтобы ты познала, что ты – прах пред лицом Господа, но что ты становишься могущественной и великолепной, если дух нисходит на тебя.

В то время как Гардинер говорил все это, принцесса Мария окончила свой туалет. Ее щеки пылали ярким румянцем возбуждения и глаза горели диким огнем фанатизма. Ведь вся ее юность прошла в слезах и безрадостных днях; ведь с детства она была воспитана в вечных молитвах и покаянии и подвергалась самым тяжелым унижениям, какие только могут достаться на долю принцессы крови и которые оскорбляют тем глубже, что задевают не только женские чувства, но и гордость. И этому затравленному, жаждущему мести и любви сердцу вдруг открылась такая будущность, которая сразу могла вознаградить за все.

С каким наслаждением принцесса впитывала в себя сладкий яд этих слов, опьянивших уже многих и давших иезуитам их страшное, демоническое могущество, это всерастлевающее учение, делающее судьею поступков собственную совесть иезуитов, оправдывающее каждое преступление, если оно совершено «ради вящей славы Божьей»! Как стремилась по жилам принцессы Марии блаженная надежда стать королевой и тогда поднимать бич уже не над собственным телом, а над всеми могущественными лордами и народом, спокойно смотревшими на то, как тиран Генрих VIII отверг ее мать, и смеявшимися над ее слезами! Дивное наслаждение дает власть почитаемой всеми женщине, но она еще тем слаще для отвергнутой и презираемой! Власть дает все, дает красоту и честь. Ведь прославленная сестра принцессы Марии, гордая Елизавета, стала бы тогда ее рабой, голова которой могла свалиться по первому ее знаку, а леди Грей, жена гордого Уорвика, была бы в ее власти. А разве не явилось бы услугой церкви заставить голову еретички скатиться с плеч на окровавленном эшафоте?..

– Думай о том, что я сказал тебе! – шепнул архиепископ принцессе Марии, следуя за нею в гостиную. – Клятва, которую ты даешь, ничем не связывает тебя, если нарушение ее делается во славу Божью. Обман позволителен против тех, кто сам хочет обмануть нас; в Писании сказано: «Будьте мудры, как змеи, и кротки, как голуби».

– Но ведь вы останетесь со мной, чтобы я могла по вашему взору знать, так ли я все делаю? – спросила принцесса, направившись к двери, ведшей к боковой галерее.

Архиепископ, покачав головой, ответил:

– Граф Хертфорд не хочет никому доверять свою тайну, кроме тебя, и я должен сторожить у наружной двери, чтобы вам не помешали. Если бы стало известно, что Хертфорд прошел к тебе, то все пропало бы, так как Уорвик держит бесчисленное количество шпионов, а пока его доверие к Хертфорду еще непоколебимо. Будь умна, Мария, и пусти в ход все средства, чтобы совершенно очаровать его.

II

Когда лэрд Бэкли появился при дворе, принцесса Мария возненавидела его как фаворита Уорвика. Это чувство все обострялось по мере того, как он все более входил в милость семьи, объявившей открытую войну ей, Марии. С того дня, как Гилфорд Уорвик на турнире не обратил на нее ни малейшего внимания, окружив ухаживаниями ее кузину, а его сын Дадли смелой проделкой выбрал Елизавету царицей праздника, принцесса Мария заподозрила, что старый Уорвик не напрасно соединился с Килдаром и гнул спину перед Генрихом. Подозрения не обманывали ее, когда она боялась, что после смерти короля Генриха лорд Уорвик всецело овладеет волей и доверием несовершеннолетнего наследника. Свадьба Гилфорда с Джейн Грей заставляла предполагать дальнейшие посягательства; Мария чуть не задохнулась от зависти, когда ее кузина раньше ее надела на голову миртовый венок, а кругом нее шептались: «Уорвики вплетут ей в волосы еще и другой венец – королевский!»

Граф Хертфорд был шафером леди Джейн Грей, но во время пиршества он, не обращая внимания на резкие насмешки и холодное презрение Марии, окружил ее самым нежным почтением и ухаживаниями. Для нее это было еще больнее, так как она видела в этом только насмешку фаворита ее врагов. И вдруг ее духовник заявил, что имеет виды склонить к ней Бэкли! Было бы большим торжеством сделать фаворита Уорвиков изменником своим покровителям, но принцесса Мария так привыкла ненавидеть этого шотландца, что боялась, как бы ее не выдала, помимо воли, глубоко вкоренившаяся антипатия. Она не верила в искреннюю преданность человека, который назвал Джейн Грей самой красивой женщиной на свете; она была убеждена, что Бэкли Хертфорд переходит на ее сторону только потому, что с Уорвиками у него не все благополучно, или потому, что ожидает найти здесь более богатую награду; поэтому она избегала всякого личного соприкосновения с ним. И вдруг сегодня ее духовник сказал, что она должна увидаться с Бэкли, посоветовал ей обольстить его чарами кокетства и намекнул, что это было бы нетрудно.

Что, если он полюбил ее, если он перешел на ее сторону ради нее как женщины! Какая женщина не дала бы себя обольстить такой мыслью! Принцесса Мария не собиралась отплачивать Бэкли любовью, но каким блаженством веяло для нее от мысли о том, что она, с которой после личного свидания порывало уже шесть женихов, способна была своим очарованием заставить преданного Уорвикам человека стать предателем своих благодетелей! Значит, она все-таки прекрасна и обольстительна.

Так тщеславие заставляло принцессу делать лестные выводы. Но, если бы она только могла знать, что Гардинер шепнул Бэкли: «Вы добьетесь всего, если будете говорить Марии любезности!» – быть может, тогда она скорее отказалась бы от всяких надежд на корону, чем приняла бы его.

Бэкли вошел в гостиную, приблизился к принцессе Марии и, преклонив пред ней колено, сказал:

– Ваше высочество! Я рискую жизнью, входя сюда, так как месть Уорвиков безжалостна. Из этого вы можете видеть, с каким полным доверием я являюсь к вам, так что я осмеливаюсь рассчитывать, что и вы тоже подарите меня вашим полным доверием.

Такое обращение было настолько непохоже на то, чего ожидала принцесса, эти слова были так далеки от признаний смущенного влюбленного, что принцесса, разочарованная и сразу потерявшая власть над своим настроением, ответила Бэкли с худо скрытой насмешкой:

– Граф Хертфорд! Если вы так сильно рискуете, то вам лучше было бы совсем не приходить сюда!

– Ваше высочество, кто хочет достигнуть многого, тот должен многим рисковать. Разрешите мне доложить вам, что дало мне основание просить вашего доверия?

Бэкли сделал этот вопрос с легким выражением нетерпения, так как принцесса Мария все еще не давала ему знака встать с колен, что по обычаю выражало согласие на испрашиваемую аудиенцию, а лишь пытливо смотрела на него.

– Граф Хертфорд, – ответила наконец она, – вы, кажется, теряете терпение, оставаясь в той самой позе, в которой вы, наверное, подолгу пребывали перед леди Грей или моей сводной сестрой Елизаветой? Если вы явились только для того, чтобы предложить какое-либо соглашение преследуемой и загнанной дочери Генриха Восьмого, то говорите с Гардинером. Но мне говорили, будто вы раскаялись и поняли, что существует только один человек, имеющий право наследовать английский трон, и что вы сожалеете, зачем служили его врагам…

– Ваше высочество…

– Не прерывайте меня! Граф Хертфорд, вы были бунтовщиком. Если бы я хотела отплатить вам тем же, то послала бы лорду Уорвику, чтобы сказать ему, что его предают. Но я надеюсь, что настанет наконец время, когда истинное право восторжествует, так что могу только счесть за доброе предзнаменование, если слуги предателя готовы приветствовать во мне свою законную госпожу! Но для того, чтобы взвесить, могу ли я доверять вам, я должна знать сначала, что заставляет вас покинуть лагерь мятежников, готовых принадлежащую мне корону дать незаконнорожденным детям моего отца, и искать моей милости?

Мария сказала это с гордостью оскорбленного права и страстью давно питаемой ненависти. Она забыла все предупреждения Гардинера. Оскорбленная девушка видела перед собой только холопа своего смертельного врага, которого она могла раздавить; с самого начала он обошелся с нею надменно и высокомерно, и она уже не могла притворяться.

Бэкли смутился и покраснел. Он ждал, что его примут с распростертыми объятиями, а принцесса оставляла его стоять, словно нищего, на коленях, грозила пламенным взглядом раздраженных глаз и требовала отчета. Но, вспомнив о наставлениях Гардинера, он произнес:

– Ваше высочество, вы изволили пожелать, чтобы я признался, что привело меня к вам. Вы требуете этого – и я повинуюсь. Когда я поступил на службу к Уорвикам, то хотел служить Англии, а не лорду. Я явился как беглец и нашел убежище, так что благодарность обязывала меня по отношению к покровителю. Я увидал вас, ваше высочество, я слышал о вашем уме и добродетели, и мне стала улыбаться мысль о возможности служить вам, если ваша голова украсится английской короной. Я слишком поздно заметил, что лорд Уорвик является вашим врагом. Но разве смел я приблизиться к вам, когда знал, что вы считаете меня доверенным лицом мятежника? Но я все-таки решился бы на это, если бы в глубине своей души не стал сам государственным преступником. Ваше высочество, корона, которая принадлежит вам, еще не украшает вашей главы, и мое сердце зашло в своей дерзости так далеко, что увидело в Марии Тюдор только женщину, затмевающую собою всех остальных представительниц своего пола… О, не сердитесь! – перебил он сам себя, когда принцесса Мария, покраснев, отвернула голову. – Я сам сознался, насколько преступна дерзость моего сердца, и потому оставался на службе вашего врага. Вы не должны были узнать, насколько бесконечно я уважаю вас, я боялся вашего презрения, вашего гнева. Но теперь более высокая обязанность заставляет меня преодолеть этот страх. Лорд Уорвик домогается вашей короны для леди Джейн Грей, а я скорее соглашусь умереть, чем стать по отношению к вам двойным предателем.

– Граф Хертфорд, – улыбнулась Мария, лицо которой пылало, – встаньте! Я охотно прощаю вам «преступление», что вы забыли во мне принцессу, раз вы настолько галантны, что льстите женщине. Но я совсем не тщеславна. Зеркало говорит мне, какова я собою, а молитва показывает мне все мои прочие недостатки и пороки. Но благодарю вас за доброе желание доставить загнанному, понесшему тяжкие испытания существу хоть краткую радость! А теперь перейдем к цели вашего прихода.

– Как, – воскликнул Бэкли, – вы не сердитесь? Вы благодарите? О, это – жестокая насмешка и справедливое возмездие за дерзость глупца!

– Нет, граф, – улыбнулась принцесса в смущении, – если бы я и на самом деле обладала теми преимуществами, которые считаются многими женщинами достойными зависти, то очень гордилась бы этим, так как для королевы никакой блеск не бывает чересчур ослепительным, и те подданные, которые оценили в ней женщину, будут всегда самыми верными слугами правительницы.

– О, тогда причислите и меня к ним, ваше высочество, и не сердитесь, что мой ослепленный взор позволяет себе так высоко заноситься в мечтах. Если бы все смотрели моими глазами на жемчужину Тюдоров, то трон Англии не был бы позорим несчастным Сеймуром!

– Но это были бы именно глаза глупца! Перестаньте, граф; лесть, заходящая слишком далеко, может оскорбить. Но вы не имели в виду ничего дурного, – быстро поправилась принцесса, когда увидела, что Бэкли притворился пораженным и сбитым с толка. – Я готова быть настолько тщеславной и поверить вам, что вы представляете собою исключение, и если настанет когда-нибудь время, когда Англия примкнет к вашему мнению и увидит во мне свою королеву, тогда Мария Тюдор не забудет, что льстили ей еще до того, как она носила корону!

С этими словами она протянула графу руку, которую он покрыл пламенными поцелуями. Принцесса Мария не отнимала руки, и по ее жилам струилась радость первого поклонения как женщине. Ее глаза, затуманившись, устремили свой взор в пространство; она мечтала о том, какое блаженство иметь возможность отвергать или вознаграждать такую страсть. Вдруг, словно вспомнив, что перед нею холоп Уорвика, она вырвала руку и сказала с улыбкой, в которой искрилась ненависть:

– Когда я буду королевой, Хертфорд, тогда можете рассчитывать на награду. А теперь скажите мне, какие планы таит мятежник Уорвик. Под страхом нашей немилости приказываем вам, сэр Хертфорд, забыть в нас женщину и говорить с нами как принцессой, дочерью Генриха Восьмого!

– Ваше высочество, – ответил Бэкли, сейчас же принявший формальный и почтительный тон, – лорд Уорвик собирается сделать королевой леди Джейн Грей в тот день, когда король Эдуард отойдет в лоно праотцев…

– Это я знаю. Но как же он хочет заставить парламент скрепить и утвердить такой акт, который покушается на законные права единственной наследницы Генриха Восьмого?

– Ваше высочество, лорд Уорвик имеет бесстыдство утверждать, что первый брак Генриха Восьмого был незаконен, так как ваша мать была вдовой вашего дяди.

Мария побледнела, но заставила себя улыбнуться.

– Глава церкви, – ответила она, – объявил брак моей матери и отца действительным, а если отец потом и переменил религию, то ведь законное не могло благодаря этому превратиться в незаконное.

– Ваше высочество, точно так же говорят и лондонские горожане.

– Вам это известно? – воскликнула принцесса Мария, и ее глаза засверкали. – Ну а с горожанами я разгоню мятежных лордов. Только скажите, верно ли все это?

– Да, потому что я лично был свидетелем тайных переговоров лорда Уорвика с вожаками горожан.

– Далее! Далее!

– Ваше высочество, лорд Уорвик нашел исход, как уговорить горожан отступиться от поддержки вам, как ни неприятно им видеть на троне леди Грей и нести ярмо владычества лорда Уорвика. Он указал им на то, что вы остались католичкой, хотя вся страна приняла реформатство.

– Насилием и смертными приговорами!

– Да, ваше высочество, но известная часть населения уже освоилась с новым вероучением, остальные же предпочитают господство новой церкви, хотя и введенной путем насилия, чем снова возвращения к старой, так как таким образом возобновятся религиозные преследования под владычеством государыни-католички.

– Я готова обязаться, что этого не случится. Пусть горожане поверят мне!

– Ваше высочество, если горожане вступят в открытую борьбу с лордом Уорвиком, то они потребуют поручительства. Я беседовал с влиятельными лицами, и они говорят: «А что, если бы вы, ваше высочество, приняли реформатское вероисповедание?»

– Что? Я должна отречься от своей религии? Навлечь на себя Божье проклятие ради короны?

– Ваше высочество, нужно только, чтобы вы дали обещание.

Бэкли сделал особенное ударение на слове «обещание», и принцессе Марии вспомнился совет Гардинера. Но она не могла решиться, так как предполагала, что этим требованием переступают границы дозволенного, хотя бы цель и освящала средства. Разве Небо простит ей обещание отречься от своей религии?

– Я подумаю об этом, – ответила она после короткого раздумья. – Эдуард может еще долго проскрипеть…

– Вы думаете?

– Как? – содрогаясь воскликнула принцесса. – Разве возможно, что пойдут даже на преступление? Неужели это возможно?

– Ваше высочество, я не знаю, да и не могу знать, что происходит в королевских покоях Уайтхолла, когда ночью стража запирает дверь и не пропускает никого, кроме герцога Нортумберленда, в королевские покои. Я не могу знать, что думают врачи, когда, боясь гнева озабоченного лорда Уорвика, они предсказывают королю долгую жизнь. Но скажу, что еще только третьего дня было созвано совещание из представителей горожан, а сегодня курьеры понеслись во все графства, где только имеются приверженцы Уорвиков, и я узнал то, что должны возвестить повсюду эти курьеры. Их клич: «Вооружайтесь и скорее скачите с вооруженными людьми сюда! Час близок!» Я узнал еще, что в доме Килдара приготавливают комнаты для приема леди Грей и ее супруга. Последние должны остановиться там, чтобы их приезд в Уорвик-хауз не обратил на себя внимания и не внушил подозрений. Так можете ли вы сомневаться, что все это обозначает собою что-либо иное, кроме ожидания близкой смерти Эдуарда?

От возбуждения принцесса Мария дрожала всем телом. То, что, по ее мнению, должно было случиться лишь через много лет, вдруг выросло перед нею в самом близком будущем. Настал момент, когда должна была решиться ее участь. Так могла ли она колебаться долее и не схватиться за первую протянутую ей соломинку?

– Я готова дать это обещание, – воскликнула она. – На все, на все готова я пойти, только чтобы не допустить до трона этой ненавистной мне женщины! Но как же сообщить горожанам о моем решении? Как составить партию в такой спешке? Будьте вы прокляты, если все потеряно только оттого, что вы до сих пор колебались. На что мне ваш совет, если я не могу извлечь из него никакой пользы? Ха-ха! Неужели мне должно было только узнать, что возможность моего спасения зависела лишь от вашего желания? Ну, клянусь кровью моего отца, это издевательство дорого…

– Я могу помочь вам, ваше высочество, – ответил Бэкли и вынул из кармана пергаментный свиток. – Подпишите вот это, и лондонские горожане с оружием в руках восстанут на защиту королевы Марии!

Принцесса схватила документ; это была составленная по всей форме присяга перейти в реформаторское вероисповедание, если Мария взойдет на английский трон.

Рука принцессы дрожала, когда она схватилась за перо…

Ведь это была присяга, которая обрекала ее душу черту и должна была вызвать на ее главу гром папского отлучения! Принцесса опустила перо… Но Джейн Грей станет королевой? И пред ней-то должна будет склониться она, Мария?

«Цель освящает средство!» – закричало что-то внутри ее, и, отвернув лицо, она подписала свое имя под документом и оттиснула на нем свою восковую печать.

– Кому вы отдадите эту бумагу? – спросила она беззвучным голосом. – Разве ее должны будут увидеть все лондонские горожане?

– Нет, ваше высочество, достаточно будет, если ее увидит епископ Кранкер и поручится за вас. Было бы очень разумно, если бы вы, ваше высочество, написали несколько слов этому влиятельному человеку, смертельно ненавидящему Уорвиков, так как они лишают его всякого влияния…

– Эту бумагу вы тоже приготовили? – улыбнулась принцесса Мария, видя, как Бэкли вытаскивает из кармана другой пергамент, а затем взяла пергамент, не читая подписала его и, когда он спрятал оба документа, спросила: – Ну, нет ли у вас еще и третьего документа?

– К чему, ваше высочество?

– Разве вы не потребуете от меня ручательства в моей благодарности?

Бэкли снова упал на колени и прошептал:

– Ваше высочество, королеве могло бы быть неприятно то, что обещала принцесса, и если я верну ей тогда обратно то, что ей было так трудно подписать, тогда, быть может, Мария Тюдор вспомнит, что я посвятил ей всю свою жизнь!

Яркий румянец залил лицо принцессы, когда она увидала, что Бэкли разгадал ее; но это обещание было таким нежданным утешением ее душе, что, охваченная порывом чувства, она нагнулась, и ее губы почти коснулись его щеки.

– Если вы сумеете сделать это, – шепнула она, – тогда требуйте от Марии Тюдор всего, что только способна дать женщина тому, кто понял ее сердце…

Граф поцеловал ее руку и, вскочив с колен, воскликнул:

– Клянусь Богом, за эту награду я готов пожертвовать вам тысячью жизней!

После этого он удалился из комнаты принцессы.

– Лицемерна, как черт, – бормотал он по пути, – но поп прав. Сладкими словами можно околдовать принцесс!

Гардинер уже шел ему навстречу.

– Удалось! – шепнул ему Бэкли. – Она подписала!

– Слава богу! А я уже боялся, что мне придется идти вам на подмогу, так как все это продолжалось слишком долго. Теперь спешите, и да будет с вами Господь!

Архиепископ пожал ему руку и довел до потайной лестницы; затем он вернулся и отправился в комнату принцессы.

III

Он не нашел там Марии. Когда же он прошел через ряд комнат, то застал ее на коленях около аналоя.

– Вы знаете, что я сделала? – тихо спросила принцесса Мария.

– Исповедуйся, дочь моя, исповедуйся, облегчи свое сердце пред Господом! – ответил духовник.

Когда Мария исповедалась, он, благословив ее, произнес:

– Если ты от чистого сердца сделала то, что угнетало твою душу, тогда ты принесла Господу благоугодную жертву; но горе тебе, если тобою руководили суетные вожделения. Постись и молись! Ты избранная пред лицом Господа, ты должна будешь повести отвернувшийся от Господа народ к святому лону Его. Поэтому следи за тем, чтобы в посте и молитве твое сердце очищалось в вере, и не терзайся: клятва, данная еретикам, значит не более, чем детская болтовня, если ты поступилась правдивостью своего сердца ради Господа и Его церкви.

Когда принцесса Мария занялась самобичеванием, архиепископ ушел, но, вернувшись к себе в спальню, она застала его там. Она стала уверять его, что при виде шотландского лэрда ею не овладевала ни малейшая плотская похоть, но Гардинер ответил ей:

– Я вижу, что ты предназначена для великих дел. Я не стал бы порицать тебя, если бы этот человек оказал влияние на твое сердце, но счел бы это большим несчастьем для тебя, так как он недостоин твоей привязанности; он притворяется влюбленным в женщину, чтобы стяжать себе милость правительницы!

Принцесса Мария покраснела; этими словами было оскорблено не ее сердце, а гордость; ее самолюбие, еще никогда не чувствовавшее такого торжества, как в то время, когда она внимала сладким, льстивым словам Бэкли, было теперь унижено как никогда. Когда принцы отвергали ее руку, то тут могли быть политические соображения; когда Гилфорд Уорвик смеялся над ее авансами, то причина этого была ясна: ведь образ леди Джейн Грей уже безраздельно царил над его сердцем. Но в данном случае, когда она снизошла до внимания к льстивым уверениям простого дворянина, когда она выставила свое благоволение наградой, дело обстояло иначе: значит, Бэкли осмелился смеяться втайне; он, вовсе не желая награды, осмелился ловить государыню на слабости тщеславной женщины? Нет, этого не могло быть! Гардинер просто ошибался или хотел удержать ее от глупости! Как мог он знать, что происходило в душе Бэкли?

– О, совершенно безразлично, что воображает себе этот человек, – ответила принцесса раздраженным тоном, – но мне кажется, что вы требуете от меня чересчур большого смирения, заставляя сомневаться, обладаю ли я хотя бы каким-либо очарованием, чтобы пленить человека, если захочу этого!

– Мария, дочь моя! Мне не подобает глядеть на тебя и оценивать плотскими очами, достаточно ли ты красива для этого. Поэтому пойми меня как следует: женские чары побеждают путем духа, просветляющего их, а кто тебя знает, тот изумляется, как богато одарил тебя Творец тем, что не столь преходяще, как краска ланит или блеск очей. Поэтому-то я и говорю тебе: берегись того, который готов смотреть на женщину только с чувственным вожделением и способен добиваться счастья у женщины сообразно своим плотским намерениям, не соображаясь с силой ее духа. Все это – рабы тела, и они стараются пробудить тщеславие и безумие в тех, кто склоняет к ним свои уши. Человек, которого я привел к тебе, – дитя наслаждений, и им владеют одни только низкие похоти. Он ищет любви ради плотского наслаждения, ради власти и почета, чтобы иметь возможность хвастаться потом и преследовать своих врагов. Он любит женщину, которую сделал несчастной. Проклятие греха тяготеет над его сознанием, и он дрожит перед мстителями. Поэтому-то Бэкли и снискивал благоволение Уорвиков. А с тех пор, как он стал бояться, что Уорвики не смогут защитить его, он стал домогаться твоего благоволения…

– Это правда? А если это и правда, то почему вы с самого начала не предупредили меня?

– Потому что так было нужно. Необходимо было, чтобы ты подарила его полным доверием, потому что, если бы он возымел хоть самое легкое подозрение – а ведь у недоверия слух острый, – он ускользнул бы от той сети, которую я накинул на него. Я хотел, чтобы ты могла открыто обещать ему как можно больше, но теперь я открываю тебе глаза и предупреждаю тебя, чтобы ты могла со спокойной совестью немедленно отбросить грязное орудие твоих планов, как только последние сбудутся.

– Если бы у меня были доказательства, – пробормотала принцесса Мария, закусывая губы, – если бы я могла знать наверное, что он осмелился просто шутить со мной, словно с уличной девкой, тогда я впилась бы в его гладкое лицо острыми шипами, а его подлое сердце приказала бы отдать на растоптание диким лошадям! Но откуда вы можете знать его историю? Откуда вы знаете, что он сделал несчастной женщину и продолжает любить ее?

– Потому что он продолжает искать ее, как скупец – потерянный грош. Она сама рассказала мне все это; она сейчас находится под моим покровительством, и я рассчитывал в случае крайней необходимости обещать ему эту женщину в качестве награды, если он поможет мне свергнуть Уорвика с вершины его власти…

– Эта женщина у вас?..

– На службе у меня. Когда я возвращался домой с богомолья, из монастыря Святой Екатерины Пертской, то одна из несчастных женщин, которых еретики объявили ведьмами за то, что они не изменили истинной вере, передала на мое попечение бедную гонимую. История ее страданий трогательна. Но что заинтересовало меня особенно и побудило более всего принять в ней участие, так это следующее обстоятельство. Возлюбленный сердца этой несчастной, считающий ее обесчещенной и поклявшийся умертвить Бэкли, – один из стрелков регента шотландского; это – тот самый, который приобрел настолько высокое доверие графа Аррана, что его назначили на подмогу беглецу Сэррею для охраны Марии Стюарт в Инч-Магоме. Между этими двумя людьми завязалась тесная дружба, и они, как тебе известно, дочь моя, уговорились благополучно доставить королеву на французский корабль. Третий, помогавший им и задумавший этот план, – сын Гилфорда Уорвика. Когда ты вступишь на престол, то будет легко направить этого стрелка на Бэкли, Сэррея же вместе с Дадли обвинить в государственном преступлении за то, что они выдали невесту принца Уэльского французам. Семейства знатных лордов нужно смирить и запугать, если королевской власти должно удаться снова поставить высоко святую церковь в Англии и искоренить семя, посеянное антихристом.

Принцесса Мария почти не слушала его; ее губы дрожали, глаза искрились зловещим огнем, а волнение ее груди выдавало бушевавшую в ней страсть.

– Я хочу видеть эту девушку, – воскликнула она, – я желаю принять ее в свой придворный штат; посмотрим, осмелится ли шотландец преследовать ее, когда она попадет под мое покровительство. Не беспокойтесь; шотландец будет далек от всякого подозрения до той поры, пока я получу власть стереть его с лица земли. О, как жажду я этой власти, которая поможет мне отомстить за все, что я вытерпела и выстрадала! Я согласна обречь себя на самое суровое покаяние, только оставьте мне один час мщения, разрешите мне наслаждение раздавить гадину, мерзость которой отравляет мне душу.

Архиепископ в знак благословения возложил руку на чело принцессы Марии и произнес:

– «Мне отмщение», – глаголет Господь, но ты должна быть мечом в руках Божьих, и, чтобы твое сердце убедилось, до чего возросло лицемерие на земле, я пошлю тебе ту девушку. Только укрой ее хорошенько и терпеливо жди, пока наступит час, когда ты будешь призвана произнести приговор над проклятыми церковью.

Принцесса Мария преклонила колено в знак повиновения; как раз в ту минуту вошла камеристка с докладом, что принцесса Елизавета настоятельно желает переговорить с нею; принцесса Мария презрительно пожала плечами, но архиепископ шепнул ей:

– Прими ее! Притворяйся, дочь моя; она явилась, потому что почуяла грозу; рассей ее страх и польсти ей.

Так как принцесса Мария не смела противоречить, то, по ее знаку, камеристка распахнула дверь, и в комнату вошла принцесса Елизавета, дочь Анны Болейн.

Странный контраст существовал между этими двумя дочерьми Генриха VIII, которые ненавидели одна другую, словно заклятые враги. Елизавета была так же высока и стройна, но исполнена грации и величавости, и, тогда как в наружности Марии было что-то зловещее, благодаря мрачному блеску маленьких глаз, недоверчивому, пронзительному взору и худобе некрасивого лица, умные темно-синие глаза Елизаветы сияли, как звезды, на слегка загоревшем от солнца лице, обрамленном белокурыми волосами рыжеватого оттенка, а черты носили отпечаток царственной горделивости.

– Должно быть, случилось нечто особенное, – начала принцесса Мария, – чему я обязана честью, что дочь Анны Болейн вспомнила о своей сводной сестре.

– Ты не ошиблась, Мария, – ответила принцесса Елизавета, – и раз ты упомянула о нашей кровной связи, то и я осмеливаюсь на этом основании просить тебя о разговоре наедине.

Архиепископ встал, но принцесса Мария, подав ему знак остаться, промолвила:

– Его высокопреосвященство – мой духовник; я не имею от него тайн.

– Тогда я прошу его остаться, – улыбнулась принцесса Елизавета, как будто давая понять, что ее гордая душа не нуждается в таких советниках и не боится постороннего свидетеля. – Меня привело сюда дело, которое непременно следует обсудить нам обеим. Ты знаешь, что наш отец обещал мне престолонаследие в своем завещании и что его воля утверждена решением парламента.

– Ты забываешь условие! – злобно усмехнулась принцесса Мария. – Ты будешь признана наследницей престола, если Эдуард и я умрем бездетными.

– Совершенно верно, и я охотно подчиняюсь этому, потому что ты – старшая сестра. Между тем лорд Уорвик угрожает твоим и моим правам; с помощью Томаса Уайта он вербует приверженцев леди Грей и велит провозглашать по графствам, будто бы завещание нашего отца, по законам Англии, не действительно. Эдуард при смерти, и я полагаю, что мы должны действовать сообща, чтобы не потерпеть ущерба от честолюбия нашей кузины и ее приверженцев.

– Благодарю тебя за такую заботливость о моем будущем, – ответила принцесса Мария. – Я угадываю ее побудительные причины. Ты надеешься, что я умру бездетной, потому что я еще не замужем; подобной сестринской любви я и ожидала от дочери Анны Болейн.

В насмешливом тоне этой речи было еще больше язвительности, чем в самих словах, и оскорбительная манера, с какою принцесса Мария вторично упомянула имя матери принцессы Елизаветы, не оставляла ни малейшего сомнения в том, что старшая принцесса не допускает и мысли о признании действительности ее прав.

– Королева Анна, моя мать, – возразила Елизавета, и ее лоб покрылся краской досады, – не захотела потребовать смерти Екатерины Арагонской и ее дочери; если ты осталась в живых, то обязана тем сердечной кротости моей матери… Действительно… нам нечем особенно упрекать друг друга, и вместо того, чтобы ссориться, мы сделали бы лучше, если бы действовали единодушно.

– Принцесса права! – воскликнул архиепископ Гардинер. – Спор о правах дочерей Генриха будет только на руку приверженцам леди Грей. Но принцесса Мария привыкла получать так мало доказательств привязанности со стороны своих родных, что вы сделали бы хорошо, ваше высочество, если бы назвали условия, на которых вы согласны поддерживать притязания вашей сестры.

– Я не требую ничего, – ответила принцесса Елизавета, – кроме того, чтобы мне было обеспечено подобающее положение, если Мария унаследует корону; иначе я скорее соглашусь подчиниться леди Грей, чем моей сестре, которая до сих пор доказывала мне лишь ненависть, совершенно не заслуженную мною.

– Это разумное требование…

– И я охотно исполню его, – перебила Гардинера принцесса Мария, – если дочь Анны Болейн признает несправедливость обиды, нанесенной моей матери ее матерью, если она попросит у меня прощенья, как сделала Анна Болейн в Тауэре, и будет ожидать всего от моей милости, но не от своих мнимых прав. Я не желаю соперницы с красивой личиной. Тщеславная гордость не подобает дочери казненной; ей приличествуют смирение и чистосердечное раскаяние.

– Довольно! – воскликнула принцесса Елизавета. – Все, сказанное тобою, безобразно, как твои черты и твое черствое сердце. Я запачкала бы свою руку, если бы протянула ее дочери женщины, которой наш отец не удостаивал даже своей ненависти. Кровосмешение наложило проклятие на твое чело; слава лордам, которые избавят от тебя Англию!

Принцесса Мария стиснула кулак; онемев от бешенства, она только окидывала ядовитыми, уничтожающими взорами ненависти сестру, и по уходе ее упала почти без чувств на руки духовника, причем ее губы пробормотали отвратительное проклятие.

– На эшафот! – промолвила она, скрежеща зубами. – На эшафот незаконнорожденную… крови твоей… крови!

Гардинер отнес изнемогшую принцессу Марию в ее спальню; ему стало жутко, его пугала эта женщина, до такой степени обуреваемая мрачными страстями, что у нее не было силы даже лицемерить.

Когда она оправилась, он оставил ее. Колеблющимися шагами подошла принцесса Мария к шкафчику, вынула оттуда бутылку, наполнила из нее большой стакан и принялась опоражнивать его большими, жадными глотками, после чего шатаясь направилась к аналою.

Выпитое оказало свое действие: искусственно оживило и подняло на несколько минут упавшие от волнения нервы, и в экстазе опьянения принцесса приступила к истязанию своей плоти!

Глава 11. Роковая ночь

I

Леди Бетси Фитцджеральд, графиня Килдар, не последовала за принцессою Елизаветой в ее дворец в Эшридже, но жила в доме своего отца в Лондоне. Многие знатные дворяне искали руки прекрасной графини, однако все их притязания на ее руку были безуспешны. План Уорвика – провозгласить королевою леди Грей встретил в ней горячую сторонницу, потому что он был направлен против детей Генриха VIII. Леди Килдар видела в нем не честолюбие лордов, но только мщение кровавому тирану. Маргарита Мор сделалась ее верной подругой. Эти две женщины все теснее сближались между собою. Маргарита полюбила Бетси как дочь, а та с удивлением видела в ней образец величия души, которая отбросила всякое себялюбие, все слабости тщеславия, чтобы жить одною великою идеей – отомстить за умерщвление отца потомству тирана. Мрачность и суровая замкнутость характера Маргариты не остались без влияния на Бетси Килдар, и эта некогда веселая, кроткая девушка превратилась теперь в существо с серьезными, холодными, строгими чертами, придававшими ее благородной наружности царственную красоту.

Лэрд Бэкли также принадлежал к числу тех, кто напрасно сватался к Бетси. Бэкли был натурой честолюбивой, энергичной и настойчивой; он не обладал мужеством для смелых подвигов, но питал страсть к безумно-смелым планам; он был отважным интриганом, но трусом в непосредственной опасности. Так, он хотя и любил Кэт, а отдал ее в жертву всадникам Дугласа, потому что не смел оказать отпор грубой силе или сознаться в своей вине; когда же он узнал, что она спасена, то у него в сердце вспыхнуло желание иметь ее в своей власти, как для того, чтобы помешать ей разгласить о его позоре, так и в надежде, что теперь молодая девушка обрадуется любовной связи с дворянином. Таким образом, страх и вместе с тем похоть побуждали его разыскивать Кэт в развалинах. Однако Гардинер ошибался, предполагая, что Бэкли до сих пор питает более глубокое чувство к жертве гонений; с той минуты, когда она вторично ускользнула от него, он испытывал только ту ненависть и жажду мести, которая овладевает человеком, когда он не может ни расположить к себе, ни уничтожить кого-нибудь, кто знает его тайну, унизительную для него. Иного рода была его склонность к леди Килдар. Она превратилась в жгучее влечение, и, чем равнодушнее принимала Бетси его уверения в преданности, тем сильнее пожирало Бэкли желание назвать своей гордую красавицу. Напрасно упрашивал он Уорвика замолвить за него слово пред леди Килдар; лорд Уорвик с самого начала считал безуспешной всякую попытку подобного рода и потому видел в этом сватовстве повод к неудовольствию, которое могло повлечь за собою немилость. Молодой Дадли явно избегал Бэкли, а когда и Гилфорд Уорвик охладел к нему, то подозрительный Бэкли почуял, что сюда из Эдинбурга дошла дурная слава о нем и что если его не отталкивают окончательно, то лишь потому, что еще нуждаются в нем, когда же Уорвикам удастся достичь своей цели, для него будет слишком поздно приобрести себе другого покровителя. Так рассуждал про себя Бэкли и со смелой решимостью ухватился за рискованный план продаться партии принцессы Марии и посредством предательства расстроить замысел Уорвика. Если лорд погибнет, а принцесса Мария сделается королевой и будет обязана ему короной, тогда он станет всемогущим, а графиня Килдар лишится всякой защиты, и он предложит ей выбор: быть обвиненной в государственном преступлении или отдать ему свою руку. Гардинер принял его с распростертыми объятиями, и мы видели, как он пытался обмануть и уговорить принцессу Марию.

Измена, по-видимому, должна была увенчаться успехом. Лондонские горожане отнюдь не желали власти высокомерных лордов, однако потребовали бы, чтобы принцесса Мария приняла религию страны. У Бэкли лежало в кармане клятвенное обещание принцессы на этот счет, но, прежде чем отправиться на тайное заседание членов магистрата, он поспешил к графине Килдар, чтобы узнать, не принято ли Уорвиками какого-нибудь нового решения. Дворец уже был полон знатными дворянами, созванными Уорвиком, чтобы в решительную минуту обнажить за него меч. В большом зале сидели кавалеры и угощались вином; путь Бэкли вел по галерее мимо зала, и когда он бросил взгляд вниз, то увидал возле Дадли графа Сэррея и… Уолтера Брая.

Щеки лэрда побледнели. Как попал подчиненный в компанию знатных господ? Дадли знал его; следовательно, не было сомнения, что Уорвики только терпели его, потому что боялись измены с его стороны. Значит, он вовремя переменил цвет, чтобы спастись.

Графиня Килдар сидела с Маргаритой Мор у себя в гостиной, когда вошел Бэкли. При виде его раскрасневшегося, взволнованного лица она вообразила, что он принес недобрую весть; однако она со спокойным лицом пошла ему навстречу и спросила:

– Вы с какими-нибудь известиями, сэр? От герцога?

– Нет, леди, я рассчитывал увидеть его тут.

– Он в Уайтхолле при больном короле.

– А милорд Гилфорд?

– Уехал с леди Грей в Уорвикшир.

– Слава богу! Вероятно, кавалеры герцога получили приказ последовать туда?

– Нет, надо выждать, что решит городское сословие, и лишь в неблагоприятном случае принудить город последовать примеру графств.

– Город взволнован. Еще вчера настроение горожан благоприятствовало лорду Уорвику; сегодня же грозит отпадение.

– Что же случилось?

– Леди, город хочет, чтобы ему доверяли, и его оскорбляет, что друзья Уорвиков явились в Лондон со своими воинами, точно дело идет о каком-нибудь завоевании. Все погибнет, если дворяне не распустят своих латников.

– Чтобы дожидаться безоружными, что порешат горожане?

– Всегда успеется пригрозить городу вооруженной силой, если он не захочет взять сторону леди Грей.

Пока он говорил таким образом, двери распахнулись, и в гостиную внезапно вошла принцесса Елизавета.

Неожиданный пистолетный выстрел не вызвал бы, пожалуй, большего испуга и замешательства, как это внезапное появление дочери Генриха VIII в доме, где притаился очаг заговора против престолонаследия принцесс Марии и Елизаветы. Неужели среди заговорщиков нашелся предатель? Что привело сюда Елизавету из ее поместья, как не подозрение, что тут затевается измена?

С первого взгляда на принцессу можно было догадаться, что ей известно, с какой целью собралось знатное дворянство в зале. Ее щеки пылали от волнения, глаза горели, и гордая, торжествующая усмешка мелькнула по лицу, когда она заметила внезапную бледность графини и явный испуг Бэкли.

– Скажите мне, милая леди Бетси, что происходит в вашем доме? Право, это смахивает на мятеж, но ведь вы приятельница Уорвиков, а Уорвик владычествует.

– Ваше высочество, – запинаясь, промолвила Бетси Килдар, – это – родственники моего дома…

– Молчите! – надменно перебила ее принцесса. – Ваше замешательство выдает вас. Разве смерть Эдуарда уже так близка, что наследникам надо собраться? Говорите правду! Ведь вы дрожите, точно я – король Генрих, а за мною стоит шериф. Неужели вы думаете, что я соглашусь сделаться служанкой моей сводной сестры? Передайте леди Грей, когда увидите ее, что я, Елизавета Тюдор, первая стану молить Бога, чтобы бремя королевского венца было ей легко. Пусть только Уорвик остерегается. Сегодня я слышала такие речи от дочери Екатерины Арагонской, которые заставляют меня догадываться, что леди Грей будет трудно утвердиться на престоле. Мария принимает такой тон, как будто уже довольно одного ее взгляда, чтобы казнить меня.

Замешательство присутствующих сменилось удивлением.

– Слышите? – подхватил Бэкли. – А ведь принцесса Мария опирается не на что иное, как на брожение в городе. Скажите рыцарям, чтобы они удалили своих латников; лондонские горожане не могут вынести подобную угрозу. Я посоветовал бы собравшимся здесь дворянам остаться в виде свиты лорда Уорвика, но непременно отослать своих воинов в Уорвикшир, чтобы сосредоточить там военную силу, которая, в случае надобности, возьмет приступом Лондон, если город не захочет подчиниться.

– Этот план кажется мне разумным! – сказала принцесса Елизавета. – Лондонские горожане не хотят королевы-католички, но все же охотнее признают ее, чем допустят угрозы городу латниками. Если в зале сидит кто-нибудь из Уорвиков, то позовите его сюда.

Бэкли поклонился и вышел, однако передал поручение слуге в прихожей, а сам поспешил оставить дворец, чтобы явиться на заседание горожан.

Принцесса Елизавета, конечно, не предвидела, когда велела позвать Уорвика, что пред ней предстанет молодой человек, который в качестве пажа некогда был ее рыцарем. Она тотчас узнала его, хотя со дня знаменательного турнира протекло уже несколько лет и отроческая красота лица Роберта Дадли уступила выражению мужественной силы. Принцесса покраснела и на минуту потупилась, до того красива, до того благородна была эта мужская фигура, часто являвшаяся ей в юношеских сновидениях.

– Ах, – прошептала удивленная принцесса Елизавета, – Роберт Дадли! Я полагала, что вы в Шотландии или даже во Франции, так как мне рассказывали, что королева Стюарт обязана вам своим освобождением.

Дадли менее всего ожидал встретить здесь принцессу, и только незаметно поданный графиней Килдар знак успокоил его, что ему нечего бояться. Но так как он не мог подозревать, что сестра принцессы Марии примкнула к партии его отца, то, преклонив колено, поцеловал протянутую ему руку и ответил, что считает за счастье увидать еще раз перед своим отъездом из Англии принцессу, которая, как он надеется, позволит ему рискнуть своей жизнью против ее врагов, когда королевский венец украсит ее голову.

– Браво! – воскликнула принцесса Елизавета. – Однако вы очень развились; вы лжете и лицемерите, точно провели целые годы при французском дворе. Но я ищу помощи и не стану сердиться на вас. Пожелаете ли вы быть сегодня моим рыцарем, как тогда, на турнире, если я вам скажу, что уступаю моей кузине корону?

– Ваше высочество… вы хотите отказаться!..

– У меня нет друзей, поэтому я выбираю среди врагов тех, от которых жду большей пощады.

– Ваше высочество, скажите, где находите вы сердца, которые за одну вашу улыбку готовы пролить свою кровь?

Принцесса Елизавета нетерпеливо пожала плечами; она чувствовала, что такая изысканная лесть в данный момент скорее отзывает насмешкой, чем почтением, и, озираясь вокруг, спросила:

– Где же лорд, которого я здесь застала?

– Граф Хертфорд не возвращался назад! – ответила Бетси.

– Граф Хертфорд? – подхватил Дадли. – Что ему тут надо?

– Он предостерегал против брожения в городе. По его словам, многочисленные свиты лордов тревожат горожан.

– Верно, хотя вы и слышали это от Бэкли.

– Вы не доверяете ему? – спросила графиня Килдар.

– Он мошенник, которому не следует больше носить цвета Уорвиков.

– Однако не предатель? – осведомилась принцесса Елизавета.

– Что может он ведать, не попав сам на виселицу? – воскликнул Дадли. – Он держится только по милости моего деда.

– Тогда спешите в Уайтхолл и сообщите лордам приказ отпустить своих латников, – сказала принцесса Елизавета, – а я вернусь обратно к себе в имение, успокоенная тем, что Уорвики защищают меня.

Дадли проводил принцессу до экипажа, после чего вернулся в зал и объявил собравшимся, что принцесса Елизавета подчинилась. Клики торжества потрясли своды, и бокалы зазвенели за здоровье леди Джейн Грей и храброго Уорвика.

Вдруг в зал вбежал гонец и передал пергамент Дадли. Тот, прочтя письмо, воскликнул:

– Вот мне и не надо никуда ехать! Мой дед шлет нам приказ отослать наших латников в Уорвикшир, так как их пребывание в Лондоне волнует горожан и может настроить их против нас. Однако странно: на пергаменте нет печати!

– Герцог, должно быть, писал второпях, – возразил гонец. – У него были представители Сити, лорд-мэр и шериф.

Объяснение показалось настолько правдоподобным, а приказ так согласовался с тем, что Дадли признавал правильным, что молодой человек, равно как и его друзья, сделали распоряжение удалить из города свои свиты.

II

Лишь поздно вечером, когда латники лордов уже покинули город, пришло новое письмо от герцога; оно вызвало особенное недоумение ввиду уверения гонца, что лорд Уорвик не посылал до него никого другого, что ворота Уайтхолла, по его словам, были заперты и никому другому, кроме него, не выдавали пропускного листа для выхода из дворца.

Лорд Уорвик сообщил Дадли, что леди Грей в ту же ночь должна прибыть в Лондон со своим супругом, потому что кончины короля ожидают с часу на час. Роберту Дадли поручали приготовить комнаты для его отца и миледи во дворце Килдаров, и Уорвик полагался на то, что в случае бунта в городе Дадли сумеет защитить «королеву» вооруженной силой.

Не рехнулся ли старый герцог? Или тут ловко подстроили обман? Это письмо было настоящее, потому что к нему была приложена печать; значит, первое оказалось подложным. Но кто же был предатель и какую цель могло преследовать такое глупое предательство?

Необходимо было вернуть свиту лордов в Лондон. Хороший всадник был бы в состоянии догнать латников через несколько часов, а Дадли давал вдобавок гонцу своего собственного коня.

– Боюсь, что дело не так просто, – пробормотал Уолтер Брай, к которому обратился Дадли. – Сядемте-ка все мы на коней, а когда нагоним своих людей, то станем вместе с ними ожидать у городских ворот леди Грей; тогда мы будем уверены, что сможем защитить ее.

– Ваш план недурен, славный мой Уолтер, – воскликнул Дадли, – и я надеюсь, что вознагражу вас за него! Если моя догадка верна, то предатель, написавший подложное письмо, не кто иной, как тот, кого вы ищете.

– Бэкли! – подхватил Уолтер, и его лицо побагровело.

Дадли утвердительно кивнул головой и поспешил во двор, где уже ожидали оседланные лошади.

Свыше двадцати рыцарей вскочили в седло и в ночной темноте покинули дворец Килдаров, после чего тесной гурьбой поскакали по улице, которая вела к городским воротам. Но если еще дорогой им показалось странным необычайное движение на улицах, то их удивление возросло до крайности, когда привратник отказался отпереть им ворота, и вдруг, точно с тем, чтобы придать больше весу его словам, на зубцах и у бойниц башни появились вооруженные люди.

– Что это значит? – воскликнул Дадли. – Кто осмеливается запирать ворота перед цветами Уорвиков? Кто дал вам приказ?

– Лорд-мэр Лондона, милорд. Сегодня ночью никого не выпускать из города.

– Послушайте, любезный, этот приказ может касаться простонародья, черни, но не лордов. Поднимайте сейчас опускную решетку или берегите свою голову!

– Берегите ее сами! – загремел голос с башни. – Лорд-мэр охраняет благосостояние города, и лорд или нищий повинуются наравне его приказу, иначе наши самострелы проучат непокорных.

Рыцари стали совещаться между собою, что им предпринять, и хотя негодование на заносчивую дерзость башенной стражи побуждало их к нападению, однако было несомненно, что они ничего не сделают своими мечами и копьями против крепких каменных стен и железной решетки. Поэтому лорды решили отправиться отсюда в Уайтхолл, чтобы доложить там Уорвику о случившемся и потребовать удовлетворения. Они с гневными угрозами и проклятиями повернули коней, но лишь насмешливый хохот с зубцов башни послужил им презрительным ответом.

– Это бунт! – скрежеща зубами, воскликнул Дадли, и если бы Сэррей и Уолтер Брай не удержали его, то он швырнул бы алебардой в бойницу.

– Вы испортите все! – сказал Брай. – Городу известно, что ваш дед нуждается в нем, и он хочет дорого продать свой голос.

– Негодяи должны поплатиться за это! – проворчал Дадли и, дав шпоры коню, быстро двинулся в путь.

Теперь повсюду признаки чего-то необычайного становились все грознее.

Ремесленные цехи подавали сигнал к тревоге, гулко звучавший в ночной тишине; вооруженные горожане спешили к месту сборищ, и кое-где в переулках конному отряду стоило немалого труда пробираться в густой толпе. Но – странное дело! – в народе не раздавалось ни приветственного клика, ни изъявления неприязни, когда Дадли возглашал: «Дорогу Уорвикам! Расступитесь!» А между тем это необычайное движение в городе, очевидно, было вызвано или в пользу его дома, или с враждебным намерением против него.

Когда всадники достигли наконец ворот парка при дворце Уайтхолл, то и этот вход был уже занят городской стражей. Последняя отказала всадникам в пропуске; но тут караул не был защищен стенами, и Дадли воскликнул:

– Настежь ворота, иначе я сброшу решетку силой и раскрою вам черепа, бунтовщики! Разве вы не знаете цвета Уорвиков?

– Поезжайте назад, сэр Дадли, и послушайтесь нашего предостережения, вместо того чтобы сыпать угрозами, – произнес сильный, приземистый мужчина с тяжелой алебардой в руке. – Разве вы еще не знаете, что вашей власти наступил конец? Ведь король Эдуард умер.

– Умер?! – воскликнул пораженный Роберт Дадли.

– Как же, скончался, а королева Мария не благоволит к вашему роду. Поэтому позвольте подать вам совет: уезжайте отсюда и укройте свою голову в безопасном месте, прежде чем наступит день.

– Никакой королевы Марии не существует. Королеву Англии зовут Джоанна Грей. Или вы, может быть, желаете сделаться папистами? Ну, тогда, конечно, другое дело!

– Замолчите, сэр, ваши речи наделают вам беды. Королева обещала принять реформатскую веру, и потому город подчинился ей. Удалитесь подобру-поздорову; нам было бы жаль, если бы пришлось арестовать вас.

– Попробуйте! – заскрежетал зубами Дадли, бледный от бешенства, и опустил забрало. – Вы обмануты паписткой… Позор и стыд гражданам Лондона!

Он уже хотел повернуть коня, как вдруг из парка раздался сердитый голос:

– Хватайте Уорвика! Иначе не сносить вам головы! Арестуйте подлого нахала!

– А, Бэкли! – воскликнул Роберт. – Низкий предатель!

– Это он! – зарычал Брай, после чего спрыгнул с седла и одним ударом алебарды сбил замок с ворот. – Друзья, пусть владеет короной, кто хочет, а мне оставьте этого мерзавца!

Нападение произошло так быстро и неожиданно, что Брай успел ворваться в парк, прежде чем против него поднялся хоть один меч. Всадники, закованные в латы, кинулись следом за ним и смяли все, что противилось им. Однако хотя бурный натиск рыцарей произвел в первый момент испуг и смятение, зато усилилось ожесточение горожан, которые увидели здесь коварный умысел и с дикими криками: «Рубите их в куски!» – бросились преследовать конный отряд, встреченный уже залпом из самострелов со стороны дворца.

Бэкли удалось улизнуть от Брая, гнавшегося за ним. Меткая стрела свалила яростного преследователя на землю, а свои не могли ему помочь; для них являлось полной неожиданностью, что дворец также занят их противниками; они вдруг очутились под обстрелом с той стороны, тогда как с тыла им угрожала стража в парке. Не оставалось ничего иного, как повернуть назад и проложить себе оружием дорогу к отступлению. «К Уорвику! К Уорвику!» – гремел Роберт Дадли, и рыцари окружили его сомкнутым строем. Затем, держа копья наперевес, эти закованные в железо всадники пустили коней во всю прыть и ускакали, не без того, однако, что треть их полегла под могучими ударами и метко пущенными секирами. Сэррею такой секирой сорвало стальные застежки шлема; Дадли был ранен стрелой; но их лошади остались невредимы, так что им удалось спастись бегством вместе с остальными друзьями.

Когда городская стража стала подбирать убитых и раненых, кузнец узнал Брая, положившего начало нападению.

– Вот поднимите-ка этого, – сказал он, – мы не хотели обижать лордов, но этот негодяй коварно сыграл с нами скверную штуку.

– Что тут такое? Вы поймали Уорвика? – спросил подоспевший Бэкли, но тотчас отскочил назад, взглянув на бледное лицо Уолтера Брая и встретив его взор, горевший мрачной угрозой. – Этого отпустите, – воскликнул он, – я позабочусь о нем!

Бэкли, видимо, колебался: убить ли ему раненого или сознаться перед ним, что он раскаивается в своей низости. Он никак не ожидал встретить этого шотландца между своими пленниками.

– Добрый человек, – простонал поверженный Уолтер Брай, хватаясь за подол кольчуги, надетой на кузнеце, – убейте меня, прежде чем выдать этому мерзавцу. Его-то я и разыскивал, потому что он соблазнил мою невесту.

– Заколите его! – крикнул Бэкли и, словно пантера, кинулся с обнаженным мечом на раненого.

Но кузнец, схватив его с железной силой, воскликнул:

– Этот пленный безоружен, и над ним произнесет приговор судья, а не вы.

С этими словами кузнец поднял алебарду так грозно, что лэрд отступил.

– Вы должны повиноваться мне по приказу королевы и лорд-мэра! – заскрежетал зубами Бэкли. – За необдуманное слово берите мой кошелек, но пленника отнесите в подземелье Уайтхолла.

– Оставьте при себе свое золото, а я оставлю за собой пленного; пусть он попадет в подземелье, но я стану сам стеречь его. Ведь он сдался мне, а не вам.

Бэкли закусил губы и сжал кулак, но внезапно обратился опять к пленнику.

– Уолтер Брай, – стал шептать он ему на шотландском наречии, – вам не следовало раздражать меня. Я желаю вам добра, потому что вас по моей вине постигло жестокое горе. Я вовсе не мерзавец, каким вы считаете меня. Сдайтесь мне, и не успеет наступить утро, как вы будете уже свободны; в противном же случае вы умрете до рассвета.

– Негодяй просит и угрожает! – сказал Уолтер Брай кузнецу, не удостоив графа ответом.

Тогда тот обнажил кинжал и с быстротой молнии, прежде чем кузнец заметил это, ударил им Уолтера в грудь. Но сталь клинка скользнула мимо: под плащом шотландца была надета кольчуга.

– Проклятие! – заскрежетал зубами Бэкли и хотел бежать, но кузнец метнул ему вслед секиру, и тяжелое железо сшибло его с ног.

– Я беру на себя ответственность, – проворчал честный малый, когда его товарищи кинулись к месту побоища, растерявшись от такой неожиданности, – граф хотел умертвить моего пленника. Мне очень жаль, – прибавил он, обращаясь к Уолтеру, – но я должен перенести вас в подземелье: мы получили строгий приказ. Будьте спокойны, на допросе я не умолчу о том, что может послужить к вашей пользе!..

– Советую вам, куманек, – шепнул ему мясник, который слышал эти слова и был очевидцем разыгравшейся сцены, – поскорее убраться куда-нибудь подобру-поздорову со своим раненым, если он ваш приятель. Ваше заступничество поможет ему как раз настолько, чтобы привести его с виселицы на колесо. Не с ума ли вы сошли? Ведь граф Хертфорд – любимец королевы; она обязана ему своей короной, а вы кидаете ему в голову секиру!

– Потому что он оскорбил меня и сделал подлость. Если он – любимец королевы, тем хуже для нее; тогда нам не стоило надевать доспехи, чтобы выгнать Уорвиков.

Между тем Бэкли поднялся с помощью подскочивших горожан, и, так как к тому времени подоспело подкрепление в виде отряда королевской гвардии, привлеченного шумом стычки, то Бэкли приказал арестовать кузнеца за содействие бегству Уорвиков и нападение на него самого.

Кузнец отдал свое оружие при первом требовании королевских гвардейцев.

– Я повинуюсь, – сказал он, – будучи уверен, что справедливый судья не осудит меня и что лорд-мэр и мой цех не дадут меня в обиду. Но захватите, пожалуйста, с собой и моего пленника, а вы, кумовья и товарищи, – прибавил он, повысив голос, – надеюсь, не разойдетесь по домам, пока не узнаете, какая участь постигла меня и человека, взятого мною под свое покровительство.

– Мы все как один постоим за тебя! – воскликнули в ответ горожане. – Ты должен спать так же спокойно в Уайтхолле, как под своим родным кровом; иначе рука, осмелившаяся коснуться тебя, сгниет на позорном столбе Лондонского моста.

С зубовным скрежетом слушал граф Хертфорд эти угрозы; алебарда кузнеца ударила его тупою стороной и только разбила ему панцирь на спине, причинив болезненную контузию, но он предпочел бы получить опасную рану, если бы мог этим предотвратить случившееся. Нетрудно было предвидеть заранее, что ссора с горожанами в ту ночь, когда королева была обязана им своей короной и властью, будет крайне неприятна ей и что она не велит осудить кузнеца без строгого разбора дела. Между тем на суде должно выясниться, что он – Бэкли – покушался умертвить Брая из страха перед его разоблачениями, потому что он соблазнил его невесту, а потом трусливо кинул ее на произвол судьбы. Подобное обвинение, способное навлечь на графа Хертфорда презрение королевы Марии, не подлежало огласке и его нельзя было избегнуть чем-либо иным, кроме убийства.

Пленников поместили в подземелье дворца; теперь все зависело от того, чтобы предать их суду и успокоить лорд-мэра, если бы тот потребовал освобождения кузнеца. Важнее всего было перевести арестованных в Тауэр; стоило им только попасть туда, чтобы у любимца новой королевы нашлось достаточно средств заставить их умолкнуть навсегда.

Граф поспешил к Гардинеру; духовник королевы не смел отказать ему ни в какой просьбе, так как был обязан именно его предательству успехом своего замысла.

III

В то самое время, когда Бэкли договаривался с принцессой Марией, Уорвик, герцог Нортумберленд, получил письменное предостережение без подписи. Ему советовали быть осмотрительным, так как среди горожан обнаруживается враждебное настроение против него, главной причиной которого было то, что он вызвал в Лондон своих приверженцев с их латниками. Старый Уорвик увидел, что перед ним лишь два пути для достижения намеченной цели: или привлечь на свою сторону горожан обещаниями и посулами, или прибегнуть к открытому насилию. Первый путь был менее надежен, второй обещал удачу, если он успеет захватить городское население врасплох. Король был при смерти. Переворот должен был последовать в момент его кончины. Уорвик принял быстрое и смелое решение. Он отправил гонца в Уорвикшир, чтобы вызвать сына Гилфорда и леди Грей в Лондон, после чего распорядился запереть ворота Уайтхолла. Герцог намеревался держать в тайне кончину короля в том случае, если бы она последовала до наступления ночи, чтобы дать время Гилфорду и леди Грей прибыть во дворец Килдаров; затем он хотел объявить о смерти короля и в Уайтхолле провозгласить королевой Джоанну Грей как раз в тот момент, когда она будет торжественно въезжать в Тауэр во главе всех приверженцев Уорвиков. Принцессу Марию готовились арестовать, и таким образом обманутому городу пришлось бы признать новую королеву.

План был превосходен. Однако Уорвик не подозревал, что горожане, благодаря предательству Бэкли, уже держались настороже и втихомолку приняли меры, чтобы противопоставить силе силу. Когда Бэкли представил членам городского совета формальное письменное обещание принцессы Марии принять реформатское учение, то не раздалось ни единого голоса в пользу лорда Уорвика; ремесленным цехам изготовили приказы ударить тревогу в положенное время, а Бэкли взял на себя удалить из Лондона латников, вступивших в город вслед за приверженцами Уорвиков. Ему удалось достичь своей цели с помощью подложного распоряжения герцога Нортумберленда, причем он прибегнул к такой уловке более из боязни битвы, чем во избежание кровопролития. Бэкли было легко подделать почерк Уорвика, так как он часто изготовлял за него приказы и хорошо знал грубые буквы, начертанные его рукой. Когда это было сделано, он отправился в Уайтхолл, предварительно сговорившись с лорд-мэром, чтобы тот при наступлении темноты отворил ворота парка вооруженным городским цехам. Герцога хотели перехитрить, разрушив задуманный им план.

Духовник принцессы Марии пришел в немалое волнение, узнав от прислуги Уайтхолла, что ворота заперты и дан строгий приказ не выпускать никого, кто не представит пропускного листа за печатью герцога Нортумберленда. Шептали потихоньку, будто король лежит в агонии и уже приобщился Святых Тайн; другие даже уверяли, что Эдуарда нет более в живых, но лорд Уорвик скрывает его смерть, чтобы выждать прибытия леди Грей. Флигель, где жил царственный мальчик, был строго изолирован и охранялся усиленным нарядом стражи. Бэкли не вернулся, а это означало, что весь Лондон кишит латниками Уорвиков. Одним словом, Гардинер имел много поводов к беспокойству, потому что каждый час мог принести развязку, и трудно было угадать, насколько она окажется благоприятной для принцессы Марии и для нового утверждения католичества в Англии.

Духовник вернулся опять к принцессе Марии и нашел ее лежащей на диване, по-видимому, в крепком сне; однако яркая краска лица и клокотанье в горле доказывали, что она прибегла к алкоголю, чтобы этим тяжелым сном забыться от своих горестей.

Гардинер весьма бесцеремонно растолкал ее; он боялся, что опьяневшая Мария проспит тот важный момент, когда одно ее появление могло помешать гвардейцам провозгласить королевой леди Джейн Грей.

Принцесса Мария проснулась, но тупо оглядывалась по сторонам, будучи не в силах опомниться и прийти в сознание. Гардинер выругался про себя, но тут внезапно вошла служанка с докладом, что граф Хертфорд настоятельно желает повидаться с ним.

– Пусть войдет сюда! – воскликнул духовник в надежде, что принцесса Мария отрезвится при виде Бэкли.

Однако она вздрогнула всем телом, и ее лицо приняло грозное выражение такой ядовитой ненависти, что архиепископ опрометью выбежал вон, опасаясь, как бы принцесса под влиянием выпитого вина не выдала своей злобы.

– Все идет отлично! – сказал Бэкли. – Уорвик запутается в собственных сетях. Лондон запрет свои ворота и провозгласит принцессу Марию королевой. Латников Уорвика я удалил с помощью подложного приказа. С наступлением темноты вооруженные группы ремесленных цехов вступят в Уайтхолл и, будет ли король еще жив или уже мертв, мы провозгласим принцессу Марию королевой, а Уорвика арестуем.

– Ну а гвардейцы?

– Им не устоять против вдесятеро сильнейшего неприятеля. Когда появится принцесса и потребует повиновения, когда лорд-мэр Лондона подчинится ей и я сам перейду на ее сторону, то со стороны королевской гвардии будет явным безумием защищать проигранное дело герцога Нортумберленда.

– Знаете, – воскликнул ликующий Гардинер, – вы отчаянно смелый сорвиголова, а смелость обещает победу. Если замысел удастся, то принцесса Мария будет обязана вам своей короной, и все, чего вы ни потребуете, покажется ничтожным для благодарности принцессы.

– Не говорите этого! – раздался голос принцессы Марии позади них. – Я сумею отблагодарить по достоинству и по заслугам. Милорд Хертфорд, сегодня ночью, если вы представите мне связанными бунтовщиков, Уорвика с его сыновьями и леди Грей, королева вознаградит вас, как вы заслужили того от оскорбленной женщины!

Хертфорд преклонил колено и поцеловал протянутую ему руку, но, когда его губы коснулись ее, принцесса Мария бросила Гардинеру такой взгляд, что тот содрогнулся, опасаясь, как бы Бэкли не заметил его.

Замысел удался, как мы видели, вполне, однако старый герцог, почуяв измену, успел бежать еще настолько своевременно, что был на дороге в Уорвикшир, когда Бэкли хотел приступить к его аресту. Бэкли как раз набирал вооруженный отряд, чтобы послать его для захвата приверженцев Уорвика во дворце Килдаров, когда последовала катастрофа, при которой Уолтер Брай попался в плен, и таким образом важная часть принятой им на себя задачи – арест Уорвиков – не удалась Бэкли.

Когда он бросился к Гардинеру, чтобы свалить на кузнеца всю вину в бегстве Дадли, ему сказали, что королева Мария ожидает его, а архиепископ находится при ней.

Караул королевской гвардии, стоявший у входа в комнату, где король Эдуард испустил дух, причем никто из родных не закрыл ему глаз, занял теперь пост перед покоями королевы, и тщеславная женщина уже украсила свою голову короной Англии. Гвардейцы отдали Бэкли честь, и кое-кто из придворных низко поклонился человеку, которому уже завидовали как любимцу принцессы – теперь королевы – Марии.

– Ах, – воскликнула она, – вот является наш нерадивый друг! Милорд, я слышу, что герцог Нортумберленд бежал, а где пленники, которых вы обещали доставить мне?

– Ваше величество…

– Ну, ладно, – перебила королева, – мы разбраним вас за это в другой раз. Пишите, секретарь! Когда будет читаться вслух мой королевский манифест, приказываю строго следить за тем, чтобы немедленно хватали тех, кто позволит себе обнаружить неудовольствие. Все наши войска должны быть высланы в погоню за государственными изменниками: герцогом Нортумберлендом, его сыном Гилфордом Уорвиком и женой последнего, леди Иоанной Грей, как и за его внуками, и за всеми лицами, которые оказывали поддержку вышеупомянутым мятежникам. Отряд всадников пусть отправится в Эшридж с моим приказом принцессе Елизавете немедленно прибыть в Лондон и присягнуть мне.

Речь королевы была прервана приходом гонца, который доложил, что лорд Гилфорд Уорвик и леди Джейн Грей арестованы у южных лондонских ворот.

Лицо королевы исказилось такой злорадной улыбкой торжества, что каждый из присутствующих прочел в ней приговор пленникам.

– Вот вам поручение, – воскликнула она, обращаясь к Бэкли, после чего подошла к письменному столу, написала несколько строк, сложила и запечатала письмо. – Возьмите это, отведите пленников в Тауэр и передайте наш приказ прямо в руки нашему коменданту Тауэра.

– Что вы написали? – шепотом спросил королеву Гардинер. – Не спешите чересчур со своим мщением!

– Неужели вы думаете, – улыбнулась королева Мария, – что я не желаю заняться им на досуге? Я достаточно долго терпела и ненавидела, чтобы не насладиться каждым часом мести по минутам. Комендант получит только приказ никого не выпускать из Тауэра; он отвечает мне за это головой.

– Ваше распоряжение относится также и к Бэкли?

– Если комендант поймет меня верно, то нет.

– Дай бог, чтобы такая опрометчивость прошла безнаказанно! Еще слишком рано…

Тем временем лорд-мэру донесли о происшествии в парке и запросили его, куда отправить пленников. Он изложил дело королеве, и ее ответ гласил:

– В Тауэр!

«В Тауэр!» Эти слова должны были в скором времени повергнуть в ужас Англию. «Кровавая Мария» вступила на трон Генриха VIII.

Глава 12. В тауэре

I

Шумные дни последовали за восшествием на престол Марии. Королева заставила принцессу Елизавету ехать верхом в своей свите при торжественном объезде ею лондонского Сити, а на коронации носить за нею корону. То было первое унижение, нанесенное ею гордому сердцу соперницы, и если она надеялась побудить этим принцессу Елизавету к необдуманным поступкам, то ее план был задуман удачно. Мария остерегалась в первые дни своего царствования обнаруживать жажду мести, которою кипела ее душа. Пленники томились в Тауэре, а Елизавета получила разрешение возвратиться в Эшридж. Королева откладывала наслаждение уничтожить своих врагов до более подходящего времени.

Граф Хертфорд, которого комендант задержал в Тауэре, написал Гардинеру; сначала он как будто думал, что его заключили в Тауэр по ошибке; но когда архиепископ оставил его письмо без ответа, а просьбы, заклинания и, наконец, даже угрозы оказались тщетными, то он обратился к самой королеве и напомнил ее обещание.

На его просьбу об аудиенции она приказала сообщить ему, что будет лично заседать в суде на разбирательстве его дела и что он может надеяться на благоприятный исход.

Бэкли терялся в догадках, что могло побудить Марию дать приказ о его аресте, и это мучительное сомнение и беспокойство о своей участи были ужаснее самой горькой правды. С ним обращались изысканно-вежливо; у него в заточении не было недостатка ни в каких удобствах; только свободу, по-видимому, не хотели давать ему.

Наконец настал день, назначенный королевою для ее мести. Уорвики восстали, и, как того ожидала Мария, у заговорщиков завязались сношения с принцессой Елизаветой, причем шпионами были перехвачены письма, на основании которых можно было обвинить в государственной измене и принцессу.

Она была привезена конной стражей королевы из Эшриджа и доставлена в носилках в Тауэр. Вступив во двор, принцесса Елизавета села на камень и не соглашалась войти в здание дворца.

– Лучше сидеть тут, – сказала она, – чем в худшем месте.

– Королева не должна застать вас здесь, – возразил комендант и повторил свою просьбу.

– А разве она приедет сюда? – спросила принцесса.

– Через час, ваше высочество!

Принцесса Елизавета поднялась и воскликнула:

– Прочь, прочь отсюда!.. Вы правы: лучше умереть, чем возбудить жалость Марии.

Придя в комнату, которая предназначалась служить ей тюрьмой, принцесса Елизавета написала королеве краткое письмо; в нем она клятвенно подтверждала свою невиновность и заявляла, что никогда не думала завидовать короне старшей сестры. Далее она требовала строгого и справедливого разбора возводимого на нее обвинения, а если ее признают невиновной, то освободить из Тауэра.

Не успела принцесса дописать эти строки, как затрубили трубы, затрещали мортиры, и Мария въехала в главные ворота Тауэра в сопровождении придворных дам и государственных сановников. Бледности лица королевы и особенной пронзительности ее взора было бы уже достаточно, чтобы привести в трепет каждого постороннего наблюдателя за участь тех, к которым она приближалась как верховный судья.

Со стороны Темзы были расположены комнаты, иногда служившие жилищем английских королей. Мария опустилась на кресло в виде трона и знаком подозвала к себе коменданта Тауэра.

– Елизавета Тюдор помещена у вас под крепким караулом?

Комендант поклонился с утвердительным ответом.

– Ее высочество, – сказал он, – прибыла час тому назад и попросила письменные принадлежности, чтобы обратиться к милосердию вашего величества с просьбой о помиловании.

– Я рассмотрю просьбу принцессы в государственном совете, так как намерена вообще не принимать лично никаких ходатайств о помиловании; пусть не говорят, что королеву Англии, как женщину, легко растрогать слезами и что строгая справедливость умаляется слабостью ее сердца. Скажите принцессе, что сестра советует ей молиться и каяться, но королева будет творить суд без всякого лицеприятия. Ступайте, сэр, и сообщите ей это, а мне пришлите сюда пленников: Уолтера Брая и кузнеца Брауна. Мы хотим, – прибавила Мария, обращаясь к своему придворному штату, когда комендант покинул зал, – разузнать о характере и о прошлом графа Хертфорда, прежде чем произнести над ним приговор. Мы желаем разобрать, одно ли пылкое усердие служить нам заставило этого человека прибегнуть к гнусному обману, или же он – интриган по натуре, осмеливающийся преступно шутить над нашей священной особой.

Затем по ее знаку поднялся с места Гардинер и произнес:

– Лондонский лорд-мэр предъявил мне бумагу за подписью королевы Марии. В ней ее величество изъявляет свою высочайшую волю принять реформатское учение. Этот документ не может быть ни чем иным, как грубым подлогом, которым воспользовался мошенник, чтобы обмануть лондонских граждан, а так как упомянутая бумага была вручена лорд-мэру графом Хертфордом, то надо думать, что он знает плута, совершившего подлог.

Трудно передать растерянность и замешательство, вызванные этим объяснением. Все смотрели на королеву, словно ожидая, что она опровергнет слова Гардинера; казалось невозможным, чтобы тут все дело сводилось к обыкновенному обману, и каждый невольно посматривал на Марию, не покраснеет ли она.

– Я слышу, – заговорила государыня, и ее взор с уничтожающим презрением мерил возмущенные лица, – что граф Хертфорд подделал почерк герцога Нортумберленда, чтобы удалить из Лондона латников Уорвикского рода, и потому едва ли могу сомневаться, что он одинаково подделал и мою руку, чтобы ввести в обман лондонских граждан. Никогда не отрекусь я от веры, которой надеюсь спасти свою душу, и было бы глупо воображать, будто я согласилась купить королевскую власть и бремя моей короны ценой душевного спокойствия. То был чистейший обман, наглый и бессовестный. И хотя я допускаю, что обманщик действовал в моих интересах, но все-таки взыщу с него без всякого снисхождения, так как цель его действий совершенно ясна: своим преступлением он хотел войти в милость королевы и так низко ставил нас, что воображал, будто мы простим обман ради принесенной им пользы.

Лорды переглянулись между собой с явным недоверием к словам королевы.

Но вот в зал ввели Брая с кузнецом. Когда шотландец описал, как низко поступил Бэкли с бедной шотландской девушкой Кэт, загубленной им, и как преследовал его, а кузнец заявил, что Бэкли сначала соблазнял пленника разными посулами, а потом хотел украдкой убить его, то негодование против обвиняемого сделалось всеобщим.

– Введите графа Хертфорда! – приказала королева, когда допрос кончился, и, кто пристально наблюдал за нею, тот мог заметить, что ее голос дрожал от душевного волнения, а бурное колебание груди выдавало разгар страстей, мало соответствовавших холодному презрению, которое она лицемерно выставляла напоказ.

Бэкли вошел, и так как Уолтеру с кузнецом Брауном велели отступить в сторону, то он увидел перед собою только королеву с ее дамами и лордами. То не был грозный судейский ареопаг; обстановка судилища скорее указывала на приятную неожиданность, которая готовилась ему. Граф поклонился государыне и смело и вопросительно посмотрел ей в лицо, точно его взор хотел напомнить королеве обещание, данное ею в то время, когда она была принцессой.

– Милорд, – начала Мария с улыбкой, способной поддержать его тщетные надежды, – ввиду услуг, оказанных вами нам, мы явились сюда лично, чтобы убедиться в вашей вине или невиновности, прежде чем предоставить судьям произнести над вами свой приговор.

– Какое преступление возводят на меня, ваше величество, раз вы надели корону? То, что я сделал, произошло на вашей службе.

– Милорд, вы вручили лорд-мэру документ за подписью принцессы Марии. Почерк мой, но я не выдавала этой грамоты. Неужели вы зашли так далеко в своем усердии, что вздумали оказать нам услугу с помощью обмана, подлога? Сознайтесь чистосердечно – говорите!

Бэкли понял, к чему клонится дело, и подумал про себя, что теперь ему ясна причина его ареста. Мария прикидывалась возмущенной, объявляла свою подпись подложной, чтобы отказаться от своего обещания; его приносили в жертву. Судьи не могли произнести ему иной приговор, кроме смертного. Но Мария была королевой, она имела власть помиловать его, и если он добровольно примет на себя вину, то окажет ей услугу, за которую она должна его вознаградить, тогда как он одним ударом уничтожит все, сделанное им до сих пор в ее пользу, если скажет во всеуслышание правду. Но что, если Мария примет жертву, а его не помилует? Тогда он погиб!.. Но разве не погибает он и в том случае, когда уличит королеву во лжи?..

– Ваше величество, – ответил Бэкли, – я сознаюсь в своей вине. Граждане Лондона требовали подобного обещания, время не терпело…

Он запнулся, потому что Мария обернулась с такой торжествующей улыбкой к духовнику, что Бэкли овладело недоброе предчувствие: ему, очевидно, грозило предательство.

– И тогда вы совершили подлог, обманули нас и лондонских граждан! – воскликнула королева, но с таким взглядом, который опять совершенно успокоил Бэкли.

– Ваше величество, – подхватил он, – если я виновен, то покарайте преступника, вот вам моя голова!

– Милорд, вы хорошо знаете, что мне было бы тяжело приказать казнить кого-нибудь, кто совершил преступление ради меня. Но правосудие должно идти своим чередом, и лишь после того, как вы сознаетесь во всем, я буду в состоянии судить, может ли королева даровать помилование там, где простила принцесса. На подложном документе мой герб из воска; это – печать, никогда не выходившая из моих рук; объясните мне, как приложили вы ее к письму?

– Ваше величество, я проник в ваши покои, чтобы умолять вас подписать тот документ, и нашел вас спящей…

Бэкли снова запнулся. Он ожидал, что Мария уже ради большего правдоподобия затеянной ею комедии прикинется возмущенной, хотя надеялся, что это показание приведет ее в восторг. Между тем она так порывисто вскочила с места и так грозно, с таким яростным гневом взглянула на него, что он невольно попятился и вздрогнул. Затем она подошла к нему, ударила его веером по лицу и, точно стыдясь своей запальчивости, отвернулась.

– Вы слышали, милорды, – воскликнула она, – этот человек осмелился проникнуть тайком в наши покои! Уже за одну подобную гнусность заслуживает он смертной казни. Пусть палач чинит ему дальнейший допрос, эта бесстыдная дерзость истощает наше терпение.

Бэкли побледнел, как смерть. То не было притворство, то была беспощадная ненависть. Но возможно ли это? Могла ли Мария замышлять гибель того, кто с благороднейшим доверием жертвовал для нее своей жизнью?

– Ваше величество, если вы станете отрицать, что благосклонность ваших взоров могла дать мне смелость надеяться, что мои услуги придутся кстати, тогда, конечно, я был тщеславным дураком, – произнес Бэкли.

– Да, – со смехом перебила королева, – вы как раз были им! Милорды, этот граф Хертфорд оказывает мне честь, намекая, что я ему нравилась и благосклонно смотрела на это… Может быть, он даже надеялся почтить меня своими ухаживаниями, которые отвергла шотландская девица из шинка. Слыханное ли это дело? Милорды, вы видите, мы подверглись большой опасности; граф Хертфорд добирался только до нашей печати, чтобы, пожалуй, составить еще другой подложный документ!.. Вон его отсюда!.. Нам противно видеть его.

Бэкли не мог долее сомневаться, что он погиб. Этот тон выдавал слишком явно оскорбленное тщеславие раздраженной женщины, чтобы верить еще в комедию.

– Ах! – воскликнул он. – Я вижу, что был глупцом, так как поверил словам лживой женщины! Вы сами написали тот документ и обещали мне свою любовь, если наш замысел удастся.

Но по знаку Марии сыщики Тауэра схватили его и стали вязать ему руки.

– Заткните ему рот! – грозно крикнула королева, и злобный, торжествующий смех исказил ее черты. – Так как он берет назад свое признание, то должен показать правду при пытке. Однако еще раньше, чем его обесчестят и разобьют его герб, я приказываю, чтобы он дал удовлетворение моей камеристке, Екатерине Блоуэр, за то бедствие, которое навлек на нее. Пусть их сочетают браком, который я тут же удостоверю, равно как и то, что к графине Хертфорд, обреченной на вдовство в самом коротком времени, перейдет по наследству все состояние ее мужа. Кузнеца я повелеваю отпустить на свободу, слугу графа Сэррея также, но последнему тауэрский палач должен предварительно отсчитать пятьдесят ударов розгами, чтобы он остерегался впредь служить мятежникам.

– Ваше величество! – воскликнул бледнея Уолтер. – Мне розги?.. Нет, лучше смерть! Ведь я шотландский дворянин.

– Тогда число ударов должно быть удвоено, – злорадно улыбнулась Мария.

Полицейские стали бороться с Уолтером, который в слепой ярости хотел броситься на королеву.

Его повалили наземь; однако, несмотря на увещания кузнеца, он с зубовным скрежетом грозил местью и сжимал кулаки.

– Доложить мне о нем после экзекуции! – воскликнула королева. – Во всяком случае, заковать его в кандалы, потому что он кажется закоренелым бунтовщиком.

С этими словами она хотела удалиться из зала. Однако на пороге последнего одна из ее дам, стоявшая последней в свите, упала к ее ногам и стала молить:

– Помилуйте Уолтера Брая, помилуйте!

– Глупая женщина! – возразила королева, не обращая больше на нее внимания. – Она умоляет за человека, который отдал ее в жертву бедствию, после того как спас от позорного столба.

И она прошла мимо стоявшей на коленях женщины, направляясь по длинному ряду комнат к угловой башне, из окон которой был виден малый двор Тауэра.

II

На малом дворе пролили свою кровь Анна Болейн, Екатерина Говард и Генрих Сэррей; сегодня там также был воздвигнут эшафот и стоял палач в кроваво-красном камзоле, в черном плаще и черной маске, готовый снова к пролитию благородной крови, чтобы утолить жажду мести в сердце английской королевы.

Как раз над угловым окном башни, у которого поместилась королева со своей свитой, стояло прекрасное, бледное создание за железной решеткой своей темницы. Молодая женщина бросила скорбный, страдальческий взор на толпу людей, которую впустили, чтобы она присутствовала на зрелище казни. В качестве племянницы Генриха VIII леди Джейн Грей не питала иного, более честолюбивого желания, как сделаться счастливой супругой любимого человека, победившего ее сердце на турнире в Винчестере, и только честолюбие ее свекра было виной того, что она уступила наконец чужим настояниям и один день называлась королевой Англии.

Всего один день! Поэтому и прозвали ее «однодневным цветком». В темнице суждено было ей завянуть и умереть на кровавом помосте. Но для мстительной Марии было недостаточно казнить ее; она хотела еще растерзать сердце своей кузины перед смертью.

Ее приговоренного к обезглавливанию мужа вели на эшафот мимо темницы Джейн. Гилфорд Уорвик, подняв взор, кивал головой жене, посылал ей нежные прощальные поцелуи. С плачем упала она и тихонько молилась.

Вскоре пришел священник; он сказал ей, что Гилфорд умер мужественно, и, словно просветленное, приподнялось ее лицо. Теперь смерть не имела в себе ничего горького для этой страдалицы; она должна была соединить ее навек с убитым супругом.

Леди Грей твердо шла к эшафоту. Вдруг королева внезапно встала и подошла ближе к окну, захотев посмотреть, как содрогается леди Грей, потому что подручные палача в этот момент несли навстречу осужденной залитое кровью обезглавленное тело ее мужа!

Пока леди Джейн Грей исходила кровью на эшафоте, Уолтера Брая привели на большой двор Тауэра для принятия у позорного столба ударов розог.

– Добрые люди, – молил Уолтер, – Господь вознаградит вас, если вы избавите меня от бесчестья. Убейте меня, если у вас не хватает духа пойти наперекор королевской воле; убейте меня, скажите, будто я оказывал вам сопротивление, или же развяжите мои узы и дайте мне кинжал.

Полицейские отрицательно трясли головой, но сочувственно смотрели на человека, соглашавшегося лучше умереть, чем принять бесчестье. Напрасно умолял он их; все было тщетно, потому что суровые наказания ожидали того, кто по недосмотру допустил бы как побег заключенного, так и какую-нибудь беду с ним, которая избавила бы его от назначенной казни.

Уолтер стоял, прислонившись к ограде, и рвал свои узы, так что кровь сочилась у него из рук, а его полные мрачного отчаяния взоры были устремлены в пространство. Он клялся самому себе, что не хочет жить обесчещенным, но не хочет также умереть, не отомстив за себя королеве. Вдруг шотландец поднял свой взор: к нему издалека донесся своеобразный свист, и он увидел у окна нижнего этажа Кэт, которая подавала знаки, точно стараясь ободрить его и вдохнуть в него надежду. Он горько рассмеялся. Неужели она думала утешить его богатством, после того как он будет обесчещен? Неужели она воображала, что он согласится жить, подобно ей, постояв у позорного столба?

Снова раздался свист, на этот раз совсем близко. Брай осмотрелся кругом и заметил, как вдоль стены кралась тень, которая внезапно юркнула в чащу кустарника, тянувшегося вдоль ограды шагах в двадцати перед ним.

– Дайте мне отдохнуть там в тени, – стал просить шотландец своих караульных.

У него мелькнул луч надежды, что похожее на кошку существо, перепрыгивавшее с дерева на дерево, спешит ему на помощь. Он слыхал уже раньше свист; то был условный сигнал, которым старуха Хью призывала Филли. Но возможно ли, чтобы Филли очутился в Лондоне? Правда, ведь старуха говорила ему, что он увидит ее в час нужды!

Караульные посмотрели на Брая недоверчиво, но не стали противиться его желанию, а отвели беднягу к кустарнику и помогли ему лечь.

Уолтер растянулся на земле. Вдруг его тонкий слух различил тихий, еле слышный шелест; из-за его спины протянулась рука и сунула ему в руку пузырек.

– Выпейте! – раздался тихий шепот. Караульные ничего не заметили, потому что к ним подходила камеристка королевы Екатерина Блоуэр, подавая знаки.

– Вы приносите помилование, мисс? – спросил старший страж.

Кэт, отрицательно покачав головой, ответила:

– Нет, но я хотела просить вас, чтобы вы позволили этому несчастному немного подкрепиться. Там у меня в сенях вино.

– Нельзя, мисс! – возразил один.

– После! – шепнул другой. – Мастер не станет бить жестоко, ручаюсь вам за это.

Стук, точно от падения тела, заставил стражей оглянуться кругом. Их арестант лежал навзничь с побелевшим лицом, неподвижный, вытянувшийся и замерший.

– Он мертв! С ним приключился удар! – закричали испуганные караульщики, причем один из них заметил валявшийся пустой пузырек.

– Яд! Вот для чего хотел он прилечь! Чтобы мы не видали, как он вытащит из-за пазухи скляночку.

Кэт скрылась.

– Это придворная кошка виновата, что мы оплошали, – сказал первый караульный, – но если мы расскажем про то, тогда нам достанется вдвое.

Стражи отнесли бездыханное тело к позорному столбу, и, когда пришел палач, мертвец был освидетельствован им; он ткнул кинжал в его руку, – кровь не пошла.

– Он мертв; мы избавлены от труда сечь его, – сказал заплечный мастер.

– Похоронить ли нам его за оградой или отправить в город?

– Он не был приговорен к смертной казни, значит, нам нет дела до его трупа. Выбросьте его вон, пускай хоронит покойника кто хочет.

Караульные вынесли мертвеца за пределы Тауэра. У наружных ворот стоял кузнец Браун.

– Отдайте мне тело, – сказал он. – Этот человек храбро сражался и потому должен быть погребен по-христиански.

Тут он подал караульным несколько монет, и те за его щедрость охотно донесли труп до ломовой телеги, стоявшей поблизости.

Когда стражи воротились обратно в Тауэр, телега поскакала оттуда во всю прыть, а женщина, правившая лошадью, откинула свой капюшон, чтобы осмотреться, не догоняет ли их кто-нибудь.

– Разве вы поджидаете кого-нибудь? – спросил кузнец, когда она остановила свою лошадь.

Хью – то была она – указала на мальчика, стрелой мчавшегося за ними следом; хотя его фигура казалась уродливой и неуклюжей, однако он ловко вскочил на телегу.

Кузнец крестился, переводя изумленные взоры то на странную женщину, то на мальчика. Когда он был выпущен из Тауэра, эта незнакомка заговорила с ним и осведомилась, не он ли мистер Браун. Кузнец ответил утвердительно и на дальнейшие расспросы сообщил, как распорядилась королева с Уолтером Браем. Тогда женщина подала знак бывшему с ней мальчику, а Брауна попросила остаться при телеге до ее возвращения, так как она хотела освободить шотландца. Браун обещался посторожить из сострадания к старухе, которую принял за родственницу Уолтера, так как она, по-видимому, рехнулась с горя, когда он попал в беду. Ведь только сумасшествие могло так легко относиться к попытке освободить заключенного из Тауэра. Когда протекло полчаса, а старуха не вернулась, кузнец пошел обратно к воротам тюрьмы, чтобы поискать ее глазами, но она уже спешила ему навстречу.

– Требуйте его труп! – мимоходом шепнула старуха и проворно прошмыгнула мимо.

Кузнец сделал, как ему велели, но эта женщина стала пугать его. Лишь с помощью колдовства могла она добраться до Уолтера, а теперь, если старая ведьма отправила его на тот свет, зачем ей понадобилось мертвое тело шотландца? Для чего иного увозила она его с собою, как не для нечестивых волхвований над христианским прахом?

Такие мысли волновали Брауна, когда старуха передала вожжи мальчику, а сама обернулась к телу Брая.

– Прочь! – воскликнул кузнец. – Я не допущу, чтобы вы касались останков честного малого! Что такое затеваете вы с ними?

– Молчите и не дурите! Лучше горячо молитесь, чтобы Господь и Пресвятая Дева помогли мне, потому что это был славный человек и я спасением своей души поклялась спасти его от позора и смерти.

Кузнец недоверчиво покачал головой. Женщина явно бредила; ну, разве можно еще спасти того, кто уже застыл и окоченел?!

Между тем старуха тщательно перевязала рану, нанесенную трупу кинжалом палача, потом приподняла голову обмершего, подсунув под нее связку сена, расстегнула на Уолтере камзол и приложила ухо к его сердцу.

«Теперь она захочет еще вдунуть в него свое дыхание», – подумал про себя кузнец и снова перекрестился, увидев, что старуха поднесла перо к губам покойника.

Крик изумления вырвался из его уст – перо слегка шевелилось.

– Он оживет! – прошептала Хью. – Через два дня он будет разгуливать таким же бравым молодцом, как вы сами. Теперь же он только спит, благодаря выпитому им снотворному средству, которое приготовлено мною.

– Вы говорите, что Уолтер только спит? Но ведь тогда его члены не окоченели бы, а из раны сочилась бы кровь.

– Есть вещи, которые мы не можем понять, хотя знаем их по опыту. Глупцы объясняют это колдовством, когда им не удается постичь, как действуют дивные силы природы. Однако, – перебила она самое себя, – мы доехали до места; тут нам надо расстаться.

Телега остановилась на берегу Темзы, вдали от самых крайних предместий Лондона. На большом расстоянии не было видно ни дома, ни хижины.

– Доехали до места? – с недоумением переспросил Браун. – Что же намерены вы тут делать?

– Сейчас увидите. Помогите мне снять этого малого с телеги.

На кузнеца, человека не робкого десятка, напал жуткий страх, когда он дотронулся до холодных, окоченелых членов Уолтера, не видя вокруг себя ни единой живой души, кроме старухи и калеки-мальчика.

– Скажите мне сначала, что вы затеваете! – воскликнул он. – Иначе и под страхом смерти я не приложу своей руки к колдовству и нечестивым волхвованиям.

Старуха язвительно усмехнулась и пробормотала:

– Вот, таковы они все! Потому что я стара, меня считают ведьмой, и сильный мужчина дрожит пред дряхлой женщиной; а когда чернь кричит: «Сожгите ее, она – колдунья!» – он готов на убийство, так как не имеет мужества победить нелепый страх. Филли, помоги ты мне. Этот человек имел жалость к несчастным, он сделал добро нашим братьям, за это поможем и мы ему, он не должен умереть.

Однако мальчик, прыгавший так ловко и обнаруживавший необычайную выдержку и силу как скороход, все же не обладал достаточной силой, чтобы при помощи старухи поднять с тележки тело Уолтера. Наблюдая, как он тщетно старался обхватить ноги Брая, кузнец заметил, что руки урода чрезвычайно изящны.

Отчасти пристыженный упреком старухи, отчасти из сострадания к бессилию мальчика, Браун поспешил на помощь и обратился к старухе с вопросом, куда деть Брая.

Старуха указала на ольховый кустарник, простиравшийся до самого берега реки.

Кузнец взвалил на свои могучие плечи тело Уолтера и последовал за женщиной в кусты; но не успел он сделать несколько шагов, как остановился и посмотрел с изумлением. Мальчик вскочил на тележку и уехал на ней.

– Нам он более не нужен, – сказала старуха и, видя, как кузнец побледнел и снова стал дрожать, прибавила, злобно смеясь: – Мы здесь в заколдованной роще, тут будут править наши духи!

Ее слова звучали настолько насмешливо, что Браун превозмог свой страх и последовал за старухой в самую чащу. Он вспомнил, что слышал про это убежище лондонских колдуний, где «по вечерам поднимаются ядовитые испарения и тем защищают ведьм от преследования праведных христиан». Но до вечера было еще далеко, и Браун, хотя и безоружный, надеялся на силу своих кулаков, если Пресвятая Богородица услышит его молитвы, которые он тихо шептал про себя. Вдруг старуха остановилась перед хижиной, так искусно построенной из хвороста и гнутых ветвей, что ее можно было заметить не ранее, как подойдя к самому входу. Из этой хижины выглядывали молодые лица двух мужчин, вид которых, несмотря на сильно поношенную одежду, обличал несомненно благородное происхождение.

– Слава богу! Вы получили его, он спасен! – воскликнул Сэррей, нашедший приют у старухи вместе со своим другом Дадли, так как благодаря ее содействию им обоим удалось тайными путями бежать из Лондона.

– Теперь мы можем поспешить на корабль! – ликовал Дадли. – Однако ведь это – не раненый; это – мертвец!

Кузнец положил Уолтера на сенник, а Сэррей опустился на колени перед мнимо умершим и с горечью в голосе обратился к старухе:

– Вы сдержали слово; вы доставили мне его, но он мертв!

– Он спит, а когда проснется, я вернусь в горы, откуда буря нагонит пламя, которое пожрет меня так же, как пожрало мою несчастную тетку. Скажите ему, что я была его спасительницей, и когда вы встретите несчастную, которую преследуют за то, что она собирает целебные травы, то помогите ей, и Бог вознаградит вас за то.

– Останьтесь! – воскликнул Сэррей. – Мы возьмем вас с собой во Францию; там никто не знает вас и не будет преследовать. Неужели вы считаете нас столь неблагодарными, что мы могли бы забыть о том, что вы сделали для нас?

– Отблагодарите кого-нибудь другого вместо меня. Судьба каждого человека предопределена, и никто не в состоянии избегнуть ее. Вы хотите выразить мне благодарность, однако не можете воспрепятствовать тому, что я уйду от вас еще несчастнее и беднее, чем пришла сюда. Единственное существо, которое любило меня, покинет меня ради вас; и я смиренно подчиняюсь этому, так как каждый человек должен терпеть то, что ему послано судьбою. Филли пойдет с вами; я отдаю его под защиту этого человека, – при этом она указала на Уолтера. – Скажите ему, что я вручаю мальчика по завещанию старухи Джил; пусть он бережет его, и за это воздастся ему во сто крат.

– Филли поедет с нами? – засмеялся Дадли. – На что нам этот безобразный горбун?

Строгий взгляд Сэррея остановил его дальнейшие насмешки.

– Я буду отцом для этого мальчика, если вы презираете его; разве вы не слышите, что он – сирота и что эта женщина, которой мы обязаны спасением Уолтера и нас самих, завещает его нам. Но вы обдумайте хорошенько, – обратился он к старухе, – Филли дорог вашему сердцу и мог бы быть опорой вам в старости.

– Молчите! – воскликнула старуха. – Можете не объяснять мне, что я чувствую; это – дело господ вызвать у страждущих слезы вместо того, чтобы утешать их! Филли придет сюда на рассвете и принесет все, что нужно, чтобы пробудить вашего приятеля. Затем спешите на корабль, который унесет вас за море, и будьте добры к ребенку, который заслужит ваше расположение своей преданностью. Прощайте! Этого человека ждут свои, – сказала она, указывая на кузнеца, – и я провожу его до ворот.

При этих словах старуха взяла свой посох и знаком пригласила Брауна следовать за собой.

– У колдуньи более благородное сердце, чем у многих отщепенцев! – пробормотал Сэррей, глядя ей вслед. – Действительно, Божьей кары достойна та страна, где убивают невинных из-за гнусного суеверия!

– Во всяком случае, я очень благодарен ей, что она не захотела далее обременять нас своим присутствием, – засмеялся Дадли. – Нечего сказать, хороший багаж был бы!.. Старуха и уродец!

– Послушай, Дадли, если бы я не был уверен в твоем благородном образе мыслей, я готов был бы порвать нашу дружбу. Ты глумишься над мальчиком, а я все же уверен, что ты расположен к нему, потому что он старается читать в твоих глазах и, прежде чем ты выскажешь какое-либо желание, уже спешит исполнить его.

Глава 13. Филли

I

Возвратимся снова к событиям в Тауэре. Когда королеве доложили, что Уолтер Брай перед казнью погиб от смертельного удара, ее лицо омрачилось, и она бросила недоверчивый взгляд на Екатерину Блоуэр; ее лицо несколько прояснилось лишь тогда, когда ей сообщили, что палач при помощи уколов кинжала удостоверился в действительной смерти Уолтера. Королева избегала взгляда Екатерины и наконец отпустила ее от себя, после чего дала Гардинеру знак приблизиться и проговорила мрачным голосом:

– Если бы дело шло не о том, чтобы смирить плута Бэкли и отомстить ему за измену женщине, я взяла бы свое слово обратно. Нужен надзор за вдовой Хертфорд. Во взоре этой женщины есть что-то невыносимое для меня; она решилась просить за этого мошенника, несмотря на то что он осмелился угрожать нам.

Во время разговора королевы с архиепископом Екатерина воспользовалась полученным разрешением удалиться и села на своего иноходца; но вместо того чтобы отправиться обратно в Уайтхолл, она направила своего коня к Тауэру со стороны, окруженной водой, и стала озираться там, как бы поджидая или ища кого-то. Она очутилась как раз на том месте, где стояла тележка колдуньи; кусты, покрывавшие склоны обрыва, заслоняли вид вдаль, а кругом не было ни души, кто мог бы сказать ей, по какому пути направилась тележка. Это уединенное место было предназначено для тех, кто лишался христианского обряда погребения. Но старуха сказала, что здесь, на этом месте, она получит известие о Брае, и Кэт стала ждать.

Екатерина, как уже известно, была передана Гардинеру старухой Джил; он привез ее в Лондон и взял к себе в дом в качестве экономки. Благочестивый архиепископ имел полное основание проявить такое человеколюбие: во-первых, Кэт могла служить орудием против фаворита Уорвика, а во-вторых – с его стороны не требовалось большой жертвы пользоваться заботливым уходом особы, рабски преданной ему из благодарности, которую вдобавок он мог уничтожить единым словом в случае, если бы она оказалась неблагодарной. Для Екатерины настала новая жизнь. Гардинер вырвал ее из горькой нужды и в то время, когда она потеряла уже всякую надежду на счастье, устроил ей существование, много более завидное, чем то, какое было у нее в корчме «Красный Дуглас». Ее красота расцвела снова; ее щеки, еще так недавно изборожденные слезами, покрылись ярким румянцем. Ее сердце преисполнилось любовью и преданностью к человеку, который спас ее из ужасной ямы и дал ей счастье.

Но в душе Кэт сохранились два воспоминания, более властные, чем это чувство благодарности, и она знала, что есть внутренний голос, которому она последует, даже рискуя прогневить Гардинера и оказаться неблагодарной. Первым воспоминанием, преследовавшим ее как таинственное заклинание, были слова старухи: «Ты принадлежишь мне и, где бы ты ни была, берегись ослушаться меня, когда услышишь мой зов!» Вторым – была мысль о том, кто ее любил и лучше желал бы видеть ее мертвой, чем простил бы ее позор, в котором повинны другие, а не она!

Было ли это воспоминание об Уолтере Брае любовью, сердечной тоской, не умолкающей, даже когда она отвергнута и осмеяна, той любовью, которая все прощает во имя любви, или же то было желание отомстить человеку за то, что он из своей любви не нашел мужества побороть все предрассудки света и открыто заявить: «Чистое всегда останется чистым, даже когда его забрызгают грязью!» – трудно сказать.

Екатерина была женщина в полном смысле слова, существо, сотканное из слабостей, красоты, недостатков и достоинств; она была мягкий воск, который в искусных руках мог принять тончайшие, прекраснейшие формы или засохнуть и стать жестким, шероховатым, если бы его оставили без внимания. Если бы ее жизнь пошла мирным путем, она сделалась бы преданной, добродетельной супругой Брая. Но тот злополучный день вышиб ее из колеи. У столба папистов она молилась, плакала и проклинала, терзания ее души были более ужасны, чем телесные муки, в ней пробудились страсти, порожденные демоном. Уолтер покинул ее. Он усомнился в ней; несмотря на то что она клялась в своей невинности, он не сжалился над нею! Она задавала себе вопрос, что было бы, если бы она не отвергла Бэкли, и приходила к выводу, что он одарил бы ее драгоценностями и защитил бы, может быть, лучше, чем Уолтер. За то, что она осталась верна Браю, она подверглась преследованию, а он презирал ее за те поругания, которые она сносила от преследователей. В своем бесчестии она сохранила непорочность; она невыразимо страдала ради того, чтобы сохранить свою честь, а ее возлюбленный оттолкнул ее как развратницу. В ней пробудилось чувство, похожее на ненависть к Уолтеру. Оскорбленная любовь побуждала ее к стремлению доказать ему, что другие не презирают ее. Но кто мог бы осуществить ее стремление? Она в мечтах строила воздушные замки, которые исчезали в ужасной действительности, и это ожесточало ее сердце, приводило в отчаяние.

«Если бы я сделалась падшей женщиной, – думала она, – было бы много лучше; а теперь я обречена нести проклятие порока, не испытав сладости греха».

Кэт продолжала жить в землянке старухи Джил. Однажды, терзаемая все теми же мучительными мыслями, она попала в замок графа Дугласа, принеся туда, по поручению старухи, целебные травы для больного. Молодой граф увидел ее и удержал в своих покоях. Когда через час Кэт покинула замок, ее глаза были красны и вся она была в лихорадочном волнении; она мечтала в объятиях дворянина, а ее мечты снова разлетелись; но на этот раз в ее груди осталось воспоминание, терзавшее ее душу. Год спустя старуха Джил передала ее Гардинеру.

Когда мысли Кэт переносились в эту пещеру под развалинами аббатства, в ее душе звучали плач ребенка и проклятия старой Хью:

«Этим ублюдком я удержу тебя, когда ты будешь богата, знатна и забудешь про тех, кто тебя кормил и холил, когда будешь ходить в шелку и станешь презирать бедняков в лохмотьях».

И в этом проклятии повинен был Уолтер. Зачем спас он ее от столба папистов, если хотел оттолкнуть от себя?

Когда принцесса Мария потребовала к себе Кэт, она рассказала ей свою судьбу и тронула сердце, которое также испытало презрение и терзалось завистью.

– В твоем лице я отомщу за себя! – прошептала принцесса Мария, и ей доставляло наслаждение видеть среди своих придворных дам женщину, которая была выставлена к позорному столбу, и возвести ее в звание графини Хертфорд; насмешливое презрение услаждало ее собственную ненависть, и она рассердилась, что Екатерина просит за Уолтера, а не ликует, узнав, что и он будет обесчещен рукою палача.

Кэт торжествовала, потому что она возненавидела Уолтера с тех пор, как побывала в объятиях другого; но старуха из аббатства предъявила требование, которое заставило ее дрожать. В ту ночь, когда Лондон восстал против Уорвиков, старуха Хью явилась в комнату Кэт и разбудила ее.

– Проснись, Кэт!.. Уолтер Брай пойман, ты должна спасти его!..

– А он разве спас меня? Разве я не умерла для него? – воскликнула Кэт.

Старуха испытующе взглянула на нее; сначала, казалось, она хотела рассердиться, но затем ее лицо прояснилось.

– Так лучше, – пробормотала она, – ты была бы тогда счастлива, а счастливые забывают о мести. Ты сделаешься бичом для преследователей и богачей. Твое сердце отравлено и будет отравлять других своим притворством. Ты прекрасна, и твое сердце жаждет наслажденья и мести. Ты будешь гореть ненасытным желанием, будешь утопать в роскоши и невыразимо страдать; твоя улыбка будет отравой, твоя любовь – смертью. Так будь же приманкой дьявола! Накрась лицо, губы и отравляй, смейся над своими жертвами и над глупцами, пока не задохнешься в собственной ненависти!.. Ведь ты – порождение ненависти! Но только одного ты не должна губить! Я хочу сдержать слово и спасти Уолтера Брая; когда ты исполнишь это, можешь идти обычным путем, каким идет красота, приближаясь с сокрушенным сердцем к одинокой могиле позади кладбища. Я пришлю тебе кольцо, которое даст тебе свободу и расторгнет нашу связь; отнеси кольцо тому, кого укажет тебе мой посланец; ты будешь иметь могущественных покровителей, и тебе укажут путь, на котором ты можешь губить так же, как погубили твое счастье. Но скажи мне, разве ты не тоскуешь по своем ребенке?

Екатерина слушала с содроганием, а при последних словах вскрикнула. Картина, которую рисовала ей старуха, была ужасна, но все же она упивалась ею, как в несчастье человек упивается своими страданиями. Она догадывалась, какой путь предсказывала ей старуха; своей красотой она должна была отомстить всему роду тех, кто разбил ее сердце. Она должна была возбуждать любовь, не любя сама; она должна была разбивать сердца и глумиться над изменой, помня, как над нею глумились, издевались и отвергли. Да, это была месть, ненасытная месть за счастье, загубленное навеки. Но ее дитя… Неужели ее дитя будет свидетелем того, как мать сеет проклятие? Неужели она может любить что-нибудь, когда презирает все? Но отречься от ребенка! Утопать в роскоши, когда он прозябает?

– Мое дитя! – зарыдала Кэт. – Мое дитя! Отдай мне его – и я забуду про месть, забуду о том, что сделало меня несчастной. Я хочу любить своего ребенка, хочу терпеть нужду и работать для него!

– Ты будешь любить его, даже если он безобразен и уродлив? Будешь любить, если даже его вид будет напоминать тебе о проклятии его рождения и если люди будут говорить: «Это – леший из заколдованной рощи, это – блуждающий болотный огонек, это – привидение ада»?

– О боже! – содрогнулась Кэт, и холодная дрожь пробежала по ее телу. – Мое дитя – леший? Ты лжешь!

– А ты полагала, что в пещерах у колдуний родятся эльфы? Разве не болото было его родиной, буря – его колыбелью и тростник – его постелькой?

– Ужасно!.. Нет, нет, это – дитя проклятия, а не дитя, которое я родила. Чтобы исцелиться, я хотела благословения, а не проклятия!

– Материнская любовь превращает проклятие в благодать. Попытайся полюбить этого ребенка!..

– Прочь! Я хочу забыть об этом. Это – дурной сон, пусть он исчезнет!

Старуха кивнула головой; она не ждала и не желала ничего другого.

Она уже давно скрылась, а Екатерина все еще лежала в постели и грезила о болоте, развалинах монастыря и домовом, который пляшет на них. Холодный пот крупными каплями выступил на ее лбу, и она стонала, дрожа как в лихорадке. Для чего эти ужасные образы? Неужели еще не довольно яда в ее сердце? Неужели нужно вспоминать проклятие, покрывающее ее прошлое?

– Прочь воспоминания, прочь сны и тоска! – воскликнула Кэт. – Пусть лучше мертвое дитя, чем быть матерью-колдуньей, которую бичуют и проклинают. Ведь старуха обещала мне свободу, обещала снять с меня это ужасное проклятие!

Уолтер был освобожден при ее содействии, он должен был бежать, и с его исчезновением еще одно воспоминание отошло в прошлое. Когда Кэт увидела его, в ней на минуту шевельнулось прежнее чувство любви и ненависти, воскресли прежние образы, но затем все порвалось. Еще несколько часов – и она будет совершенно свободна; после ужасного прошлого наставало радостное будущее, как после туманной сырой ночи настает ясный, но холодный зимний день. Еще одно последнее известие от колдуньи – и она будет графиней Хертфорд, богатой вдовой казненного плута; настала месть, сладостное чувство совершившегося возмездия!

II

Кэт ждала у рва близ Тауэра, но посланец не являлся. Как узнать ей его, как найти?

Прождав напрасно с полчаса, она направила своего коня в город и возвратилась в Уайтхолл, подумав, что, быть может, колдунья и ее посланец были пойманы.

Как хорошо лежалось на мягких подушках, как сладострастно обвивало ее тело одеяние из мягкого шелка и как приятно было вспоминать о похвалах, которые расточали ей кавалеры! И всю роскошь она хотела променять на нищету, для того чтобы воспитать безобразного домового, вскормленного колдуньей? Екатерину передернуло от ужаса, и в глубине души она почувствовала желание услышать о том, что еще одна колдунья сожжена на костре.

Но ее ребенок? Ведь он останется тогда сиротой? Впрочем, если он – урод, если он – домовой, то ранняя смерть была бы для него избавлением от лишних мучений.

Стало смеркаться, а Кэт все еще предавалась мечтам о будущем. Вдруг за окном послышался шорох, наклонилась лоза, по которой взвивался к ее окну дикий виноград, и не успела Кэт вскочить с дивана, как стекло зазвенело и в комнату вскочила какая-то темная фигура.

Екатерина вздрогнула и отшатнулась; то был урод, самый безобразный, какого только могла она представить в своем воображении: горбатый, со взъерошенными жесткими волосами, дико блестевшими глазами и тощими руками. Его темное лицо осклабилось.

– Не подходи ко мне, – в ужасе крикнула Кэт, – чего тебе надо? Прочь, уходи, или я позову на помощь!

– Я принес вам поклон от бабушки Хью, – произнес урод чистым серебристым голоском, – а это колечко вы должны передать леди Мор, которая живет у леди Фитцджеральд во дворце Килдара.

– Хорошо, положи; возьми вот это! – И Кэт бросила к ногам урода кошелек с деньгами.

Но мальчик не поднял его, а только смотрел с мольбой на красавицу, дрожавшую от страха.

– Сжальтесь, дайте мне поесть! – попросил он. – Я голоден и терплю жажду!

– Купи себе чего-нибудь!.. Прочь, прочь отсюда!.. Я боюсь тебя, ты такой грязный!

– Я грязен потому, что провел ночь в конюшне, а наутро конюхи выгнали меня. У меня нет умывального прибора из серебра, нет ни мыла, ни гребенки, ни зеркала и нет красивого платья. Разве я виноват, что безобразен, беден и жалок? Разве я виноват, что у меня нет родителей, которые холили бы меня? Но я еще никому не сделал зла и проклинаю только тех, кто меня ненавидит за мое безобразие и гонит меня прочь, когда я прошу хлеба и воды.

Мальчик произнес эти слова певучим тоном, с выражением отчасти мольбы, отчасти насмешки. Екатерине казалось, что он как будто грозит ей, как будто хочет приласкаться, и вместе с чувством радости в ней рос и страх при мысли о том, что это – ее ребенок и он от колдуньи знает, кем она приходится ему. Она готова была бы провалиться сквозь землю от стыда, если бы пришлось признать это безобразное существо своим ребенком, но вместе с тем боялась оттолкнуть его от себя.

– Подними кошелек, – сказала Кэт, – и купи себе чего-нибудь поесть, у меня нет ничего, а если я вздумаю позвать слуг, они испугаются тебя. Уходи, добрый мальчик, мне будет жаль, если тебя здесь обидят.

– Я уйду, чтобы не рассердить вас, но вашего золота я не возьму. Меня могут поймать, как вора, когда я пойду менять это золото, или же мне пришлось бы сказать, что благородная дама дала мне это золото из страха предо мною! Лишь кусочка хлеба прошу я у вас; он подкрепит меня, и я буду иметь возможность сказать, что красивая дама утолила мой голод. На что мне ваши деньги? На полянках растут ягоды, в земле есть коренья, а между скал журчит ключевая вода; этого достаточно, чтобы утолить голод и жажду; а добрые люди дают старое платье, которым я согреваю свое тело, благословляя их милосердие.

Мальчик отступил к окну. Екатерина чувствовала себя пристыженной; чувство сострадания боролось в ней с ложным стыдом.

– Останься! – воскликнула она вдруг. – Я принесу тебе вина и пирожных. Но смотри, – запнулась она, боязливо озираясь вокруг, – ничего не тронь здесь, заклинаю тебя твоей жизнью!

Екатерина высказала вполне естественное опасение, чтобы мальчик не тронул чего-нибудь из любопытства или даже не украл чего-нибудь; это было бы для нее тем более неприятно, что все убранство комнаты составляло королевскую собственность. Но, когда она заметила, как глубоко оскорбила мальчика, она раскаялась в своих словах.

Фигура мальчика выпрямилась, он, казалось, вырос и стал стройным, его глаза горели, как раскаленные угли.

– Не трудитесь, сударыня, – вымолвил он, – я благодарю за вино и пирожные так же, как и за ваше золото; я попросил вас только потому, что бабушка Хью приказала мне так, сам же я сразу увидел, что вы горды и жестоки. Но все же вы могли бы обойтись без оскорбления! Нехорошо обижать бедняков, у которых есть только слезы благодарности и слезы проклятия.

– Остановись! – крикнула Кэт в ужасе и при мысли о том, что это, быть может, ее ребенок, который проклинает ее; она бросилась к нему, чтобы удержать его; но мальчик ускользнул из ее рук и ловким прыжком скрылся за окном.

Что это? Дьявольское наваждение или обман чувств? Ее рука прикоснулась к шелковистым волосам, нежной щеке и гибким мягким формам. Нет, то не был урод!..

А что, если старуха обманула ее и только хотела подвергнуть испытанию ее материнское чувство?

Легкое хихиканье послышалось снизу, и в парке промелькнула чья-то тень.

– Слишком поздно! – вздохнула Кэт и все же почувствовала при этом, что какое-то бремя спало с ее сердца: судьба решила и тем избавила ее от лишней борьбы.

III

На другой день, когда в белом атласном платье с венком на голове Кэт явилась в часовню Тауэра, чтобы сочетаться браком с графом Хертфордом, закованным в кандалы, она была подобна мраморному изваянию, внезапно ожившему и жаждущему новых упоений, чтобы оживить неподвижные члены. Пред нею стоял Бэкли, граф Хертфорд, павшая величина, проигравший игру и теперь дрожавший за свою участь. Все на свете отдал бы он теперь, чтобы получить возможность поделиться своими сокровищами с женщиной, которую он предал и покинул; он готов был бы довольствоваться ее подаянием. Он боялся смерти и готов был бы примириться с самой жалкой долей, лишь бы избежать ее. Мария неправильно оценивала его, когда думала унизить гордого мужчину этим принудительным браком; Бэкли только тешился надеждой, что этот брак принесет ему помилование.

Но взор Екатерины был холоден и полон презрения. На ее лице выражалось торжество и прежде всего нетерпение, чтобы скорее кончился этот обряд, который даст ей его имя, его богатство, и навеки разлучит ее с ним. Здесь не было ни сострадания, ни жалости, ни тени участия, а был лишь уничтожающий холод, более суровый, чем жестокость королевы.

Бэкли пал жертвой измены. Мария хотела отделаться от человека, который был свидетелем ее вероломства, и употребила тот же способ, каким он обманул своего покровителя. Наказание было жестоко и могло вызвать с его стороны горькие проклятия; но в Бэкли не было такого холодного равнодушия, того ледяного презрения, которое он читал в глазах Екатерины и которое вызывало в нем стыд и раскаяние.

Когда он прикоснулся к руке Екатерины, ему показалось, что его горячие пальцы прикасаются к гладкому мрамору.

– Кэт, прости меня! – прошептал он.

Но она гордо и холодно смотрела перед собой и, когда обряд венчания окончился, повернулась к нему спиною, не удостоив его ни единым взглядом, хотя знала, что из часовни его поведут прямо на пытку, а затем на смерть.

Холодный пот выступил на лбу Бэкли. Одно слово жены могло бы спасти его или избавить от пытки, но она была непримирима. Его мольбы о прощении сменились ненавистью и проклятием этой женщине, которая прошумела по часовне своим шелковым платьем и поспешила завладеть его имениями, чтобы утопать в роскоши, между тем как его в кандалах, прямо от алтаря, поведут на пытку в железные тиски, проржавевшие от пролитой крови.

Бэкли повели через переднюю, где палач испытующе посмотрел на него, а грубые слуги с голыми мускулистыми руками поджидали свою жертву. Они ждали его тела, чтобы испробовать на нем все муки пытки!

В застенке стоял Гардинер, человек, который соблазнил Бэкли на измену, вселил в него самые смелые надежды и склонил довериться принцессе Марии. Неужели он желал быть насмешливым свидетелем того, как обманутый поплатится за свое легковерие?

– Я сознаюсь! – крикнул Бэкли Гардинеру. – Вы думаете, что пытка смирит меня? Но вы ошибаетесь! Все муки ада не могут воспрепятствовать мне громко объявить, как гнусно вы обманули меня!

– Не кричите так громко! – прошептал Гардинер и знаком велел палачам удалиться из застенка. – Вы вынудите меня совершенно отказаться от вас, а между тем я пришел сюда, чтобы помочь вам. Вы хотите все испортить и, как слепой, кидаетесь прямо в пропасть.

– Я кидаюсь в пропасть? Я?

– Кто же, если не вы? Мог ли я ожидать, что человек, который строил такие смелые планы, потеряет вдруг рассудок и самообладание? Архиепископ Кранмер не держал у себя дома той грамоты, которой вы так счастливо добились; он дал ее на хранение лорд-мэру. Королеве ничего более не оставалось, как не признать своей подписи и избрать вас жертвой своего возмущения. Вы должны бы знать, что это лишь лицемерное возмущение, как вынужденное средство; а вы, вместо того чтобы смириться и тем возвыситься еще более, обвиняете королеву в обмане!

– То, что вы говорите, звучит хорошо, но я не дамся больше в обман. Королева ненавидит меня, и вы обманули меня. Как могло случиться, что эта женщина из Шотландии явилась вдруг сюда и попала к королеве? Не иначе, как при вашем содействии.

– Вы – глупец! Эта женщина искала своего возлюбленного, и ничья, как ваша, в том вина, что Уолтер Брай пойман живым и что Екатерина вообще попала в Лондон. Я считал вас умнее и осторожнее, а вы объясняетесь принцессе в любви, не позаботясь предварительно покончить со всеми воспоминаниями о прошлых событиях. Вы совершенно слепы! Всякий другой усмотрел бы в гневе королевы ревность и действовал бы соответственным образом, а вы лишь подтвердили подозрение, и теперь вам не поможет ничто, кроме признания своей вины.

– Никогда!.. Ненависть имеет тоже свои права! Пытайте меня, убивайте меня, но не требуйте, чтобы я отказался от мести. Ага, вы снова хотите заманить меня обещаниями? – горько засмеялся Бэкли в припадке бешенства. – Но кто поручится мне, что вы сдержите слово? По глупости я мог довериться один раз, но во второй не сделаю этого!..

– Клянусь вам, – ответил Гардинер, – что жизнь будет дарована вам, если вы при известном приеме пытки сознаетесь, что подделали подпись. В противном случае степень пытки будет усилена до тех пор, пока вы не сознаетесь, как это ни жаль мне! Но чего стоит ваша жизнь по сравнению с честью королевы и ее великой, святой целью?

Бэкли обдало смертельным холодом. Гардинер говорил о какой-то степени пытки так, словно дело шло об уплате небольшого долга, о незначительной неприятности; а между тем каждая малейшая степень пытки разрушала здоровье, делала человека калекой!

– Избавьте меня от пытки! – попросил граф. – Я сознаюсь во всем, чего вы требуете; умертвите меня, но избавьте меня от пытки.

Гардинер, презрительно покачав головой, сказал:

– Вспомните о святых, они переносили большие мученья и при этом были совершенно невиновны! Подумайте о спасении своей души и заслужите Божью милость земными муками. Ваше признание должно послужить доказательством, что королева Англии никогда и не помышляла отречься от своей веры. Вы обвинили ее во лжи, и теперь признания истины можно добиться от вас только путем пытки, иначе могло бы явиться подозрение, что вы подкуплены. О, как охотно согласился бы я на вашем месте снести все телесные муки, для того чтобы быть угодным Богу!..

Он постучал. Вошли палачи.

– Привяжите его на дыбу, – приказал Гардинер, – и держите наготове вторую и третью степень пытки, так как он упорен в своей мести государственного преступника против особы, помазанной Господом.

Палачи стали сдирать платье Бэкли, архиепископ и судьи разместились в креслах, секретарь же приготовлял бумагу для составления протокола.

– Помилования! – стонал несчастный. – Готов сознаться!

Гардинер посмотрел на судью, но тот, отрицательно покачав головой, произнес:

– Где два показания преступника противоречат одно другому, там можно выслушивать признание лишь после первой степени пытки.

– Я сознаюсь, – крикнул граф еще раз, и слезы ужаса и бешенства покатились из его глаз.

Но его повалили и привязали к треугольнику из деревянных кольев; его руки закрутили назад, а ноги прикрепили круглыми железными скобами, приделанными внизу машины; затем, с помощью подъемного аппарата, треугольник вздернули кверху. Раздался безобразный, ужасный крик; плечевые кости вышли из своих суставов, послышался треск, а затем ужасный вопль, свидетельствовавший о невыразимой боли. Двое из палачей с зажженными факелами подошли к преступнику, а третий проволочным бичом рассек ему спину.

– Желаешь ты сознаться, так говори! – сказал судья.

– Остановитесь, я виновен! – крикнул Бэкли. – Я подделал подпись, хотел обмануть, надеясь услужить королеве и тем добиться высоких почестей.

– А разве ты не думал, что попадешь в руки правосудия?

– Нет, я надеялся, что королева защитит меня.

– Кто дал тебе повод к такой надежде? Быть может, тебя соблазнил кто-нибудь обещанием?

– Нет!

Судья сделал знак, и на окровавленную спину несчастного посыпались новые удары.

– Сознайся, кто были твои соучастники, или я велю усилить пытку. Держите наготове тиски!

– У меня нет соучастников, – простонал Бэкли. – Клянусь в том… сжальтесь!

Судья сделал знак, и палач хотел спустить тиски так, чтобы вдавилась грудная кость преступника. Но тут поднялся Гардинер и велел остановиться.

– Поставьте вопрос иначе; ведь он почти без памяти от боли! – сказал архиепископ. – Бэкли, я спрашиваю тебя, кто подал тебе мысль к этому мошенническому делу: сама ли королева или кто-либо другой, кому могло быть желательно, чтобы она была вынуждена отречься от своей веры?

Этого намека было достаточно. Бэкли крикнул:

– Я сознаюсь, то был архиепископ Кранмер!

Гардинер улыбнулся торжествующе, но судья не удовольствовался этим.

– Он говорит так, чтобы избавиться от пытки, – сказал он, – вы сами навели его на это признание.

После этого судья сделал знак палачу. Тот спустил тиски; кости затрещали, преступник перестал стонать; только тихое хрипение указывало, что он еще жив.

Винт подняли и освободили тиски.

– Кранмер, – простонал несчастный, – Кранмер!

– Вот признание. Вы теперь довольны? – спросил Гардинер судью. – Если желаете, перейдите к третьей степени пытки, но вы видите, что он не выдержит более!

На полу лежала бесформенная кровавая масса.

Палачи отнесли Бэкли в тюремную камеру, перевязали ему раны, а по прошествии недели ему объявили смертный приговор через колесование; но затем, по особой милости королевы, ему была дарована жизнь и наказание было заменено пожизненным тюремным заключением.

Слабый, истерзанный страданием Бэкли вздохнул свободно. Мария даровала ему жизнь, но жизнь на гнилой соломе в беспросветном мраке тюрьмы! Он скрежетал от бессильной злобы, но мысль об ужасах пытки заставляла его молчать.

Так начала Мария свое кровавое царствование.

IV

По указанию пытаемого был арестован архиепископ Кранмер, родоначальник англиканской церкви. В Лондон явился папский легат и в торжественном заседании парламента, в присутствии всего королевского двора, объявил, что королевство освобождено от еретиков и что вводится суд для преследования тех, кто не пожелает добровольно вернуться в лоно единой святой церкви. По всей стране были разосланы шпионы, и у кого находили Библию или книги лютеранского вероучения, тех призывали на суд и подвергали пыткам.

Сын Карла I, наследный принц Филипп Испанский, предложил свою руку королеве Марии, несмотря на то что она была обручена девять раз и была на двенадцать лет старше его. Чтобы Англию превратить в католическую страну, церковь дала Марии в помощь этого чопорного, мрачного испанского владыку.

И вот началось кровавое царствование, более ужасное, чем тирания Генриха VIII. В течение трех лет сожгли на кострах, как еретиков, 3 епископов, 24 священников, 4 дворян, 84 мещан, 700 поселян, слуг, мастеровых, 54 женщин, 4 детей. От шестидесятисемилетнего епископа Кранмера потребовали, чтобы он отказался от своего учения и перешел в правоверную католическую веру. Угрозами заставили старца подписать свое отречение, но когда он увидел, что его все же не помиловали, то отказался от своего отречения и был приговорен к сожжению. Идя на костер, Кранмер протянул в огонь свою правую руку, подписавшую отречение, сжег ее на медленном огне и тогда только вступил сам на костер. Жестокостям фанатизма противопоставлялось геройство мучеников, так как всегда насилие и преследование порождает упорное сопротивление.

Восьмидесятилетний епископ Латимер обратился со следующими словами к епископу Ридли, когда они оба были возведены на костер:

– Будь бодр, мой брат, мы сегодня зажжем для Англии факел, который с Божьей помощью никогда не угаснет.

Фанатизм преследователей доходил до того, что помощник Гардинера, епископ Боннер, собственноручно бичевал еретиков и лишь тогда приказывал бросать их в тюрьму, когда от усталости не мог более держать в руках бич. Одному ткачу, который не пожелал произнести клятву отречения, он вырвал бороду и держал его связанную руку над огнем до тех пор, пока кожа вздулась и жилы полопались. В Гернсее сжигали одну беременную женщину. Когда пламя охватило ее, от мучительного потрясения лопнул живот и младенец выпал. Один сердобольный солдат из стражи бросился спасать ребенка, но один из членов магистрата, присутствовавший при казни, приказал бросить ребенка в огонь, так как «он также заражен ядом ереси».

Горе и ужас наполняли страну, но в Уайтхолле вероломная королева Мария наслаждалась во влюбленном водовороте и мучила супруга своей навязчивой нежностью, желая его любовью вознаградить себя за утерянную молодость. Он помогал ей преследовать еретиков с неумолимой строгостью, но все же остерегался удовлетворять все ненасытные желания ее мстительного сердца. Мария повелела объявить смертный приговор своей сводной сестре, принцессе Елизавете, и он был бы приведен в исполнение, несмотря на увещание ее совета министров, если бы не вмешательство Филиппа.

Мог ли этот человек, спасая Елизавету, предчувствовать, что приговорит к смерти своего собственного сына, дона Карлоса, и будет претендовать на руку этой спасенной?!

По его настоянию Елизавету освободили из заключения и предоставили ей для жительства замок Вудсток.

Глава 14. У церкви парижской богоматери и в лувре

I

Оставим плавающую в крови Англию и перенесемся к веселой жизни парижского двора. При ближайшем рассмотрении этот блеск окажется мишурным, а под веселой личиной мы увидим остов, источенный червями. Народ стонал и голодал, когда короли веселились и пировали, и там, где они наслаждались, плакала поруганная невинность и тихо склонялись опозоренные седые головы отцов.

История Франции изобилует рассказами о веселых похождениях королей и рыцарского двора, приведшего королевство на край пропасти.

Франциск I создал «блестящую Францию» и посеял зерно, давшее кровавую жатву 1793 года; он положил начало господству развратных женщин, тирании продажных царедворцев и произволу министров. При этом короле супружеская неверность и власть любовниц были введены в правило. Однако его преемники не обратили внимания на предостережение, выразившееся в смерти этого короля. Пленник Карла V – король Франциск I – погиб не от кинжала убийцы; другая, более утонченная месть привела его к гибели. Когда он похитил у мужа красавицу Ферроньер, последний не пожелал платы за нее деньгами и почестями; он разыскал одну публичную женщину, пораженную самой ужасной венерической болезнью, заразился сам, заразил жену и через нее короля-прелюбодея. Можно ли было измыслить месть, более утонченную и вместе с тем более справедливую, как отравить любовные объятия и тем противопоставить власти короля права супруга?!

По свидетельству историка Альбери, Франциск I уже в ранней юности был испорчен дурными примерами и даже, как говорят, подстрекательством родной матери, а к двадцати четырем годам его необузданность не знала никаких границ. Министры внутренних дел должны были одновременно служить и его похоти. Следствием его развратной жизни явились продолжительные мучительные болезни, жертвой которых сделалась и его юная супруга, королева Клавдия. При этом можно было только поражаться тем неслыханным бесстыдством, с каким он говорил о подобных вещах и позволял другим говорить.

Сладострастие, как всегда наблюдается, сопровождалось жестокостью.

Королю доставляло удовольствие присутствовать при жестоких казнях; так, однажды он шествовал во главе процессии осужденных по многолюдным улицам города Парижа. В каждом из шести главных пунктов были устроены алтари для принятия Святых Тайн, молитвенное кресло для короля и костер, на котором сжигался еретик, притом не обычным способом, а особым, утонченным. Король приказал соорудить на некотором расстоянии от костра машину, состоящую из одной горизонтальной и одной вертикальной балки, наподобие весов. К одному концу привязывали преступника и, по желанию, его то опускали в огонь, то поднимали вверх, и таким образом делали его муки более продолжительными.

Фавориты короля следовали его примеру. Так, барон Адрит находил удовольствие в том, чтобы людей, от которых он хотел избавиться, сбрасывать с башни в Монбриссоне. Даже парламент, представитель народа, постановил избиение вальденской колонии по обвинению в ереси. Четыреста пионеров последовали за войском, чтобы разрушить дома и замки, опустошить поля, засыпать колодцы, срубить деревья, а леса, где люди укрывались, поджигать, чтобы выгнать их оттуда, как диких зверей. По свидетельству историка де Ту, женщин загоняли на сеновалы, и после изнасилования их солдатами сеновалы поджигали со всех сторон, тех же, которые хотели спастись от огня, солдаты подхватывали пиками и бросали обратно в огонь.

Генрих II следовал примеру своего отца. По свидетельству Минье, ничто не могло сравниться с роскошью и блеском придворной жизни, заведенной Франциском I. Он привлек к своему двору всех знатнейших дворян, молодежь французского дворянства получала там свое образование; более двухсот дам виднейшего дворянства украшали двор и размещались то в роскошных дворцах Фонтенбло и Сен-Жермен на берегу Сены, то в замках Амбуаза и Блуа на берегах Луары.

Генрих II сохранил ту же роскошь и во всем следовал отцу; а ловкая итальянка, Екатерина Медичи, деятельно и умно управляла двором. Екатерина образовывалась под руководством Франциска I; она была в среде его фавориток, охотилась на оленей, вместе с королевой и ее дамами участвовала во всех играх и увеселениях Генриха II; а король со своей свитой проводил в покоях Екатерины несколько часов по утрам и по вечерам. Там, по словам Брантома, было много богинь, одна прекраснее другой, каждый дворянин занимал ту, которая ему больше всего нравилась, а король забавлялся с королевой, ее сестрой, королевой наследной (Мария Стюарт) и принцессами. Так как у короля были любовницы, то и у его подданных должны были быть таковые, а у кого их не было, тот считался глупцом.

Кроме общепризнанных любовниц, у обоих королей были и различные другие связи. Франциск I, например, очень любил сам заниматься обучением вновь поступающих ко двору дам, и деятельным помощником в этом деле являлся родной дядя Марии Стюарт, очень богатый и развратный кардинал Лотарингский.

В такой школе утонченности и разврата, откуда вышли остроумные, безнравственные короли и изящные, легкомысленные принцессы, воспитывалась Мария Стюарт. Но, раньше чем перейти к нашей героине, необходимо указать, кто из придворных дам имел наибольшее влияние на ее будущую судьбу.

Супруга Генриха II, Екатерина Медичи, происходила из знатнейшего рода Медичи и родилась 13 апреля 1519 года во Флоренции. По обычаю того времени, астрологу было поручено по созвездиям предсказать судьбу ребенка; Екатерине была предвещена бурная, переменчивая жизнь. Ее мать умерла вскоре после родов, пав жертвой безграничного сладострастия своего супруга; но уже через пять дней он последовал за нею в могилу, изнуренный позорной болезнью, приобретенной во время пребывания в Париже. Вскоре смерть похитила и остальных родственников Екатерины Медичи, а она была отдана на воспитание в монастырь во Флоренции. Во время осады Флоренции Карлом V ненависть народа к роду Медичи была так велика, что одни предложили выставить Екатерину на зубцах стен, как мишень для неприятельских выстрелов, другие же советовали прямо убить ее, но молчание ребенка смягчило сердца. Однако, когда узнали, что монахини молились о победе Медичи, бывших в союзе с Карлом V, Екатерину перевезли в другой монастырь. После завоевания Флоренции ее перевезли к дяде, Папе Клименту I, который из политических видов предлагал ее то одному, то другому герцогу в жены и наконец окончательно обещал ее дофину Франции. В 1533 году Иоанн Стюарт, герцог Олбени, дядя Екатерины с материнской стороны, явился за невестой через Марсель на двадцати галерах. Бракосочетание совершалось с величайшей поспешностью.

Екатерине предстояла трудная задача упрочить свое положение при дворе, где правили фаворитки короля, а вскоре ей пришлось бороться за свои преимущества и с фаворитками супруга.

Из фавориток Генриха II наиболее заслуживает внимания Диана де Пуатье, которую Франциск I избрал с целью возбудить слабые жизненные силы своего молодого наследника. Несмотря на сорокалетний возраст, она обладала всеми чарами неувядающей красавицы и всецело завладела сердцем Генриха II. Екатерине пришлось смириться, что она и сделала, затаив злобу с упорством характера, который умеет все сносить, но и за все отомстить. В течение десяти лет она была бесплодна; но когда Генрих задумал воспользоваться этим обстоятельством как поводом к расторжению брака, она начала принимать сильнодействующие лекарства и родила своему супругу трех сыновей. Дети отличались духовной и физической слабостью, а Екатерина, в свою очередь, старалась по возможности задерживать их развитие, так как это был единственный путь, которым она могла достигнуть власти как правительница.

На долю старшего сына Екатерины, наследника французского престола, выпало счастье сорвать роскошную шотландскую розу, перенесенную на французскую почву. Мария Стюарт пышно расцвела: она была высокого роста, красива собою, в глазах светились ум и невинность, голос был нежный, мягкий, а руки чрезвычайно изящны и малы. Самым же привлекательным и неотразимым была ее очаровательная улыбка. Когда ей исполнилось семнадцать лет, при участии депутации шотландского парламента был подписан контракт о ее бракосочетании с дофином Франции.

За нею был утвержден титул «королевы-наследницы», а ее мать, Мария Лотарингская, была назначена регентшей с обязательством поддерживать законы и неприкосновенность Шотландии. Старший сын Марии Стюарт от брака с дофином должен был получить корону Франции, в случае же, если бы родились исключительно дочери, то старшая из них должна была сделаться королевой Шотландии. Наследный принц французский получил титул и герб короля Шотландии.

Мария Стюарт, улыбаясь, подписала все то, что было договорено за нее и занесено на пергамент. Юная мечтательная невеста смотрела на это как на скучную формальность, но отнюдь не как на клятвенное обязательство. Ее советники хорошо знали это и использовали как нельзя лучше; не прошло и двух недель, как от Марии потребовали новое обещание, по которому Шотландия была бы присоединена к Франции.

Мария Стюарт подписала бы двадцать договоров, если бы могла только ускорить этим свою свадьбу. Она была счастлива в своей любви к дофину и была готова исполнить желания всего света, лишь бы видеть вокруг себя веселые, довольные лица. Наконец 19 апреля 1558 года настал желанный день, когда ее головка украсилась короной, перевитой миртовым венком.

Торжественное шествие было великолепно. Впереди шествовал блестящий отряд королевских стрелков, в шлемах, панцирях, в зеленых, вышитых золотом кафтанах и ярко-красных рейтузах; затем следовало духовенство с кадильницами и хоругвями; под золотым балдахином кардинал Лотарингский, в сопровождении четырех епископов, нес Святые Дары в золотой капсуле, украшенной драгоценными камнями; балдахин несли двенадцать человек из среды герцогов и графов. Далее следовали молодые девушки в белых, затканных золотом платьях и сыпали лилии и розы под ноги красавицы-невесты. Мария Стюарт шла под белым балдахином. Роскошные каштановые кудри рассыпались по ее дивным плечам, белоснежную шею окружало драгоценное кружево, а платье было из белого атласа с жемчужной отделкой. В руках она несла распятие, усеянное бриллиантами, и четки из изумрудных шариков. За нею следовали придворные дамы. Дофин, в королевском одеянии, сопровождаемый вельможами, походил на властелина Шотландии. Огромное количество гвардии и конницы заключало шествие невесты.

За ним следовали под красным балдахином Екатерина Медичи, в сопровождении шести французских принцесс; далее королевская лейб-гвардия в красных и голубых с золотом мундирах и, наконец, король, под красным бархатным балдахином, украшенным жемчужными лилиями. Шестнадцать князей несли балдахин, за ними шли дворяне и хор музыкантов в роскошных одеждах.

Но все это великолепие было ничто в сравнении с естественной красотой самой Марии Стюарт. Громкие радостные крики толпы сопровождали ее до самого входа в собор, где ее ожидал кардинал Бурбонский, чтобы благословить. Но, раньше чем подойти к алтарю, Марии пришлось вспомнить о мрачных днях ее юности и о тех, кто впервые оказал ей рыцарские услуги и свою преданность.

II

На паперть, куда шотландские дворяне – в качестве свидетелей бракосочетания королевы – вышли навстречу своей монархине, в момент появления шествия вдруг протеснились трое молодых людей. Конвой хотел отогнать их, но одна из придворных дам королевы заметила смятение и обратила на это внимание Марии Стюарт. Последняя, едва только узнала молодых людей, сейчас же отдала приказание, чтобы их пропустили в церковь.

– Это англичане, – пробормотал Джордж Сейтон, – это трусы из Кале!

– Это друзья, – возразила Мария Стюарт, – и я буду огорчена, если они подвергнутся какой-либо неприятности.

Затем она ласково кивнула головой трем иностранцам и продолжала свой путь, поручив сенешалю пригласить чужестранцев к празднествам, так как она лично желает представить их королю.

Все три иностранца слышали слова Сейтона. Последний был прав: то действительно были англичане, сражавшиеся при Кале и, после взятия крепости герцогом Гизом, бывшие военнопленными до последнего времени; но трусами назвал он их исключительно из ненависти к англичанам вообще и из желания затеять с ними ссору.

Выждав, когда королева со своей свитой прошла, один из трех иностранцев схватил Сейтона за руку и шепнул:

– Если вы не негодяй, то следуйте за мною!

Молодой лорд повернулся к нему и, смерив высокомерным взглядом, ответил:

– Если вы не дурак, то поймете, что я теперь занят другим делом и не могу проучить английского забияку. Если у вас хватит храбрости, подождите, пока кончится церемония.

– Пожалуй, – усмехнулся тот, презрительно пожав плечами, – охотно верю, что придворная служба для вас важнее собственной чести. – Джордж Сейтон покраснел от досады и, не обратив внимания на епископа Глазго, руководителя депутации, который давал ему знак следовать к алтарю, вышел из церкви боковым ходом; трое иностранцев последовали за ним.

– Ах, все трое? – спросил он полуизумленно-полунасмешливо. – Это похоже на разбой. Впрочем, я готов. Знаете вы какое-нибудь надежное место, где мы беспрепятственно могли бы испробовать действие хорошего шотландского клинка на трех английских спинах?

– Сударь, – вмешался старший из трех, желая предупредить резкое слово одного из своих спутников, – ваши слова пустое хвастовство, но вы нравитесь мне, у вас есть отвага. Если вы согласны, спустимся под мост; нам никто не помешает, все заняты торжеством. Вы оскорбили не одного только, а всех нас троих; поэтому вы обязаны дать удовлетворение каждому из нас в отдельности, если только первый сразу не убьет вас.

– Предложение говорит в пользу вашего ума, сударь, – ответил Сейтон, – только одно мне не нравится. Королева, по-видимому, интересуется вами. Если вы убьете меня, то у вас будет два свидетеля нашего честного поединка; если же я убью вас, то у меня не будет свидетелей.

– Любезный господин, – улыбнулся Уолтер Брай (это он предложил отправиться под мост), – место, избранное нами для поединка, исключает всякое опасение. Посмотрите, пожалуйста, вниз! Вы увидите, что вода упала и под мостом вязкое болото. Если мы порешим, что победитель сбросит побежденного в болото, то может пройти много времени, пока найдут покойника. А я полагаю, что вы так же мало, как и я, интересуетесь христианским обрядом погребения.

В обычае того времени было не отступать ни перед какими условиями поединка, а по возможности даже усилить тяготу условий. Поэтому Джордж Сейтон молча поклонился в знак согласия и поспешил к спуску, чтобы там дождаться своего первого противника.

– До свиданья, Сэррей! – шепнул Уолтер и пожал Роберту руку; его примеру последовал и Дадли.

Сейтон ожидал Сэррея под мостом с обнаженной шпагой, стоя на сухом месте, которое было так невелико, что едва могли поместиться два сражающихся человека. При этом малейший неосторожный шаг при борьбе был уже проигрышем, так как, оступившись в болото, можно было увязнуть выше колена.

Джордж Сейтон своим задором вызвал этот поединок; с одной стороны, ему хотелось драться с людьми той нации, которая преследовала Марию Стюарт и побила шотландское войско, с другой – ему хотелось приключения, которым, в случае удачи, он мог бы хвастать. Он бросил оскорбление, не подумав, что оно будет принято всеми троими. Это обстоятельство значительно уменьшило его шансы на победу, но долг чести не позволил бы ему отступить, даже если бы все трое одновременно пожелали драться с ним.

Роберт Сэррей прочел в лице шотландца нечто такое, что настроило его миролюбиво, и он готов был бы отказаться от дуэли, если бы противник сделал к тому первый шаг. Ему казалось, что он где-то раньше видел это лицо, надменное и вместе с тем веселое, шаловливое.

– Ваше имя, милостивый государь? – спросил он.

– А, вам нужны все формальности? Вы хотите знать, дворянин ли тот, кто отправит вас в лучший мир? Ваше имя я знать не желаю, так как ненавижу не вашу почтенную особу, к которой я глубоко равнодушен, а дерзких англичан вообще. Поэтому, я думаю, вам достаточно моего слова, что вы деретесь с человеком более благородной крови, чем кровь Тюдоров; само собою разумеется, я говорю о том времени, когда на английском престоле еще не было незаконнорожденных.

Сейтон намекал тем на детей Генриха VIII, признанных Папою законными. Этим он надеялся вывести англичанина из себя, но, к своему удивлению, услышал от противника:

– Вы не угадали причины моего вопроса! Я и сам охотнее видел бы на английском престоле прекрасную Марию Стюарт, нежели тех незаконнорожденных; я спросил лишь потому, что ваше лицо показалось мне знакомым и я желал бы, в случае вашей смерти, известить вашу семью, что храбрый молодец погиб преждевременно, потому что слишком легкомысленно высказал свои суждения.

Сэррей обнажил шпагу и стал против своего противника.

Джордж Сейтон прекрасно фехтовал; он учился в Париже у фехтовальщиков, которые считались лучшими на материке; поэтому он надеялся легко справиться с неуклюжим англичанином. Но он встретил в своем противнике достойного соперника, который спокойно и ловко отпарировал, только защищаясь, но сам не нападая.

Спокойствие противника приводило Сейтона в бешенство; он чувствовал, что будет побежден, если у противника хватит терпения выждать, когда он утомится.

– Играть так хладнокровно, когда дело идет о поруганной чести, способен только англичанин, – воскликнул он. – Порядочный человек наступал бы, а трус дрожит и боится открыть себя.

Стараясь такими речами раздразнить противника, Сейтон вдруг метнулся в сторону и так сильно стал наступать на Сэррея, что тот был выбит из позиции и острие его шпаги коснулось груди Роберта; но столкнуть противника в трясину ему не удалось. Увидев кровь, он громко возликовал; но, когда Сэррей, несмотря на полученную рану, все же не решался наступать, он хотел повторить свой фокус и перекинул шпагу в левую руку. Это был момент, очень опасный как для него самого, так и для противника. Но Сэррей не использовал этого благоприятного момента для нанесения удара и продолжал стоять в той же позиции. Однако он был настороже; дело шло о его жизни. В тот момент, когда Джордж хотел сделать новое нападение, он поразил его, и противник, обливаясь кровью, упал на землю и, ослабев от потери крови, закрыл глаза.

Роберт подскочил к нему, заложил рану своим платком и поспешил за своими друзьями.

Уолтер и Дадли уже стали беспокоиться за участь друга и, увидев его, громко возликовали.

– Прочь! Прочь отсюда! – воскликнул Дадли. – Как бы нам не навлечь подозрения! Люди уже смотрят сюда…

– Мы должны спасти его, он еще жив! – сказал Сэррей.

– Вы с ума сошли? – воскликнули оба в один голос.

– Вы хотите кончить свою жизнь на эшафоте? – спросил Дадли. – Дуэли запрещены; к тому же вы ранили гостя короля, члена шотландской депутации. Он сбросил бы вас в болото. Прочь отсюда! Сострадание было бы глупостью.

Сэррей, покачав головой, решительно сказал:

– Я должен спасти его, будь что будет!

После этого он направился к конвою, шпалерами окружившему церковь.

– Вы с ума сошли? – воскликнул Уолтер. – Если вы уж так настаиваете, то попытаемся собственными силами убрать его незаметно для других.

Он свистнул, и из толпы к ним подскочил паж, все время с любопытством следивший за происшествием. По смуглому цвету лица, блестящим черным волосам и горбу на спине можно было догадаться, что это Филли, хотя он был роскошно одет и в нем не осталось и следа от прежнего замарашки.

Многим казалось смешным, что английские кавалеры избрали себе в пажи такого уродливого, безобразного мальчика. Когда паж показался, не было недостатка в шутливых замечаниях. Но Уолтер Брай, по-видимому, не замечал этого, в противном случае ни он, ни его товарищи не позволили бы шутить над собою. Дадли давно уже примирился с приемом этого мальчика, так как при осаде Кале он убедился в его достоинствах. Филли был верный, преданный слуга. Под градом стрел он приносил им на вал пищу; когда, усталые после боя, они хотели отдохнуть, то всегда находили удобное ложе, приготовленное им с женской заботливостью. Он был ловок и надежен, скромен и сдержан.

И в последнем случае Филли придумал выход, как только ему сказали, в чем дело. Он побледнел, когда услышал, что дело шло о поединке, и заметил кровь на куртке Сэррея.

– Пусть он лежит там, пока не стемнеет, а я сбегаю за травами, которые остановят кровотечение, – сказал он. – Оставаться на свежем воздухе ему не будет вредно – погода мягкая, а для вас могло бы быть опасно спасать его. Предоставьте мне, и клянусь вам, что к ночи он будет уже в постели в нашей гостинице.

Уолтер кивнул Филли в знак согласия, и урод поспешил в аптеку за травами.

– Этот мальчишка – настоящее сокровище, – сказал Дадли, когда они все трое снова очутились в толпе, – я готов был бы расцеловать его, если бы он не был безобразен.

– Внутренние достоинства заставляют забыть о его безобразии, – заметил Сэррей, – он для каждого из нас готов пожертвовать жизнью, и мне часто бывает жаль, что мы не можем дать ему иное существование, кроме положения слуги; он ловок, умен и смышлен.

Когда они снова очутились у входа в церковь, к ним подошел богато одетый кавалер и пригласил их на праздник ко двору. Дадли и Сэррей согласились охотно, а Уолтер – лишь после некоторого колебания.

Когда церковный обряд окончился, все три товарища отправились в Лувр, где во всех залах были устроены буфеты для угощения гостей.

III

После банкета был обед, а затем бал. Перед началом танцев гости подходили с поздравлением к новобрачным, и состоялось представление всех новых гостей.

Как только стемнело и в залах зажгли огни, весь огромный королевский дворец и сад Лувра были иллюминованы разноцветными фонариками, бросавшими свои разноцветные огни на Сену и ее противоположный берег. В направлении Сен-Жерменского аббатства возвышался колоссальный транспарант с инициалами дофина и королевы Марии Стюарт, а над ними – шотландская корона.

Внутренний двор Лувра был превращен в роскошный сад с благоухающими беседками, фонтанами и певчими птицами, лестницы и проходы были устланы дорогими коврами и украшены гирляндами из цветов. В роскошных залах волною двигались князья, графы, маркизы, герцогини; духовенство в облачении и кавалеры в цветных, живописных одеждах. Там присутствовали высшее дворянство Франции, знатные иностранцы из Шотландии и Италии, римские легаты и королевские посланники, – словом, было все, что считалось наиболее выдающимся по знатности, красоте и блеску.

Сэррей, Дадли и Брай казались в достаточной мере одинокими среди этой пестрой толпы. Мир между Францией и Англией еще не был заключен, и все прекрасно понимали, что женитьба французского дофина на шотландской королеве является унижением для Англии. Присутствие на бале англичан, которых все принимали за военнопленных, многие объясняли себе тем, что их пригласили с целью посмеяться над ними, показать им торжество Франции над Англией.

Уолтер и Роберт Сэррей, по-видимому, чувствовали свое унижение, что касается Дадли, то он был весь погружен в созерцание красавиц высшего французского общества; на его лице ясно выражалось желание завести с ними знакомство, но для этого необходимо было раньше представиться королю.

Наконец приехал двор. Как только высокопоставленные лица перешагнули порог большого зала, от зоркого взгляда Екатерины Медичи не ускользнуло присутствие иностранцев. Она с удивлением спросила короля, знает ли он их.

– Клянусь Богом, нет! – воскликнул король. – Неужели наш кузен Гиз притащил сюда несчастных военнопленных, чтобы унизить их? Это неделикатно с его стороны.

– Я предлагаю прогнать их отсюда, – заметил маршал Монморанси, любимец герцогини Валентинуа и заклятый враг герцога Гиза. – В лучшем случае они – английские шпионы; их физиономии только испортят наш веселый праздник.

Между тем министр двора прошептал несколько слов Марии Стюарт, и та, опираясь на руку мужа, подошла к королю и попросила его разрешения представить ему трех гостей, которых она лично пригласила.

– Как? – удивленно спросил король. – У вас, прекрасная королева, имеются друзья среди англичан?

– Да, ваше величество, – ответила Мария Стюарт, – и я прошу милостиво принять их, так как только благодаря им мне удалось счастливо избегнуть преследований Генриха Восьмого.

– В таком случае они для меня – дорогие гости, – заметил король, – им я обязан самой прекрасной победой.

Он сделал знак герольду, и тот громогласно доложил имена иностранных гостей:

– Его сиятельство Роберт Говард, граф Сэррей, его сиятельство лорд Дадли, герцог Нортумберленд, сын графа Уорвика, и сэр Уолтер Брай.

Если до сих пор иностранцы возбуждали лишь любопытство, то теперь интерес к ним возрос в высшей степени. Фамилии Сэррей и Уорвик не только принадлежали к самым аристократическим во всей Англии, но и напоминали собой ужасные события из новейшей английской истории. Генри Сэррей, известный поэт, написал свои первые произведения во Франции, и ни одно из убийств Генриха VIII не возмутило в такой мере высшее французское общество, как казнь поэта; никто из английских лордов не вызывал к себе также такого участия и симпатии, как муж прекрасной и несчастной леди Грей. Французское общество видело теперь перед собой сына и брата осужденных; оба, следовательно, были смертельными врагами английской тирании. Они были принуждены бежать из своего отечества и очутились во дворце французского короля для того, чтобы приветствовать Марию Стюарт, и ими тотчас же живо заинтересовалось все придворное общество. Чужестранцы приблизились к балдахину короля с высоко поднятыми головами, оцененными очень дорого в Англии. Мария Стюарт сделала несколько шагов навстречу своим старым знакомым и, приказав подать себе букет цветов, разделила их между тремя иностранцами.

– Когда я прощалась с вами, господа, я могла дать вам на память только бантик, – проговорила она, – теперь же я встречаю вас в прекрасной Франции, моем новом отечестве, с цветами в руках и говорю вам «добро пожаловать». Ваше величество, – обратилась она затем к королю, указывая рукой на Сэррея, – вот тот строгий страж, о котором я рассказывала вам. Он оказывал всевозможные препятствия графу Монтгомери, но, как только освободился от данного слова, помог ему провезти меня в Дэмбертон. Верность, мужество и храбрость были отличительными чертами графа Сэррея даже в его юношеском возрасте.

– Наши рыцари, вероятно, позавидуют вам, что вы выслушали такую похвалу из столь прекрасных уст, – улыбаясь заметил король, – а как было бы интересно заглянуть в сердца красавиц, желающих обратить на себя ваши взоры.

Екатерина Медичи и Диана Валентинуа с нескрываемым благоволением смотрели на красивого юношу, о котором женщина говорила, что он храбр и верен. Сотни прекрасных глаз испытующе смотрели на Сэррея, как бы желая убедиться, может ли он так же мужественно и скромно посвятить себя обыкновенной женщине, как был предан королеве.

Это было для Сэррея сладкой наградой за грустное прошлое. Чувство благодарности наполнило его сердце, и, растроганно поцеловав руку Марии Стюарт, он стал искать взорами Марию Сейтон.

Она была единственной дамой из всех присутствующих, которая, по-видимому, не слышала милостивых слов молодой королевы. Что это было – продолжение ли старой игры или желание скрыть свое смущение? Молодая девушка оживленно болтала с графом Габриелем Монтгомери, и их беседа была настолько интересна, что Мария Сейтон не заметила, что к ней подходит Сэррей.

– Итак, сегодня ночью, третье окно от боскета Юноны! – прошептала она графу Монтгомери.

Но стоявший возле него Сэррей расслышал слова молодой девушки.

Мария Сейтон подняла свой взор, и густая краска залила ее лицо. Это смущение еще более слов убедило Роберта, что любимая им девушка назначила другому свидание.

Холодная дрожь пронизала его тело. Он слышал о разнузданной жизни парижского двора и потому допускал возможность подобного свидания. Итак, та женщина, чей образ он носил в своей душе как святыню, оказывается развратной девушкой! Дикое бешенство охватило Сэррея при этой мысли. Понятно, подобной особе была смешна почтительная, робкая любовь мечтательного юноши! Для того чтобы пользоваться ее расположением, необходимо было быть дерзким, нахальным.

«О, она должна мне ответить за свое поведение! – подумал Роберт. – Но прежде, чем я покажу ей полное презрение, я обличу ее».

– Позвольте мне, прекрасная леди, – произнес он вслух, – напомнить вам старого врага из Инч-Магома, надеюсь, что вид его не вызовет новой вспышки гнева в вашем сердце.

В тоне его голоса слышалась насмешка, которой Мария Сейтон никак не ожидала, тем более что, прощаясь с ним в Дэмбертоне, она прекрасно чувствовала, что юноша любит ее. Она подняла свой взор на Роберта, но сейчас же смущенно опустила его, так как прочла во взоре графа Сэррея не нежную любовь, а лишь пылкое, страстное желание.

– Я никогда не сердилась на вас, – робко возразила она, не решаясь взглянуть на Роберта, – вам лучше, чем кому бы то ни было, должно быть известно, что я, как преданная слуга королевы Марии Стюарт, могу чувствовать к вам лишь величайшую благодарность.

– Да, если вы скажете, что благодарны мне за то, что отчасти по моей милости переменили Инч-Магом на Париж, то я, пожалуй, поверю вам, – насмешливо заметил граф Сэррей. – Еще бы!.. Там томился любовью к вам робкий, мечтательный паж, здесь же вы окружены блеском придворной роскошной жизни, все ухаживают за вами, восхищаются вашей красотой, и вам, конечно, чрезвычайно трудно остановить свой выбор на ком-нибудь из целой сотни влюбленных и подарить избранника своей милостью.

– Если бы это было так, лорд Говард, – возразила Мария Сейтон, – то, право, моя участь была бы мало завидна. Нисколько не интересно видеть ухаживания многих, истинной же любви так мало, что не на ком остановить свой выбор. К счастью, я не нахожусь в таких условиях.

– Следовательно, это не так, и у вас уже имеется избранник? – резко спросил Роберт.

– Я не понимаю ни вашего тона, ни вашего вопроса, лорд Говард! Ваша дерзость настолько изменила вас, что я колеблюсь, признать ли в вас старого знакомого.

– Может быть, я только выиграю от этого, прекрасная леди, – возразил Сэррей, – все новое имеет особенную прелесть для вас. Если бы я мог превратиться во француза…

– Вы хотите оскорбить меня, лорд Говард? – прервала его Мария, и ее голос задрожал от волнения. – Или, может быть, вы услышали то, что я сказала графу Монтгомери? – прибавила она в глубоком смущении.

– Ах, вы еще не забыли моего порока – подслушивания? – горько рассмеялся Роберт. – Но ведь здесь я не ваш страж.

– Вы знаете, лорд Говард, что я простила бы старому другу, которому когда-то доверчиво протянула руки, самый неуместный вопрос, – сказала Мария Сейтон, – но ваш тон оскорбителен, недостоин порядочного человека, и я очень жалею, что представила вас сегодня королеве.

– Я все равно нашел бы вас, леди Сейтон, – возразил Роберт. – Вы считаете недостойным, что человек, любивший вас, испытывает горькое чувство, видя, что его любовь осмеяна; ведь к этой любви примешивались уважение и почтительность. Я перенес бы равнодушие и даже презрение к своему чувству, – горячо прибавил он, не замечая в своем волнении, что Мария побледнела и задрожала, – но насмешки я не прощу и требую удовлетворения!.. Я…

– Довольно! – прервала его Мария. – Мой брат даст вам это удовлетворение, сэр Говард.

Роберт вздрогнул от этого тона; в нем слышалась не злоба испорченной девушки, а негодование гордой души.

– Ваш брат? – пробормотал он и вдруг вспомнил о раненом шотландце. Теперь ему стало ясно, кого напоминали ему глаза молодого человека. – Ваш брат? – повторил он. – Скажите, ради бога, разве у вас есть брат в Париже? Может быть, он состоит членом шотландской депутации?

То волнение, с которым делал свои быстрые вопросы граф Сэррей, поразило Марию Сейтон. Она вспомнила, что не видела Джорджа за обедом, и тревога охватила ее сердце.

– Что знаете вы о моем брате? – испуганно спросила она. – С ним случилось какое-нибудь несчастье?

– Может быть, ваше желание уже исполнилось, леди Сейтон. Один из членов шотландской депутации вызвал меня сегодня на дуэль; мы дрались…

– И он убит? – воскликнула Мария. – Вы убили моего брата?

– Нет, леди, я только не позволил ему убить себя, – ответил Роберт, – затем я подарил ему жизнь, потому что он невольно напомнил мне кого-то. Теперь я знаю – кого.

– Где он? Говорите правду, сэр Говард! – проговорила Мария. – Иначе я обращусь за помощью к королю.

– Этим вы только навлечете наказание на своего брата! – ответил граф Сэррей. – Но будьте покойны, за ним станут ухаживать так, как будто он – мой брат, а не ваш. Я сделаю это, чтобы не лишить вас удовольствия сказать ему, чтобы он меня убил. А я буду очень доволен, так как уже устал быть мишенью для ваших насмешек. Желаю вам сохранить надолго свое веселое расположение духа, леди Сейтон, и да пошлет вам Бог много блестящих побед.

С последними словами Роберт отошел от молодой девушки.

Он готов был убить себя за то, что оскорбил Марию, и в то же время торжествовал, что отомстил ей.

– Сегодня же ночью твоя честь будет в моих руках, – пробормотал он, – ты будешь умолять, чтобы я не разболтал твоей тайны по всему свету. Я задушу свою любовь и пронжу твоим позором свое сердце.

В глубине зала сидела на красном бархатном диване Диана Валентинуа рядом с маршалом Монморанси.

– Я поражен, что вы так спокойны, – проговорил маршал. – Сестра Монтгомери очень хороша, и Екатерина не без задней мысли привлекла ее ко двору. Поверьте мне, это не обыкновенное увлечение короля; здесь кроется интрига Гиза; он хочет удалить вас и лишить меня силы. Если эта интриганка обовьется вокруг Генриха, если ей удастся отдалить его от вас, то…

– Мы погибли! – смеясь закончила Диана. – Храбрый маршал, вы становитесь трусливы к старости. Неужели вы думаете, что так легко разорвать старые цепи? Было бы глупо с моей стороны выражать беспокойство и проявлять ревность. Раз не надеешься на успех, то игра проиграна. Несмотря на то что Генрих время от времени изменяет мне, мое влияние на него не уменьшается. Моя сила и заключается именно в том, что я сквозь пальцы смотрю на его увлечения. Ничто не уничтожает так быстро страсть, как ревность старой возлюбленной. Если хотят надолго заковать кого-нибудь в цепи, не следует слишком сильно натягивать их. Клара Монтгомери поплатится за свое минутное торжество над Дианой Валентинуа; она лишится чести и ничего не получит взамен, так как не в состоянии будет надолго удержать возле себя Генриха.

– Будем надеяться, что вы правы, – сказал маршал. – Но посмотрите: Екатерина Медичи улыбается, а ее улыбка не предвещает ничего хорошего.

– Она означает, что Екатерине нравится красивый англичанин, – возразила Диана. – Королева ищет утешения в горе, которое причиняет ей измена Генриха. Желаю ей успеха в этом деле и записываю еще трех врагов в длинный список своих недоброжелателей. Молодой Уорвик ослеплен зрелой прелестью нашей Венеры; граф Сэррей, пожалуй, отнимет у дофина шотландскую розу; а что касается третьего, с таким странным именем, то, мне кажется, он готов проглотить всякого, кто осмелится косо взглянуть на его друзей.

У Дианы Валентинуа был зоркий взгляд; хотя Екатерина Медичи обменялась лишь несколькими словами с Дадли, но в выражении ее лица промелькнула нежность, заставившая Дадли просиять. Его самолюбию льстило, что он обратил на себя внимание королевы, и он позабыл о существовании других красавиц.

Глава 15. Маскарад

I

Роберт Сэррей не заметил, что граф Монтгомери сейчас же покинул зал, как только он подошел к Марии Сейтон; его не поразило и то обстоятельство, что граф, по-видимому, позабыл, что встречался с ним и его друзьями в Шотландии. Вообще Роберт был так ослеплен бешенством, негодованием и обидой, что не слышал и не видел ничего, что происходило вокруг него. Он не мог дождаться того часа, когда высокопоставленные особы удалятся и можно будет уйти к месту свидания. Он не думал об опасности, которой подвергался при выполнении задуманной мести; он мысленно видел лишь окно и в нем Марию Сейтон в ночном одеянии, тихонько впускающую к себе развратного графа. Роберт представлял себе, как задрожит Мария, когда вместо ожидаемого любовника он подойдет к окну с окровавленным кинжалом, обрызганным кровью убитого Монтгомери, и скажет ей: «Попробуй, может быть, я окажусь не хуже твоего графа. Не все ли равно для тебя – один или другой?»

Друзья подошли к Сэррею и напомнили ему, что следует осведомиться о здоровье раненого на дуэли, которого Филли перенес тем временем в их гостиницу. Сэррей возразил друзьям, что хочет еще остаться. Через несколько минут свита короля удалилась, и гости начали расходиться. Брай и Дадли никак не могли убедить Роберта вернуться вместе с ними домой.

– Держу пари, что тебе уже назначено свидание, – завистливо воскликнул Дадли, – но даю слово, что не оставлю тебя, пока ты не доберешься благополучно до комнаты своей возлюбленной. Мы должны постоять один за другого.

– Оставь меня одного! – ответил Сэррей. – Мне не нужна ничья помощь.

– Как? Ты остаешься здесь, в Лувре? – удивленно спросил Дадли. – Неужели одна из принцесс ожидает тебя?

– Я боюсь, что здесь дело идет не о любви, а о чем-то другом, – вмешался Уолтер, пристально всматриваясь в лицо Сэррея, – вспомните о стрелах папистов, Роберт, и позвольте мне остаться с вами.

– Благодарю вас, Уолтер, но это не устраивает меня, – возразил Сэррей. – Если вы любите меня, друзья, то не расспрашивайте ни о чем и возвращайтесь спокойно домой. Завтра я сам все расскажу вам.

– Да поможет вам Бог! – прошептал Уолтер и, крепко пожав руку приятеля, направился к выходу, увлекая за собой Дадли.

Роберт остался один.

Как только его друзья скрылись из вида, он прошел через галерею на лестницу, которая вела в сад. Он уже успел раньше сориентироваться в Лувре, заметил, где стояла статуя Юноны, и теперь, несмотря на темноту, ему нетрудно было найти верную дорогу. Роберт спрятался в кусты и устремил взор на окно, о котором говорила Мария Сейтон. Окно было освещено, но шторы опущены.

– Она уже ждет его! – простонал Сэррей и выхватил свою шпагу, чтобы броситься на графа Монтгомери, как только тот покажется у окна, и бороться с ним на жизнь и смерть.

Роберт ждал уже около четверти часа. В комнатах, где только что веселилась толпа гостей, было теперь темно и тихо. Вот захлопнулись ворота Лувра; по саду прошел патруль и скрылся.

Граф Монтгомери, вероятно, тоже спрятался где-нибудь невдалеке и ждал, пока все стихнет.

Вот поднялась штора; свет в комнате погас, и у окна показалась фигура; но это была не Мария Сейтон, а сам граф Монтгомери. Он выглянул вниз, как бы измеряя высоту между окном и землей.

«Слишком поздно! – подумал Сэррей. – Мне остается только отмстить за ее позор, а не предупредить его».

В эту минуту его внимание было отвлечено светом, показавшимся в окнах верхнего этажа, как будто кто-то проходил по комнатам с фонарем в руках. Вот осветилась лестница, и Роберт узнал короля, который спускался по внутренней лестнице вниз.

Генрих II, очевидно, искал комнату Марии Сейтон и, таким образом, должен был встретиться с графом Монтгомери, если тот не успеет убежать, но скрыться граф мог, только выскочив в окно.

– Ему не миновать моих рук! – злорадно прошептал Роберт, сжимая шпагу в руках.

Но что это? Окно тихонько закрылось, и граф, по-видимому, подошел к двери, навстречу королю. Холодный пот выступил на лбу Сэррея; он не понимал, почему граф не убегает, но чувствовал, что перед его глазами происходит какая-то страшная, загадочная драма.

«А что, если граф серьезно любит Марию и она позвала его за тем, чтобы он защитил ее от насилия короля?» – подумал Роберт.

Свет показался в угловой комнате нижнего этажа, затем осветились третье и четвертое окна… Вдруг раздался крик.

Роберт не мог дать себе отчет в том, был ли это крик удивления, испуга или радости, крикнула ли это Мария Сейтон или кто-нибудь другой. Если Мария пригласила графа Монтгомери в качестве защитника своей чести, то Роберт не имел никакого основания для того, чтобы осудить ее или выражать неудовольствие. Она была свободна и имела право располагать своим сердцем. Граф Монтгомери, очевидно, любил ее настоящей, чистой любовью, если не побоялся пойти против своего короля, защищая любимую девушку. Роберт не мог не уважать такой любви, и ему оставалось лишь сожалеть о том, что выбор Марии Сейтон остановился не на нем, а на другом человеке, любившем ее так же безгранично и свято, как и он.

Сэррей вышел из-за кустарника и приблизился к окну. Он хотел убедиться в правильности своего предположения, а затем распроститься навсегда с Лувром и Марией Сейтон.

Вдруг соседняя комната осветилась, и тихо открылось окно, под которым стоял Роберт.

– Видите ли вы ту маленькую калитку, позади боскета? – прошептал голос Марии Сейтон. – Бегите все прямо, вы не можете ее миновать, а я уже открыла засов. Из калитки поверните сначала направо, а затем налево. Не забудьте этого! Да хранит вас Бог!

– Благодарю вас. Теперь скорее прочь отсюда! – шепотом ответил граф Монтгомери, и его голос задрожал.

– Вы поклялись мне, что будете избегать убийства; помните о своей клятве! – тихо напомнила Мария.

– Только в том случае, если над ней не было совершено насилия, а она сама пошла на разврат. Но тогда от всей души проклинаю ее, – так же тихо прошептал Монтгомери.

Голоса удалились от окна.

II

Роберт слышал достаточно, для того чтобы убедиться, что тут замешана тайна какого-то третьего лица и что он совершенно напрасно заподозрил и оскорбил Марию.

У него было большое желание послушать дальнейший разговор, но мысль, что он может скомпрометировать Марию Сейтон, заставила его отказаться от своего желания. Если бы патруль наткнулся на Сэррея, то Роберт мог бы объяснить свое присутствие лишь тем, что хотел помешать свиданию Марии Сейтон, и таким образом наложил бы пятно на репутацию девушки.

Сэррей осторожно прошмыгнул в кусты, затем прошел сад и нашел ту маленькую калитку, о которой говорила Мария. В нескольких шагах от калитки дорога раздваивалась.

«Куда же повернуть, направо или налево?» – подумал Роберт, забыв о том, какой путь указывала Мария.

Постояв несколько секунд на одном месте, Сэррей повернул налево и скоро очутился перед винтовой лестницей. Он спустился по ней вниз, держась за стены, совершенно мокрые от сырости. В темноте он нащупал вдруг железную решетку и содрогнулся от ужаса, когда услышал чей-то жалобный голос:

– Боже, вы уже пришли!

Роберт понял, что заблудился и попал в подземную тюрьму Лувра, о которой слышал раньше. Жалобный голос заключенного, ожидавшего тюремного надзирателя и даже, может быть, палача, не оставлял в графе сомнения, что он находится в этом страшном месте.

В Бастилию заключали лишь государственных преступников и тех особ, которые, по желанию короля, должны были исчезнуть с лица земли; подземная же тюрьма Лувра предназначалась для тех, кто навлекал на себя гнев Дианы Пуатье и Екатерины Медичи. Эти лица считались мало достойными Бастилии, слишком незначительными для этого. В большинстве случаев заключенные в Лувре представляли собой бывших фаворитов Екатерины Медичи, которых королева сплавляла сюда для того, чтобы они не могли разболтать о милостях, которыми пользовались раньше. В эту же тюрьму сажали и молодых девушек, не желавших подчиниться любовным требованиям короля, а также и тех, которых хотели спрятать от мести разгневанных родственников.

Сэррей быстро взбежал вверх по лестнице и вышел опять на ту же дорожку, от которой начиналась лестница. Едва успел он остановиться, чтобы перевести дух, как услышал за собой шаги, тихие голоса и шелест платья.

Роберт остановился у темной стены, так что его не могли видеть, но сам он мог рассмотреть, что происходило.

Впереди шел паж с факелом в руках, за ним следовала Екатерина Медичи, которую сопровождал неприятного вида старик с седой бородой, в длинной черной мантии, какую в то время носили ученые, астрологи, аптекари в отличие от придворных кавалеров; шествие замыкали два ключаря с голыми руками и длинными ножами за поясом. Все это общество спустилось вниз.

Роберт почувствовал, как по его спине пробежали мурашки; он не сомневался, что сейчас в подземелье произойдет убийство, а может быть, еще что-нибудь и похуже.

Он быстро пробежал по дорожке обратно к калитке, к тому месту, где начинался перекресток. Едва он добежал до него, как услышал стук калитки и чьи-то шаги.

«Это граф Монтгомери!» – подумал Сэррей и, увидев, что незнакомец остановился в раздумье – повернуть ли ему направо или налево, собирался ему крикнуть: «направо», как вдруг Монтгомери сам пошел по верному направлению.

Роберт медленно последовал за ним в некотором отдалении, чтобы не привлекать его внимания.

Дойдя до первого поворота, Сэррей потерял из вида графа Монтгомери и перестал слышать шум его шагов. Оглянувшись налево, он внезапно увидел перед собой какое-то слабо освещенное пространство. Роберт подошел ближе и убедился, что блестящим пространством была вода Сены, освещенная бледным светом луны. Посредине реки скользила какая-то лодка. Так как нигде на пристани не было другого судна, то Роберт, не размышляя долго, бросился в воду. Хотя Сэррей был очень искусным пловцом, но тяжесть шпаги, висевшей у пояса, и намокшая одежда настолько стесняли его движения, что он уже начал выбиваться из сил. Незнакомец, сидевший в лодке, поспешил к нему на помощь и втащил его в свое судно.

– Благодарите Бога, что стража сегодня праздновала свадьбу и, кажется, спит, – пробормотал граф Монтгомери. – Впрочем, вы не похожи на убегающего узника, – прибавил он, вглядываясь в Роберта, – у вас даже имеется шпага при себе. Следовательно, вы возвращаетесь после какого-нибудь ночного приключения?

– Во всяком случае, не веселого, граф! – ответил Роберт.

– Вы знаете меня? – удивился Монтгомери. – Да, право, и ваше лицо мне кажется знакомым.

– Мы встречались с вами в Шотландии, – заметил Сэррей.

– Ах, это вы, сэр Говард?.. Вы остались в Лувре для того, чтобы поговорить с Марией Сейтон? – тревожно спросил Монтгомери. – Вы шли из дворца тем же самым потайным ходом, как шел и я. Вы следили за мной?

– А если бы и так? – возразил Роберт. – У меня явилось подозрение, и я пожелал узнать, ошибаюсь ли я или нет.

– Если вы все время следили за мной, то один из нас должен умереть! – решительно заявил Монтгомери.

– Я с этим не согласен, – ответил Сэррей, – напротив, мы должны сделаться друзьями, граф Монтгомери, так как нас соединяет общая ненависть.

– О какой ненависти вы говорите? – спросил Монтгомери.

– Я испытал такое же чувство ненависти к вам, когда думал, что вы идете на любовное свидание с Марией Сейтон, какое испытывали вы к королю, когда он пробирался к любимой вами девушке. Благодаря Бога, мои подозрения относительно вас не оправдались, и мое чувство ненависти к вам перешло на того человека, который сегодня посягает на вашу невесту, а завтра может обратиться с гнусным предложением ко всякой другой порядочной девушке. Из вашего врага я превратился в друга; я сам дрожал при мысли о том, что вам пришлось испытать на деле.

– А что вы сделали бы, сэр Говард, если бы ваши подозрения оправдались? – спросил Монтгомери.

– Я убил бы вас! – не задумываясь ответил Роберт.

– А если бы виновным оказался не я, а король? – продолжал допрашивать Монтгомери.

– Тогда я подождал бы, сумел ли бы защитить Марию тот, кого она позвала на помощь, а если бы оказалось, что нет. то я сам отомстил бы за нее даже королю.

Граф Монтгомери протянул руку Роберту и воскликнул:

– В таком случае мы – друзья! Я ненавижу короля не за свою возлюбленную, а за собственное опозоренное имя. Он преследует с гнусной целью не мою невесту, а мою сестру. Когда Екатерина пригласила ее ко двору, у меня не было возможности удержать ее дома. Моя сестра так же, как и я, сирота, а потому находится под покровительством королевы. Несмотря на мои предостережения, сестра последовала совету Екатерины и явилась ко двору; уж очень заманчивой казалась ей придворная жизнь с постоянной сменой удовольствий; притом любопытство моей сестры было задето, да и ее самолюбию льстило быть фрейлиной королевы. Иногда я сам смеялся над своим беспокойством. Я утешал себя тем, что имя моей сестры слишком известно, для того чтобы кто-нибудь осмелился забыться перед ней; кроме того, приглашение самой королевы должно было служить гарантией, что никто не отважится оскорбить мою сестру. Я задавал себе вопрос, кто же может смотреть на кого-нибудь из семьи Монтгомери без должного уважения. Однако же какая-то необъяснимая тревога не покидала меня. Наконец один из моих друзей сознался мне, что при дворе распространился слух о любви короля к Кларе, на которую Екатерина Медичи смотрит очень благосклонно, надеясь таким образом вырвать Генриха из цепей Дианы. Узнав об этом, я поспешил за объяснением к своей сестре. Она была смущена, но старалась казаться спокойной и посмеялась над моей, якобы ложной, тревогой. В следующий раз, когда я пришел к Кларе, меня не допустили к ней, объяснив это тем, что моя сестра чувствует себя не совсем хорошо, лежит в постели, а в спальни придворных дам никто не имеет права входить. Сегодня Клара опять отсутствовала на вечере; это обстоятельство заставило меня предположить, что мою сестру умышленно прячут от меня, боясь, чтобы я не повлиял на нее в нежелательном для короля и королевы смысле. Тогда я решил посвятить в мою тайну одну из придворных дам, которую я особенно уважаю за ее преданность Марии Стюарт и еще больше за ее безупречное поведение, о котором, как о необычайной редкости, говорят при дворе. Видя мое беспокойство, Мария Сейтон нашла, что гораздо честнее сразу сказать мне всю правду, чем держать в неизвестности или терзать меня шаблонными утешениями. Она сказала мне, что предупредить позор сестры я уже не могу, так как Клара сделалась любовницей короля!

Я не мог, я не хотел верить в этот ужас.

– Это неправда, – воскликнул я. – Клара Монтгомери – не какая-нибудь развратная девушка. Если она действительно и стала любовницей короля, то, конечно, над ней учинили насилие, а потому в присутствии всей французской знати, в присутствии всего двора я вызову короля к ответу, я брошу ему перчатку в лицо.

Мария Сейтон горько улыбнулась. Если в таком горе может быть утешение, то я получил его, взглянув в глаза этой милой девушки. Столько в них было участия! Ее взгляд подействовал на меня как бальзам и помог мне собраться с мыслями.

– Тише! – проговорила она. – Король, конечно, виноват, но меньше, чем вы думаете. Ваша сестра любит его, боготворит, а потому ему и не пришлось прибегать к насилию. Лучше молчите, – прибавила она, – ведь дело поправить уже нельзя, зачем же вам разглашать позор сестры?

– Если это так, – прохрипел я, – то Клара более виновата, чем король. Но не требуйте от меня, чтобы я поверил вашим словам; я должен лично убедиться, иначе я все время буду сомневаться, даже в том случае, если священник поклянется мне в этом перед алтарем Бога.

Мария Сейтон взяла с меня слово, что я не прибегну к покушению на убийство короля, если она представит мне доказательство, что Клара любит Генриха и добровольно отдалась ему. Я дал слово в надежде, что Мария ошибается. Тогда она провела меня в помещение фрейлин, и там, стоя у дверей, я слышал, как развратница обрадовалась королю и позорила себя. Убедившись в этом ужасе, я убежал, как вор, но не для того, чтобы забыть о том, что произошло, а для того, чтобы придумать лучший способ мести и этим стереть пятно позора со своего имени, если это вообще возможно. Клара должна умереть, раньше чем развратник пресытится ею или прежде чем обнаружатся милости короля, купленные бесчестьем одного из членов нашей семьи. Клара должна умереть, раньше чем король вторично явится к ней; пусть он думает, что она сама лишила себя жизни, не будучи в состоянии пережить свой позор; пусть он придет и обнимет ее холодный труп.

– Я помогу вам, граф! – горячо воскликнул Сэррей. – Нельзя назвать убийством, когда лишаешь жизни человека, погибшего уже раньше, опозорившего себя. Я достану вам быстродействующий яд и пришлю лицо, которое передаст этот яд вашей сестре.

– Нет, вернее будет, если я сам отравлю ее! – возразил Монтгомери.

– Уверяю вас, граф, что месть подействует сильнее, если ваша сестра сама лишит себя жизни. Скажите ей, что вам известен ее позор; убедите ее, что если она не согласится покончить с собой, то вы убьете ее соблазнителя или пригрозите ей тем, что в присутствии всей французской знати громогласно заявите о ее бесчестии и призовете короля к ответу. Если у нее сохранилась хоть искра стыда, она не переживет такого позора и без всяких колебаний примет яд.

Монтгомери уступил, но с условием, что он сам будет сопровождать того человека, который доставит яд Кларе. Если его сестра окажется слишком слабой и не решится на самоубийство, то он сам отравит ее.

Новые друзья условились встретиться на другой день в Лувре, где предполагался фейерверк, и сердечно простились.

III

Когда Сэррей вернулся домой, он застал Брая и Дадли в тревожном ожидании. Дадли радостно бросился ему на шею и, увидев его мокрое платье, воскликнул:

– Господи, опять приключение! Право, я завидую тебе. Ты, кажется, переплывал Сену?

– Нет, доплыл только до середины, – ответил Роберт. – А где раненый?

– Он спит, все хорошо! – успокоил Дадли. – Расскажи, что…

– Где Филли? – перебил его Сэррей. – Мне нужно поговорить с ним.

– Филли при больном. Да рассказывай, черт возьми! Неужели тебе хочется, чтобы я умер от любопытства! – нетерпеливо сказал Дадли.

– Дадли, вы видите, что граф не расположен теперь говорить, – вмешался в разговор Уолтер.

– Здесь замешана тайна третьего лица, Уолтер, а поэтому я ничего и не говорю, – заметил Роберт, благодарно пожимая руку друга. – Не сердитесь на меня, но я принужден пока молчать.

Как Роберт ожидал, так и случилось: Филли охотно согласился приготовить яд, когда Сэррей заявил, что он нужен ему. Ловкий мальчик был так же искусен в распознавании трав, как и его воспитательница. Готовность Филли даже несколько испугала Роберта. Мальчик ни на одну минуту не задумался, услышав, что должен приготовить сильнодействующий яд и отнести его тому лицу, которое ему укажет завтра Сэррей.

Уолтер и Дадли вышли из комнаты; раненый спал, и Роберт остался наедине с Филли под тем предлогом, что ему нужно дать кое-какие инструкции мальчику по уходу за раненым. Характер Филли часто представлялся загадочным для Роберта, но преданность мальчика невольно вызывала чувство благодарности. Однако, видя, как спокойно Филли приготовляет самый сильный яд, Сэррей содрогнулся от ужаса.

– Филли, ведь ты понимаешь, что твой яд должен моментально убить человека? – проговорил он.

– Да, вы будете довольны им, сэр, – спокойным, звучным голосом ответил Филли. – Когда этот отвар остынет и я прибавлю к нему немного другого, то уже даже запах этой смеси будет опасен, а одной каплей можно убить самого здорового человека.

– Ты, очевидно, имеешь ко мне большое доверие, если решаешься дать мне такое сильное средство, – заметил Роберт. – А вдруг я задумал совершить преступление?

– Вы не способны ни на что дурное!

– Но меня могут арестовать, а тогда обвинят и тебя! – продолжал пугать мальчика Роберт.

– Сэр Брай и сэр Дадли спасут вас, если вы будете в опасности! – убежденно возразил Филли.

Наивная уверенность мальчика вызвала улыбку у Сэррея, и он произнес:

– Они могут помочь мне в борьбе с отдельными личностями, милый Филли, но беспомощны перед силой закона! Если меня поймают с этим ядом, то казнят, и тебе придется умереть вместе со мной.

– Другие вас освободят! – по-прежнему спокойно и уверенно заявил мальчик.

– Ты все время говоришь только обо мне. Разве ты нисколько не беспокоишься за свою собственную жизнь?

– Я не хотел бы жить, если бы кто-нибудь из вас умер!

– Ты – славный мальчик, Филли, – растроганно проговорил Роберт, – подойди ко мне и дай мне свою руку!

Мальчик повиновался, но сделал это так медленно и робко, точно боялся Сэррея.

– Филли, – сказал последний, поглаживая маленькую, нежную руку мальчика, – ты должен был бы быть так же прекрасен по своему внешнему виду, как мужественны и благородны твои мысли и сердце. Если тебе может доставить утешение сознание, что у тебя есть друзья, то помни, что ты имеешь самого искреннего друга во мне и что я скорее позволю отрубить себе правую руку, чем злоупотреблю твоим доверием, то есть сделаю что-нибудь преступное. Та цель, для которой мне нужен твой яд, совершенно чиста; я обратился к тебе за помощью потому, что ты умен и ловок, а вовсе не потому, что желаю подводить тебя. Назови мне травы, из которых сделан яд, или, еще лучше, напиши мне рецепт, чтобы в случае несчастья я мог сказать, что яд приготовлен моими руками.

– Нет, – воскликнул он, – нет, я не скажу вам этого. Я буду счастлив умереть за вас.

Какая-то необыкновенная нежность охватила Сэррея. Струны его сердца зазвучали чудной мелодией. Ему казалось, что он должен сказать Филли что-нибудь очень ласковое, обнять его, поцеловать, но вместе с тем он не решался сделать это. Лицо стоявшего перед ним мальчика было залито краской смущения; он весь дрожал, и в каждой черте его лица отпечатывалась невинность, соединенная с какой-то необыкновенной душевной силой. Когда Филли взглянул на Роберта, то в его глазах Сэррею показалось что-то знакомое. Они как будто говорили: «Пощади меня». Когда-то во взгляде Марии Сейтон было то же выражение.

Рука Филли дрожала в руке Роберта, и от нее шли как бы электрические искры.

Вдруг внезапная мысль охватила Сэррея; завеса спала с его глаз. Он вспомнил, что Филли никогда не раздевался в его присутствии, никогда не спал с ним в одной комнате.

– Ты – женщина! – невольно воскликнул он.

Смуглое лицо Филли покраснело еще сильнее; его ноги задрожали, и он опустился на колени перед Робертом.

– Будьте милостивы, сэр, не выдавайте меня! – прошептал он.

Итак, этот «мальчик», преданно служивший Сэррею, не знавший усталости, переносивший все трудности и неудобства их жизни, был женщиной! Роберт чувствовал, что его сердце лихорадочно бьется. Он многое дал бы за право обнять Филли и прижать к себе, но это казалось ему как бы поруганием святыни. Наконец он произнес:

– Филли, клянусь тебе, что сохраню твою тайну; только скажи мне, что заставляет тебя приносить такие жертвы?

– Я не могу сказать это! – ответила Филли. – Пожалейте меня и не расспрашивайте ни о чем. О, теперь все пропало! – с горечью прибавила она, и слезы полились по ее щекам. – Теперь я постоянно буду бояться, что и другие проникнут в мою тайну. Тогда все погибло для меня!

– Не бойся ничего, Филли, – поспешил успокоить «мальчика» Роберт, – в доказательство того, что все остается по-старому, я прошу тебя исполнить данное тебе раньше поручение. Твой яд нужен для того, чтобы спасти одну женщину и всю ее семью от позора. Она сделалась возлюбленной короля, и вот, чтобы оградить ее от оскорбления – быть брошенной им или открыто быть признанной его любовницей, – она должна выпить яд и умереть. Хочешь ты мне помочь в этом деле, Филли?

Филли схватила руку Роберта и хотела поцеловать ее.

Но Сэррей не допустил этого.

– Не прикасайся ко мне, Филли, – прошептал он, весь вспыхивая, – иначе я не ручаюсь за себя. Ты красива, несмотря на свою внешность.

Филли задрожала и закрыла лицо руками.

Роберт не сомневался, что и горб, и темные пятна на лице сделаны нарочно, чтобы скрыть красоту Филли. Маленькие нежные руки красивой формы не могли принадлежать уроду.

С каждой минутой глаза Сэррея открывались все больше и больше и все глубже и глубже проникали через искусственную оболочку «мальчика». С большим трудом Роберт заставил себя отвести взор от Филли; он чувствовал, что кровь горячей волной приливает к его сердцу и возбуждает страсть.

IV

Уолтер и Дадли были очень поражены, когда узнали, что Сэррей берет с собой в Лувр Филли. Брай был, по обыкновению, молчалив, и в то время, как Дадли засыпал Роберта вопросами, он давал распоряжения хозяйке гостиницы о том, чтобы к раненому была взята сиделка во время их отсутствия.

На другой день, одеваясь на бал, Уолтер взял с собой кинжал и посоветовал Дадли сделать то же самое, сказав ему:

– Возьмите с собой кинжал и самый лучший меч! Боюсь, что эти вещи понадобятся нам. Сэррей так тревожно и мрачно настроен, как будто дело идет о чьей-нибудь жизни.

Хотя Роберт и не слышал этих слов, но тоже тщательно вооружился.

В Лувре снова горели тысячи огней, и веселая толпа сновала по комнатам так же, как и накануне.

Когда Сэррей вошел в зал, к нему подошла Мария Сейтон и, сняв свою маску, проговорила, краснея до корней волос:

– Сэр Говард! Благосклонность к вам королевы Марии Стюарт заставила меня отказаться от своего намерения обратиться с просьбой к королю, чтобы он приказал разыскать моего брата. Поэтому прошу вас немедленно сообщить мне, где в настоящее время находится мой брат.

– Я уже имел честь доложить вам, что ваш брат лежит у меня, на моей постели. Даю вам слово, что я забочусь о нем, как о родном брате. Несчастное недоразумение заставило меня вчера потерять голову от страданий и злобы, и я наговорил вам много неприятного, чем, вероятно, вызвал в вас сожаление ко мне, так как считаю себя недостойным вашего гнева…

– Я очень рада, что вы пришли к этому заключению, – холодно перебила его Мария. – Что касается моего брата, то вы успокоили меня на его счет. Я больше верю вашему честному слову, чем прежней любви.

С последними словами Мария отвернулась и отошла от Роберта.

Но он, последовав за ней, произнес:

– Вы знаете, леди, что можно уничтожить самое нежное чувство. Я просил у вас прощения за то, что в порыве безумного отчаяния, изнывая от тоски, сомнения и недоверия, я позволил себе оскорбить вас. Но, право, тот, который когда-то боготворил вас, нисколько не виноват, что дошел до такого состояния. Оглянитесь назад, леди Сейтон!.. Вспомните, какую роль вы заставили меня сыграть, и, если у вас есть, как я надеюсь, чувство справедливости, вы найдете, что я не заслуживаю того презрения, на которое вы осудили меня.

Сэррей говорил суровым, обиженным тоном, и этот тон снова оскорбил молодую девушку. Она надеялась, что заденет самые нежные струны души Роберта, что он будет чувствовать себя уничтоженным, умолять о прощении, а вместо этого он осмелился сводить с ней какие-то счеты.

Мария инстинктивно почувствовала, что любви Сэррея к ней наступил конец, что теперь, в эту минуту, вспыхнула последняя искра, которая скоро тоже погаснет. Его спокойный, холодный тон убедил ее в этом. Точно острый нож вонзился в сердце молодой девушки, и горькая судорожная улыбка искривила ее губы.

– Господи, сэр Говард, стоит ли вспоминать о таких пустяках! – с высокомерным равнодушием возразила она. – Если я виновата перед вами, то покаюсь в своем грехе на исповеди. Только избавьте меня, пожалуйста, от этих скучных объяснений; в Инч-Магоме они еще могли служить некоторым развлечением, а здесь прямо невыносимы.

– Как вам будет угодно, леди Сейтон, – сказал Роберт, на которого слова Марии произвели самое неприятное впечатление. – Мне тоже нисколько не интересно разбирать, уважаете ли вы кого-нибудь или презираете, раз я знаю, что для вас пустяки то, что для других людей свято, хотя вам, может быть, эти люди и кажутся скучными.

Сэррей почтительно поклонился леди Сейтон и оставил ее сконфуженной, с сознанием, что теперь Роберт презирает ее и что она достойна этого презрения. Молодая девушка готова была плакать от гнева и стыда. Услышав, что он непринужденно-весело болтает с какой-то дамой, Мария решила в глубине души, что Роберт никогда не любил ее.

V

В то время, когда Сэррей рвал последние звенья, связывавшие его с Марией, Дадли готовился надеть на себя цепи, которые могли вознести его на головокружительную высоту или отправить на эшафот. Он оделся с необыкновенным вкусом и изяществом, требовавшимися от каждого кавалера, желавшего играть роль в обществе. Дадли обладал от природы всеми качествами, которые нравились женщинам. Когда он вошел в зал в белом атласном камзоле, великолепном галстуке и в шелковых чулках, взоры всех красавиц устремились на него. Мужчины с завистью смотрели на стройного, элегантного англичанина и, несмотря на все желание найти в нем какую-нибудь черточку, которую можно было бы осмеять, не могли ни к чему придраться. Ответы Дадли были всегда смелы и остроумны, а так как большинство публики было замаскировано, то у него было много поводов выказать свою находчивость, отвечая каждой маске что-нибудь, соответствующее ее костюму.

Екатерина Медичи впервые ввела во Франции маскарад, к которому она привыкла, будучи в Италии. Ею же было сделано распоряжение, чтобы все гости, приглашенные в Лувр, снимали при входе свои маски. Она объясняла это тем, что боялась, как бы во дворец не проник кто-нибудь без приглашения, в сущности же это делалось для того, чтобы королеве легче было найти, кого ей хотелось. Из иностранных гостей никто не маскировался, поэтому Сэррей, Уолтер и Дадли тоже были без масок.

Дадли только что собирался подойти к очаровательной турчанке, которая манила его к себе ласковым взглядом, как его остановила на дороге цветочница, слегка прикоснувшись к его плечу.

– Сэр Дадли, – прошептала она, – ваши доброжелатели не считают вас мотыльком, перелетающим с цветка на цветок; они читают в ваших глазах стремление к высшей цели и достаточную смелость для того, чтобы достичь ее.

У цветочницы был низкий, почти мужской голос, в его тоне ясно слышались повелительные нотки. Дадли показалось, что он узнал этот голос.

– Благодарю моих доброжелателей за их лестное мнение, – ответил он, – но ты, прекрасная маска, очевидно, этого не думаешь – иначе ты не помешала бы мне подойти к той турчанке…

– А ты любишь турчанку? Она назначила тебе свидание?

– Ты крайне нескромна, прекрасная маска, но у тебя такие очаровательные ножки и такие чудные глаза, что у меня нет сил сердиться на тебя! – заметил Дадли.

– Ты любишь турчанку? – настаивала цветочница.

– Я ни разу не видел ее без маски, – ответил Дадли, – я предполагаю, что она хороша, и хочу убедиться в этом.

– Ах, понимаю, ты ищешь ту даму, которая вчера похитила твое сердце! – засмеялась цветочница. – Назови мне ее имя, и, может быть, я помогу тебе.

– Я действительно не мотылек, прекрасная маска, – ответил Дадли, – но также и не ночная бабочка, стремящаяся к свету и только обжигающая себе крылья.

– Так ты, значит, любишь кого-нибудь из высокопоставленных особ? – продолжала допрашивать цветочница. – Расскажи мне, кто пленил тебя? Имени можешь не называть.

Цветочница взяла под руку Дадли и повела его в сад.

Молодой граф почти не сомневался, что на его руку опирается Екатерина Медичи.

– Ты знаешь, прекрасная маска, – проговорил он, – что любимая женщина всегда является королевой для любящего ее человека, особой самой высокопоставленной.

– Ты уклоняешься от ответа! – заметила цветочница. – Я вчера видела тебя с королевой Екатериной и думаю, что ты понравился ей.

– Это еще очень немного! – произнес Дадли и почувствовал, что его дама вздрогнула.

– Как? – воскликнула она. – Ты придаешь так мало значения расположению королевы?

– Не искажай моих слов, прекрасная маска! – возразил Дадли. – Расположение королевы, выраженное перед всем светом, конечно, очень лестно для моего самолюбия, но ничего не дает сердцу. Разве ты не знаешь, прекрасная маска, что истинное чувство не высказывается публично, а прячется глубоко? Поэтому расположение королевы, замеченное тобой и другими, не может доставить мне особенную радость.

– Однако ты слишком смел и быстро шагаешь вперед! – воскликнула цветочница, входя в беседку и усаживаясь на скамью. – Неужели ты льстил себя надеждой, что королева назначит тебе свидание в первый же день знакомства?

– Ты говоришь, прекрасная маска, так уверенно о королеве, точно знаешь, что она думает обо мне, или я назвал тебе ее, – проговорил Дадли. – Если бы я осмелился полюбить ее и надеялся бы на ее взаимность, то…

– Что тогда? – перебила его цветочница.

– Тогда я отдал бы за нее последнюю каплю своей крови, – продолжал Дадли. – Но я просил бы ее, прежде чем мог бы поверить в осуществление своей безумной мечты, испытать меня, дать мне возможность доказать ей на деле всю силу моей любви.

– И вы были бы счастливы, сэр Дадли, если бы ваша безумная мечта осуществилась? – спросила цветочница.

– Тебе, прекрасная маска, требуются шаблонные слова для выражения святых неземных чувств!

– Браво, – засмеялась цветочница, – теперь вы выдали себя, сэр Дадли. Я могу рассказать герцогине Валентинуа смешную историю: сэр Дадли желает утешать королеву, в то время как король развлекается с Дианой. Известно ли вам, прекрасный лорд, что в Париже существует Бастилия?

– И палач! – закончил Дадли. – Если гордость вашего величества оскорблена тем, что нашелся безумец, осмелившийся при виде прекрасной женщины забыть о ее высоком сане, то прикажите снять с меня голову, и я покорно подчинюсь вашему приказанию.

Дадли опустился на колени и поднес к своим губам подол платья цветочницы.

– Вы, значит, узнали меня! – смеясь сказала Екатерина Медичи. – Можно простить даже дерзость, если она связана с красотой и умом. Встаньте, сэр Дадли, я здесь – цветочница, а не королева. Вы имели счастье понравиться цветочнице, и вот она посвящает вас в свои рыцари. Представьте себе, что она – ваша королева, и исполните ее каприз. Там, вот в той галерее, склад масок и маскарадных костюмов. Выберите себе какой-нибудь костюм, который больше понравится вам, только воткните в шляпу красное и белое перо, чтобы я могла узнать вас. А теперь вы услышите мое главное поручение, от исполнения которого будут зависеть наши дальнейшие отношения. Вы должны следить за тремя масками: одна из них, в костюме испанца, – дофин; другая представляет собой венецианку, а третья – рыцарь в черном. Вот эта третья маска наиболее интересует меня; следите за тем, с кем она говорит, к кому подходит. Эта маска ускользнула от контроля и я совершенно не понимаю, каким образом она проникла во дворец. Все время она не отходит от венецианки. Поспешите переодеться. Скоро начнется фейерверк, и тогда вам легче всего будет исполнить мое поручение.

Дадли повиновался. Он выбрал себе костюм германского дворянина, и лишь только успел закрыть галерею, ключ от которой дала ему Екатерина, как раздался сигнал, извещавший о начале фейерверка.

Сэррей, Брай и Дадли условились встретиться у статуи Юноны, как только раздастся этот сигнал, и потому Дадли поспешил к месту свидания. Он был очень удивлен, застав там только пажа, которому удалось незаметно проскользнуть через внутренние ворота дворца.

Дадли уже собирался уйти обратно, как вдруг увидел Сэррея с каким-то незнакомым господином.

– Дадли, – обратился Роберт к своему приятелю, – дай слово, что ты никому не скажешь о том, что услышишь от этого господина.

– Ну, говори, в чем дело! – попросил Дадли.

– Знаешь ты ту маску, с которой исчез из зала?

– Нет! – ответил Дадли. – Почему ты спрашиваешь о ней?

– Это была королева Екатерина! – заявил Роберт.

– С чего ты взял? – смущенно пробормотал Дадли.

– Я отгадал вашу тайну, сэр Дадли, – вмешался в разговор незнакомец, – и, конечно, скромно умолчал бы о ней, если бы граф Сэррей не уверил меня, что вы – его ближайший друг. Я – граф Монтгомери и обращаюсь к вам с просьбой, в которой, мне кажется, ни один честный человек не отказал бы мне. Дело вот в чем: король соблазнил мою сестру. Ваш друг, граф Сэррей, хотел помочь мне избавить несчастную девушку и всю нашу семью от еще большего позора. Теперь я узнал, что моя сестра сегодня исчезла и что за час до исчезновения у нее была Екатерина Медичи. Я не знаю, находится ли здесь несчастная сестра или ее засадили в тюрьму; боюсь, что второе более верно. Во всяком случае, королеве Екатерине все известно. Вот я и прошу вас помочь мне узнать истину.

– Вы ошибаетесь, граф, если думаете, что королева станет разговаривать со мной об этом, – возразил Дадли. – Она удостоила меня маскарадной интригой и больше ничего.

– Этого совершенно достаточно для того, чтобы помочь мне, – заметил Монтгомери. – Мне нужно только знать, заключили ли в тюрьму мою сестру или нет. Вам даже не нужно спрашивать ни о чем. Стоит только указать на какую-нибудь маску королеве и проговорить: «Вот идет виконтесса Монтгомери», и по лицу Екатерины вы сразу увидите, возможно ли это или нет.

Дадли замедлил с ответом. Конечно, просьбу Монтгомери было нетрудно исполнить, но весь вопрос заключался в том, как отнесется к его словам королева. Если она действительно сделала что-нибудь злое сестре графа Монтгомери, то заподозрит Дадли в неискренности и в результате вместо расположения получится вражда.

– Вашу просьбу, граф, легко исполнить, – наконец проговорил он, – но последствия…

– Я беру их на себя, – перебил его Монтгомери. – Как только я узнаю правду о сестре, вы освободитесь от данного слова; вы можете сказать Екатерине Медичи, что я разыскиваю свою сестру.

– Он этого не сделает, – вмешался в разговор Роберт. – Мимолетное увлечение женщиной не может разрушить многолетнюю дружбу. Оскорбление, нанесенное чести графа Монтгомери, я принимаю как личную обиду; Уолтер Брай тоже; поэтому Дадли не может сделаться нашим врагом и помешать нам в справедливом деле.

– Ты рассуждаешь совершенно правильно! – воскликнул Дадли. – Черт с ней, с этой итальянкой, если она даже и рассердится на меня! Через час мы сойдемся опять на этом же месте, и я надеюсь кое-что сообщить вам.

С последними словами Дадли быстро ушел.

– Будьте уверены, мы победим, – сказал Сэррей Монтгомери. – Уолтер запасется инструментами, чтобы взломать двери тюрьмы, если понадобится, а дорогу к ней мы уже знаем. Трудно предположить, что вашу сестру увезли в Бастилию.

– Мария Сейтон клянется, что сестра не выезжала из Лувра, да и я не видел ни одной кареты, а все время зорко следил за всем, что происходит во дворце. А яд у вас?

– Яд у пажа, – ответил Роберт. – Он должен быть уже здесь, по крайней мере, я его видел только что в саду.

Сэррей оглядывался по сторонам, но Филли куда-то исчез.

VI

В большом парке Лувра прогуливались маски, любуясь фейерверком. Прекрасная венецианка оставила руку испанца и, пробравшись через толпу, вошла в темную аллею, которая вела к беседке. Дадли незаметно следовал за ней и вскоре увидел рыцаря в черном, шедшего навстречу венецианке.

– Ради бога, Кастеляр, скажите мне, в чем дело? – тревожно спросила венецианка. – Почему вы хотели поговорить со мной наедине? Разве моему мужу грозит опасность?

– Это – единственное, что тревожит вас, – грустно заметил рыцарь в черном. – Вы любите его?

– Что за вопрос! – негодующим тоном воскликнула венецианка. – Вы, кажется, с ума сошли!

– Да, это правда! – прошептал Кастеляр. – Раньше я сходил с ума от надежды на счастье, а теперь – от отчаяния. Я завидую дофину не потому, что ему суждена корона; я завидую тому, что вы – его жена. Мария, послушайте меня!.. Коронованные особы не любят своих жен…

– Молчите, – прервала его Мария Стюарт и продолжала более ласковым голосом: – Вы больны, Кастеляр, иначе вы не могли бы завидовать счастью друга. Вы говорите, что любите меня; если это правда, то не портите мне моего праздника, не омрачайте мне моего светлого настроения, не заставляйте меня думать, что самый верный друг моего мужа только представляется его другом!.. Вы – сильный мужчина; неужели же вы не можете побороть свое неблагородное чувство? Оно неблагородно потому, что нельзя желать обладать тем, что уже принадлежит другому. Обещайте мне, что никогда больше не будете говорить мне о любви, и я поверю вам, как лучшему другу своего мужа; я буду любить и уважать вас, как любит и уважает вас мой муж.

– Как любит и уважает ваш муж! – горько повторил Кастеляр. – Везде он и только он! О, чистое, святое создание, я повинуюсь вам, хотя мое сердце разрывается от муки. Я сделаю это не ради вашего мужа, а ради вас, потому что вы желаете этого, потому что мне дороже всего на свете ваш покой.

– Тише, кто-то идет! – прошептала Мария Стюарт. – Уходите скорее!..

Кастеляр поклонился ей и вышел к беседке, а Мария направилась в противоположную сторону.

Пройдя несколько шагов, Кастеляр заметил, что кто-то подслушал его разговор с молодой женщиной; германский дворянин не успел скрыться вовремя.

Кастеляр был вне себя от гнева. В руках незнакомца была не только его тайна, но и тайна шотландской королевы.

– Если вы – человек чести, то следуйте за мной! – прошептал он Дадли, который не пропустил ни одного слова из разговора Кастеляра с Марией Стюарт.

Дадли был так взволнован, что не знал, как ему поступить. Уже во второй раз ему приходилось убедиться в благородстве души молодой королевы Марии Стюарт, и он чувствовал, что готов скорее умереть, чем выдать ее тайну королеве Екатерине.

Он молча последовал за Кастеляром, а когда они уже были почти у выхода, вдруг остановился и обратился к рыцарю в черном:

– Вы хотите драться со мной, маркиз Кастеляр, на жизнь и смерть, а я думаю, что мы, может быть, будем друзьями, если я скажу вам, что вы возбуждаете во мне зависть, так как Мария Стюарт знает, что вы любите ее, и не сердится на вас за это.

– Мне очень жаль, что на ваши вежливые слова я могу сказать только одно: о тайне моей любви никто не должен ничего знать. Поэтому я вызываю вас сегодня же на поединок, – заявил Кастеляр.

– Завтра я могу с вами драться, но сегодня ни в каком случае. Если вы хотите знать причину моего отказа, то последуйте за мной; вы услышите, что я буду говорить цветочнице, которая послала меня подслушать ваш разговор. Я должен оказать услугу королеве Марии и рассеять всякое подозрение на ее счет, которое может быть опасно для нее.

– Как? – спросил Кастеляр. – Неужели Екатерина подозревает…

– Не только подозревает, а знает наверно, что Марии Стюарт предстояло свидание. Уйдите скорее отсюда и перемените костюм. Поверьте честному слову Дадли, что ваша тайна находится в хороших руках.

– Если вы – тот лорд Дадли, который спас Марию Стюарт от англичан, то я верю вам, – успокоенным тоном ответил Кастеляр. – Во всяком случае, завтра мы увидимся – как пожелаете: с оружием или без оружия в руках!

К Дадли быстро подошла цветочница, когда он простился с Кастеляром.

– Ну, что, кто этот рыцарь в черном? – торопливо спросила она.

– Я слышал от него лишь одно имя, прекрасная маска, – ответил Дадли.

– Я знаю какое: Мария Стюарт! О чем они говорили? – допрашивала цветочница.

– Рыцарь спрашивал об одной фрейлине, которая исчезла сегодня, и просил заступничества у молодой королевы!

Екатерина испуганно вздрогнула.

– А что сказала на это Мария Стюарт? – спросила она.

– Мария Стюарт ответила, что не вмешивается в дела фрейлин вашего величества! – ответил Дадли.

– Вы лжете! – воскликнула Екатерина, у которой явилось подозрение, что ее обманывают. – Не советую вам шутить со мной!

– Я думал, ваше величество, что имею право ответить на шутку шуткой, – оправдывался Дадли. – Я не допускаю мысли, чтобы вы, ваше величество, серьезно думали, что я могу взять на себя шпионские обязанности.

Екатерина выпрямилась, и ее глаза сверкнули через отверстия черной маски.

– Вы подслушали разговор Марии Стюарт с рыцарем, сэр Дадли, – сказала она дрожащим от злобы голосом. – Во избежание моего гнева сообщите мне всю правду.

– Ваше величество, я до тех пор слушал чужой разговор, пока думал, что речь идет о маскарадной интриге, – возразил Дадли, – но считал бы себя подлецом, если бы, убедившись, что это совсем не то, продолжал подслушивать дальше и выдал бы кому-нибудь чужую тайну. Могу только уверить вас честным словом, что ничего не было сказано такого, что могло бы задеть честь дофина, его жены или кого-нибудь из высочайших особ.

– Да, если тут замешана чужая тайна, то вы совершенно правы, не следует болтать о ней, – ласково заметила королева. – Однако скажите, от кого вы слышали об исчезнувшей фрейлине?

Несмотря на ласковый тон Екатерины Медичи, Дадли почувствовал, что вместо недавнего расположения она воспылала к нему ненавистью, как обыкновенно бывало со всеми, кто отказывался быть рабом ее воли.

– Я слышал, что вообще об этом говорили в зале! – ответил Дадли.

– Кто же говорил? Какие маски? – продолжала допрашивать Екатерина. – Берегитесь, не шутите со мной!

– Не знаю, право же, не заметил! Какой-то турок или испанец!

– А может быть, палач! – грозно воскликнула королева. – Вы очень смелы, сэр Дадли, если позволяете себе не обращать внимания на гнев Екатерины Медичи.

– Ваше величество, цветочница дала мне право надеяться, что благородная милостивая королева снизойдет до того, что подарит меня своей милостью. Одну минуту я был так ослеплен, что принял шутку за правду, но, услышав имя венецианки, сразу опомнился. Я понял, что надо мной только посмеялись. Конечно, королеве легче всего было узнать от своей невестки, что говорил ей рыцарь в черном; к чему ей понадобилось бы прибегать к помощи постороннего лица, если она может подробно узнать все от Марии Стюарт? Что касается фрейлины, то я слышал, как одна маска спросила другую: «Скажите, это – не виконтесса Монтгомери стоит у окна?» – а другая ответила: «Нет, фрейлина королевы Екатерины сегодня исчезла куда-то!»

– Это неправда, я здесь! – вдруг прошептал в это мгновение чей-то голос.

Королева отшатнулась, вся побледнев, точно увидела перед собой привидение, а маска, прошептавшая эти слова, со смехом удалилась.

– Догоните ее! – простонала Екатерина. – Задержите ее, Дадли, и я все прощу вам. Скорее бегите за ней, вот она идет по галерее!.. Столкните ее вниз, если она захочет сопротивляться.

Последних слов Дадли уже не слышал, так как бежал за маской по коридору. Дойдя до поворота, маска исчезла бесследно.

Дадли вернулся в дурном настроении к королеве, которая не могла дождаться его возвращения и теперь шла к нему навстречу.

– Маска исчезла! Это какая-то нечистая сила!

– Как вы неловки, сэр Дадли! – сердито заметила королева.

– Он не виноват! – внезапно раздался тот же голос. – Не так-то легко схватить привидение, хи-хи-хи!

Смех был хриплый, неприятный.

– Это сам сатана, вырвавшийся из ада! – испуганно проговорила Екатерина и перекрестилась. – Маска должна скрываться где-нибудь здесь, так как все наружные выходы закрыты. Выньте шпагу, сэр Дадли, и следуйте за мной…

Королева пошла по коридору, прилегавшему к запасным комнатам дворца, в которых никто не жил. Здесь не было нигде огня; только в самом конце коридора, сквозь единственное окно, пробивался лунный свет. При этом слабом свете Дадли, опередивший королеву, заметил притаившуюся таинственную маску. Он бросился к ней.

Но вдруг случилось что-то непонятное. Был ли это обман зрения или действительно существовало колдовство, но маска отделилась от земли, поднялась вверх и с хриплым смехом исчезла.

Когда Дадли подошел к окну, то увидел, что оно открыто. Он заглянул вниз и задрожал от ужаса: цепляясь за выступы стен, как кошка, спускалась вниз таинственная маска, в которой Дадли вдруг узнал Филли. Одно неловкое движение – и несчастный мальчик полетел бы с высоты верхнего этажа на гранитную мостовую набережной.

Дадли не мог смотреть дольше, у него кружилась голова от страха. Он оглянулся, – королева еще была далеко, в другом конце коридора. Когда через несколько секунд Дадли снова выглянул в окно, Филли на стене уже не было. Весь дрожа от страха за участь мальчика, Дадли наклонился вниз, чтобы рассмотреть, не упал ли Филли, но нигде не видно было красного платья, в которое был одет паж. Значит, Филли спасся!

Дадли громко вскрикнул от радости при этой мысли.

– Что случилось? – спросила королева.

– Ваше величество, – воскликнул Дадли, – дьявол обманул нас. Посмотрите вниз! Если то, что мы видели, был человек, то он лежит теперь на улице, разбитый вдребезги.

Королева взглянула вниз, а затем, откинувшись назад, пристально и серьезно посмотрела на Дадли и сказала:

– Вы несчастливы, сэр; будь вы попроворней, то кончик шпаги, пожалуй, остановил бы этого дьявола. Забудьте, что вы говорили с Екатериной Медичи…

Жестом руки она приказала Дадли удалиться, и он поспешно повиновался – ему была неприятна близость этой женщины.

Глава 16. Темница лувра

I

Прежде чем описывать дальнейшие происшествия этой богатой событиями ночи, необходимо объяснить читателям встречу Марии Стюарт с маркизом Боскозелем Кастеляром.

Едва минул год с тех пор, как однажды вечером трое всадников промчались по великолепной аллее, которая вела от Сен-Жерменского дворца к женскому монастырю того же имени. Двор, находившийся в это время в Сен-Жермене, был на охоте, и трое всадников воспользовались этим случаем, чтобы посетить монастырь.

– Ей-богу же великолепно проникать в тайны друзей, – смеясь проговорил самый юный из троих. – Теперь мне следует быть жестоким по отношению к Боскозелю и наказать его за то, что он питает тайную любовь; для этого я оставлю его на страже вне стен монастыря.

– Тогда вы не узнаете, кого я обожаю, и неудовлетворенное любопытство отомстит за меня! – слегка краснея, ответил Боскозель. – Кроме того, ведь и я не имею чести быть поверенным вашей любви.

– Ба! Это нечто другое. Вы вот уже целый месяц мечтаете и под всевозможными предлогами избегаете нашего общества, я же, напротив, даже не знаю, какая прелестница очаровала меня своим пеньем сирены. Может быть, она отвратительна… Впрочем, нет, это невозможно.

Между тем всадники достигли монастырской стены. Они соскочили с коней, и самый юный из них постучал кольцом в железную дверь, подавая знак, чтобы их впустили.

Привратница отворила дверь. Прежде чем она успела спросить прибывших, что им нужно, и указать на то, что мужчинам строжайше воспрещен доступ в монастырь, все трое молодых людей, по предварительному уговору, перескочили порог и пробежали в сад, где тотчас же исчезли за кустами, скрывшись таким образом из поля зрения старухи привратницы. Последней не оставалось ничего другого, как пойти к игуменье с докладом о случившемся.

Молодые люди между тем спешили по парку.

– Они вот там, у павильона; я слышу серебристый голосок прелестницы среди щебетанья других, – восторженно проговорил самый юный. – Теперь осторожнее, друзья, мы поразим их своим неожиданным появлением. Говорят, что крылатый божок Амур с первого взгляда попадает в цель и что сердцем, которого не ранят с первого взгляда, впоследствии уже не овладеть. Вот там они… подкрадемся.

Толпа девушек-подростков, в возрасте от десяти до шестнадцати лет, резвилась на траве под роскошной зеленью деревьев. Это были пансионерки монастыря. Все они были дочерьми знатных дворян.

Молодые люди подкрались ближе и страстным взором стали наблюдать эту веселую, увлекательную сцену.

– Это она, – вдруг шепнул младший из прибывших, когда среди венка этих живых цветов поднялась белокурая головка, вся в локонах, украшенных белыми розами, и залилась веселой трелью.

– Вот та, в белом платье и с белыми розами? – затаив дыхание, спросил Боскозель, и его голос задрожал, а лицо зарделось румянцем.

– Ангел белых роз! Смотрите, разве есть что-либо на свете прелестнее и прекраснее ее? Разве она не создана из эфира и звуков? Разве она – не очаровательное олицетворение своего русалочьего пения? Но где же ваша красавица, Боскозель?

Но прежде чем Боскозель ответил, девушки уже заметили присутствие посторонних; как вспугнутое стадо диких козочек, они бросились в чащу и скрылись в ее тени; только одна из них осталась и с любопытством смотрела на молодых людей, словно ей было стыдно убежать.

То была певица, и младший из прибывших поспешил к ней, как бы намереваясь поймать свою добычу, прежде чем прелестная девушка бросится в бегство. Но, когда он приблизился к ней и их взоры встретились, он сразу оробел и смутился, как девушка, и яркий румянец залил его лицо. Стрела Амура ранила сердца обоих.

– Простите, – пролепетал юноша, – не вы ли так хорошо пели вчера… вот там, у павильона?..

– Да, я, – ответила девушка. – Но кто вы такой? Каким образом вы попали сюда? Бегите, мать-настоятельница строга, а мне не хочется, чтобы с вами поступили дурно.

– Скажите мне свое имя, прелестная, раньше я не уйду.

– Меня зовут Марией, – с улыбкой ответила она, – а вас?

– Меня зовут Франциском. Скажите, вы не сердитесь на меня за то, что я проник сюда? О, ради бога, останьтесь! – стал умолять юноша, когда девушка дрожа отвернулась от него, едва преодолевая какой-то необъяснимый страх.

– Господи Боже, – дрожащим голосом произнесла Мария. – Сюда идет мать-игуменья; вас поймают и засадят в темницу. Бегите! Вы не знаете, как прекрасна свобода; ведь вас никогда не держали в плену… Бегите, прошу вас!..

– Будете ли вы помнить обо мне, Мария? – спросил юноша. – О, скажите хоть слово! Дайте надежду!

Смущение, страх и стыд боролись в сердце девушки; но в просьбе юноши было столько мольбы, его голос звучал таким нежным восторгом, что она чувствовала себя под властью какой-то дивной силы, благодаря которой она предпочла бы разгневать мать-настоятельницу, чем опечалить юношу. Ее рука потянулась к груди и тихим, стыдливым движением, словно сознавая, как много значения в этом даре, как бы чувствуя, что в этот момент и благодаря этому поступку ребенок превращается в зрелую девушку, она взяла букет, благоухавший на ее груди, и протянула его юноше. Ее взгляд между тем был украдкой обращен в ту сторону, откуда показалась мать-настоятельница. Но та вдруг самым странным образом исчезла, и Мария, как бы раскаиваясь в том, что так скоро исполнила просьбу юноши, стыдливо прошептала:

– Нет, нет!

Но юноша уже схватил цветы и упал к ногам девушки; опьяненный страстным блаженством, он не сводил с нее молящего взора.

– Оставьте мне эти цветы! – стал умолять он. – Пусть они покоятся на моей груди, пусть они завянут на ней, если я недостоин вашего прелестного дара. Пусть люди говорят, что им угодно; пусть устрашают вас, пусть грозят вам, – но скажите, желаете ли вы довериться мне, хотите ли поверить моей клятве, что я никогда не полюблю никого, кроме вас, и что я готов скорее умереть, чем увидеть слезинку на ваших глазах, вызванную мною?

– Я верю, что вы не замыслите дурного и не можете причинить мне страдания, – пролепетала Мария. – Я доверяюсь вашему лицу и тону вашего голоса; вы добры и достойны быть счастливым. Но вы не знаете…

Юноша вскочил с колен.

– Без всяких «но», – воскликнул он, привлекая девушку в свои объятья. – Если вы любите меня, то для меня ничто весь мир! Я пренебрегу всеми в нем…

В тот самый момент, когда мать-настоятельница готова была предстать пред дерзкими нарушителями монастырского запрета и высказать им все свое неудовольствие по поводу того, что они грубо нарушили монастырский устав, ее остановило неожиданное препятствие. Оно явилось в лице новых трех всадников, прибывших вслед за первыми тремя в монастырь и также допущенных в него. Старший из них тронул за плечо настоятельницу и шепнул ей:

– Не мешайте детям…

Затем он подкрался вдоль опушки к счастливой юной парочке и в ту минуту, когда юноша пылко клялся пренебречь всем миром, окликнул его по имени.

При звуке этого голоса Франциск вздрогнул.

– Король! – побледнев, воскликнула Мария.

– Что же, ты намерен пренебречь и мною? – полусердито-полунасмешливо спросил король, обращаясь к юноше. – Вот почему ты тайно ускакал с охоты! Ты что же? Врываешься в монастырь и кружишь здесь головы красоткам?

– Нет, нет, отец, – запротестовал юноша, – я хотел видеть лишь ту, чей прелестный, дивный голос очаровал меня, и с той минуты, как я увидел ее, я твердо решил, что мое сердце никогда не будет принадлежать другой.

– Гром и молния, мне следовало бы разгневаться, но, слава Богу, все обстоит как нельзя лучше! – улыбаясь сказал король. – Итак, ты намерен завоевать свое счастье и жениться, не подумав даже о своем долге? Разве ты знаешь, как зовут твою красавицу?

– Мария… и она прекрасна и чиста, как королева небес!

– Потому-то ты и думаешь сделать ее королевой своих небес и вовсе не спрашиваешь о том, чего требуют наши высшие политические соображения? Как же будет, если мы уже присмотрели для тебя невесту?..

– Отец, я клянусь…

– Не клянись! – остановил его король. – Сделанного не поправишь. Твоя красавица уже давно помолвлена и только через несколько месяцев впервые увидит своего суженого. Ты женишься на королеве шотландской, ни на ком более.

Франциск хотел было протестовать, но его ожидало странное зрелище. Король остановил свой взор не на нем, а на Марии. Бледная, трепещущая вначале, она вдруг ярко зарделась и с громким радостным криком бросилась в объятия короля Генриха II.

– Ну, что, – улыбнулся король, обращаясь к сыну, – согласен ты или нет?

Так счастливой случайности было угодно заставить полюбить друг друга детей, которых без согласия с их стороны уже обручила политика. Счастливому дофину были открыты глаза. Но в то же время в нескольких шагах отсюда в тени деревьев стоял Боскозель Кастеляр; он нервно сжимал кулаки и впивался ими в грудь, словно желая вырвать из нее бушующее сердце. Эту самую девушку с белой розой в локонах он подслушал с монастырской стены и поклялся посвятить ей свою жизнь. Сегодня он последовал за дофином, увлекаемый сладостной надеждой услышать голос прелестной певицы, увидеть ее глаза и иметь возможность шепнуть ей несколько слов любви. Неожиданное открытие, что он и дофин любят одну и ту же, поразило его. Но удар не убил в Боскозеле надежды; напротив, он, словно ударом ножа, пробудил в нем мужество. Если та, которую любил дофин, рождена не для трона, то он мог лишь обесчестить ее, и Кастеляр мог оградить ее от бесчестия. Дофину придется отказаться от нее, в противном случае он, Боскозель, увидит в нем не принца, а только соперника. Увидев, что дофин коснулся Марии, пылкий Кастеляр схватился за шпагу. Но в этот момент появился король, и он восторжествовал…

Но что это? Неужели Франциск обманул его? Неужели то была его невеста и он искал ее, как искатель приключений? Король терпит ее объятия!

Бледный Кастеляр пожирал взором картину этого счастья, разбивавшего его надежды. Мария любила дофина!..

«Нет, нет! – снова запротестовал в нем внутренний голос, когда он услышал ее имя. – Она только видела его на портрете и теперь узнала его. Она лишь думает, что любит его, так как ее уже предназначили для него. Это – не истинная любовь, не сердечное влечение!»

Но ведь она – королева! Теперь он, Кастеляр, бедный маркиз, не может предложить ей свою защиту и свою руку. Теперь этикет, подобно аргусу, сторожит ее, а когда мирты украсят ее волосы, друг ее мужа будет иметь возможность видеть ее и добиваться ее благосклонности. Ведь короли по большей части дурные мужья. У них так много посторонних забот, да и строгий этикет всегда является тяжелым балластом в королевском браке.

«Как счастлив был бы я с этим ребенком! – мечтал Кастеляр. – Мария слишком добра, слишком беззаботна и весела для трона! Она будет скучать в строгих придворных рамках, этикет убьет в ней ее резвость, похитит невинную улыбку с ее детских уст. Она станет вздыхать, и он пресытится ею… как Генрих пресытился Екатериной, а Франциск – красавицей Клавдией. Уделом Марии будет носить корону, в то время как ее муж будет пировать со своими метрессами!»

Так размышлял Кастеляр, и ревность создала для его любящего сердца ужасную картину, так как пример, данный королем Генрихом II своему сыну, был возмутителен; Кастеляр невольно подумал о том, что когда-нибудь и Франциск может поступить подобно Генриху, который в присутствии своей жены носил на публичном турнире цвета своей фаворитки.

«О, тогда я убью его!» – подумал Кастеляр.

В эту минуту счастливая парочка приблизилась к нему, и дофин с сияющим от радости лицом воскликнул:

– Боскозель, смотри, вот моя дорогая невеста… Мария, вот мой лучший друг, храбрый и верный товарищ… Но где же ваша красавица? Или вас постигла неудача, бедняга? Покажите мне ее! Я буду вашим сватом у нее.

– У меня нет счастья, – ответил Кастеляр. – То был лишь сон, и он миновал.

– Вы играете в молчанку и пренебрегаете моей помощью? Он горд, Мария, он хочет добыть себе невесту таким же путем, как и я, – прибавил дофин, обращаясь к Марии.

– В таком случае тебе не следует быть любопытным! – заметила Мария и взглянула в серьезное, бледное лицо Кастеляра, как будто желая вдохнуть в него мужество.

Но она встретила его пламенный взор и, краснея, в смущении потупилась – она отгадала…

После того дня Кастеляр редко видел Марию Стюарт, но каждый раз, когда они встречались, их взоры многое говорили друг другу. Мария с участием смотрела на него и в своей сердечной доброте невольно уделяла ему приветливую улыбку; он же, терзаемый сомнениями, мучимый ревностью и пылающий страстью, лелеял ее образ в своем сердце и всеми фибрами души оберегал его.

На маскараде в Лувре Кастеляр в первый раз осмелился приблизиться к Марии Стюарт и просить ее выслушать его. Он хотел слышать от нее самой, что она счастлива. Только это могло придать ему мужество отречься от нее. Если же она несчастлива, то он хотел слышать это «нет», и тогда… О, что он сделал бы тогда! Одна мысль о том сводила его с ума и заставляла бушевать его кровь.

Мы видели, как святая невинность Марии одержала победу над ним и как она преодолела в нем его мрачную страсть. Но это не ускользнуло от зоркой подозрительности Екатерины Медичи, видевшей Кастеляра насквозь. Что же, она желала облагодетельствовать Кастеляра или погубить его? Маркиз достаточно знал придворную жизнь, чтобы ожидать всего от королевы-матери, но лишь не защиты интересов истинного счастья ее невестки. Воспользовавшись беспечностью Марии, обманули шотландскую депутацию; никто даже не скрывал, что брак принесет политические плоды, вовсе не желательные для шотландцев. Кастеляру было известно и то, что Екатерина изо всех сил старалась удержать сына в зависимости от себя и только потому согласилась на брак с родственницей Гизов, что они были смертельными врагами Монморанси. Монморанси помогали герцогине Валентинуа и пользовались влиянием на короля, но Генрих был почти влюблен в свою красавицу падчерицу. Это тем более заставило Екатерину стараться поставить Марию Стюарт в зависимость от нее. Разве она могла успешнее достичь этого иначе, чем предоставив ей обожателя или держа ее под угрозой разрушить ее супружеское счастье лишением доверия мужа? Интрига была в полном ходу, и потому Кастеляр готов был убить соглядатая его свидания с Марией Стюарт, перед тем как нашел в нем друга…

II

Когда Дадли наконец снова достиг парка, он прежде всего постарался отыскать Марию Стюарт. Ему во что бы то ни стало необходимо было предупредить ее и в то же время найти в ней могучую помощницу против Екатерины Медичи.

Несмотря на то что она шла под руку с дофином, Дадли подошел к ней и сказал:

– Прекрасная маска, не видела ли ты черного рыцаря?

Мария слегка вздрогнула. Дофин хотел оттолкнуть назойливого немца, но последний приподнял маску и сказал:

– Простите, ваше высочество, но под маскарадной шуткой часто скрываются серьезные вещи. Черный рыцарь разыскивает графиню Монтгомери и опасается, что ее ожидает несчастье. Я только что видел его с ее высочеством вашей супругой и сделал вывод, что он просил ее помощи. Я могу лишь сказать, что этот черный рыцарь был не кто иной, как граф Монтгомери, и что ее величество королева-мать осведомлена об исчезнувшей.

– Прежде всего, сэр Дадли, я не понимаю, кто исчез? Мария, тебе известно что-либо об этом?

– Я тоже ничего не понимаю, – пробормотала Мария.

– В таком случае прошу простить, – с глубоким поклоном произнес Дадли, – следовательно, черный рыцарь ошибся в маске; он отыскивал королеву, и я устроил недурную путаницу, сказав королеве, что рыцарь уже выпросил у супруги дофина милость для своей сестры.

– Что же, королева справлялась о рыцаре? – шепнула Мария.

– Да, и я сказал, что эту маску, вероятно, избрал для себя граф Монтгомери.

Теперь Мария угадала намерение Дадли обмануть Екатерину, и она улыбаясь сказала:

– Заверьте его, что Мария Стюарт заступится за его сестру, если графиня Монтгомери только нуждается в этом.

Она приветливо кивнула Дадли, и он, обрадованный тем, что ему удалось провести Екатерину Медичи, пробрался в галерею. Там он сбросил маску и вместо нее надел домино, в котором надеялся инкогнито пройти во внутренний двор Лувра, где предполагал встретить Сэррея и Монтгомери.

Он пришел туда как раз вовремя. Несмотря на увещания со стороны Уолтера и Сэррея, Монтгомери только что решил открыто спросить у сенешаля относительно своей сестры. После того как Дадли рассказал им все вышеописанное, ни Сэррей, ни Монтгомери уже не сомневались, что Клара находится в казематах Лувра.

– Сейчас же туда! – воскликнул Монтгомери. – Помогите мне лишь отыскать дорогу и затем оставьте меня одного; я заставлю тюремщика показать мне каземат Клары.

– Мы не оставим вас, – возразил Сэррей. – Четверо все же лучше одного, и там, где нужно вырвать жертву тирании или раскрыть преступление, я ни за что не отступлю.

– И я тоже, – поддержал его Уолтер.

– Пусть будет что будет, я доведу до конца борьбу, – воскликнул Дадли. – Но советую подождать Филли, этот повеса сродни нечистому и при свете солнца отыщет дорогу в ад.

– Время летит… я не могу ждать, – возразил Монтгомери. – Простите, если я предпочту отказаться от благородно предложенной вами помощи, чем стану медлить хотя еще одну минуту… Позор моей сестры горит в моем сердце.

С этими словами он бросился к маленькой двери, и все трое последовали за ним, хотя Сэррей и настаивал на том, что необходимо выждать возвращения Филли. Однако, едва они открыли дверь и вступили в коридор, как навстречу им скользнула чья-то фигура, почти не производившая никакого шума на ходу, как будто у нее были крылья.

– Это Филли! – шепнул Сэррей, по пятам следовавший за Монтгомери.

– Да, это я! – едва слышно произнес мальчик. – Оставайтесь здесь и остерегайтесь малейшего шума… Недалеко королева Екатерина.

– Где она? Где?

– Она спускается по винтовой лестнице. Сперва я следовал за нею, но потом обогнал ее, чтобы предупредить вас. Оставайтесь здесь, я уведомлю вас.

– Я пойду за тобой, смелый юноша! – шепнул Монтгомери, но Сэррей и Уолтер удержали его.

Паж быстро удалился.

III

Король Генрих II как-то увидел в Сен-Жерменском монастыре Клару Монтгомери, и шпионы Екатерины сообщили ей, что эта красивая девушка произвела на него очень сильное впечатление. Екатерина тотчас же решила воспользоваться Кларой, чтобы отдалить мужа от герцогини Валентинуа и таким окольным путем снова приобрести влияние на него. Екатерина не впервые замышляла такие планы, но ни один из них еще не сулил такого блестящего успеха, как этот. Клара тотчас же была зачислена в фрейлины, и король стал чаще появляться в ее покоях; Екатерина же, со своей стороны, приложила все усилия к тому, чтобы дать Генриху возможность удовлетворить свою страсть. К тому же и Клара восторженно бредила королем, и не оставалось ничего более, как способствовать продлению страсти короля. План Екатерины был рассчитан на характер ее мужа. Она намеревалась потушить в нем жажду, чтобы затем новым жгучим напитком снова пробудить в нем ее и тогда уже диктовать свои условия его проснувшейся страсти.

Все шло согласно ее желаниям. Новая фрейлина сказалась больной, и ей отвели комнату в нижнем этаже Лувра. Старые статс-дамы знали, что это значит; узнала об этом и одна из завистливых подруг Клары, Мария Сейтон, а через нее узнал и брат Клары, Габриель Монтгомери.

Между тем Клара приняла у себя короля. Неожиданность сделала свое, слабое сопротивление добродетели было побеждено распаленной страстью, и Генрих восторжествовал. Он осушил горячими поцелуями стыдливые слезы и тысячью уверений, утешений и ложных клятв успокоил робкое сердце Клары. Последняя успокоилась. Она не так трепетала перед позором, как перед своим братом. Но Генрих обещал на следующий же день отыскать ей супруга, который даст ей свое имя и свободу. При дворах такие ширмы всегда налицо.

Таким образом, Клара вполне успокоилась и утопала в своих грезах. Она была тщеславна и жаждала наслаждений, король же освободил ее из монастыря и теперь обещал создать ей блестящее положение… Чего же больше? Генрих любил ее, а если и разлюбит, то у нее будет послушный супруг, продавшийся за положение при дворе. Будущее казалось Кларе чудным раем.

Был уже светлый день, а Клара еще спала. Еще бы!.. Она всю ночь провела с королем. Но вот кто-то тронул ее за руку, и она открыла глаза. Перед ней стояла королева Екатерина.

– Клара, мне известно все, – сурово произнесла королева. – Ваша болезнь – пустое притворство. Король любит вас, он был у вас.

– Ваше величество…

– Да не прерывайте же меня… Вы прикинетесь раскаивающейся и запрете перед ним дверь. Он будет писать вам; вы же напишете в ответ, что не хотите ни с кем делиться сердцем возлюбленного, и потребуйте изгнания Дианы Пуатье. Если вы будете упорны, король согласится на все. Я буду диктовать вам ответы.

– Ваше величество, вы приписываете мне власть, которой я не только не обладаю, но и не пытаюсь обладать, – возразила Клара, приподымаясь с постели.

– Ах, вы не хотите? – с улыбкой произнесла королева, и ее взор заметал искры.

– Нет, ваше величество… Но король так добр ко мне! Только он один может спасти меня от позора, и вдруг я стану предписывать ему условия!.. Я не нуждаюсь в них…

– Речь вовсе не идет о вашем желании или нежелании, я предлагаю лишь на выбор: или повиноваться мне, или испытать на себе последствия моего гнева.

– Ваше величество, король защитит меня от кого бы то ни было.

Клара произнесла это с легкой насмешкой; она знала, что Екатерина не пользуется властью, и ее жестокий, повелительный тон раздражал девушку и вызывал в ней упорство.

– В таком случае мне придется просить! – улыбнулась королева. – Одевайтесь и пойдемте ко мне в западный флигель Лувра, вот через ту галерею. Я дам вам доказательство того, как вы можете полагаться на обещания Генриха. Вам следует послушать, что он говорит мне, когда думает, что вы далеко, и тогда мы будем продолжать наш разговор.

Королева произнесла это таким убедительным тоном, что в нем звучало почти сострадание, и Клара почувствовала некоторый страх за себя. Тут же она вспомнила о своей обязанности повиноваться королеве, а потому быстро оделась и последовала за Екатериной.

Королева повела ее по многочисленным переходам и коридорам, тянувшимся вдоль луврских стен, затем спустилась по лестнице и, нажав потайную пружину, открыла дверь в небольшую комнату.

Последняя была расположена как раз напротив той, в которой жила Клара и отделялась от нее только внутренним двором. Королева остановилась посреди комнаты.

– Садитесь! – приказала она, жестом руки указывая Кларе на кресло, стоявшее в нескольких шагах от нее.

Клара повиновалась. Но, едва она опустилась в кресло, железные тиски, представлявшие собою его локотники, обхватили ее руки и ноги и крепко сжали их; королева Екатерина подошла к стене и потянула железное кольцо, вделанное в стену за камином. Тотчас же в полу открылось отверстие, и кресло провалилось в люк.

Все это было делом одного момента. Страшный крик Клары затих, отверстие в полу снова закрылось, и Екатерина с торжествующей улыбкой дернула сонетку.

Появился паж.

– Беги к страже, – приказала королева, – графиня Монтгомери, переодевшись в мужское платье, выскочила в окно и убежала. Во что бы то ни стало нужно настигнуть ее, но держать все это в тайне; только в том случае, если не найдут ее, нужно доложить об этом королю. Скажи, что ты видел, как графиня выскочила из окна, и только слишком поздно узнал ее.

Мальчик молча поклонился – он уже не раз получал такие приказания.

Екатерина открыла потайную дверь и небольшим коридором прошла к винтовой лестнице, случайно обнаруженной Сэрреем. Королева спустилась по ней и вошла в подвал, железные двери которого были открыты настежь. Она закрыла их за собою и уверенным шагом пошла по темному подвалу; затем, нажав потайную пружину, она открыла вторую дверь и вошла в следующее помещение, значительно большее, чем предыдущее. Здесь уже было зажжено множество свечей; по-видимому, здесь ожидали королеву.

У входных дверей стояли три женщины с четками и под густыми черными вуалями; в глубине подвала виднелось распятие, на стенах висели орудия пытки, покрытые следами крови. В потолок подвала упиралась толстая колонна, к которой были прикреплены цепи и поручни.

Духовник Екатерины ввел Клару в комнату, склонился перед королевой и сказал:

– Прежде чем выслушать исповедь этой несчастной, я налагаю на нее первую степень епитимьи, так как ее душа закоснела и она осмелилась предложить мне деньги за то, что я освобожу ее.

– Помолитесь за нее, святой отец, – ответила Екатерина, – после того как она выполнит епитимью и ее душа очистится слезами, я пришлю вам ключи от ее каземата.

Духовник оставил подвал.

«В своей исповедальне, – пишет про него биограф, – он должен был добиваться того, что не в состоянии была сделать Екатерина в своих парадных комнатах. Религия предоставила коварной монархине средство проводить свои желания и вымещать свой гнев. Кто из ее фрейлин не подчинялся беспрекословно ее воле или, подчиняясь ей, все же вызывал ее неудовольствие, те могли быть уверены, что никогда не оставят исповедальни, не выслушав горьких упреков исповедника или не получив унизительной епитимьи».

Три дамы под черными вуалями были любимицами Екатерины и служили для исполнения ее желаний; это были графиня Сейрди и мадемуазель Фиень и дю Руе. Они сорвали с Клары платье и, не обращая внимания на ее мольбы, приковали ее цепями к столбу; дю Руе взмахнула бичом и в своей фанатической ярости, наверно, искромсала бы спину бедной девушки, если бы графиня Сейрди не крикнула ей, что не должно быть ни малейшего следа от бича. Наказание окончилось. На бедняжку надели простую власяницу, дали ей четки и отвели ее в каземат, где она нашла лишь кучу соломы.

Екатерина Медичи, хладнокровно наблюдавшая за наказанием, кивком головы приказала дамам удалиться. Клара бросилась ей в ноги и стала молить о сожалении.

– Клара, – сказала королева несчастной, – здесь ты будешь нести покаяние за то, что прегрешила из плотской похоти. Я могу избавить тебя от этого наказания, если ты будешь послушна мне. Король поверит, что ты убежала; только я могу открыть твое местонахождение, когда буду убеждена, что навсегда сломлено твое упрямство. Если ничего не убедит меня в этом, тебя перевезут отсюда в монастырь, и там в таком же, как этот, каземате ты окончишь свое существование. Итак, подумай, на что ты решишься.

Клара со слезами стала клясться, что подчинится ее каждому желанию, если только будет освобождена из этого каземата. Но королева, отрицательно покачав головой, сказала:

– Епитимья, наложенная святым отцом, должна быть выполнена. Ты рассчитывала на любовь Генриха. Отлично, зови его на помощь, но, если он не придет, кайся в том, что оскорбила меня, и подумай о том, что я найду и погублю тебя даже в объятиях Генриха, если ты не будешь беспрекословно повиноваться мне.

С этими словами Екатерина опустила железную решетку, замкнула ее и удалилась, не обращая внимания на страшные крики несчастной и на ее вопли и плач.

Закрыв наружную дверь, королева в сопровождении своих дам поднялась по лестнице, и никто из видевших ее в этот вечер не мог бы заподозрить, что в кармане этой веселой женщины находятся ключи от темницы, в казематах которой изнывают и проклинают ее несчастные жертвы… Но призрак испугал ее. Генрих сумел ее успокоить. Для придворных же дам не было ничего необычного в том, что одна из них исчезала на время и возвращалась бледной и истомленной. Двор сожалел, что Клара больна, но кто мог угадать, что именно произошло? Кто посмел бы искать Клару, кто посмел бы произнести ее имя?

Екатерина не трепетала, она была лишь взбешена тем, что призрак напугал ее. Не суеверный страх овладел ею, а мучительное сознание того, что кто-то проследил ее замыслы и насмехается над нею.

«Как далеко проник он в тайну? – думала она. – Неужели он может открыть темницу?»

Она сжала в кармане ключ и поспешно направилась к подвалам. Ей хотелось скорее увидеть, заперты ли двери и томится ли Клара в своем каземате…

Королева бежала по коридорам и слышала хихиканье призрака. Она снова услышала его, когда открыла дверь каземата и нашла Клару на ее соломенном ложе. Она прикрыла первую дверь, но ужас объял ее, так как вблизи нее снова раздалось хихиканье, насмешливое, вызывающее, грозное…

Екатерина бросилась обратно. Впервые она испытывала настоящий страх. В этот момент потух ее фонарь и дверь перед самым ее носом захлопнулась. Она была в плену…. Снова раздалось хихиканье. Пот выступил на лбу Екатерины. Она тронула дверь и увидела, что та не заперта. Королева одним духом взбежала по лестнице, но хихиканье преследовало ее; Екатерина спешила по освещенным залам и все же слышала его у себя за спиной.

– Это игра расстроенного воображения, у меня лихорадка! – успокоила самое себя королева, легла на диван и, позвонив, приказала позвать врача.

Ее мозг, казалось, пылал и перед глазами ходили огненные круги.

На следующее утро по всему дворцу пронеслась ужасная весть: Клару Монтгомери нашли мертвой в ее постели и возле ее трупа – клочок пергамента, на котором было написано следующее: «Я покончила с собою, так как меня бичевали и бросили в темницу за то, что я не хотела служить похоти короля!»

Это – уже не была игра воображения, это была хитро обдуманная месть. Король под страхом смертной казни запретил распространять эту весть; он приказал говорить, что Клара умерла от разрыва сердца.

Граф Монтгомери приехал во дворец и просил выдать ему тело его сестры. Ему было отказано в этом, так как королева взяла на себя хлопоты по ее погребению. За похоронной процессией шли пэры Франции. Король хотел пожать руку Монтгомери, но тот сделал вид, что не заметил этого, и Генрих опустил руку и потупил свой взор. Ни слова гнева не сорвалось с его губ.

Мария Стюарт бросила цветы на гроб бедной Клары и со слезами на глазах шепнула графу:

– Пощадите короля! Не он убил ее.

Монтгомери преклонил колено и поцеловал ее руку; Мария почувствовала, что снова приобрела себе друга. Екатерина тоже обратилась к нему и сказала:

– Граф Монтгомери, вы настаивали на том, чтобы видеть труп. Я чую здесь яд, но яд, для меня неизвестный. Спросите-ка у своего друга Дадли или у его пажа, нечестивого шотландца; пожалуй, они слышали у себя на родине о том, что человека поражает удар, когда он понюхает фиалку.

– Ваше величество, если вы не знаете этого яда, то его и нет здесь налицо, – возразил Монтгомери, – должно быть, тело моей сестры было изнурено ударами бича, холодом, страхом и прочими муками; все это действует как яд.

– Вы так думаете? – с иронической улыбкой произнесла королева. – Меня весьма интересует это сравнение, и я расспрошу вас еще об этом.

Монтгомери поклонился и сказал:

– Где будет угодно вам, ваше величество, только не над опускными дверями Лувра. Впрочем, что это я болтаю, – продолжал он, видя, как Екатерина закусила губы, – вместо того чтобы благодарить вас за то, что ваши строгие меры избавили мою сестру от позора стать графиней Альбеф.

Альбеф был именно тот кавалер, которого король избрал в женихи Клары.

Глава 17. Перемены

I

Свадебные торжества не прекратили дипломатических интриг, но только на время прервали их. Миру улыбались солнечные лучи, а между тем уже собиралась буря, и те, кто мог прозреть далекое будущее, вместо того чтобы завидовать красавице супруге дофина, молились за нее.

Генрих II, не довольствуясь тем, что женитьбой своего сына на Марии Стюарт укреплял связь Франции с Шотландией, хотел еще унаследовать престол в этом королевстве в том случае, если Мария умрет бездетной. Таким образом он думал предупредить вступление на престол леди Гамильтон и приковать к Франции страну, которая ни за что не хотела сплотиться с Англией. 4 апреля 1558 года, за две недели перед тем, как Мария Стюарт приняла условия, поставленные ей шотландскими депутатами от имени шотландского парламента, она подписала в Фонтенбло два тайных акта, весьма важных и опасных. Первый из них просто-напросто дарил Шотландию Франции; второй был написан на случай неисполнения первого и содержал в себе передачу французским королям наследных прав Марии Стюарт на английский и ирландский престолы. Она подписала тайный протест против торжественных обещаний, данных в присутствии шотландских депутатов, и объявляла их ничтожными.

Шотландские депутаты вовсе и не подозревали, что произошел подобный подлог. Они возвратились в Эдинбург, и парламент дал согласие на получение дофином шотландской короны, приобретаемой им через брак с Марией Стюарт; с того же дня все государственные акты Шотландии должны были быть подписываемы как Марией Стюарт, так равно и дофином. Мать Марии Стюарт, Мария Лотарингская, получила протекторат над Шотландией под условием, что она снова введет там католичество, и это условие Гизов, равно как влияние Франции, заранее настраивало гордое шотландское дворянство против королевы.

В Париже могли добиться всего от Марии Стюарт – для этого достаточно было призвать на помощь религию. Учение католической церкви глубоко запало в нежную душу Марии, бредившей миром чудес и идеалов, внушенных ей бесчисленными легендами и сказаниями святых отцов и мучеников. Во Франции постарались снабдить эту девушку всем тем, что могло создать в ней восстановительницу католической церкви в Шотландии.

После первого же свидания с дофином Франции молодая королева если и не избавилась совсем от монастырских привычек, то все же стала ближе к придворным кружкам, к общественной жизни. Мария была необыкновенно разносторонне образована; но при всем том у нее были такой ребячески наивный образ мыслей, такая кипучая жизнерадостность, такое остроумие, коловшее, но не причинявшее боли, что она быстро освоилась с пестрой придворной жизнью и очаровывала всех и каждого, кто был с нею. Вот эта легкомысленная доброта, с которой Мария рассматривала мир сквозь розовое стекло поэтической мечтательности, и привычка придавать всему романтический вид и были причиной всех несчастий этой красивейшей из женщин, носивших когда-либо корону.

Для того чтобы царствовать в Шотландии, нужны были холодный и ясный кругозор, знание духа Реформации, твердых основ торговли и обладание мощным кулаком. Марии же были знакомы лишь монастырь, Платон, оды Ронсара и блестящий рыцарский мир.

Дофин Франциск и Мария находились под постоянным наблюдением Гизов и Екатерины Медичи. Они жили точно в специально созданном для них раю, до которого доносился лишь аромат и которого касался лишь блеск придворного мира, но от внешней гнили этого мира они оставались совершенно в стороне. Вот эта-то детская идиллия была как раз опаснее всего для будущего их обоих, но в ней заключался строго обдуманный план как Екатерины Медичи, так и Гизов. Последние заранее предвидели, что их господство над Францией и Шотландией будет тем более обеспечено, чем больше Франциск и Мария будут пребывать в своем идиллическом любовном блаженстве.

Но на этом еще не заканчивались их честолюбивые планы. Смерть короля Карла возвела на испанский престол Филиппа, супруга Марии Английской, и Филипп покинул свою стареющую жену, всю отдавшуюся любовным утехам и пьянству и наконец умершую благодаря своей привязанности к спиртным напиткам. Едва эта весть достигла Франции, как там задумали глупость подстрекнуть Марию Стюарт, согласно своим наследственным правам, провозгласить себя английской королевой и соединить таким образом у себя на голове чертополох Шотландии, английский дрок и французские лилии, опираясь при этом на то, что Елизавета, дочь обезглавленной Анны Болейн, была незаконной дочерью короля Генриха VIII, а она, Мария Стюарт, как племянница последнего, являлась законной наследницей английской короны.

Так легкомысленно была возбуждена вражда, которая впоследствии стоила жизни Марии.

Какова же была та монархиня, возбудить неприязнь которой к Марии Стюарт нисколько не задумались при французском дворе и которая с той минуты стала ее соперницей, как королева и женщина? Будучи женщиной с надменным умом, властным характером, чрезвычайной гордостью, огромной энергией, коварством и своенравием, Елизавета долгое время была принуждена отрекаться от своих чувств и убеждений из страха перед сестрой, которая изгнала бы ее из Англии, если бы ее не защитил Филипп II Испанский. Находясь под постоянными подозрениями и надзором, Елизавета жила вдали от двора и привыкла к вечной фальши, соединявшейся в ней с ее надменной и необузданно-страстной натурой.

Венецианский посол Джованни Мичеле сообщил о двадцатитрехлетней Елизавете следующее:

«Елизавета своею внешностью не менее замечательна, чем умом, хотя ее лицо и менее привлекательно, чем красиво. У нее высокая и прекрасно развитая фигура. Цвет ее волос впадает в оливковый. У нее красивые глаза. Но лучше всего в ней ее великолепные руки, которые она охотно выставляет напоказ. Ее умственные способности достойны удивления; это видно уже из одного того, с каким самообладанием она умеет держаться среди всех подозрений, взводимых на нее, и опасностей, окружающих ее. Она горда и надменна. Несмотря на свое происхождение от обезглавленной матери, она уважает себя нисколько не менее, чем ее сестра-королева; она считает себя обладающею столь же законными правами, как и последняя».

Вот какова была королева, чью вражду возбудила к себе Мария Стюарт, последовав советам Гизов и приняв герб Англии.

II

Казалось, Екатерина оставила мысль отомстить Монтгомери за шутку, сыгранную им с помощью его друзей. К тому же предстоял новый брак, укреплявший могущество Гизов: вдовый король испанский Филипп II просил руки дочери Екатерины, Елизаветы Валуа.

Какое дело было Екатерине, что она жертвовала своим ребенком ради выгодного союза с Испанией! Какое дело ей было до того, что Елизавета уже ранее была помолвлена с испанским инфантом дон Карлосом, сыном Филиппа II! Там, где дело касалось создания новой опоры католицизма, Екатерина не задавалась вопросом, не разобьет ли она сердца девочки.

Прибыл герцог Инфантадо, чтобы принять невесту. Красавица Елизавета имела грустный вид. Ей много рассказывали о строгости и суровости короля Филиппа II, о его человеконенавистничестве и ледяной холодности и о пылком темпераменте его сына, с которым помолвили ее. Шли блестящие приготовления к торжественному празднованию помолвки, но казалось, что печальное предчувствие охватило сердца всех, кто собирался на устроенный по случаю этого торжества турнир, где рыцарям предстояло преломить копья в честь дам своего сердца. Для зрителей были возведены особые трибуны, и еще никогда обитые пурпуром скамьи не служили для более гордого и прекрасного цветника дам, чем в тот день, когда в качестве рыцарей вступили в борьбу могучие партии Гизов и Монморанси.

Король появился в цветах Дианы Пуатье. Черный с серебром шарф означал, что Генрих и в оковах любви носит цвета повелительницы своего сердца. Гневный румянец залил лицо Екатерины, когда сиявшая бриллиантами фаворитка с торжествующей улыбкой послала воздушный поцелуй королю. Монарха окружили Монморанси, приверженцы Дианы и рыцари, считавшие своим священным долгом сражаться в честь своей дамы со всяким, кто осмелится задеть ее. Цвета старого Клавдия Гиза были ярко-красные, на короле Намюрском были желтые и черные цвета, Франциск Ошаль был в светло-голубом, Дадли и Сэррей появились в цветах Марии Стюарт. Проезжая в сопровождении Филли мимо Екатерины Медичи, Дадли довольно высокомерно поклонился ей; королева бросила в ответ сердитый и насмешливый взгляд. Боскозель Кастеляр был не только в цветах Марии Стюарт, но и имел на щите шотландский чертополох. За иностранцами следовал рыцарь в черном вооружении с опущенным забралом. На нем не было никаких боевых отличий. Все время первых состязаний, заключавшихся в пронизывании цветочных венков, он держался в стороне.

Король и его товарищи устояли против всех нападений, одному лишь Кастеляру удалось добыть венок в честь Марии Стюарт, и губы Екатерины уже сложились в саркастическую улыбку, когда на вызовы глашатая вдруг откликнулся черный рыцарь.

Рыцарь сообщил через своего герольда, что готов сразиться со всеми, кроме короля. Началось сражение на тупых копьях, и так как победа здесь зависела от ловкости и силы рыцаря, то она могла считаться важнее и выше, чем победа в состязании с венками. Страсти уже разгорелись, и после того как рыцарь выбил из седла целый ряд противников одного за другим, сам король вызвал его на бой.

Черный рыцарь настаивал на своем отказе биться с королем, и, когда король нетерпеливо потребовал объяснить ему причину, рыцарь поднял забрало и показал свое лицо.

– Монтгомери! – пробормотал король. В этот миг его взор упал на Диану, и он увидел на ее лице насмешливую улыбку: ведь если бы он не победил Габриеля, последний вышел бы с первым призом из состязаний. – Я приказываю вам сразиться со мною! – крикнул он. – Или вас, как труса, с позором выгонят с арены!

– Ваше величество, – хладнокровно возразил Монтгомери, – я робею не перед человеком, а перед королевской короной.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся король. – Это только отговорка; я сумею защитить корону; вы боитесь меня!

– Вы слышите, король приказывает! – мрачно крикнул Монтгомери и опустил забрало.

– Не деритесь с ним! – шепнул королю герцог Феррера.

Диана послала к Генриху своего пажа с той же просьбой – странное беспокойство короля озаботило и ее, – но уже было слишком поздно.

Оба противника опустили копья и с такой силой налетели друг на друга, что копья обоих разбились в щепы. Густое облако пыли скрыло их от глаз зрителей, и вдруг из него раздался страшный крик.

Осколок копья Монтгомери пробил железную чешую на шлеме короля и через глаз проник в мозжечок Генриха.

– Король умирает! – раздался крик ужаса.

Судьи подскакали к Генриху, но никто из них не посмел коснуться короля, и последний собственноручно вырвал осколок из глаза.

Кровь брызнула фонтаном из открытой раны.

– Не обвиняйте Монтгомери, – простонал король, – ведь он не виноват… я сам принудил его к бою.

Монтгомери оставил арену, не выразив ни словом сожаления, не выказав сочувствия. Слепая судьба отомстила его рукой за смерть Клары. Он был неповинен в смерти короля.

– Арестуйте графа вместе с его друзьями, лордами Дадли и Сэрреем, и пажом, – приказала Екатерина, после того как короля унесли.

Кровью Генриха была смочена фата Елизаветы – мрачное «аминь». Принцессу отвезли в Гваделаяру, где ее принял Филипп II.

Дон Карлос с восторгом и болью смотрел на нее. Это была красавица невеста, вырванная у него его собственным же отцом. С этого дня он впал в меланхолию. Дикая страсть и дикая ненависть терзали его грудь. Но как дон Карлос с болезненной страстью углубился в созерцание своей мачехи, так последняя с юным любопытством взирала на своего господина и повелителя. Она не спускала взора с человека, которому предстояло стать всем для нее, и это так бросалось в глаза, что Филипп в конце концов спросил, что она рассматривает в нем, не его ли седые волосы.

Цветущая жертва была отправлена в Эскуриал на увядание. Жгли еретиков, чтобы придать больше пышности свадебным торжествам. Филипп прилагал все усилия к тому, чтобы позолотить жалкий жребий проданного сердца. Тридцать женщин прислуживали Елизавете за столом. Ее превратили в золотую куклу с умирающим сердцем.

Дон Карлос намеревался бежать, но король удержал его; бездеятельность, на которую он был осужден, и преступная любовь, которую он не мог побороть, свели его с ума.

Филипп отобрал у него оружие и приказал обходиться с ним, как с арестованным. Тщетно со слезами молила за него Елизавета; Филипп холодно отвечал, что ради благосостояния церкви и государства он жертвует своей собственной плотью и кровью. Дон Карлос сделал попытку удавиться алмазом, но неудачно. Он подвергал себя холодному сквозному ветру, наполнял свою постель льдом, разливал по комнате воду и целыми часами почти голый с босыми ногами бродил по холодным каменным плитам. Но и все это не действовало. Дон Карлос хотел уморить себя голодом и в продолжение одиннадцати дней не принимал пищи. Когда и это не помогло, и ему стали силой вводить пищу, он объелся, чтобы умереть от этого. Наконец смерть пришла и освободила его от земных страданий.

Никто, кроме Елизаветы Валуа, его мачехи, не оплакивал его. Через три месяца и она была трупом. Она умерла с разбитым сердцем, убитая ледяной холодностью Филиппа, замогильным дыханием Эскуриала и запахом тления жертв инквизиции.

III

Возвратимся теперь во Францию.

Мария Стюарт оплакивала теперь короля, которого любила как родного отца, и так как до сих пор она была так же покорна, как и дофин, то Екатерина Медичи думала без всяких церемоний захватить в свои руки бразды правления. Диана Валентинуа была удалена, и королева приказала начать процесс против арестованного графа Монтгомери; но уже при этом она вдруг встретила сопротивление, которого ожидала менее всего. Герцоги Гизы, до сих пор искавшие поддержки у Екатерины против Монморанси, ясно увидели, что Монморанси близки к падению, и решили оставить партию Екатерины, отлично зная, что королева, раз захватив в свои руки бразды правления, уже никогда не выпустит их. Когда Уолтер Брай сообщил герцогу, что арестовали его друзей, Гиз отправился к королеве Марии Стюарт и указал ей на то, что предприняла Екатерина.

Мария Стюарт вспомнила об услугах, оказанных ей Дадли и Сэрреем, равно как и обещания, которые она дала Монтгомери, и по ее просьбе Франциск II (так звали ее супруга по вступлении на престол) отдал приказ освободить арестованных.

Это был первый королевский приказ, отданный Франциском, и он противоречил повелению Екатерины. Королева-мать (так звали Екатерину) не хотела верить своим ушам, что мальчик Франциск, ее сын, осмелился на такое противоречие, Екатерина с гневным видом и без доклада направилась в покои короля. Она появилась там как раз в то время, когда герцог Гиз сообщал королевской чете, что королева-мать отобрала у офицера лейб-гвардии приказ об освобождении арестованных Дадли и Сэррея.

Мария Стюарт сидела на диване возле своего супруга и ласково гладила его руку; герцог откинулся в кресле. Но этот момент был решающим для политики Франциска II, для всего его царствования.

– Королева Екатерина намерена захватить в свои руки правление, – сказал герцог, – она начинает мелочами, но если уступить ей, то мало-помалу она заберет себе всю власть.

– Ведь ты не допустишь этого, Франциск? – ласково шепнула Мария. – Дядя Гиз прав – твоя мать все еще считает нас детьми.

В этот момент вошла Екатерина и с иронической улыбкой заметила:

– А здесь, кажется, происходит государственное совещание? Я помешала?

– Нет, мама, – ответил Франциск, – но я спрашиваю дядю Гиза о том, как следует поступить умному королю в том случае, если кто-нибудь оскорбит его корону и в то же время занимает слишком высокое положение для того, чтобы король мог привлечь его к ответственности.

– Какой же совет дал тебе герцог Гиз? – спросила Екатерина.

– Я посоветовал его величеству предоставить вам наказание государственного изменника.

– О ком идет речь? – спросила Екатерина, будучи сильно поражена последней фразой герцога Гиза.

– О том, кто мешает исполнению королевского приказания.

– А-а-а! Теперь я понимаю! – воскликнула Екатерина, краснея от гнева. – Герцог называет государственной изменой то, что я удерживаю короля от непростительной глупости?

– Ваше величество, – воскликнула Мария Стюарт, – вы говорите с королем! Если он хочет делать глупости, то он имеет право на это, и во всяком случае, лучше допускать глупости, чем несправедливости.

– Вы слишком молоды для того, чтобы выражать свои мнения, – строго заметила Екатерина. – Разумеется, за подобными любовными дурачествами нельзя совещаться о серьезных делах.

– Милый Франциск, скажи же ей, что мы уже покончили с обсуждением этого, – шепнула Мария Стюарт.

– Да, конечно, – пробормотал Франциск, ободряемый взглядами Гиза, – мы уже покончили с этим, так как я отдал приказ освободить арестованных.

– А я протестую! – воскликнула Екатерина. – Я не потерплю, чтобы убийца моего мужа остался безнаказанным, если сын не мстит за смерть отца под влиянием хорошенькой рожицы, интересующейся юным рыцарем.

– Интересующейся, да не так сильно, как некоторые стареющие дамы тщетно стараются возбудить интерес к себе, – возразила Мария Стюарт.

Во взоре, которым Екатерина ответила на эту шпильку, блеснула смертельная ненависть; но Мария Стюарт рассмеялась, так как Франциск сказал матери:

– Вы хотите мстить не за отца, а за себя. Ведь отец приказал не преследовать Монтгомери.

– Он приказал так под влиянием последней минуты. Так как я отдала приказ арестовать Монтгомери и его друзей, то для меня будет оскорблением, если они не предстанут перед судом, и мне придется освободить от моих советов и дружбы правительство, которое начинает с того, что выставляет меня в смешном свете.

– В таком случае мы обойдемся без этих советов, – шепнула Мария Стюарт.

– Да, мы обойдемся без них, – повторил ее слова Франциск.

– Тогда мне нечего говорить и остается лишь просить Бога о том, чтобы вам не пришлось раскаяться в своих словах, – грозно крикнула Екатерина, и в ее глазах блеснул недобрый огонек.

С этими словами она оставила королевские покои, с бешеной яростью в сердце и с проклятием на устах.

Арестованные были освобождены, и Мария Стюарт радостно принимала их выражения благодарности, а в это самое время королева-мать писала герцогу Бурбону-Конде, что она поддержит восстание, целью которого будет падение Гизов, и этим самым возбудила борьбу, закончившуюся лишь кровавой Варфоломеевской ночью.

Глава 18. Сирена

I

К многочисленным средствам, которыми пользовалась Екатерина, чтобы приобрести влияние, принадлежала также и вечно действенная чувственная любовь. Она окружила себя цветником дам, научившихся у нее всем тайнам кокетства и представлявших собою истинный союз, целью которого было увлекать пылких придворных кавалеров и взамен дарованных им чувственных наслаждений получать от них содействие интересам королевы-матери или, по крайней мере, выманивать вверяемые им тайны. Утонченные оргии этого круга дам действительно привлекали в их союз множество сластолюбцев-мужчин.

У Дадли еще до его ареста начались нежные отношения с одной из дам этого союза; но он, конечно, вовсе и не подозревал, что красавица герцогиня Фаншон Анжели (так звали ее) обладает очень растяжимой совестью по отношению к дозволенным радостям любви. Красивые глаза герцогини совершенно очаровали Дадли, но она отлично умела держать в рамках дерзкую смелость своего страстного обожателя, так что сладостная цель его томлений казалась то уже совсем близкой, то снова далекой, в зависимости от того, каким хотелось видеть его ее кокетливому настроению: печальным ли, или веселым. Фаншон играла Дадли, и, в то время как он воображал, что она лишь борется с стыдливой добродетелью, она покоилась в объятиях какого-нибудь из многочисленных своих поклонников и смеялась над красавцем англичанином, занимающимся платоническим обожанием. Чем пламеннее становилась страсть Дадли, тем больше прелести находила герцогиня в том, что заставляла томиться его.

Екатерина потребовала, чтобы Дадли разъяснил события той ночи, когда была убита Клара; но прелестной герцогине все еще не удавалось приподнять покров над этой тайной, так как Дадли, несмотря на ее просьбы и угрозы возненавидеть его, тотчас же обрывал разговор, как только он касался этой темы.

Арест Дадли также не привел Екатерину ни к чему, так как еще не успели допросить его, как уже был получен приказ об освобождении; таким образом, оставалось лишь снова предоставить Фаншон добиться желанных результатов.

Дадли, оставив Бастилию и едва успев пожать руки своим друзьям, немедленно отправился в особняк герцогини. Его не приняли, но он тут же получил записку, в которой герцогиня приглашала его в тот же вечер, к десяти часам, в один маленький домик Сен-Жерменского предместья, где обещала встретить его. В той же записке были точно описаны и приметы домика.

Это обещало наконец томительно долго ожидаемое счастье! Дадли подумал, что, может быть, его заключение и страх за его жизнь тронули сердце Фаншон, и, упиваясь надеждой, уже видел себя в роскошном будуаре наедине с герцогиней; шампанское пенилось в бокалах, и его руки обнимали пылкую красавицу.

Сэррей и Брай видели, что он счастлив; но так как он сам ничего не говорил, то они не утруждали его расспросами.

Только Филли, казалось, сильно беспокоилась, и это так бросалось в глаза, что Сэррей заподозрил факт существования опасности, который был известен Филли, но о котором замалчивал его друг Дадли.

С того дня, как Сэррей угадал пол Филли, он избегал оставаться наедине с пажом, и это было тем легче для него, что Филли стремилась к тому же. Поэтому Сэррей был крайне поражен, когда дверь его комнаты вдруг отворилась и на пороге показался паж, робкий и смущенный.

Лицо пажа пылало, и хотя горб и безобразил его, и в его смуглом лице не было ничего привлекательного, все же Сэррею казалось, что при приближении к нему этого странного существа кровь в его жилах текла быстрее. Робкая застенчивость придавала особую очаровательность Филли; Сэррей не видел фигуры, не видел цвета лица, он видел лишь глаза, и его охватывали неописуемое страстное чувство и жажда обнять это существо.

– Что тебе, Филли? – спросил Сэррей, подавляя в себе свои чувства. – Ты сегодня весь день неспокойна и словно чего-то боишься. Разве нам грозит опасность?

– Да, грозит, но не нам всем, а только сэру Дадли, милорд! – ответил паж. – Ради бога, не давайте ему сегодня выходить одному. Ему назначили свидание.

– Что же, ты в союзе с дьяволом или шпионишь за нами? – недовольно спросил Сэррей. – Разве ты не знаешь, что Дадли никогда не простит тебе, если узнает, что ты стараешься проникнуть в его тайны?

– Пусть он возненавидит меня, милорд, путь побьет, если ему будет угодно; я охотно стерплю и то и другое, если он позволит предостеречь себя. Ведь дама, которую он любит, обманывает его.

– Откуда ты знаешь, что она обманывает его? Да и что тревожного в этом?

– Милорд, сэр будет больно уязвлен, когда узнает, что дама, которую он любит, насмехается над ним в объятиях других. Неужели ваш друг так мало значит для вас, что вы не хотите помешать ему выставить себя на посмешище?

– Филли, – возразил Сэррей, – если бы мой слуга рассуждал таким образом, я приказал бы ему молчать; если так говорит женщина, я говорю, что она ревнует; если же ты, Филли, принимаешь такой тон, какого я никогда не слышал от тебя, то здесь кроется что-нибудь более серьезное и важное, чем то, на что ты указываешь. Итак, говори, чего ты боишься? Забота о том, что Дадли обманут, не может заставить тебя так трепетать за него; тебе известно нечто большее.

– Милорд, – прошептала Филли, – эта дама – наперсница королевы Екатерины.

– Что же, разве это портит ее красоту?

– Она замужем. Ее муж может убить сэра Дадли…

– Филли, – перебил пажа Сэррей, – и у Дадли есть шпага, и он, пожалуй, вызовет к барьеру незваного защитника, вместо того чтобы взять его с собою для личной защиты. Будь ты юношей, ты поняла бы, что слишком неловко под предлогом дружбы быть опекуном мужчины.

– Тогда я последую за ним! – воскликнула Филли таким тоном, который сразу выдал, какой тайной борьбы стоило ей это решение, и этот тон был столь необычен, что глаза Сэррея словно сразу прояснели.

– Филли, – серьезно произнес он, – для тебя ясно, какие могут быть результаты этого? Паж, против воли своего господина следующий за ним, вызывает только гнев последнего, даже если следует за своим господином лишь побуждаемый желанием защитить его… Если же ревность заставила его делать это, если у него недостало силы воли скрыть в себе эту ревность…

– Довольно! – болезненно вскрикнула Филли и закрыла лицо руками. – О, не говорите о том, о чем я не смею и думать. Это будет жестокой насмешкой. Неужели я не могу без краски стыда трепетать за его безопасность?

– Милая Филли, – улыбнулся Сэррей, – если бы он знал тебя, как знаю я… он, пожалуй, охотнее остался бы с тобою… Сказать ему?..

– Ради бога… милорд… я лучше брошусь в воду… И вы можете так насмехаться над моей жалкой участью…

– Я вовсе не смеюсь, – перебил ее Сэррей и как бы случайно положил руку на шею девушки-пажа.

Он впервые дотронулся таким образом до нее, но Филли не обратила внимания на это; боль и стыд одолели ее; она не заметила и того, что его рука тихо соскользнула с шеи и слегка надавила на горб; она не видела и того, каким ярким светом загорелся его взор, когда он почувствовал, что ее горб фальшивый, так как его прикосновение не длилось более секунды. Он отдернул руку, словно прикоснулся к раскаленному железу, и никогда, пожалуй, он не переносил более тяжелой борьбы, чем в этот миг, поборов в себе жгучее желание. С трогательной любовью и участием он смотрел на Филли.

Она любила! Как должна была страдать она, когда Дадли говорил о красивых женщинах и в то же время не удостаивал и взглядом ее!.. А может быть, она была прекраснее, чем те, и во всяком случае, достойнее его любви. Теперь было вполне понятно ее самоотвержение; любовь придала ей исполинские силы и безумно смелую храбрость, ревность снабдила ее глазами аргуса, когда Екатерина заманивала его; любовь спасла его и их всех, так как без вмешательства Филли они попались бы Екатерине в подвалах и пали бы ее жертвой.

Сэррей не долго колебался. Здесь речь шла не о том, чтобы оказать услугу Дадли, а о том, чтобы спасти Филли. Гордый Уорвик мог только измучить несчастное создание, если бы когда-нибудь угадал биение ее сердца. Сэррей решил убить ее любовь, даже если бы это разбило ее сердце.

– Филли, – сказал он, – ты любишь Дадли. Не отрекайся от этого и не смотри так на меня! Я очень далек от того, чтобы смеяться над тобою, и предпочел бы утешить тебя. Но ты не знаешь Дадли; его обманчивая, блестящая внешность ослепила тебя. У Дадли лишь одна страсть, которой он всегда верен, – это тщеславие, и в его любви им руководит скорее последнее, чем его сердце. Последуй сегодня за ним, и ты убедишься в этом; я вовсе не желаю унижать его в твоих глазах, но хочу показать его таким, каков он есть. Понаблюдай за ним и ты увидишь, что он не раз даст тебе повод к ревности, так как я держу пари, что женщина, перед которой он сегодня преклонялся, завтра, после того как его тщеславие восторжествует, будет для него уже безразлична. Дадли верен в дружбе, но ветрен в любви. Вырви его из сердца, если это и разобьет его. Я сам попрошу Дадли взять тебя сегодня с собой. Это доставит тебе тяжелые, горькие минуты. Но с Божьей помощью освободит тебя от большого горя.

Филли схватила руку Сэррея и, прежде чем он успел помешать ей, поцеловала ее.

– Я знаю, что вы не желаете мне зла, и, откровенно говоря, была бы счастлива последовать вашему совету, – со слезами проговорила она, – но как можно приказать сердцу иначе мыслить и чувствовать, чем оно мыслит и чувствует? Не думайте, что то, что мучает меня, – ревность… Чем же была моя жизнь, как не самоотречением? Что я… чем я могу быть для него?.. Я не могу быть ни железным панцирем, оберегающим его грудь, ни верным псом, защищающим его! Но мне приятно томиться вблизи него, видеть его, бодрствовать над ним, так что он этого и не замечает, и доставлять ему радость и создавать уют в жизни… Я… да, я сама отвела бы его, если бы могла, в будуар герцогини, хотя бы он затем, улыбаясь, сказал мне: «Филли, тебе я должен быть благодарен за этот счастливый час». Но сегодня у меня дурное предчувствие, и оно не обманывает меня. Ведь я всегда возле него, все мои помыслы заняты им; им я дышу и угадываю каждое его движение, а потому меня не обманет пустое подозрение; ведь он – моя душа, бодрствующая над ним, а душа прозревает и вне пределов земного. Предостерегите его, помешайте ему! Заклинаю вас, помогите и, если он рассердится на вас, взвалите вину на меня!..

Сэррей был почти до слез растроган этим поэтическим бредом благородного создания, которое, не рассчитывая даже на улыбку счастья, испытывало блаженство в самоотречении своей любви.

– Хорошо, – воскликнул он, – мы тайно последуем за Дадли; но я пойду защитить тебя, а не его. Пусть любовное безумие не заставит тебя сделать более того, что заслуживает Роберт. Ты знаешь адрес?

– Я знаю его, но дама назначила ему свидание не в том доме, где она живет.

– Откуда ты знаешь это?

– Оставив тот особняк, где ему передали записку, он направился в Сен-Жерменское предместье, стал внимательно рассматривать его дома и только один из них избегал своим взглядом.

– Странное ты дитя! И в этом только и заключаются твои доказательства?

– В чертах Дадли я читаю как в открытой книге, – убежденно ответила Филли. – Я чувствую, он сегодня вечером отправится в Сен-Жерменское предместье, в дом номер восемьдесят восемь по улице Жерар.

– Ты провожала его сегодня утром?

– Нет, я следовала за ним издали.

– И при этом все же заметила выражение его лица?

– Да, милорд, я замечала лучше, чем если бы он смотрел мне в глаза.

При этих словах Филли слегка покраснела.

– Филли, – послышалось со двора, – Филли! Куда запропастился этот окаянный мальчишка?

Филли вздрогнула при этом окрике и поспешно выбежала. То был голос Дадли, который собирался выбранить ее за то, что его каска недостаточно ярко блестела. Это оскорбило Сэррея; в этот момент он готов был бы вызвать друга на дуэль самым хладнокровным образом, и исключительно для того, чтобы заставить его поцеловать изящную ручку Филли.

Как не похожа была эта девушка на ту, которую он когда-то любил! Последняя тень образа Марии Сейтон стушевалась в его сердце. В последнее время она избегала его, а он – ее. По настоянию Марии Джорджа Сейтона унесли на носилках из гостиницы еще в тот день, когда окончились свадебные торжества дофина, и с тех пор о нем ничего не было слышно. Быть может, Мария скрыла от него имя его противника, или, быть может, гордый шотландец стыдился поблагодарить англичанина, которого в хвастливом высокомерии обещал убить.

Насколько благороднее, великодушнее была бедная Филли! Но кто она? Почему старуха Хью поручила ребенка именно Уолтеру? В этом крылось что-нибудь, заставившее вверить ребенка беглецам. Неужели она не подумала о том, что дитя подрастет, что не всегда возможно будет скрыть ее пол, да, наконец, защитить Филли от самой себя?

А что, если Уолтер догадается о ее поле? Разве он не заподозрит двойного обмана? Разве он не подумает, что от него скрыли правду относительно Кэт или даже что ему подбросили незаконного ребенка Бэкли?

Или, быть может, Уолтер – отец Филли?

Над этим Сэррей не задумывался; ему было все равно, благородного ли происхождения Филли, или простое дитя природы; но его заботила ее судьба, и в этом смысле он желал бы, чтобы отец Филли был знатного происхождения и она нашла бы надежного покровителя в тот день, когда Уолтер узнает правду и оттолкнет ее. Он, Сэррей, не мог усыновить ее, а Дадли не замедлил бы сделать ее своей любовницей. Уолтер был единственный человек, который мог бы быть покровителем Филли. Между тем Сэррей сознавал, что никакими словами в мире нельзя было бы понудить к этому Брая, если бы у него явилось хотя малейшее подозрение, что Филли – дитя Екатерины Блоуер.

II

Между тем Дадли отправился на свое свидание с Фаншон.

Домик стоял в саду, скрытый деревьями. Днем ставни были закрыты; лишь к вечеру помещение проветривалось и отапливалось; затем являлись слуги с корзинами, наполненными всевозможными яствами, дорогими винами и серебряной сервировкой. Передние были застланы коврами, комнаты освещены, портьеры плотно закрыты. Старая женщина суетилась, приводя в порядок маленький, укромный храм Венеры. В камине весело трещал огонь; благоухание распространялось в воздухе; на стенах, обитых великолепными обоями, висели соблазнительные картины, на которых были изображены купающиеся нимфы, влюбленные пастушки. В серебряных канделябрах горели благовонные свечи; на столе перед диваном в хрустальных графинах искрилось вино; всевозможные сладости манили полакомиться в этом уютном уголке.

В соседней комнате с зеркальными стенами стояла кровать с шелковыми подушками и тяжелыми камчатными занавесами; красный фонарь освещал комнату таинственным магическим светом.

Третья комната представляла собою помещение для купанья, устроенное со всею роскошью и комфортом, какие только может создать фантазия. Из этой комнаты был выход в сад, обнесенный высокой изгородью и представлявший собою сплошную беседку из цветов и благоухающих кустарников, в которую никто не мог заглянуть, кроме луны.

Вторая половина домика и верхний этаж были устроены в таком же роде, с тою разницею, что во втором этаже был танцевальный зал с мягкими креслами по стенам для зрителей. На этот раз зал не был освещен, но натоплен, как и весь этаж.

Подъехала карета, послышались торопливые шаги у входа, а затем по лестнице; за нею подъехала вторая, третья. Вскоре комнаты верхнего этажа наполнились посетителями; но то были не влюбленные парочки, уединяющиеся по комнатам; то было общество, состоящее из двух дам и двенадцати мужчин.

Дамы шептались между собою.

– Я полагаюсь, Фаншон, на твою ловкость, – сказала Екатерина Медичи, – в случае нужды ты позвонишь; но я надеюсь, что тебе удастся выведать то, что нам нужно знать, и тогда я прощу ему и предоставлю этого дурака в твое полное распоряжение, пока ты не насытишься им и сама не попросишь, чтобы я взыскала с него старый долг.

– Этого никогда не будет, в случае если я одержу победу, – улыбнулась Фаншон, – победить же я могу лишь в том случае, если он действительно любит меня.

Екатерина пожала плечами и отошла к кавалерам, которые были все вооружены и держали в руках маски, снятые при входе в комнату.

Фаншон спустилась в будуар нижнего этажа и приказала старухе проводить к ней господина, который придет позже, а его спутников не впускать в дом.

Дадли не заставил себя долго ждать. Он прибыл в предместье еще ранее условленного часа, и не успели пробить часы, как он постучался в маленькие ворота.

Старуха открыла ему и тотчас же заперла за ним двери.

– Тише, – сказала она, – там, наверху, все спят.

Дадли не обратил внимания на ее слова; сгорая от нетерпения, он с бьющимся сердцем отворил дверь, ведшую в будуар.

Фаншон сбросила плащ и растянулась на диване в сладострастной позе. На ней было светло-голубое шелковое платье, закрывавшее затылок и плечи; только спереди был четырехугольный вырез, дававший возможность видеть сквозь белый газ умопомрачительную красоту ее груди. Белокурые локоны обвивали ее чудную голову; темные глаза выражали томное желание и кокетливый задор. На белых руках были золотые браслеты, а на пальцах сверкали бриллианты; маленькая ножка в розовом шелковом чулке играла белой атласной туфлей. Вся эта картина представляла собою сочетание соблазнительной красоты и пламенного вожделения.

Графиня улыбнулась Дадли, когда он бросился к ее ногам и заключил в свои пламенные объятия; ее глаза блеснули торжествующе, душа уже наслаждалась обещанной наградой. Екатерина обещала подарить ей любовь Дадли и дала слово отказаться от мести, в которой поклялась ему. Как дрожала Фаншон за своего возлюбленного, когда королева приказала арестовать его; как она молила ее и плакала и как глубоко уязвила Екатерина ее сердце, иронически заметив:

– Мне кажется, Фаншон, ты воображаешь, что влюблена?

Это замечание имело потрясающее влияние! Действительно, разве может зародиться чувство чистой любви у женщины, которая участвовала в оргиях Екатерины и утопала в диком сладострастии! Могла ли Фаншон надеяться, что Дадли неизвестно, как многие пользовались ее благосклонностью, не коснувшись ее сердца? Ведь первым условием для членов этого союза было убить голос своего сердца, для того чтобы расточать свою благосклонность, как требовала того Екатерина. Как мучительно стыдно стало Фаншон, когда на очаге поруганных чувств вдруг воспылало священное пламя чистой любви, и как боялась она, чтобы чье-нибудь завистливое, насмешливое слово не разъяснило Дадли, как дешево стоит любовь, которой он домогается!

Но тут же Фаншон вспомнила, что королева обещала ей Дадли при том условии, если она выманит у него тайну и выдаст ее. Она решила смело приступить к делу, будучи уверена в том, что Дадли, любя ее, не станет скрывать свою тайну и вряд ли устоит, если ему в награду обещана будет ее любовь.

– Роберт, – прошептала Фаншон, – я дрожала за тебя. Екатерина ненавидит тебя, и ее месть непримирима. Чем ты так раздражил ее против себя?

– Как ты хороша! – улыбнулся Дадли и поцеловал нежную ручку.

– Ответь мне, Роберт. Я не могу быть спокойна, пока не узнаю, что ты вне опасности. Расскажи, что произошло между тобой и королевой; быть может, я найду средство укротить ее гнев.

– Не заботься о том, что там, далеко, не омрачай теперешнего блаженного момента! Как я могу говорить о других, когда вижу тебя? Как могу я говорить об опасностях, когда забываю все только перед одной опасностью сойти с ума от счастья и блаженства?

– Ты думаешь только о себе и не замечаешь моего беспокойства, – в негодовании воскликнула Фаншон. – Ты легкомысленно шутишь, в то время как для тебя, быть может, готовятся яд и кинжал. Если ты не можешь или не хочешь успокоить меня, то я принуждена покинуть тебя и пригласить к себе одного из твоих друзей; я целую тебя, вся дрожа от страха, а это – мучительная пытка!

– Фаншон, ты преувеличиваешь. Королева сердита на меня за то, что я воспрепятствовал одной ее интриге, вот и все.

– Этого достаточно, чтобы навлечь на себя смертный приговор. В чем дело? Расскажи мне!

– Это – тайна!

– Как? Тайна? – воскликнула красавица. – Ты говоришь это так, как будто я не должна знать это! Разве женщина, вверяющая тебе свою честь, чужая для тебя?

– Милая Фаншон, эта тайна касается не меня, а других, – нетерпеливо возразил Дадли. – Неужели ты назначила мне это свидание для того, чтобы говорить о Екатерине или чтобы удовлетворить свое любопытство? Драгоценное время летит.

– Ты прав, – улыбнулась Фаншон и бросилась в его объятия, – время уходит. Целуй меня, Роберт, и будем веселы и беззаботны.

Она обвила молодого человека своими мягкими руками и привлекла его к пылающей груди; но, как только почувствовала, что его досада прошла и он пылает страстью, она внезапно откинулась и воскликнула:

– Нет, нет, я не хочу осушать кубок счастья до дна; желать приятнее, чем быть удовлетворенной! Я упиваюсь жаром твоих пылающих глаз! Оставь меня, Роберт, и приходи завтра!

– Оставить тебя? Если бы мне грозила даже смерть за лишний час промедления, так и то я наслаждался бы этим часом, каждой минутой, пока не пробьет мой час. Оставить тебя, Фаншон? Да ведь я изнемогаю, я сгораю!

– Как ты хорош, какое блаженство для женщины любоваться возлюбленным в такой момент! Ты мечтаешь о своем божестве, все фибры твоей души стремятся ко мне, твое желание безумно, лихорадочно, и одно мое слово могло бы дать тебе верх блаженства.

– О, говори, скажи это слово! Улыбнись своими лучезарными глазами.

– Нет, Роберт, я экономна в расходовании счастья. Пока ты стремишься к обладанию, пламя страсти горит все сильнее и сильнее и я утопаю в блаженстве моего торжества; но, когда я буду побеждена, пламя утихнет, почти погаснет и я стану ничтожеством, нищей. Мне придется дрожать, чтобы тебя не похитили у меня; я буду несчастна и одинока, буду вымаливать твою улыбку, как нищий молит о подаянии. Нет, Роберт, исканье, стремленье, желанье – вот это божественное сладострастие любви. Неужели мне поступить, как тот глупец, что зарезал курицу, несшую ему золотые яйца?

– Ты хочешь свести меня с ума? Неужели мне нужно бежать, проклинать и ненавидеть тебя за то, что ты издеваешься над моей страстью, которую ты сама разожгла?

– Так беги! – улыбнулась красавица и кокетливо ударила Дадли по щеке. – Ты вернешься ко мне снова. Ненавидь меня! Это лучше равнодушия!

– Ты – воплощенный дьявол!

– Я только осторожна, как и ты. Я храню тайну, которая приковывает тебя, как ты хранишь свою тайну. Если бы ты вполне доверял мне, если бы я видела, что ты действительно любишь меня, я сказала бы: «Будь моим, а я буду твоею!» Но теперь я хочу иметь оружие против измены, награду за мое доверие.

– Ах, вот что! – усмехнулся Дадли и выпустил ее из своих объятий. – Ты хочешь свою любовь продать ценою моего бесчестия? Если бы у меня и было доверие, то теперь я утратил бы его.

– Тем лучше, – кокетливо засмеялась Фаншон, – тем легче будет тебе повиноваться мне. Садись напротив меня и будем ужинать. Попробуем возненавидеть друг друга; соблазнительная игра – перейти от любви к ненависти, от желания к воздержанию; посмотрим, чья возьмет.

– Фаншон, ты надеешься победить? Но, клянусь Богом, эта игра опасна; если я заставлю смириться желания, если я увижу, что любовь дается мне в награду за бесчестную измену, то возможно, что кровь во мне остынет и любовь заменится презрением.

– Презрение? За то, что я за свою честь потребовала твою, за то, что я потребовала бы наибольшей жертвы за наивысшее проявление любви? Это эгоизм, а не любовь. Разве я требую твоей тайны для того, чтобы предать тебя? Если ты так думаешь, то я должна считать, что ты домогаешься моей благосклонности лишь для минутного наслаждения, чтобы потом забыть меня. Нет, кому я отдаюсь, тот должен принадлежать мне душой и телом.

– Ты – очаровательный глупыш, Фаншон! Моя тайна не может иметь для тебя никакого значения.

– Я знаю и даже полагаю, что это довольно неинтересная тайна; но так как ты упорен, то я настаиваю.

– Фаншон, твой каприз портит наш чудный вечер.

– По твоей вине! А я все же торжествую, – усмехнулась она. – Посмотрим, выдержишь ли ты.

– Я уйду и подожду часок, пока у тебя явится менее суровое настроение.

– Ты, значит, трусишь? Ты не надеешься отстоять свою тайну? Не многого, значит, стоит то, в чем ты отказываешь мне, это только упрямство с твоей стороны! Хорошо! Но клянусь, что не пожелаю больше видеть тебя, если ты теперь обратишься в бегство.

– А если я останусь?

– Тогда будем бороться, пока не победит кто-либо из нас, – задорно сказала красавица. – Я ставлю тебе условие, а твое дело поколебать мою решимость.

– Согласен! Я одержу победу или отчаюсь в том, что ты когда-либо любила меня!

– Глупец! Разве ты не знаешь, что женщина находит наслаждение в том, чтобы раздражать мужчину?

При этом Фаншон бросилась на шею Дадли и покрыла его поцелуями, затем оттолкнула его от себя, наполнила золотой кубок пурпурно-красным вином, пригубила опьяняющий сок лозы и передала Дадли. После этого она бросилась на оттоманку и улыбаясь следила за тем, как он пил огненную влагу и взором пожирал ее.

– Я пылаю, – шептала она, – я пылаю!

Дадли метнулся к этой сирене, но она ловко ускользнула из его рук и скрылась в спальню.

– Остынь, – крикнула она, закрывая дверь на ключ, – освежись фруктами и вином, а я вернусь, отдохнув часок.

– Пощади! – молил он. – Я изнываю!

– В таком случае уступи и сознайся!

– Ты нарушила договор тем, что убежала от меня.

Она отодвинула задвижку и шепнула:

– Я хотела пощадить тебя. Тут моя спальня, и в ней я хотела помечтать о счастье. Взгляни, какой магический свет! Посмотри на свое изображение в зеркале, мой пылкий Адонис! А тот, кто здесь утопал в блаженстве, может потом освежиться в душистой купальне. Древние греки умели наслаждаться жизнью и научили нас этому. Они натирали свое тело благовонными маслами и венками украшали свои кудри. Из купальни они выходили на воздух в теплую ночь, когда соловей поет под цветущим жасминным кустом. Посмотри на эту беседку, – прошептала Фаншон, увлекая Дадли в садик, – здесь можно предаваться блаженству; темная листва окружает белые плечи влюбленных там, на подушках; нежный ветерок обвевает горячие щеки, а пылкие сердца мечтают о вечной любви.

Дадли был отуманен страстью; его мозг пылал, пульс бился как в лихорадке. Он бросился к ее ногам и прошептал:

– Фаншон, ты победила. Возьми мою честь, мою жизнь, но услышь меня!.. Ты – дьявол-искуситель!

– Ты откроешься мне? – улыбнулась красавица и привлекла его к себе на софу. – Ложись у моих ног, голову положи ко мне на колени и рассказывай, а я буду целовать тебя, придам тебе мужества и за каждое твое слово отплачу блаженством любви.

– И кинжалом Екатерины! – прошептал чей-то едва слышный голос.

Влюбленные испуганно вздрогнули.

– Что это такое? – воскликнула Фаншон, вся побледнев, а Дадли схватил свой кинжал (шпагу он оставил в будуаре).

– Это говорит совесть Уорвиков! – прошептал голос. – Фаншон Сент-Анжели, ты хочешь обмануть, но ты сама обманута. Кинжал убийцы поджидает изменника, если его выдадут. Не доверяйся итальянке, Фаншон! Ты – не более как любовница, которая должна оклеветать Дадли. Если ты любишь его, ты должна воспрепятствовать измене.

Никого не было видно, а все же голос раздавался так ясно, что должен был быть поблизости. Однако возглас Фаншон донесся во второй этаж, и там тихо открылось окно.

Фаншон заметила это.

– Молчи! – прошептала она, хватая Дадли за руку, затем громко рассмеялась и сказала принужденно-весело: – Вернемся в будуар, здесь слишком прохладно для пылкой любви.

Дадли почувствовал, как ее рука похолодела и сильно дрожит.

Когда они вошли в будуар, Фаншон упала на оттоманку; она была бледна, как мертвец, и ее глаза остановились, как у безумной.

– А что, если Екатерина обманула меня? – пробормотала она, вся дрожа и как бы в ужасе отыскивая того, кто предупреждал ее.

– Ах, вот что? – заскрежетал Дадли, и его рука судорожно сжалась. – Ты – орудие в руках Екатерины? Я почти догадывался об этом. Но, черт возьми, ты слишком хороша, чтобы я оставил тебя; пусть даже смерть грозит мне, но я хочу испить кубок наслаждения!

Он забаррикадировал дверь, обнажил шпагу и вместе с кинжалом положил ее на стол, затем схватил и с силой привлек на диван Фаншон, находившуюся в полуобмороке.

Затем он внезапно прошептал:

– Целуй меня, раньше чем вздумаешь отправить к праотцам!

– Беги, Роберт! – произнесла красавица. – Клянусь Богом, что я хотела спасти тебя, потому что люблю тебя больше жизни!

– И даже больше золота Екатерины? Ты, белокурый дьявол с ангельской улыбкой, молись за свою душу, потому что ты умрешь раньше, чем успеешь изменить. Но теперь пусть за дверью меня подстерегают все палачи Екатерины, ты все же должна обнять меня!

Глава 19. Заговор в амбуазе

I

Часом раньше того события, как только Дадли вышел из своей квартиры и отправился на свидание, Сэррей тоже хотел уйти вслед за ним под каким-то предлогом, но Уолтер остановил его, схватив за руку, и спросил:

– С каких пор я утратил ваше доверие, милорд?

Сэррей взглянул на него с удивлением, но был принужден потупиться под проницательным взором Уолтера.

– Уверяю вас, – ответил он, – у меня нет никаких тайн.

– Тайна есть, но не между вами и Дадли, а между вами и нашим пажом. Поведение мальчика очень странно. Он дичится и избегает меня. Вы с ним шушукаетесь. Если я стал лишним или стою кому-нибудь поперек дороги, то…

– Уолтер, за такое подозрение вы заслужили, чтобы я вовсе не отвечал вам. Но я хочу пристыдить вас. Дадли назначено свидание, а Филли сильно обеспокоен; у него дурные предчувствия; своими опасениями он заразил и меня. У этого мальчика какая-то сверхъестественная острота чувств, принимаемая другими за дьявольское искусство. И вот это беспокойство, а быть может, и простое любопытство, которого я стыжусь, побуждают меня следовать за Дадли. Вы видите, что я стараюсь проникнуть в тайну третьего лица.

– Ах, значит, Дадли для меня третье лицо, посторонний!

– Брай, ваша подозрительность становится обидной.

– Я имею на то основание, – продолжал шотландец, пристально глядя на Сэррея. – Вы полагаете, что я настолько слеп, что и не догадываюсь, что именно вы скрываете от меня? Хотите, чтобы я назвал вам истинную причину вашего беспокойства?

Сэррей покраснел и смутился.

– Какая же причина? – пробормотал он.

– Это – ревность. Филли любит Дадли.

– Вы знаете? – воскликнул Сэррей, пораженный. – Вы знаете, что Филли…

– Неужели вы полагаете, что мое зрение иначе устроено, чем ваше, или что я более, чем вы, равнодушен к судьбе вверенного мне ребенка?

– Во всяком случае, вы ошибаетесь, думая, что я мучусь ревностью, – заметил Сэррей, несколько придя в себя от изумления. – Я озабочен, взволнован, но не ревную.

Уолтер, покачав головой, сказал:

– Сэррей, я думаю, что вы сами ошибаетесь. Безобразная внешность этого пажа достаточно уравновешивается его внутренними достоинствами, глубокой преданностью и сильной привязанностью к нам. Именно потому, что Филли безобразна и уродлива, опасность тем более велика, так как, считая себя застрахованным от любви, вы объясняете свое чувство лишь как участие и сострадание. Любовь, которой не замечают, не считают возможной, обыкновенно пускает наиболее глубокие корни, и мне становится страшно за эту бедную девушку при мысли о том, что она узнает, что такой человек, как вы, может любить ее, а Дадли, который не стоит вашей подметки, презирает ее. Однако поспешим за ними. Я забочусь о Филли, а не об этом тщеславном фате. Возьмите меня с собой! Как видите, ваша тайна давно разгадана мною.

Можно себе представить удивление Сэррея, когда он убедился, что его опасения оправдались, что Уолтер догадался о том, кто Филли, и что он даже видел больше, чем мог подозревать он сам.

Уолтер полагал, что он полюбил Филли, и допускал это даже при условии, что она действительно урод!

В человеке есть одна странная черта: когда другие откроют ему глаза, он может сразу поверить в то, что считал невозможным. Завеса самообмана поднимается, он заглядывает в собственную душу глазами третьего лица и делает выводы самые неожиданные для себя, видит ясно то, чего раньше не замечал. Кто любил когда-нибудь, тот поймет это чувство.

Пока Сэррей и Брай отправлялись в Сен-Жерменское предместье, Филли побежала вперед и достигла домика раньше Дадли, который, как было упомянуто, поджидал поблизости наступления условленного часа свидания. Филли уже с утра осмотрела место и решила, что должно было существовать два входа; в садовой стене не было подъезда, следовательно, он должен был быть на другой стороне сада, выходя на другую – параллельную ей – улицу.

Филли помчалась через ближайший переулок и нашла то, что искала. Ворота были заперты, но в этом месте можно было легче перебраться через стену, во-первых, потому, что на воротах были поперечные балки, а во-вторых, потому, что место здесь было пустынное и не представлялось вероятия встретить кого-нибудь в такой поздний час.

Филли вскарабкалась на стену, спрыгнула с нее и очутилась у изгороди, окружавшей садик. Она заметила свет, проникавший сквозь жалюзи в окнах верхнего этажа, и это навело ее на подозрение, так как она слышала, как старуха сказала Дадли, что наверху спят и нужно держаться потише.

Филли пробралась в дом, а затем вверх по лестнице. Ярко освещенный коридор, ковры и роскошь указывали, что здесь находится какое-то общество, которое явилось, быть может, с целью кутежа, а быть может, находится в связи со свиданием в нижнем этаже.

В коридоре было слишком светло и негде было укрыться; но Филли еще раньше заметила, что над первым этажом был выступ в стене, по которому шли всевозможные орнаменты. Она открыла коридорное окно, выпрыгнула из него и стала пробираться по чрезвычайно узкому выступу от окна к окну, прислушиваясь, пока наконец не услышала голоса.

Спорили достаточно громко, и первые слова, которые услышала Филли, сразу приковали ее внимание.

– Какая польза нам в том, если с помощью гугенотов мы нападем на королевский дворец и свергнем Гиза? – послышался мужской голос. – Ведь вместо Гиза власть захватят Конде и старик король Наваррский. Откуда возьмем мы сил, чтобы избавиться от этих союзников? Король прибегнет тогда к защите гугенотов, и наше дело будет проиграно.

– Нужно сделать так, чтобы Конде не успел использовать свою победу, – возразил голос Екатерины Медичи. – Они – не более как орудие, которым мы пользуемся, и, как только успех будет достигнут, можно уничтожить орудие.

– Ваше величество, тогда король окажется в их руках и станет их орудием.

– Тогда король будет нашим пленником.

– Все же он – король, и ему нетрудно будет тогда разгадать, кто истинный виновник замысла.

– Пусть догадывается, лишь бы он был лишен возможности продолжать свои безумства. У меня есть еще сыновья, которые могут заменить его.

– Вы хотите принудить короля к отречению?

– Отречься или умереть! Для меня он – не более как неудачный сын, который тяжело оскорбил меня и своими глупостями привел страну к гибели. Он не захотел мстить за смерть своего отца, он – игрушка в руках Гиза, пусть же он теперь посмотрит, кто спасет его: убийцы его отца или Гиз.

– Говорят, что Монтгомери находится в лагере Конде?

– Ведь я говорила, что он бунтовщик, но Франциск почему-то освободил его.

– Было бы выгоднее, пожалуй, пока пощадить англичанина. Монтгомери догадается, откуда идет опасность, и предостережет Конде. Я не доверяю этим союзникам; они видят нас насквозь, и кто знает, не перехитрят ли они нас.

– Слишком большая осторожность приближается к трусости, – нетерпеливым тоном возразила Екатерина, – такая предусмотрительность не приведет ни к какому решению, а нам нужно действовать. Эти три англичанина для нас опаснее, чем целая армия, если нам не удастся выведать тайну, каким образом попали их шпионы в Лувр. Они сопровождают двор, ребячливая Стюарт покровительствует им, как будто они – ее любовники; и кто знает, какие тайные связи имеются у них? Мы не избежим измены, пока жив человек, которому удалось морочить Генриха Второго, меня и весь двор, который сумел открыть тюрьмы Лувра и пускать по коридорам привидения. Пусть говорят, что это – сказка, но я собственными глазами видела, как домовой выпрыгнул в Лувре из окна, с высоты около сорока футов, исчез над Сеной, а затем снова появился в подвальном помещении. Я не верю в привидения, но допускаю, что ловкие шпионы отрядили искусного молодца, что они имеют при себе яды и притом ловки, отважны и смышлены. Однако Фаншон уже более часа наедине с этим Уорвиком и не подала еще никакого знака; это доказывает, насколько эти молодцы настороже.

– Ваше величество, вы решили обезвредить его лишь в том случае, если он выдаст тайну; по-видимому, вы изменили свой план?

– Он должен открыть тайну, и если страсть не заставит его высказаться, если Фаншон не выйдет победительницей, то остается одно – пытка. Я не могу быть спокойна; я лишилась сна, я дрожу перед мыслью, что меня подслушивает шпион. Но будем надеяться на успех. Фаншон красива, умеет завлекать; она любит Дадли и знает, что он должен умереть, если ее постигнет неудача.

Филли слышала достаточно. С невероятной ловкостью карабкалась она почти по гладкой стене, руками держась за украшения, а ногами отыскивая оконную раму нижних окон. Спрыгнув на землю, она добежала до садовой калитки, вспомнив, что Сэррей обещал следовать за ней. Тут Филли осторожно отодвинула задвижку, открыла дверцу и выглянула на улицу.

На противоположной стороне, в углублении, стояли Сэррей и Уолтер. Филли перебежала через улицу и шепнула:

– Измена! Наверху десять или пятнадцать человек, которые поджидают Дадли, когда он уйдет от своей дамы. Екатерина в верхнем этаже. Эта дама – шпионка Екатерины; своим кокетством она должна вырвать у Дадли признание того, каким образом он отыскал Клару Монтгомери. После того его убьют. Войдите в сад и спрячьтесь, пока я не позову вас.

– Не лучше было бы поднять тревогу и предостеречь Дадли? – шепнул Сэррей.

– Для того чтобы его убили раньше, чем подоспеет помощь? – мрачно спросила Филли. – Нет, у меня есть кинжал, и я проложу себе дорогу к нему. Эта дама должна спасти его, она одна может это сделать.

Филли исчезла, не дожидаясь ответа. Предположив, что Дадли заперся в комнате с Фаншон, она взобралась на дерево, возвышавшееся над изгородью садика, и оттуда подслушивала разговор влюбленных.

В решительный момент она помешала Дадли высказать тайну и предостерегла его, как нам известно. Но от ее внимательного взора не ускользнуло и то обстоятельство, что наверху отворилось окно.

Если Екатерина узнала голос, который глумился над нею в сводах Лувра, то все погибло. Момент был критический. Но Филли не потеряла присутствия духа. Под бурным напором желания спасти возлюбленного или умереть вместе с ним она помчалась через сад и купальную комнату, но следующая дверь была заперта.

– Дадли, – позвала она, – тебя предали!

Но тщетно стучала она и дергала засов – Роберт не открывал.

Зато наверху послышались торопливые шаги. Это спускались по лестнице телохранители Екатерины; если бы им удалось проникнуть в будуар, то Дадли должен был бы погибнуть.

В смертельном страхе Филли схватила занавеску, подожгла ее свечой, распахнула жалюзи и закричала:

– Пожар! Пожар!

Пламя вырвалось в окно и стало распространяться с быстротой ветра. Филли выпрыгнула из окна и стала звать на помощь, ввиду того, что слышала, как кавалеры суетились в коридоре.

– Спасите его! – крикнула она Уолтеру и Сэррею, подоспевшим с обнаженными шпагами. – Разбейте окно! Он там, он там!

Уолтер и Сэррей избрали кратчайший путь; они ворвались в коридор, где кавалеры старались выломать дверь будуара.

Атакующие оказались вдруг в засаде.

– Это – два его товарища, убейте их! – послышался голос Екатерины с лестницы.

Шпаги зазвенели и посыпались искры. В первый момент Уолтер и Сэррей уложили двух противников и, воспользовавшись смятением, оттеснили остальных до самой лестницы; но тут их стали одолевать; Сэррей был уже весь в крови, а дверь будуара все еще не открывалась.

– Отступим, – пробормотал Уолтер, – Дадли, наверное, уже мертв, в противном случае он был бы уже здесь.

– Убейте этих подлых трусов! Ведь их всего двое, – шипела Екатерина.

В это время пламя прорвалось сквозь переборку будуара, и коридор наполнился удушливым чадом; из сада послышались крики: «пожар!» – и в дом ворвались солдаты караула.

– Сложите оружие, приказываю именем короля! – прогремел зычный голос муниципального чиновника.

Борющиеся опустили оружие.

– Арестуйте поджигателей! – повелительно крикнула Екатерина, торопливо собираясь покинуть дом.

В садике стоял Дадли, держа на руках Фаншон, находившуюся в глубоком обмороке; он спас ее, выскочив из окна будуара. Филли исчезла.

Муниципальный чиновник узнал королеву-мать и низко поклонился ей.

– Эти люди ворвались в мой дом, – сказала Екатерина. – Этот, – указала она на Дадли, – пробрался в комнату моей статс-дамы и, когда я намеревалась арестовать обоих бесчестных, подоспели его друзья, чтобы спасти его. Они ранили многих из моих придворных и подожгли дом; допрос и суд выяснят дальнейшее. Закуйте их в цепи, я ручаюсь в их виновности.

– А эта дама? – спросил чиновник, указывая на неподвижную Фаншон.

– Она принадлежит к нашему придворному штату, и мы будем судить ее собственной властью! – ответила королева, знаком приказав своим кавалерам отнести Фаншон в карету.

– Я понимаю! – горько усмехнулся Дадли, и краска негодования и возмущения выступила на его лице. – Если я раньше сомневался, то теперь убежден, что эта женщина являлась орудием вашей мести. Эй, вы, – обратился он к чиновнику муниципалитета, – вы ответите за то, что единственного свидетеля отдали во власть обвинителя, который измыслил обвинение из мести и ненависти.

– Молчи, негодяй! – крикнула Екатерина. – Вы, кажется, забыли, что говорите с матерью короля Франции?

– А вы, государыня, позволяете себе оскорблять английского лорда, – возразил Дадли.

– Презренного бунтовщика! – крикнула Екатерина, презрительно вскинув плечи.

Она заметила, что гвардеец опешил, так как мир с Англией был заключен и было бы рискованно обходиться с лордом как с преступником.

– Вы ошибаетесь! – презрительно усмехнулся Дадли. – Королева Мария умерла, а ее наследница не идет теми путями, какие вы, ваше величество, считаете пригодными и для Франции. Я подчиняюсь насилию, но английский посол, граф Кенсингтон, потребует удовлетворения за всякую несправедливость, причиненную мне или моим друзьям.

– Отведите их! – крикнула Екатерина. – И под мою ответственность наденьте на них кандалы. У нас все еще достаточно власти, чтобы усмирить тех, кто берется защищать преступников на том основании, что они английские лорды.

Муниципальный чиновник повиновался, но произвел арест по всем правилам вежливости и снисходительности, показывая тем, что он не сделает ни шага далее того, что ему велит суровый долг.

Пожар остановили.

– Вот видите, к чему ведет правление короля, который не видит ничего, кроме прелестей какой-то дуры! – крикнула Екатерина своим кавалерам, после того как увели арестованных. – Дело идет о сохранении достоинства короны и о подавлении мятежного духа, пока он не принял угрожающих размеров. Поспешите, господа, передать Конде пароль и скажите ему, что я жду его с конницей в Лувре.

Королева села в карету; часть кавалеров осталась сопровождать ее, а остальные оседлали своих коней и помчались кратчайшим путем, через поля, по направлению к Лувру.

II

Екатерина торжествующе улыбнулась. Еще немного времени – и воины Конде нападут на дворец, захватив Гиза, и приговор над ним будет в ее власти. Затем последует краткая решительная борьба преданных парижан с гугенотами, и скипетр Франции будет в ее руках. Франциск должен будет отказаться от престола или же придется прибегнуть к крайним средствам, чтобы устранить его; его брат Карл – еще дитя, и никто не может воспрепятствовать ей, Екатерине, сделаться регентшей.

Как жаждала ее душа этой власти, как кипела кровь при мысли, что она получит возможность мстить всем, кто оскорблял ее, кто оказывал почести любовнице ее супруга, кто благоговел перед Марией Стюарт, – словом, всем, кто не повиновался ее воле беспрекословно! Власть! Какой это соблазн для честолюбивой души женщины, которая с самого раннего детства переносила лишь невзгоды, унижение и презрение! Власть! Какое это широкое поле деятельности для гордой, неутомимой души, с юных дней строившей планы о том, как бы установить строгое подчинение всего церкви и дать королевской власти тот блеск, который ей подобает! Какое наслаждение повелевать, своенравных вассалов превратить в трепетных рабов, быть первой в государстве, распоряжаться жизнью и смертью своих подданных и затем работать для будущего, чтобы оставить по себе неизгладимую память, попасть на страницы истории, как некогда Семирамида. Какая слава, если ей, рожденной Медичи, удастся искоренить еретиков и вернуть Папе прежнее значение; укрепить навсегда власть Франции, уничтожить гордое дворянство, этих Гизов, Монморанси, Конде, Бурбонов, короля Наваррского и всех гордых вассалов, перед которыми дрожали короли Франции; повергнуть всех во прах и тогда повелевать всеми неограниченно; отменить парламент и уничтожить все преимущества, посягающие на права королевской власти!

Все эти заветные мечты должны были осуществиться при достижении регентства. Все, что причинили Франции тридцатилетние гражданские войны, таилось в гордой душе Екатерины. Заговор, в котором она решила принять участие, послужил началом борьбы с гугенотами и Фрондой и привлек все беды и несчастья, разорившие Францию; не так легко было короне завоевать победу, как то предполагала Екатерина.

Она была представительницей короны, а не слабовольной Франции. Герцог Гиз был представителем власти дворян, против него и должен был быть направлен первый удар, так как он имел огромное влияние на короля.

Гонцы Екатерины помчались в лагерь мятежников и, пока Франциск и Мария Стюарт забавлялись, гроза должна была собраться над их головами и разразиться раньше, чем они заметят беду.

Таков был план Екатерины, но ему не суждено было осуществиться.

Когда королева показалась у подъезда Лувра, стража стояла уже под ружьем и слуги суетились у дорожной кареты короля.

– Что это означает? – спросила Екатерина, побледнев.

Но никто не мог дать ей определенного ответа; все суетились и спешили, так как приказ последовал внезапно.

Она поднялась по лестнице и без доклада вошла в королевские покои. В передней ее встретил герцог Гиз в сопровождении пажа, при взгляде на которого Екатерина побледнела как мертвец. Это был тот самый калека-мальчик, которого она видела на турнире в свите Дадли.

Герцог почтительно поклонился, но королеве показалось, что насмешливая улыбка промелькнула на его лице.

– Ваше величество, – сказал герцог, – я счастлив, что встретил вас, так как опасался, не предприняли ли вы, ваше величество, поездки в окрестности Парижа.

– Вы опасались этого? Почему? – спросила Екатерина.

– Государыня, я имею известия, что приверженцы Бурбонов вооружаются и даже, быть может, объявят нам войну. Мы, несомненно, проиграли бы ее, если бы им удалось завладеть таким драгоценным заложником, как вы, ваше величество.

Екатерина почувствовала иронию его слов; она не сомневалась, что Гиз предлагал ей переход в лагерь Бурбонов.

– Господин герцог, – горделиво возразила она, – я жалею правительство, которое так ничтожно, что должно опасаться за судьбу членов своего двора вне пределов Парижа. Но за свою особу я не опасалась бы, так как все знают, что герцог Гиз не пойдет на слишком большие жертвы, для того чтобы освободить из плена мать своего короля. Следовательно, вы опасаетесь мятежников? Я вижу, готовят дорожную карету. Внук короля Франциска Первого, который предписывал законы парламенту, обращается в постыдное бегство перед кучкой восставших вассалов? Или, может быть, король становится во главе армии, которая колдовством выросла из-под земли для защиты короны?

– К сожалению, государыня, я не принял таких мер предосторожности; я не мог предполагать, что есть люди, которые способны восстать против такого благородного, такого великодушного монарха, как Франциск Второй. Увы, я ошибся! – произнес Гиз.

– Ну, что же вы решили? Я не хочу верить, что вы склонили моего сына на какой-нибудь трусливый поступок.

– Государыня, король намеревается отправиться вместе со своим двором в Амбуаз; этот город укреплен и представляет большую безопасность, чем Париж.

– Ну а дальше? Из Амбуаза вы будете вести переговоры с мятежниками?

– Ваше величество, пока дело идет лишь о том, чтобы перевести короля в безопасное место; что будет дальше, я предоставляю Провидению и советам такой мудрой правительницы, как вы, ваше величество.

– Значит, и я должна последовать за вами?! Неужели вы полагаете, что Екатерина Медичи обратится в бегство перед мятежниками?

– Его величество король так приказал и желал бы завтра видеть вас в Амбуазе.

Екатерина задумалась на мгновение.

– Есть войска в Амбуазе? – вдруг спросила она.

– Мушкетеры будут сопровождать двор.

– Значит, двор отправляется в заключение. Хорошо, я подчиняюсь, но не рассчитывайте на мои советы. Доводите свою политику до конца; я буду рада, если она окажется ни на что не пригодной; но ничто не заставит меня подавать советы в деле, которое началось с пренебрежения моими советами. Чей это паж?

– Со вчерашнего дня он в услужении у меня. Нравится он вам, ваше величество?

– Странный вкус у вас держать при себе калеку-пажа! Не был ли этот мальчик раньше у лорда Дадли?

При этом вопросе Екатерина внимательно посмотрела на герцога, но тот тотчас же ответил:

– Он служил у тех англичан, которых вы, ваше величество, приказали арестовать, и покинул их потому, что эти господа намереваются вернуться к себе на родину.

– Он поступил благоразумно, потому что его прежние господа снова арестованы, – заметила Екатерина.

– Как? По чьему приказанию? – воскликнул Гиз с таким искусным выражением изумления, что ввел королеву в сомнение, притворяется он или нет.

– По моему приказанию, – усмехнулась она, – и, кажется, именно в тот момент, когда вы получили известия о заговоре мятежников.

– Как? Неужели они были в сношениях с мятежниками? – изумленно воскликнул герцог. – Правда, Монтгомери бежал к Бурбонам, а они были с ним в дружбе… Но нет, это невозможно! Королева Мария ручается за их преданность!

– Я приказала арестовать их потому, что они подожгли мой дом в предместье Сен-Жермен, – возразила Екатерина, зорким оком следя за пажом. – Лорд Дадли имел тайную любовную связь с одной из моих придворных дам. Будучи застигнут врасплох, он, вместо того чтобы бежать, оказал вооруженное сопротивление, поджег дом и ранил нескольких из моих кавалеров.

– Ах, какая удивительно благоприятная случайность, что при вас, ваше величество, были кавалеры! – с усмешкой сказал Гиз. – Парижская судебная палата произнесет свой приговор над преступниками. Однако куда вы приказали препроводить арестованных: в Бастилию или сюда, в Лувр?

– Благодаря стараниям вашей светлости я лишена власти распоряжаться Бастилией. Арестованные препровождены в парижскую тюрьму, – ответила Екатерина.

– Очень рад этому обстоятельству; они – иностранцы, и потому необходимо соблюдать форму. Как только мы возвратимся в Париж, нужно начать следствие. Итак, прикажете отрядить мушкетеров, которые будут конвоировать вас, ваше величество, на пути в Амбуаз?

– Я сейчас начну собираться к отъезду. Вашего пажа, герцог, я надеюсь, вы возьмете с собою в Амбуаз? От него можно было бы получить кое-какие сведения об арестованных.

Гиз поклонился.

Не успела она проследовать в свою комнату, как моментально отправила тайного посла к герцогу Конде с извещением о внезапном отъезде двора в Амбуаз.

III

Фаншон получила приказание остаться в Лувре, так как была слишком слаба и расстроена. Несмотря на возмущение, высказанное Екатериной против Фаншон, она все же удостоила ее перед отъездом своим посещением.

Фаншон не заметила, как Екатерина влила что-то в чай, приготовленный для больной как освежающий напиток, она выпила этот чай в присутствии Екатерины и тотчас же почувствовала сильную сонливость, с которой не в состоянии была бороться, несмотря на уважение к присутствию королевы.

Екатерина осталась довольна. Она вытерла своим платком чашку, из которой пила Фаншон, влила в нее немного чая, чтобы это казалось остатком недопитого, а затем вышла из комнаты.

Несколько секунд спустя, лишь только послышались удалявшиеся шаги Екатерины, потайная дверь отворилась и вошла Филли, за нею герцог Гиз.

– Посмотрите, – сказала Филли, поднимая кверху и тряся руку спящей, – это не обыкновенный сон, вызванный успокоительным действием настоя трав: это – яд; но я знаю, какой тут яд.

– Мальчик, не колдун ли ты? Как ты можешь узнать, какой тут яд?

– Я узнаю по запаху изо рта и по красненьким прыщикам во рту, – сказала Филли, открывая рот спящей, – у меня, кстати, имеется с собой и противоядие.

– Ты, верно, умеешь колдовать?

– Ваша светлость, я видел однажды шкаф, в котором королева хранит свои яды. Их три у нее: один убивает на месте, но оставляет по себе следы; второй действует лишь по прошествии известного промежутка времени, сообразно величине дозы; третий яд убивает вот таким образом. Больной находится в оцепенении до тех пор, пока яд перейдет в кровь, а затем пробуждается под влиянием сильных болей и начинает бредить. Этот яд действует на мозг.

– И ты можешь спасти Фаншон?

– У меня есть противоядие, я запасся им с тех пор, как увидел эти яды, потому что королева поклялась отомстить моему господину.

Филли влила несколько капель какого-то эликсира в рот больной и стала втирать под ее носом какой-то порошок. Больная собиралась чихнуть и в это время проглотила капли.

– Теперь она вне опасности, – ликуя воскликнула Филли, – порошок произвел свое действие!

– Она должна узнать, кому обязана своей жизнью! – воскликнул Гиз. – Клянусь Богородицей, что жизнь возвращается к ней; это какое-то чудо.

– Скоро начнутся боли. Уйдемте поскорее, ваша светлость! Ее крики привлекут сюда прислугу.

– Значит, боли все-таки будут?

– Да, но без вредных последствий. Я не мог избавить ее от этого. К тому же сюда может возвратиться королева и, увидев слабое действие яда, повторит свою попытку.

Гиз вздрогнул.

Больная широко раскрыла глаза и дико осматривалась, но ее взгляд был безжизнен.

– Прочь, прочь! – торопил паж.

И действительно, не успели они скрыться за дверью, как раздался слабый стон.

IV

Час спустя двор покинул Лувр. Король со всей своей свитой отправился в Амбуаз. Верховые с факелами и лейб-гвардия в панцирях сопровождали весь поезд.

В карете короля тихо дремала Мария Стюарт, склонив свою очаровательную головку на плечо своего супруга.

С Екатериной Медичи ехали ее духовник и одна придворная дама.

Она то и дело выглядывала из окна, как бы ожидая погони, но кругом было все тихо в темной ночи; быть может, ее посол опоздал или Бурбоны не были приготовлены к внезапному выступлению.

На козлах коляски герцога Гиза дремала Филли. Что снилось ей? Быть может, ее возлюбленный? На сердце у нее было очень неспокойно, она опасалась за участь Дадли и его друзей, хотя герцог поручился ей за их неприкосновенность. Сон одолевал ее от усталости, но уста тихо произносили дорогое имя.

Если бы у Екатерины и зародилось подозрение, что ее планы разоблачены, то по приезде в Амбуаз она могла совершенно успокоиться, так как убедилась, что Гиз не принимает никаких мер предосторожности в смысле охраны короля. Казалось, как будто он боялся только населения Парижа, а Амбуаз считал неприступным.

Местность была сильно укреплена, но герцог, казалось, был того мнения, что крепкие стены и глубокие рвы сами защитят себя. Солдаты назначались больше для придворной службы, чем для охранения валов; большинство мушкетеров – все вельможи из провинции – проводило время на охоте, в попойках или игре в кости. Король наслаждался пением Марии Стюарт; занимались сочинением мадригалов, шарад. Король передал герцогу Гизу все полномочия в деле подавления восстания и наказания зачинщиков, избавив себя от неприятного занятия. Герцог, в свою очередь, казалось, ждал, что к нему приведут закованных зачинщиков; по крайней мере, он не принимал никаких мер к их аресту. Впрочем, это было бы довольно трудно, так как Бурбоны завладели уже несколькими городами.

Екатерина смотрела на беспечность Гиза со злорадной насмешкой; в ее план входило дать ему окончательно увериться в ее покорности и тогда внезапно произвести на него нападение. С помощью нескольких тайных приверженцев-гугенотов в Амбуазе, которых ей указал Конде, она установила довольно регулярные сношения с лагерем мятежников; оставалось только назначить день и час, план был выработан в мельчайших деталях. Войска Бурбонов потянулись на юг, чтобы ввести в заблуждение и успокоить Гиза; но между тем в близлежащих местах тайком были распределены надежные люди, которые по данному сигналу должны были соединиться и противопоставить войскам Гиза более чем удвоенную силу. Кроме того, часть стражи была подкуплена, так что в успехе задуманного плана не могло быть ни малейшего сомнения.

День именин Марии Стюарт решено было отпраздновать балом, и Екатерина избрала именно этот день для неожиданного нападения на Амбуаз. Она условилась с Конде, что герцог Гиз должен пасть в борьбе, король вынужден отказаться от короны, а она провозглашена регентшей, взамен чего она обязалась предоставить гугенотам свободу вероисповедания. Но вместе с тем она приняла меры, чтобы арестовать вождей гугенотов, как только дело будет выиграно. Через преданных ей людей она организовала дело так, что в перевороте должны были участвовать главным образом католики, которые в союзе с горожанами Амбуаза должны были похитить у Бурбонов плоды победы.

Таким образом, Екатерина держала в своих руках нити двойного заговора. На случай возможного поражения она решила вечером накануне нападения попросить к себе герцога Гиза и, в видах обеспечения собственной безопасности, в последний момент предостеречь его, зная хорошо, что это уже слишком поздно. В случае смерти Гиза она могла стать во главе отряда мушкетеров, наскоро собранных герцогом, и пойти против Бурбонов, если же, вопреки ожиданиям, восстание оказалось бы неудачным, то своим предостережением она устраняла всякое подозрение участия в заговоре.

Бал уже начался, музыка гремела, маски носились по залам, а герцог Гиз все еще не последовал приглашению Екатерины. Она сгорала от нетерпения и в волнении теребила накрахмаленные рюши своего парадного платья. Неопределенный страх закрался в ее честолюбивую, пылкую душу: а что, если какой-нибудь ничтожный случай испортит столь важный и решительный момент? Герцог, всегда так строго придерживавшийся внешних форм вежливости, заставлял себя ждать крайне оскорбительным образом; он, наверное, должен был быть во дворце, если только какой-нибудь изменник не предупредил его об опасности.

– Но напрасно, уже слишком поздно! Не может же он достать войска из-под земли! – утешала себя Екатерина, желая подавить неопределенное беспокойство. – Сопротивление горсточки мушкетеров послужит только к большему кровопролитию, которым через несколько часов сменятся веселые звуки бальной музыки.

Она послала вторично, чтобы узнать, получил ли герцог ее приказание; в это время ей доложили, что какой-то кавалер желает говорить с нею наедине.

Екатерина велела проводить его в одну из боковых комнат и поспешила к нему навстречу. Ее лицо пылало и сердце билось от волнения, как у азартного игрока, который поставил на карту все свое состояние.

– В чем дело? – спросила она, спеша и волнуясь.

Замаскированный кавалер отвесил низкий поклон и едва слышно произнес пароль гугенотов.

– Ваше величество, герцог Конде и король Антуан Наваррский благополучно прибыли в Амбуаз и скрываются в корчме «Золотой меч». Я прислан доложить, что ваш последний приказ, по счастью, застал нас раньше, чем мы успели подойти к Амбуазу.

– Какой приказ? – бледнея, воскликнула королева. – Я ничего не посылала!

– Приказ о том, чтобы приступить к штурму не раньше как на рассвете и одновременно выступить из корчмы «Золотой меч».

– Я не давала такого приказания, это какая-то загадка. Был мой герб на бумаге?

– Нет, но приказ был дан от вашего имени.

– Странно! Кто же мог решиться на это?.. Кто передал этот приказ?

– Тот самый молодой человек, который передавал в последнее время почти все ваши приказы. Это граф Орланд.

– Я не знаю его! Пресвятая Богородица, неужели нас предали!

– Ваше величество, это невероятно, так как до сих пор граф передавал всю корреспонденцию с удивительной ловкостью.

– Но клянусь всеми силами нечистого, что я не знаю этого графа и никогда не слыхала его имени!

– В таком случае ваш посол из предосторожности назвал себя другим именем или же избрал себе этого посредника. Во всяком случае, будьте покойны, ваше величество; это то самое лицо, которое всегда вело наши переговоры. Если ваш посол и злоупотребил на этот раз вашим именем, то заслуживает нашей благодарности, так как приказ очень целесообразен; было бы опасно теперь приводить в исполнение наш план, так как стража усилена вдвое.

– Усилена? – переспросила Екатерина в волнении.

– Да, ваше величество, но она кутит на славу; через несколько часов она будет мертвецки пьяна и не окажет ни малейшего сопротивления, между тем как в настоящий момент было бы опасно ввести в город даже незначительную часть войска.

– Как? Они пьют? Кто дал им вина?

– Герцог Гиз. Здесь, во дворце, стража также удвоена и сидит у бочек с вином. Герцог решил, по-видимому, устроить праздник для всего гарнизона, и к утру не окажется и десяти человек, которые могли бы стоять на ногах.

– Помоги нам Бог и Пресвятая Богородица! – прошептала Екатерина.

Лакей отворил дверь и доложил тихим голосом:

– Герцог Гиз!

Екатерина знаком указала кавалеру на боковую дверь, а сама возвратилась в приемную, где герцог, в парадном одеянии, ждал ее.

Туалет герцога несколько успокоил Екатерину; Гиз был одет для танцев, а не для сражения. Ее беспокойство тотчас же сменилось высокомерием и сознанием победы.

– Герцог, вы заставили ждать себя, – сказала она с легкой иронией, – но я польщена уже и тем, что настоящий регент Франции вообще снисходит до того, что следует моему зову.

– Государыня, власть имеющим предоставляется право глумиться. Вы отлично знаете, как много мне приходится бороться, чтобы хотя сколько-нибудь оправдать доверие моего короля, в особенности с тех пор, как вы стали относиться ко мне враждебно.

– Враждебно? Ваша светлость, это означало бы, что я – мятежница. Вы неразборчивы в выражениях относительно человека, который напрасно предлагал королю свой совет и свои услуги. Я вынуждена к бездеятельности, вот и все.

– Это много значит; это почти означает гибель целой армии.

– Тем не менее вы еще недавно полагали, что без меня можно обойтись. Очевидно, обстоятельства сложились иначе, чем вы того ожидали?

– Ни в коем случае, ваше величество! Если я и сожалею, что лишен вашей помощи, то лишь потому, что не обладаю той ловкостью, с какой вы ведете войско, той молчаливой энергией и искусством предвосхитить все планы противника; но отнюдь не потому, что я сомневаюсь в победе.

– В таком случае я завидую вашему спокойствию! – ответила Екатерина с ехидной улыбкой. – Если мои сведения достоверны, то в скором времени гугеноты готовятся напасть на Амбуаз.

– Мы сумеем встретить их.

– Вы, кажется, очень самоуверенны; следовательно, мое предостережение бесполезно.

– Ваше величество, я ценю это предостережение как доказательство вашего примирительного настроения. Я дорого дал бы за то, чтобы удостоиться такой союзницы, как вы, ваше величество. Наши интересы совершенно одинаковы. Король слаб и нуждается в руководителе. Оба мы – ярые католики и желаем только одного – истребления гугенотов. Если бы мы действовали единодушно, не нужно было бы никакого восстания. Но вы относитесь ко мне враждебно по совершенно ничтожным причинам; вы сердитесь на меня за то, что я защищаю незначительных людей, и за то, что я не вполне подчиняюсь вашей воле. Вместо того чтобы идти рука об руку, мы почти враги. Но еще не поздно нам примириться.

– Нет, поздно, ваша светлость! Вы потерпели фиаско и теперь ищете ради своего спасения моего содействия, которое раньше отвергали. Если я когда-нибудь вмешаюсь в политические дела, то исключительно для того, чтобы спасти Францию, а не исправлять ваши ошибки.

– Ваше величество, я повторяю, что в настоящий момент не нуждаюсь ни в какой помощи.

– А я знаю, что вы настолько ослеплены и самонадеянны, что не предвидите грозящей вам гибели!

– В таком случае вы считаете меня за плохого игрока! Но допустим, что вы не правы; допустим, что вы заблуждаетесь относительно грозящей мне опасности, и я окажусь более ловким, чем вы полагали; что тогда?

– Тогда герцог Гиз торжествовал бы, но отнюдь не искал бы единения со мною, – иронически усмехнулась Екатерина.

– Значит, вы не хотите допустить такую возможность. Вы сказали, что слишком поздно для меня спасаться; а если я скажу, в свою очередь, что через несколько часов будет слишком поздно протянуть мне вашу руку?

Екатерина растерялась; этот тон звучал определеннее, чем высказанное желание; он звучал решительным, серьезным вопросом.

– Через несколько часов вы будете на банкете и за бокалом вина забудете все политические заботы; поговорим лучше завтра, – попыталась она закончить шуткой.

– Ваше величество! Если бы мы сейчас договорились, я мог бы выпить также и за ваше здоровье, за наш союз.

– Хорошо, герцог. Если вы убеждены, что вам не грозит никакой опасности, я готова быть вашей союзницей, так как преклоняюсь перед политикой, которая одерживает победы при помощи незримого оружия.

– Каковы ваши условия, ваше величество? Вы одобрите, если я велю казнить короля Наваррского и герцога Бурбона Конде?

Екатерина смутилась под проницательным взглядом Гиза.

– Они гугеноты и вожди восстания, – сказала она, – но если они падут, то вы не будете нуждаться в моем союзничестве и тогда будут устранены все, которые противодействовали вам. Мне кажется, вы ищете моего содействия в надежде, что я выдам вам головы этих мятежников. Это значило бы сдаться. Нет, – улыбнулась она, подавляя свою озабоченность, – хотя я и враг этих мятежников, но для меня они все же являются известным щитом против всемогущества Гизов.

– Обещайте мне, по крайней мере, не отстаивать мятежников, когда я потребую у короля их головы!

– Требуйте, мой голос имеет мало значения. Но в состоянии ли будет Франциск выдать вам их головы?

– Почему нет, государыня?

Екатерина испугалась, – в тоне его голоса, во взгляде выражалась угроза.

– Я не понимаю вас, герцог! Не вызвали ли вы с помощью колдовства армию из-под земли? Или вы надеетесь, что по одному повелению мальчика Франциска рассеются войска и появятся пленные?

– Мои надежды имеют прочное основание. У меня нет армии, но мушкетеры преданы королю; притом же некоторая смышленость окажет помощь слабейшим. Молодой человек, которого я назову, допустим, графом Орландом, только что сообщил мне об аресте лиц, находившихся в корчме «Золотой меч».

Если бы молния пронзила землю, Екатерина не могла бы более растеряться, как в этот момент; она была совершенно ошеломлена. Но для такой женщины, как Екатерина, не составляло большого труда быстро освоиться. Она поняла, что ее заговор не удался, что все погибло, что Гиз знает о ее участии; но вместе с тем она поняла, что Гиз явился к ней, чтобы на известных условиях предложить ей скрыть это участие.

Дело шло, значит, о том, чтобы по возможности смягчить эти условия.

– Ваша светлость, – сказала она, – от души поздравляю вас, если ваши сведения верны. Но кто этот граф Орланд, который доставил вам такие невероятные известия?

– Он носит имя графа Орланда только тогда, когда мне это нужно; на самом деле это простой паж, уродливый, безобразный мальчик, но очень ловкий и находчивый.

– Ах, я догадываюсь. Это – паж тех англичан, которые за поджог заключены в тюрьму?

– Совершенно верно! Впрочем, обвинение оказалось неосновательным.

– Герцог, я поручилась за справедливость обвинения!

– В таком случае вас обманули. Паж был свидетелем, что зачинщиками явились ваши кавалеры.

– Он, значит, подслушивал! Пыткой можно заставить его сказать правду.

– Имеется еще второй свидетель – это герцогиня Сен-Анжели.

– Фаншон? – воскликнула королева. – Но я слышала, что она умерла!

– Паж нашел средство спасти ее. Он – волшебник.

– Во всяком случае, его следует обвинить в колдовстве, – проскрежетала Екатерина, бледнея и задыхаясь от бешенства. – Герцог, вы победили, я слагаю оружие. Не будем распространяться; во всяком случае, вы великолепно осведомлены обо всем, что я делала для того, чтобы низвергнуть вас. Назовите условия, на которых вы желаете помириться со мною.

– Истребление гугенотов огнем и мечом.

– Согласна. А Конде? А король Наварры?

– Должны умереть на эшафоте.

– Что даете вы мне взамен?

– Требуйте, ваше величество.

– Регентство за моего сына.

– Я не могу лишить трона короля, который доверил мне свою власть.

– В таком случае поделимся этой властью.

– При условии, что вы не будете вести против меня интриг и что мои приверженцы не станут вашими друзьями.

– Согласна! Но отсюда я исключаю моих личных врагов, и прежде всего графа Монтгомери.

– Он должен умереть как мятежник, если мы его захватим завтра.

– Затем те три англичанина.

– Я обещал моей племяннице, королеве Марии Стюарт, взять их под свою защиту.

– Так уступите мне, по крайней мере, пажа.

– Ему я обязан моей победой.

– Но ему известно, что я боролась против вас. Он посвящен в тайны, которые опасны; у него имеются сношения с Лувром, которые прямо пугают меня. Это условие неизбежно.

– Он очень полезен; жаль было бы лишиться его.

– Тем опаснее он как враг. Если мы вступим с вами в союз, то он сделается также и вашим врагом.

– Постарайтесь завладеть им, но поручитесь мне за его жизнь.

– Его жизнь должна принадлежать мне, если я не склоню его.

– Хорошо! В тот самый день, когда падут головы Конде и короля Наваррского.

– Согласна! – сказала Екатерина тоном, как будто ей было трудно решиться на это; но в ее глазах искрилось злорадство.

Герцог Гиз, молча поклонившись, удалился.

– Глупец! – усмехнулась Екатерина, глядя ему вслед. – Кто борется со мною, тот не должен останавливаться перед убийством правительницы. Ты дрожишь за свой успех и тем отдаешься в мою власть. Головы Конде и короля Наваррского падут, но не раньше, как я завладею твоей головой.

На рассвете мятежники, под предводительством Ренодина, появились под стенами Амбуаза. Они беспрепятственно проникли в город, но, лишь только вошли, решетки опустились, и они очутились лицом к лицу перед мушкетерами, принудившими их сложить оружие. Гиз усилил укрепления с помощью войск, привлеченных в Амбуаз под видом мирных крестьян. Мятежники попались в ловушку, которую готовили королевскому двору. Ренодин пал с мечом в руке; его войска сдались после краткой, но отчаянной борьбы; та же участь постигла подоспевшие резервные войска. Вожаки были преданы колесованию или повешены, а герцога Людовика Бурбона Конде и короля Антуана Наваррского ради формы предали суду после того, как Гиз взял с короля Франциска слово, что помилования никому не будет.

Двор снова возвратился в Париж; вместе с ним и Екатерина Медичи вернулась снова в Лувр. В тот день, когда состоялся судебный приговор над Бурбонами, герцог Гиз сдержал свое обещание.

Екатерине доложили, что ее желает видеть паж герцога. Ее глаза засверкали от кровожадного удовольствия. В ее власти была первая жертва, мальчик, который расстроил ее убийство Клары Монтгомери, разоблачил ее заговор в Амбуазе и которому она была обязана тем, что Гиз торжествовал над нею.

Глава 20. Месть екатерины

I

Читатель осудит, пожалуй, герцога Гиза за то, что он так неблагодарно и коварно поступил с существом, которому обязан был победой, быть может, даже жизнью. Он предал это существо в жестокие, мстительные руки разъяренной женщины. Но раз он не решился обвинить королеву-мать в государственной измене и вступил с нею в переговоры, то должен был принести ей какую-нибудь жертву. Такой жертвой оказалось ничтожное существо, которому он был многим обязан; но вместе с тем он не сомневался, что Филли служила ему только в целях спасения своих господ. Филли тысячу раз охотно подвергала свою жизнь опасности, когда играла роль посредника в лагере мятежников, и знала тайну соучастия королевы-матери. Гиз должен был выдать этого пажа, если не решался довериться ему вполне; к тому же ловкость пажа, его хитрость, умение каким-то непонятным образом выведывать тайны королевы и находить способы подслушивать сквозь закрытые двери несколько пугали его. Герцог не был свободен от суеверия; паж, казалось ему, умел колдовать и даже находил противоядие против смертельных ядов Екатерины; быть может, он был даже домовой; тогда христианским долгом было бы сжечь его на костре как еретика. Собственное чувство не позволяло Гизу обвинить Филли, но он не задумался выдать его Екатерине.

Филли не подозревала, какая участь ждет ее. Она была свидетельницей того, как Гиз отдал приказ об освобождении Сэррея, Дадли и Брая; ее душа ликовала, и она была далека от подозрения, что человек, которому она спасла жизнь, предаст ее. Ничего не подозревая, она взяла записку, которую герцог поручил ей передать королеве-матери, и хотя ей было мучительно исполнить поручение, но противоречить она не посмела.

Екатерина сидела на диване и, когда Филли вошла, посмотрела на нее так насмешливо, так ехидно, как, вероятно, смотрит боа на жертву, которую готовится проглотить.

Филли почувствовала невыразимый страх; ее сердце билось и колени дрожали, когда она подошла ближе, чтобы передать письмо.

Екатерина нетерпеливо вскрыла его и при первых же строках ее лоб нахмурился: Гиз извещал ее, что Монтгомери скрылся; но последние строки умиротворили ее.

«Взамен возьмите пажа, – написал он, – мальчишка – колдун, вы найдете при нем некоторые яды».

– Скажи мне, мальчик, – начала Екатерина, пытливо глядя на Филли, – ты веришь в колдовство?

– Ваше величество, говорят, что опасно отрицать то, что установлено святой церковью.

– А, ты осторожен! Я тоже не верю в колдовство и убеждена, что хорошей железной цепью можно приковать самого дьявола, а тем более маленького домового, который в женском платье выпрыгнул из окна второго этажа в Лувре.

Филли побледнела и начала дрожать, когда Екатерина при этих словах позвонила.

Дверь отворилась, и на пороге появились два здоровенных парня, телохранители Екатерины. По данному знаку они связали Филли, раньше чем она успела опомниться от страха.

– Отведите его в застенок Лувра и привяжите к брускам! – крикнула королева. – Я приду после первой степени пытки.

Стражники потащили несчастную вниз по винтовой лестнице.

В застенке с нее сорвали одежду.

– Это девушка! – воскликнули они пораженные, между тем как Филли от страха и стыда проливала горькие слезы. – Горб у нее поддельный!.. Об этом нужно доложить королеве.

Парни колебались чинить над девушкой кровавую расправу, предназначенную для мальчика; они остановились и смотрели на нее грубым, похотливым взором.

– Это что же такое? – воскликнула Екатерина, когда, войдя со своим духовником, заметила, что ее приказание еще не исполнено.

Но причина замедления была тотчас разъяснена ей.

– Женщина! – удивилась она, и ее лицо приняло демоническое выражение. – Бичуйте же ее! Если она умела скрывать свой пол, пусть поплатится за это.

Слуги привязали несчастную, и в несколько минут все прекрасное тело Филли было исполосовано до крови.

Девушка не издала ни единого звука, и, когда ее освободили, чтобы произвести дознание, ее зубы были судорожно сжаты.

– Ты признаешься теперь, кто ввел тебя в Лувр в день смерти Клары Монтгомери? – спросила Екатерина, смотря на жертву своей мести с нескрываемым выражением торжества и злорадства.

– Я сама вошла! – крикнула Филли, пронизывая королеву взором, полным ненависти. – Вы хотите умертвить меня на пытке, потому что я подслушала, как вы призывали дьявола к себе на помощь! Вы хотите убить меня за то, что я не хотела помочь вам изготовить яд для короля, вашего сына!

– Привинтите ее к тискам! – заскрежетала Екатерина, бледная от бешенства, так как заметила, что слуги стояли озадаченные.

– Слушайтесь ее! – крикнула Филли. – А завтра она будет вас пытать за то, что вы слышали мои слова.

– Вырвите ей язык! – бесновалась Екатерина и в пылу ярости схватила щипцы, чтобы собственноручно произвести это гнусное деяние.

Но духовник остановил ее.

– Оставьте, – шепнул он, – ваше негодование может показаться слугам признанием вашей вины, и хотя вы каждому можете дать отпор, но все же лучше уберечься от злой клеветы. Эта девушка упорна и не поддастся пытке. Не попробовать ли соблазнить ее обещаниями? Она должна отречься от своих слов, а там вы можете отомстить ей вдвойне.

Однако не успел он договорить, как постучали в дверь и посланец передал Екатерине пергамент.

Это было письмо от герцога Гиза.

«Пощадите пажа! – писал он. – Король хочет видеть его не далее как сегодня!»

Она подала знак палачам, привинчивавшим тиски, отойти в сторону и показала несчастной Филли послание Гиза.

– Вот кого должна ты ненавидеть, – прошептала Екатерина, – он предал тебя. Откажись от своих слов, и я буду милостивее, чем герцог, которому ты служила с такой преданностью!

Филли прочла письмо, и трепет ужаса пробежал по ее телу; не только Екатерина мстила ей, но даже человек, который был обязан ей признательностью, презренно предал ее.

– Первую степень! – крикнула Екатерина палачам и, когда они притянули тиски, которые должны были смять кости рук несчастной девушки, повторила свой вопрос, с которым раньше обратилась к Филли.

– Меня провел в Лувр герцог Гиз, – простонала Филли, – он предал меня вам.

По данному знаку тиски нажали, кости хрустнули.

II

Но оставим это мрачное подземелье с возмущающими душу сценами и перенесемся в покои короля.

Мария Стюарт добилась приказания короля, о котором Гиз известил Екатерину. Сэррей и Уолтер Брай, как только были выпущены на свободу, тотчас же поспешили к герцогу, чтобы узнать о судьбе пажа.

– Я должен был пожертвовать им ради вашей свободы! – сказал Гиз легкомысленно, не обдумав, что Брай и Сэррей могли привлечь его за это к ответственности; но они узнали уже от камердинера, что сделал паж для их спасения, и узнали также, что герцог послал его к королеве Екатерине.

– Возьмите мою жизнь, но спасите ребенка! – воскликнул Уолтер.

Но все его мольбы и угрозы не помогли; герцог объяснил, что ничего не может сделать, что он предал Филли королеве Екатерине.

Оба англичанина бросились к Марии Стюарт, чтобы у ног ее молить о помощи для спасения Филли. Они встретили у королевы Дадли, который молил о спасении Фаншон.

С ужасом услышала Мария, как Екатерина хотела умертвить Фаншон, узнала, какие ужасы творятся в подземельях Лувра, и видела, как ее друзья дрожали за судьбу своего пажа. Не медля ни минуты, она побежала к королю и со слезами на глазах стала молить его о королевском приказании вырвать несчастную жертву из рук убийцы.

Франциск, покачав головой, сказал:

– Это моя мать! Я не могу употребить против нее насилие.

– Она – враг твоей короны. Покажи свою власть, дорогой Франциск!.. Я возненавижу тебя, если ты попустишь такое позорное деяние. Я не требую, чтобы ты заковал в цепи ту женщину, которая руководила заговором против тебя и посягала на твою корону, но я прошу тебя только воспрепятствовать ей в преследовании верных тебе и мне людей.

– Мария, она отомстит тебе и мне за то, что мы лишили ее жертвы, которую даже сам Гиз не решался отнять у нее. Что нам прока в жизни пажа или легкомысленной женщины, которые к тому же обвиняются, как я слышал, в ереси?

– В таком случае пусть верховный суд произнесет приговор над ними, но не допускай тайного убийства. Я не могу вынести это. Заклинаю тебя моей любовью, не позволяй творить такие ужасы, иначе я никогда больше уже не буду весела вблизи тебя!

Франциск подошел к своему письменному столу, написал несколько строк, затем позвонил и передал письмо слуге.

– Герцогу Гизу, немедленно! – сказал он.

Мария Стюарт обняла мужа и стала целовать его глаза и уста, но он был мрачен и задумчив.

– Чаша переполнилась, – прошептал он про себя, – теперь мать вонзит кинжал мне в сердце, тот самый кинжал, который был направлен против моей короны!

Мария Стюарт не слыхала его слов; она была счастлива, что его любовью добилась жертвы, нелегкой для него. Но, когда прошло два часа, а ей все еще не доложили об освобождении арестованных, она стала беспокоиться. Она приказала проводить Филли и Фаншон в ее комнаты и радовалась возможности возвратить спасенных своим английским друзьям, как вдруг вместо известия об исполнении приказа короля Мария Сейтон доложила, что явилась королева Екатерина.

Франциск побледнел.

– Будь тверд! – прошептала Мария. – Она может только просить, если же она станет противиться, надеюсь, ты покажешь ей, что ты – король, она же – убийца и мятежница.

Она не успела договорить эти слова, как вошла Екатерина. Глаза итальянки горели мрачным, зловещим огнем.

– Я пришла, – гордо сказала она, – чтобы пожаловаться на герцога Гиза. Он требует от меня выдачи двух моих служанок, провинившихся предо мною, хотя ему следовало бы знать, что мне принадлежит судебная власть над лицами моего домашнего штата.

– Это я приказал, матушка! – произнес Франциск.

– Тогда я сожалею, что не могу исполнить приказание. Я стану защищать свои права, и мне интересно посмотреть, как далеко зайдет сын, решившийся употребить силу против своей матери! – воскликнула Екатерина.

– Настолько далеко, ваше величество, насколько повелевает мне долг государя. Вас обвиняют в покушении на убийство Фаншон Сент-Анжели, а паж англичан – не ваш слуга.

– Вы плохо осведомлены, ваше величество, – насмешливо ответила Екатерина. – Этот паж был уступлен мне герцогом Гизом, на службе которого он состоял в последнее время, и, следовательно, поступил ко мне на службу. Он один осмелился на то обвинение, но, конечно, откажется от него на пытке. Вдобавок вас, ваше величество, обманули и насчет личности так называемого пажа; он – переодетая девушка, негодяйка, последовавшая за молодыми людьми из Англии, и, без сомнения, она не заслуживает того, чтобы ею так живо интересовались короли и герцоги.

– Девушка? – воскликнул пораженный Франциск. – Не может быть!

– Не верь ей! – предостерегла его шепотом Мария Стюарт. – Вникни в дело сам и выслушай, что скажут тебе о том англичане.

– Матушка, – продолжал король, в которого эти слова вдохнули новое мужество, – данный мною приказ должен быть исполнен; под страхом королевского гнева я прошу вас о повиновении.

– Я готова подвергнуться королевскому гневу! – с презрительной насмешкой подхватила Екатерина. – Я уступлю только силе!

– Тогда мы употребим силу! – воскликнула Мария Стюарт, пылая гневом, потому что ее возмущало такое издевательство над ее слабохарактерным супругом, который по малодушию соблюдал деликатность с этой женщиной; и, решившись принудить его к твердости, она дернула звонок.

– Что ты затеваешь? – шепнул ей Франциск, трепеща под ледяным взором Екатерины.

– Разве ты не прикажешь караулу стать под ружье и не пошлешь капитана гвардейцев за арестованными?

– Мне не остается ничего иного! – запинаясь, произнес король, посматривая на мать, как бы в надежде, что она уступит.

Екатерина дрожала от гнева, но вместе с тем чувствовала, что потеряет последнее влияние, если Франциск прибегнет к силе. Все до сих пор боялись ее, так как было известно, что король до сих пор не осмеливался оказывать ей серьезное сопротивление, и она была достаточно умна, чтобы понимать, что, когда дело дойдет до насилия, это будет лишь первым шагом.

– Я вижу, – воскликнула Екатерина, кидая на Марию Стюарт уничтожающий взор, – что с моей стороны будет лучше уступить; я делаю это, не желая подавать двору повод злорадствовать при виде распрей в королевской семье. Я согласна скорее допустить, чтобы меня тиранили, чем дать пищу насмешкам над матерью короля из-за того, что сын отказывает ей в повиновении. Я отпущу на свободу заключенных, но с этого часа буду уже считать порванными узы родства и велю моим слугам избавить меня от королевских почестей, которые оказывают мне только на смех!

– Матушка! – воскликнул Франциск, бледнея, но Мария Стюарт не дала ему снова испортить все неуместным малодушием.

– Она не сделает этого, – шепнула она, – будь стойким, Франциск! Взгляни только на ее злобные глаза; она замышляет мщение, но не думает подчиняться. Вспомни Амбуаз!

– Ты права, – вполголоса пробормотал он, не осмеливаясь, однако, поднять взор. – Мушкетерам пришлось охранять меня от друзей моей матери. Матушка, – продолжал он вслух, – лишь благодаря сыновней почтительности я забывал до сих пор свой долг…

Екатерина расслышала слова, сказанные им вполголоса, и убедилась по ним, что Гиз проболтался. Что бушевало в этот час в ее груди, как оскорбленная гордость, бешенство и стыд, как все страсти этой высокомерной души ополчались против холодного рассудка, предписывавшего ей подчинение, это не поддается никакому описанию; но Екатерина кровью мстила своим недругам: за то принуждение, которое ей понадобилось совершить над собою, чтобы покориться в этот момент чужой воле, Марии Стюарт предстояло заплатить ей кровавыми слезами, а Гизу со временем даже собственной жизнью.

– Я облегчу вам, ваше величество, исполнение вашего долга и предоставлю вас вполне влиянию двуличного друга и ребячливой жены! – промолвила она, после чего покинула комнату, ответив презрительным пожатием плеч на негодующий взор, который бросила ей вслед Мария Стюарт.

В передних залах Екатерина застала англичан, нетерпеливо ожидавших исхода аудиенции, а также только что вошедшего герцога Гиза.

– А, герцог Гиз! – воскликнула она. – Я рада, что вы еще вовремя предупредили меня, чтобы я пощадила пажа, потому что этим я спасу жизнь Бурбонов!

– Ваше величество, – произнес покрасневший Гиз, которому было тяжело, что его обличили в гнусном предательстве перед иноземцами, – ведь мы здесь не одни…

– Я вижу это, – улыбаясь перебила его королева, – но, может быть, мне как раз нужны свидетели. Ваша честь порукой мне в том, что Бурбоны будут спасены, когда я освобожу тех, чью жизнь вы обещали мне как цену нашей дружбы. Меня радует такой оборот дела; проводите меня, ваша светлость, вы должны быть свидетелем того, как я держу свое слово!

– Ваше величество, вы жестоки, – прошептал герцог. – Уверяю своей честью…

– Тсс, герцог! – снова перебила его королева, на этот раз понизив голос – Екатерина Медичи не позволит шутить с собою. Я хочу иметь преданных друзей или явных врагов. Сейчас вам представится случай снова принять чью-нибудь сторону – стать за меня или против меня, но клянусь Пресвятой Девой – обдумайте предварительно свои действия!.. Здесь вы рискуете своей головой.

Екатерина произнесла эти слова шепотом, но с такой мрачной энергией, с такой угрожающей и победоносной миной, что Гиз, не имевший понятия о том, что произошло сию минуту в королевском кабинете, был уверен, что она нашла средство ниспровергнуть его.

– Ваше величество, – поспешно произнес он, – я уже решился и остаюсь верен моим обещаниям; Бурбоны свободны!

– Тогда пойдемте! – воскликнула Екатерина с торжествующим видом. – Пусть за нами следуют те господа, которые добились, чтобы я освободила моих заключенных; я хочу доставить себе удовольствие передать их этим людям из рук в руки.

При последних словах вдовствующая королева улыбнулась такой дьявольской улыбкой, что Гиз с содроганием догадался об участи несчастных узниц, которых, очевидно, постигло уже мщение Екатерины.

– Вы приказали пытать их? – спросил он потихоньку, после того как подал англичанам знак следовать за ним.

– Разумеется! Иначе нельзя дознаться правды.

– И что же они показали?

– Что герцог Гиз – их соучастник в интригах против двора. Мой духовник засвидетельствовал эти показания. Итак, вы видите, что англичанам, как только они поставят на своем, не мешало бы покинуть Францию; ведь их обвинение падет на нас обоих.

– Ваше величество! Вторая степень пытки, пожалуй, избавила бы меня от обвинения… но…

– Без всяких «но». Если вы рассчитываете на это, то и действуйте сообразно своим расчетам. Только прошу, решайтесь скорее. Мне нужно сегодня же знать тех, на которых я могу положиться вполне, если бы случилось совершенно неожиданное несчастье!

Гиз содрогнулся в испуге; от этой женщины можно было ожидать всего самого ужасного.

– Вы друг или враг? – тихо спросила она.

– Во всяком случае, покорный слуга вашего величества!

Екатерина улыбнулась; ее игра была выиграна.

III

Достигнув своих покоев, она приказала доставить герцогиню Сент-Анжели и Филли из их заточения, чтобы передать англичанам.

Невероятный ужас охватил Брая, Сэррея и Дадли, когда жертвы королевы были принесены в длинных корзинах.

– Я избавляю их от наказания, – заявила Екатерина, – и передаю этих виновных на ваше попечение, милорды; климат Англии будет им полезнее парижского.

После того она повернулась к англичанам спиной: ее мстительность была удовлетворена. Королева не могла убийственнее поразить Дадли, как бросив ему насмешливую улыбку, которою она издевалась над скорбью несчастного юноши. Цветущая женщина, упоительное очарование которой заставляло его некогда трепетать от наслаждения, превратилась в обтянутый кожей скелет, в изможденное тело, навсегда разрушенное пыткой. А Филли?.. Уолтер вскрикнул от горя и ярости, когда увидел это жалкое существо: изо рта девушки, несмотря на перевязку, лила кровь; Филли вырезали язык, чтобы лишить ее дара слова!

Герцог Гиз покинул комнату так поспешно, точно убегал от взоров бешеной ярости, которыми грозно мерили его Сэррей и Брай; на смену ему явился капитан телохранителей и передал британцам приказ покинуть Лувр с корзинами, которые носильщики снова подняли с пола.

– Нет, мы сделаем это не раньше того, – скрежеща зубами, возразил Уолтер, – как король увидит это поношение и отомстит за нас.

С этими словами он выхватил меч.

– Берегите свою голову! – шепнул ему капитан. – Герцог Гиз приказал в случае надобности удалить вас силой. Вложите в ножны свой меч. Ведь вы в Лувре; никто не спасет вас, если вы попадетесь тут кому-нибудь на глаза с оружием в руках. Будьте благоразумны! Что сделано, того не поправишь. Или вы хотите доставить Екатерине удовольствие увидеть и вас на пытке?

Уолтер вложил меч в ножны.

– Хорошо! – сказал он, тогда как Сэррей и Дадли в безмолвной скорби устремили взоры в пространство. – Я не стану угрожать, я буду просить как женщина. Ведите меня к королю, хотя бы он взял мою голову в уплату за мщение; я предлагаю свою жизнь за правосудие!

– Молчите!.. Не глупец ли вы? Неужели король потребует к суду родную мать? Самое лучшее для вас – бегство. Или вы хотите попасть в Бастилию, чтобы там, среди голых стен темницы, проклинать весь век тот час, когда вы не сумели покориться неизбежному? Предоставьте Небу отмщение, а сами позаботьтесь о несчастных, которым пришлось бы поплатиться еще хуже вашего, если бы вы были арестованы.

Лицо Уолтера побелело как мел, а его глаза горели так мрачно, как будто горе точило ему сердце.

– Я вернусь назад, – сказал он, – когда Филли умрет или выздоровеет. Я вернусь обратно, вы судите верно: теперь я не вправе умереть; моя жизнь принадлежит этой несчастной, которая пострадала из-за нас.

На следующий день по всему Парижу распространилось тревожное известие, что король опасно заболел. К англичанам пришло письмо от Марии Стюарт.

«Бегите, – писала она, – я не могу защитить вас. Много слез пролито мною, но самыми горькими были те, которыми я оплакивала ваше несчастье. Бегите, потому что этого хочет Гиз! Я не могу отомстить за вас; мой дорогой супруг болен, и я трепещу за каждого, кого люблю, с той поры, как узнала, что люди, верные и преданные мне, навлекают этим на себя несчастье. Да сопутствует вам Господь, и если моя молитва дойдет до Неба, то – верьте – я готова на всякое искупление, лишь бы утешить вас этою ценою. Покиньте Францию, милорды! Рука Екатерины хватает далеко…»

Несчастной государыне было суждено проливать в скором времени еще более горючие слезы.

Болезнь короля делала стремительные успехи. Уже через несколько дней его понадобилось напутствовать Святыми Дарами.

При несчастном Франциске не было никого, кроме плачущей жены. Екатерина уже совещалась с Гизом насчет регентства: врачи объявили, что король безнадежен, так как по необъяснимой причине у него в ухе образовался нарыв.

Вдовствующая королева, кажется, предвидела сыновнюю смерть, когда пророчила «неожиданное несчастье». Не была ли она ее виновницей? Так или иначе, но, по крайней мере, исторически известно, что при умирающем короле не было никого из близких, кроме Марии. Ее слезы орошали его бледное, страдальческое лицо. Вдруг она громко вскрикнула и упала без чувств. Франциск отошел в вечность.

«Король умер!» – послышался троекратный звонкий возглас с балкона Луврского дворца, после чего раздался ликующий клик: «Да здравствует король!»

Герольд возвестил собравшейся несметной толпе народа о смерти Франциска II и восшествии на престол Карла IX под регентством Екатерины.

У трупа стояла на коленях Мария Стюарт и молилась в своей безграничной скорби. Она целовала бледные, холодные губы мертвого супруга и гладила его волосы.

– Ты был так добр, – вздыхала она, – а никто не горюет по тебе, кроме твоей жены. Ты умер, и с тобою будет погребена вся моя радость. Прощай, Франциск, прощай!

– Прощай! – прошептал вместе с нею жалобный голос.

Мария подняла свой взор и увидала бледное лицо Кастеляра. Он также плакал и молился о Франциске. Может быть, он просил у него прощенья за свою греховную ревность.

На погребении короля Мария Стюарт появилась в белом платье и венке из белых роз. Именно в таком одеянии увидел ее впервые Франциск в Сен-Жермене!

Краткое лето ее жизни быстро отцвело; радостная улыбка детской веселости должна была навсегда сойти с ее лица, которое оросили в тот день горчайшие слезы. Мы приводим здесь жалобную песню, сочиненную и выстраданную Марией Стюарт. Это – картина ее горя, написанная слезами. Это – милая, нежная песнь тоски по невозвратному счастью и утраченной надежде. Вот она:

Несется песня скорби в даль

С тоскою неизменной,

В ней изливаю я печаль

Утраты несравненной.

И вздохи мне терзают грудь.

Весны моей то скорбный путь!

Сравнится жребий чей с моим

Несчастьем, с горькой долей?

Кто был судьбою так гоним

Из женщин на престоле?

Любовь свою, кляня судьбу,

Мне видеть суждено в гробу.

На утре жизни юных лет

Удел мой – лишь страданье,

И блекнет молодости цвет

В тяжелом испытанье.

Ни в чем отрады не найти

На этом горестном пути.

Что было счастьем для меня,

То отнял рок суровый.

На яркое сиянье дня

Спустились тьмы покровы.

Не жажду больше я услад:

Супруг любимый смертью взят.

Всегда и в сердце и в очах

Его изображенье,

Тоска в груди и смутный страх,

Души больной томленье.

И бледность томная ланит

О тяжкой скорби говорит.

Сама не знаю, что со мной,

Брожу я одиноко;

Убило горе мой покой

Веленьем грозным рока,

И там не дышится вольней,

Где шума нет, где нет людей.

Встает заря иль гаснет день

В лесу, в затишье луга,

Скитаюсь я одна, как тень,

Зову я сердцем друга.

Тоске моей предела нет,

Мне опостылел белый свет.

Когда к лазурным небесам

Я взоры простираю,

То взгляд его ловлю я там

Из светлой сени рая.

А в лоне вод, на темном дне,

Мерещится могила мне.

Когда я сплю в тени ночной

На одиноком ложе,

Встает виденье предо мной,

Мой чуткий сон тревожа.

Во тьме ночей, в сиянье дня

Всегда мой милый близ меня.

Мне счастья дней не возвратить:

Увы! Во всей вселенной

Нет красоты, чтобы затмить

Тот образ незабвенный!

И не полюбит сердце вновь:

Жива в нем прежняя любовь.

Умолкни, жалобный напев!

Песнь скорби оборвалась.

А вот каков ее припев –

В нем истина сказалась:

Любви разлука не страшна,

Когда любовь в сердцах сильна.

Глава 21. Прощание

I

Прежде чем продолжать наш рассказ, мы должны бросить взгляд на тогдашнее политическое положение, чтобы представить, каким образом внезапная смерть Франциска II не только похитила у Марии Стюарт любимого супруга, но и отдала ее на жертву тем бурям, которые с той поры бушевали вокруг ее существования вплоть до рокового дня, когда она, закутанная в белое покрывало, взошла на кровавый помост в Фосерингее.

Мы уже упоминали о том, что Мария Стюарт, безрассудно приняв английский герб, вооружила против себя королеву Елизавету. Между тем положение дел в Шотландии было таково, что Мария Стюарт могла опасаться потерять и эту корону. Протестантство быстро распространилось при регентстве графа Аррана; Джордж Вишарт и Нокс были фанатическими проповедниками нового учения и успели приобрести значительное число последователей, когда граф Арран стал искать примирения с католической церковью и предоставил кардиналу Битону полную свободу преследовать еретиков. Вишарта пытались убить из-за угла, после чего протестантские священники стали появляться на улице не иначе, как под охраной вооруженных людей. Тем не менее графу Патнику и Босуэлу удалось напасть на Вишарта и выдать его кардиналу Битону. Кардинал немедленно распорядился сжечь живым своего врага. В отместку за то шестнадцать решительных протестантов напали на Битона, умертвили его и повесили на зубце его замка.

С этого началась в Шотландии кровопролитная борьба между двумя враждебными вероисповеданиями, и Мария Лотарингская воспользовалась протестантской партией, чтобы лишить власти графа Аррана. Нокс долгие годы томился в цепях на галерах. Теперь Мария освободила его, и этот смелый, необыкновенный человек готовился с священным рвением сделаться духовным устроителем и нравственным властелином Шотландии.

Лэрд Джеймс Стюарт, побочный брат королевы, граф Эрджил, лэрд Эрскин и другие представители знатнейших родов примкнули к реформатору; десять дней проповедовал Нокс в Эдинбурге, причем никто не осмеливался оспаривать его тезисы; народ разгонял религиозные процессии, сбросил статую святого Эгидия, покровителя города, в море и потребовал наконец признания нового учения. Мария Лотарингская, которая воспользовалась протестантами лишь для того, чтобы ниспровергнуть партию регента, не могла дольше медлить, когда ей удалось получить регентство; как ярая католичка она поспешила воздвигнуть преграду революции. По ее приказу Нокс подвергся преследованию, и когда он бежал, то регентша велела сжечь его изображение в Эдинбурге и пригласила всех проповедников новой веры в этот город для оправдания их учения. Они явились, но в сопровождении такой многочисленной свиты баронов, что Мария не рискнула напасть на них.

Мария Лотарингская остерегалась прибегать к силе, пока ее дочь не вышла замуж за дофина Франции, а тесная связь между Испанией и Англией не порвалась со смертью Марии Католической и с восшествием на престол протестантки Елизаветы. Теперь же она считала себя достаточно могущественной для того, чтобы уничтожить всех еретиков и с помощью церкви и дворов Франции и Испании доставить и английский трон своей дочери Марии Стюарт. Новое учение подверглось опале. Но тут вернулся Нокс; его воодушевленные речи возбуждали народ разорять монастыри и опустошать памятники католической веры. Регентша грозила разрушить мятежный город Перт, испепелить его и сровнять с землею, но, пока она снаряжала свои войска, собрались лэрды конгрегации – так называли себя дворяне-протестанты – и объявили ей войну. Эдинбург был завоеван протестантами, и здесь также ниспровергались алтари. Регентша обратилась к помощи французского короля, а протестанты – к помощи Елизаветы. Франциск II послал в Шотландию вспомогательный корпус под предводительством маркиза д’Эльбефа; Елизавета, со своей стороны, снаряжала войска; однако она колебалась еще приступать к военным действиям, вероятно, прежде всего потому, что Нокс оскорбил ее лично в одном сочинении, направленном против женского правления Тюдоров; только после принятия Франциском II и Мариею Стюарт английского герба решилась королева начать войну.

Шотландские дворяне-протестанты совершили тогда первый насильственный шаг, направленный против Марии Стюарт: они объявили низложение регентши в следующих словах:

«Мы, верные бароны нашего государя и нашей государыни, лишаем Вас, по важным причинам, верховной власти, коей Вы были облечены от имени нашей государыни, совет которой мы составляем по праву рождения во всех общественных делах».

Таким путем образовалась сила, опиравшаяся на Англию и диктовавшая законы Марии Стюарт в ее собственном королевстве. Французские войска были изгнаны из Шотландии с помощью английского флота, тогда как заговор в Амбуазе помешал Гизу отправить вспомогательные войска своей сестре, Марии Лотарингской. Напрасно Франциск II посылал в Эдинбург епископа де Монлюка с целью примирить регентшу с мятежниками. Мария Лотарингская заболела и умерла, сломленная горем, униженная в своей гордости, потерпевшая поражение от мятежников, побежденная ими! В своем настойчивом честолюбии она хотела проложить дорогу своей дочери к обладанию тремя коронами и тем нажила ей врагов, которые победоносно и задорно подняли голову именно теперь, когда Мария Стюарт осталась одинокой вдовою, нуждавшейся в утешении и помощи; она восстановила протестантских лордов против юной королевы и довела их до того, что феодальная аристократия в Шотландии привлекла к себе всю силу страны; королевская же власть была представлена в новом парламенте только немыми и бессильными изображениями короны, скипетра и меча над незанятым троном; горячая петиция, поданная протестантами, требовала даже, чтобы католическая церковь была объявлена вне закона, чтобы была введена строгая церковная дисциплина; страшные наказания грозили тем, кто вздумал бы служить обедню по католическому обряду.

Мария Стюарт, шотландская королева, была католичка! Когда от нее потребовали подписания акта, предоставлявшего народу религиозную свободу, она велела передать от нее лэрдам следующее:

«Мои подданные в Шотландии совсем не исполняют своего долга. Я – их королева; они дают мне этот титул, но сами ведут себя не как подданные. Я покажу им, в чем состоит их долг».

Однако положение дел во Франции не позволяло послать войско в Шотландию: король Франциск II умер, и Мария Стюарт осталась одинокой, ненавидимая своими подданными за ее покровительство французскому влиянию, ненавидимая Екатериной Медичи за противодействие ей, ненавидимая Елизаветой за присвоение английского герба. Таким образом, советчики несчастной государыни подготовили ей грозное будущее – ей, чье сердце было склонно лишь к счастью любви, к поэзии и романтике. В тот момент, когда вдова Франциска II сделалась снова просто шотландской королевой и ничем более, она нашла свое дворянство привыкшим к мятежу и располагавшим верховной властью, свое королевство в союзе против нее с враждебным до сих пор соседним государством – Англией, а свой народ исповедовавшим не ту религию, которой держалась она сама. Привычки, власть, политика, вера – все приняло угрожающий вид по отношению к ней.

Вдова в восемнадцатилетнем возрасте и француженка с одиннадцати лет, Мария Стюарт почувствовала всю тяжесть утраты, причиненной ей смертью, которая, похитив у нее мужа, низвела ее в то же время с французского престола. Она впала в глубокое отчаяние, заперлась на несколько недель у себя в комнатах и не принимала никого, кроме своих ближайших родственников. Разумеется, Мария охотно осталась бы во Франции и жила бы там в качестве вдовствующей королевы, но, с одной стороны, ей угрожала ненависть Екатерины, а с другой – молодой король Карл IX, брат ее покойного мужа, надоедал ей своей назойливой любовью. Этот мальчик был способен проводить целые часы перед ее портретом и повторять, что он согласился был лечь в могилу, как его брат, если бы ему, как покойному королю, удалось обладать перед смертью целый год прекрасной Марией Стюарт.

II

Весна стояла в том году холодная и пасмурная.

В тихом уединении Сен-Жермена, под зеленеющими буками, где протекли веселые дни ее счастливой юности, где она срывала цветы своей сладостной любви, бродила убитая горем молодая вдова Мария Стюарт, прекрасная в своей печали, как некогда была прекрасна она с улыбкой блаженства на устах. Граф Мортон шел рядом с нею. Могущественный шотландский лэрд привез ей письмо; в нем было сказано, что она должна вернуться домой, если не хочет потерять унаследованную корону. Но он, кроме того, сообщил, что весть о смерти Франциска II лишь потому заставила мятежных лэрдов на время присмиреть и пойти на уступки, что каждый из них надеется овладеть рукой вдовствующей королевы, а следовательно, и короной.

Ее рукой! Как будто она могла отдать свою руку без сердца, а ее сердце могло когда-нибудь позабыть, что единственный любимый ею человек покоится в земле Франции! Марии казалось почти насмешкой, что люди надеялись на ее любовь там, откуда исходили все оскорбления, испытанные ею. Однако час назад духовник серьезно увещевал ее и говорил, что Небо требует от нее жертвы, что Господь, даровавший ей королевский венец, налагает на нее долг послужить вечной вере посредством власти этого венца. Мало того, он говорил, что Провидение отняло у нее супруга, может быть, именно ради того, чтобы она вернулась обратно в Шотландию и снова ввела в своем государстве католичество и судила еретиков.

Королева Англии также прислала Марии письмо. Политика Елизаветы напоминала приемы льстивой кошки; она метила на то, чтобы отвлечь Марию Стюарт от Франции. Граф Бедфорд прибыл в Париж под предлогом изъявить юной вдове соболезнование Елизаветы и посоветовать ей заключить мир с мятежниками. В разговоре с ним Мария заявила, что на самом деле никогда не думала оспаривать у Елизаветы ее трон, и выразила желание жить с Елизаветой в наилучших соседских и родственных отношениях.

– Мы живем обе на одном и том же острове, – сказала она Бедфорду, – говорим на одинаковом языке; мы – самые близкие родственницы, мы обе – королевы; зачем быть нам врагами?

Мария попросила себе портрет Елизаветы, но остереглась последовать ее совету и признать новый парламент. Она оказалась бы отступницей от своей веры, если бы подписала соглашение, обрекавшее католическую религию на изгнание.

Тогда Бедфорд сообщил королеве, что Елизавета не выдаст ей охранной грамоты для свободного пропуска через свои владения, пока она не подпишет эдинбургского договора, составленного мятежными лэрдами.

Мария покраснела и, глубоко оскорбленная, воскликнула с королевской гордостью:

– Ни о чем не сожалею я так глубоко, как о том, что унизила себя просьбой о милости перед Елизаветой. Я не хотела вносить беспокойство в ее государство, я искала только ее дружбы. Она же сначала возбудила против меня моих подданных, а теперь, когда я сделалась вдовой, ваша королева полагает, что может угрожать мне! Я уеду отсюда, хотя мне было бы приятнее покоиться в земле Франции, чем воевать в той дикой стране с ярыми бунтовщиками. Я примусь за исполнение своего долга и с этих пор стану жить только для него. Если буря выбросит меня на английский берег, я попаду во власть Елизаветы; пусть она убьет меня тогда. Может быть, такое счастье больше улыбается мне, чем жизнь. Да будет воля Божья!

Глубоко растроганный, смотрел Мортон на прекрасную, удрученную горем женщину; он невольно положил руку на меч и воскликнул с одушевлением:

– Есть еще мужчины, которые сумеют заслужить ваше уважение и отдадут последнюю каплю крови за свою королеву.

Тут к ним подошел Кастеляр. Мария вздрогнула; сходство Боскозеля с ее покойным мужем было так велико, что ей показалось, будто она видит Франциска.

– Я еду, – шепнула она в ответ на его вопросительный взгляд, – это решено.

Было ли то прощаньем или же ее сердце давало ему понять, что он может следовать за нею? Кастеляр знал, что не только Филипп Испанский просил ее руки для своего сына, но что все шотландские дворяне прочили молодую королеву в жены кому-нибудь из их семьи. Могла ли слабая женщина управлять скипетром в стране, где граф Арран потерпел неудачу? Если же Мария Стюарт покидала Францию с намерением принести в жертву и самое себя, то зачем отправляться ему в Шотландию? Неужели с сердцем, обливающимся кровью, он должен увидеть, как другой завладеет ею и осквернит эти уста, украсит это дивное чело нежеланной миртой, как голову жертвенного агнца?

– Вы молчите? – прошептала опять Мария. – О, Боже мой, если я нуждалась когда-нибудь в совете моих друзей, то именно теперь… Говорите же, Боскозель! Вы плакали со мною у гроба моего мужа, я хочу слышать ваш голос.

Граф Мортон удалился, пожимая плечами; никто не был ему так ненавистен, как французские кавалеры. Франция была виновницей волнений в Шотландии; это она раздула междоусобие, а теперь отказывала в помощи против Англии.

– Только бы мне залучить тебя в Шотландию! – проворчал он, покидая дворцовый парк. – Тогда эти французские дураки будут заколоты шотландской шпагой, а ты узнаешь, что наши дворяне если и не так изящны, как эти ветрогоны, то достаточно благородны, чтобы заменить целую дюжину подобных господ.

– Вы хотите услышать мой голос? – прошептал Кастеляр, пожирая Марию пламенными взорами, и жар долго сдерживаемой страсти вспыхнул в нем с новой силой. – Должен ли я говорить как друг или как поклонник, как француз или как слуга, посвятивший вам свою жизнь? Королева, мое сердце переполнилось! Все, что чувствует отец при виде своего ребенка в руках разбойника, что чувствует влюбленный, видя свою невесту во власти грубых сыщиков, что чувствует брат, беспомощно следя за гибелью сестры, – все это, и еще несравненно более того, испытываю я, потому что в вас для меня заключается все, что дорого и ценно моему сердцу. Я должен подать вам совет? Хорошо! Спросите же, приятно ли терзать себе сердце, терзать самого себя? Вы хотите ехать – нет, вы не хотите, но вас принуждают, действуя на ваши благородные чувства, распроститься с личным счастьем, порвать все узы, которыми вы дорожили. Вы – священный жертвенный агнец. Тело увлекут прочь, но ваше сердце останется здесь, ваша душа никогда не покинет Франции. О, – с горькой улыбкой продолжал он при виде того, как Мария залилась слезами, – сегодня говорят, что долг призывает вас в Шотландию, что Небо повелевает вам взять в руки скипетр, а завтра потребуют от вас, чтобы вы избрали себе в супруги одного из шотландских неотесанных, грубых лэрдов, станут доказывать, что необходимо продать вашу руку, и вы терпеливо подчинитесь.

– Никогда не бывать этому! – воскликнула Мария и положила руку на плечо Боскозеля, тогда как ее глаза смотрели на него почти с мольбою. – Лучше умереть! Вы будете служить мне защитником. Ваш вид придаст мне мужество сопротивляться, потому что он напоминает мне дорогого усопшего, а ваш меч скорее пронзит мне сердце, чем допустит, чтобы я продала его.

Кастеляр бросился на колени и обвил руками одежду королевы.

– Поклянитесь мне в том, Мария! – воскликнул он, пылая воодушевлением и любовью. – Поклянитесь мне, что политика никогда не будет распоряжаться вашим сердцем и рукою! Тогда я перестану бояться, потому что в таком случае вы отдадите Шотландии лишь то, чего не хочет Франция; тогда хотя вы и будете королевой тех суровых воинов, но для меня останетесь Марией Стюарт, единственной, недосягаемой, вечно любимой…

Он запнулся, испугавшись слов, невольно вылившихся у него из сердца. Мария отшатнулась. Однако не гнев, а лишь кроткий, мягкий упрек читался в ее глазах.

– Зачем огорчаете вы меня? – тихонько промолвила она. – Ведь вам известно, что мое сердце принадлежит моему покойному мужу, и здесь, – приложив руку к сердцу, добавила она, – он никогда не умрет!

– Нет, умрет, потому что жизнь не может приковать себя к смерти; она рвется на свободу, и новая весна зарождается там, где под зимними снегами окоченело все живое. Простите меня!.. Ведь я ничего не требую, я даже не осмеливаюсь умолять… Не гневайтесь на бедного мечтателя, у которого нет ничего, кроме его сладостной надежды. Поклянитесь в том, что мне не придется дожить до того дня, когда ваша рука будет отдана кому-нибудь помимо вашего сердца. Тогда я буду счастлив, тогда я буду надеяться и мечтать, тогда вы останетесь моею, где бы вы ни находились и какая бы корона ни угнетала вашего чела!

– Да, она гнетет меня, и я изнемогу под ее бременем. Но я охотно даю вам клятву в том, что этим диким мятежникам никогда не завладеть моим сердцем. После тягости дня, после исполнения моих трудных обязанностей мы станем беседовать по вечерам о нашей прекрасной Франции; Мария Флеминг споет нам что-нибудь, вы сыграете на лютне, а Мария Сейтон нарядит меня, как бывало для пышных празднеств в Версале. Мы перенесемся мечтою обратно, в милое отечество моей души, и позабудем на несколько счастливых часов, что злая судьба удалила нас отсюда.

Слезы заглушили голос красавицы. Боскозель также дрожал от волнения, когда подавал ей руку, чтобы отвести ее в Сен-Жерменское аббатство.

III

На другой день Мария Стюарт покинула Сен-Жермен. Герцог Гиз и много придворных сановников провожали ее до Кале, где отъезжавшую ожидала галера де Мовильона. Однако ей пришлось прождать шесть дней, прежде чем ветер позволил судну выйти из гавани.

День отплытия был пасмурен, как перспектива будущности Марии Стюарт. Королева стояла на палубе позади своих приятельниц, которые разделяли с ней заточение в Инч-Магоме, радовались с нею, когда она после ночной скачки увидала море, а потом сопровождали ее во Францию. Устремив полные слез глаза на исчезающий берег, Мария Стюарт, махая платком, посылала последний прощальный привет родным и знакомым. Она отказалась сойти в каюту и опустилась на ковер, разостланный для нее.

– Прощай, Франция! – твердила юная королева среди рыданий. – Прощай, моя возлюбленная Франция, ты навсегда потеряна для меня!

Наконец корабль вышел в открытое море, и там взоры Марии провожали каждое судно, плывшее во Францию. Одна галера, с которой только что отдали салют высокой путешественнице, наткнулась на подводный риф и пошла ко дну на ее глазах. Напрасно высылали ей спасательный бот.

– О боже мой, – воскликнула королева, – какое предзнаменование для начала путешествия!

В каюте, куда она сошла только при наступлении ночи, Мария написала те прекрасные стихи, которые сохраняются как трогательное воспоминание ее скорби.

Вот их начало:

Прости, прекрасная страна,

О Франция, прощай!

С тобой разлука суждена

Марии, милый край!

Мое лелеял детство ты…

Простите, юности мечты

И счастья прошлого года!

Вас не забыть мне никогда.

Корабль, что вдаль меня умчит,

Нас лишь пространством разлучит.

О Франция, приют родной,

Навеки сердцу дорогой!

Душой я здесь, ты это знай

И обо мне не забывай.

Корабль благополучно ускользнул от английских крейсеров и после пятидневного плавания достиг Фортского залива. Густой туман помешал заметить маленькую флотилию с суши, и, таким образом, Мария вступила в свое отечество, не встретив здесь торжественного приема.

Как только стало известно, что она высадилась в гавани, население хлынуло ей навстречу со всех сторон, а дворянство приняло ее, чтобы проводить во дворец ее предков в Эдинбург. Это искреннее усердие тронуло королеву, однако не могло развеселить ее. Она невольно сравнивала убожество дикой страны с великолепием парижского двора. Для королевы приготовили хорошую верховую лошадь, но дамам и кавалерам ее свиты пришлось удовольствоваться маленькими горными лошадками.

Мария Стюарт была одета во все белое, а ее волосы украшал венок из роз; это был ее любимый наряд с той поры, как она пленила в нем Франциска; но при первом шаге, сделанном ею, королева ступила на репейник. Колючки впились ей в ногу.

– Это шотландский репейник! – прошептал Боскозель, вынул меч и срубил им несколько головок растения.

Шотландские лэрды мрачно насупились. Этот поступок француза как будто означал, что Мария Стюарт будет носить свою колючую корону с мечом в руке, и взгляд, брошенный ею на графа Аррана, когда она приветствовала прочих дворян, мог подтвердить подобное предчувствие.

– Милорды, – воскликнула она, – здесь произошло много несправедливого; парламент забрал большую волю к ущербу королевской власти, но все это должно быть прощено и забыто. Мы желаем мира и уважения к закону, а также религиозной свободы для каждого. Но хотя мы ожидаем от вас, милорды, согласия и усердия, однако мы не можем скрывать, что никогда не окажем уважения и доверия тем лицам, которые отравили жизнь нашей несчастной матери и всегда содействовали смуте, даже если бы в их жилах текла наша кровь.

Граф Арран мрачно отвернулся и забряцал своим мечом, тогда как остальные лэрды, ослепленные прелестями прекрасной королевы и воодушевленные ее привлекательностью, принесли ей присягу верности.

Мария Стюарт во главе дворянства отправилась в Холируд. Утомленная путешествием, она тотчас по приезде в замок удалилась в свои покои; однако вечером народ устроил ей серенаду на скрипках и волынках, присоединив сюда пение псалмов. Эта нестройная музыка и хоралы мрачного культа еще усилили меланхолическое впечатление, полученное юной королевой в стране, которая стала ей чуждой, а теперь должна была сделаться для нее новым отечеством.

Мария Стюарт опустилась на колени перед своим распятием и начала молиться; горячие слезы струились по ее щекам: она продала свою свободу за королевский венец!

IV

Внизу, в банкетном зале дворца, угощались вином лэрды Джеймс Стюарт, Мейтленд и Эрджил. Мейтленд воткнул нож в паштет и смеясь воскликнул:

– Сделаем с ней то же самое, что сделал француз с репейником!

– Черт побери! – скрежеща зубами, подхватил Эрджил. – Неужели мы привезли ее сюда затем, чтобы ее французские лизоблюды величались перед нами? Если бы не торжественный сегодняшний прием, то я хлопнул бы его по надушенной макушке!

– Умерь свой задор, Эрджил, оставь излишнюю поспешность! Сначала нужно выяснить, как она поставит и как покажет себя, – проворчал Джеймс, – а с тем дураком мы всегда успеем разделаться. Но разве вы не видали, какой взгляд бросила она Аррану? Ей-богу, из этой женщины может что-нибудь выйти, и – честное слово! – за мною дело не станет, если она через год не продиктует условия мира стране.

Мейтленд, покачав головой, воскликнул:

– Вы бредите! Именно тот взгляд, который она бросила Аррану, – колкий, как обоюдоострый кинжал, убедил меня, что она – не кукла, готовая подчиниться вашему руководству. Она доверяет вам, потому что вы до сих пор еще не противоречили ей и не требовали ничего такого, на что ей трудно согласиться. Ведь вы же так и отбыли сюда, не заставив ее подписать эдинбургский договор!

– Ха-ха! – рассмеялся Джеймс. – Тогда она была во Франции, а теперь находится в Холируде. Я схвачу ее железной перчаткой, если подам ей руку, а что я раз схватил, того уже не выпущу более.

– Смотрите, чтобы она от вас не ускользнула, прежде чем вы схватите ее! Этот Боскозель…

– Ее игрушка. Когда она найдет супруга, то я предоставлю ему вышвырнуть куклу за дверь.

– Если только вы не ошибетесь. Говорят, будто он имеет большое сходство с Франциском Вторым.

Джеймс стукнул мечом о пол, так что тот зазвенел.

– Черт возьми, Мейтленд! Честь Марии Стюарт защищаю я, и если негодяй воображает, что походил на ее живого супруга, то я могу помочь ему походить и на мертвого… Однако что это за чертовщина?.. Неужели нас тут подслушивают?.. Там, вверху, на галерее, что-то пошевелилось.

Эрджил уверял, что он распорядился запереть двери. Однако лэрд Джеймс не ошибся: у колонны стояла на коленях хрупкая фигура женщины, которая прислушивалась к разговору. Это была Филли.

Привязной горб исчез, но вместе с ним и драгоценный пестрый наряд. Несчастная Филли прислонилась к колонне искалеченными, больными членами; девушку нечаянно заперли на галерее, не заметив ее присутствия, а крикнуть она не могла по своей немоте. Таким образом, это убогое существо невольно сделалось свидетелем интимной беседы между лэрдами.

Однако мы должны объяснить, каким путем попала Филли в Эдинбург и в свиту королевы.

Когда Екатерина с жестокой насмешкой передала своим врагам окровавленные жертвы ее мстительности, каждый из них только и думал о том, чтобы ходатайствовать перед королем о возмездии за такое постыдное деяние. Слуги из Лувра доставили обеих искалеченных пыткой женщин в госпиталь. Фаншон не вынесла своих мучений и умерла. Филли выздоровела, долго пролежав в больнице, а когда настолько поправилась, чтобы выйти оттуда, то явилась к Марии Стюарт с целью отдаться под ее защиту.

Уолтер Брай и Сэррей безуспешно разыскивали ее. Лувр был для них закрыт, да к тому же слуги Екатерины не согласились бы сообщить им никаких сведений. Смерть короля, доставившая Екатерине регентство, делала пребывание их в Париже все опаснее с каждым днем, а так как Боскозель дал им слово навещать несчастных и заботиться о них, то Дадли и Сэррей покинули город, как раз вовремя, чтобы ускользнуть от сыщиков Екатерины.

Но Уолтера Брая не было никакой возможности уговорить! Он оставался в Париже, пока не разыскал учреждения, где лечилась Филли; однако там ему сообщили, что больная уже вышла оттуда и выразила желание, чтобы никому не давали сведений о том, куда она отправилась.

Невольно приходило в голову, что молодая девушка пустилась в обратный путь, сначала в Англию, а оттуда в Шотландию, к миссис Джил; тогда и Уолтер не колебался более последовать за своими друзьями. Случай устроил так, что он отплыл в Англию именно в тот день, когда Филли в свите Марии Стюарт достигла Кале, чтобы плыть в Шотландию.

Маленькая немая сделалась любимицей Марии, а Боскозель в случае надобности защищал ее от грубых шуток прислуги. По ее глазам, полным безграничной преданности, было видно, что Мария Стюарт не имела при себе более верной служанки, чем Филли.

Кастеляр только что собирался лечь в постель, чтобы отдохнуть в первую ночь, которую он проводил в негостеприимном замке, как раздался легкий стук в его дверь. Он знал этот условный сигнал Филли и поспешил отворить. Такое позднее посещение должно было означать что-нибудь важное, касавшееся королевы.

Немая вошла, запыхавшись от напряжения, которое потребовалось от нее для подъема на лестницу, с больными членами, после того, как она собрала всю свою силу, чтобы отодвинуть железный засов, замыкавший дверь галереи, и таким образом благополучно ускользнула, не замеченная лэрдами.

– Что с тобою, Филли? – воскликнул пораженный Кастеляр, когда она дала понять ему знаками, что он должен поспешно следовать за нею. – Разве королеве грозит опасность?

Она утвердительно кивнула головой. Боскозель схватился за меч. Немая приложила палец к губам и показала ему, чтобы он ступал как можно тише.

Замок Холируд образует треугольник с круглыми выступающими башнями; на широкой его стороне находилось сгоревшее теперь аббатство. Небольшой двор, куда меланхолически глядели старинные сводчатые окна, был посыпан мелким гравием. Узкая каменная лестница вела в башню, обращенную к Колтонскому холму; там помещалась спальня королевы; ее охраняли стрелки из лука; от главного входа можно было попасть в небольшой банкетный зал, где Стюарт угощался со своими товарищами; он был окружен галереей, откуда вел ход по длинному коридору к другой боковой лестнице, которая также выходила во двор и была занята стражей.

Боскозель помещался в боковом флигеле замка; ему приходилось перейти через двор, чтобы достичь одной из упомянутых лестниц.

В окнах королевы и ее придворных дам свет уже погас; стража на лестнице, которая вела на галерею, дремала, прислонившись к стене, и Боскозелю с Филли удалось пробраться незамеченными по той дороге, по которой только что шла девушка, чтобы позвать его.

Трое лэрдов продолжали угощаться; но если Филли имела намерение доказать самому искреннему и преданному другу королевы, что побочный брат Марии Стюарт замышляет предательские планы, то она достигла противоположного результата. Лэрды уже обсудили свой план, заключавшийся в том, чтобы Джеймс Стюарт овладел верховной властью, выставив себя единственным надежным оплотом против воли мятежа, и теперь с грубым воодушевлением разговаривали о прелестях прекрасной государыни.

– Будь я проклят, – сказал Эрджил, – если видел когда-нибудь более совершенную женщину! Жаль одно, что она – папистка!

– Она сведет с ума от ревности нашу пылкую молодежь, – заметил Мейтленд. – Кровь так и закипает в жилах у всякого при виде ее улыбки. Этому она выучилась во Франции. Рыцарь репейника крепко сидит у нее на удочке. Интересно знать, как далеко зашло дело между ними! Толкуют, будто бы при французском дворе ход в опочивальни королев не всегда бывает замурован.

– Здесь он наткнулся бы на шотландские кинжалы на этом пути, – проворчал Стюарт. – Оставь пустые речи, Мейтленд! То, что она делала во Франции, не должно смущать нас; позаботимся, чтобы тут прекратились французские порядки. Народ не доверяет ей уже из-за того, что она – папистка и привезла с собою целый обоз католических попов. Горе ей, если она обнаружит еще распущенные нравы!

– Неужели ты хочешь, Стюарт, помешать пороху воспламеняться, когда его зажигают такие глаза? Говорю тебе, мы не будем знать покоя, пока она не выберет себе супруга, да и того мы должны искать вне пределов Шотландии, потому что она не может выбрать незначительного лэрда, а могущественному мы не захотим подчиниться сами.

– Лучше всего было бы, если бы Елизавета Английская выбрала для нее подходящую партию! – произнес Стюарт.

Боскозель слышал достаточно. Он покинул галерею.

– Добрая Филли, – прошептал он, – так это было причиной твоего страха? Ты знаешь, что я люблю Марию до безумия, и боишься за меня! О, я давно предвидел, что ей станут внушать, чтобы она продала свою руку. Но я не боюсь ничего; она поклялась мне никогда не отдавать своей руки помимо сердца. Да и кого могла бы она полюбить между этими грубыми воинами?

Филли печально покачала головой.

– Значит, не то?.. Пожалуй, что-нибудь другое?

Девушка кивнула головой в знак согласия.

– Разве грозит опасность? Они говорили о том? Ты приводишь меня в беспокойство. Что означают твои жесты? Неужели ты думаешь, что лэрды, преданные королеве, не смогут защитить ее? Не пойти ли мне к ним? Хотя они и ненавидят меня, но все-таки не пренебрегут моей помощью, когда дело касается благополучия королевы!

Филли сделала жест ужаса.

– Значит, мне надо избегать их? Я подвергаюсь опасности?

Филли утвердительно кивнула головой.

– Только я один? – улыбнулся француз. – Ну, я не боюсь этих гуляк! Но, кажется, это не все?

Немая в отчаянии ломала руки. Каким образом объяснить ему, что она искала его доверия, чтобы предостеречь королеву против Стюарта? Вдруг у нее блеснула мысль. Она подвела Боскозеля к воротам и указала на королевскую корону над гербом, потом дотронулась до своей головы и протянула руку по направлению к банкетному залу.

– Корона?.. Ах, я понимаю: один из лэрдов домогается короны Марии?

Филли кивнула головой в знак согласия.

– Эрджил?.. Мейтленд?.. Нет, не он? – воскликнул француз, когда девушка дважды отрицательно покачала головой. – Так, значит, Стюарт?

Она кивнула утвердительно.

– Он приходится ей братом и не может требовать ее руки.

Филли дотронулась до головы Боскозеля и пригнула ее книзу.

– Он собирается убить ее?..

Она отрицательно покачала головой.

– Ах, – воскликнул Боскозель, – если я понял правильно, то он хочет господствовать над нею; он лукавит, лицемерит?

Филли с восторгом захлопала в ладоши.

– Ты услыхала что-нибудь, что заставляет тебя трепетать за королеву? У них составлен заговор вырвать у нее власть? Должен ли я предостеречь ее от этих людей?

Филли кивнула утвердительно.

– Боже милостивый, какая жалость, что ты не можешь говорить! Твоя верность испытана. По твоему слову я стану, как лисица, следить за этим Стюартом и буду заклинать Марию не доверяться ему.

Схватив руку Боскозеля, немая прижалась к ней губами.

На другое утро Боскозель велел доложить о себе королеве. Мария приказала служить обедню в капелле замка и собиралась присутствовать сама на богослужении.

Слух о том, что в замке будет совершаться обедня по католическому обряду, облетел город с быстротой молнии, и, когда Боскозель проходил через двор, от него не укрылось грозное волнение в любопытной толпе, желавшей видеть королеву. В банкетном зале собрались лэрды, и в отворенные окна можно было заметить по их возбужденным жестам, что и между ними происходит что-то необычайное.

Мария Стюарт окончила свой туалет. Она еще была бледна после утомительного путешествия, но чарующая томность придавала ее прекрасным чертам неодолимое обаяние. Ее изящное, тонкое лицо было подернуто как бы тихой грустью; легкий румянец выступал на щеках, а веселые от природы глаза, созданные для наслаждений любви, словно старались рассеять мрачную тень печали, как солнечный луч, пробивающийся сквозь дымку облаков и готовый радостно заиграть в их темной раме.

Когда Мария Сейтон доложила своей повелительнице, что Боскозель желает с ней говорить, беглый румянец разлился по лицу Марии Стюарт; но то была краска досады.

– Что ему понадобилось? – с неудовольствием воскликнула она. – Посещение перед обедней непристойно; мы избаловали его. Скажи, что я недовольна им. Он приводит в раздражение лэрдов. Если мы найдем нужным обезглавливать репейник, то это произойдет при помощи нашего преданного брата, а не иноземца.

– Ваше величество, – упрашивала Мария, – он радеет о вашей пользе. Непокорные лэрды приняли вас, как равную себе; тонкий намек на то, что вы носите меч для отпора мятежникам, пришелся очень кстати; я видела, как побледнел Арран. Неужели вы оттолкнете от себя старинного друга в угоду тем, которые не дальше как вчера были вашими врагами?

– Мои друзья не должны мешать мне примириться с этими врагами. Ах, Мария, я чувствую, что здесь мы должны действовать осторожно и просить, вместо того чтобы приказывать. Нам дают понять, что мы сделались чужды нашей стране. Слышишь ли ты шум этого грубого народа? Это – не ликование, это – рев морского прилива. Мы должны усмирить волны, прежде чем взять в руки руль. Боскозель слишком пылок… И какая навязчивость приходить ко мне, когда я еще не успела принять лэрдов! Он хочет показать, что стоит ко мне ближе их, а это им не нравится. Передай ему, что мы пошлем за ним, когда он нам понадобится. Я так хочу! – прибавила королева при виде нерешительности Марии. – Если я склоняюсь под тяжкое ярмо этой короны, то желаю, чтобы и мои друзья подчинялись обстоятельствам и терпели вместе со мною.

Мария Сейтон вышла.

– Он меня любит, – тихонько прошептала королева. – Бедный Боскозель, ты должен покориться! Лучше сегодня же указать ему на ступени трона, чем вечно опасаться бури этой страсти и продолжать жестокую игру до тех пор, пока разочарование сделается для него смертельным. Он любит… и не догадывается, что именно то, что подает ему надежду, заставляет меня содрогаться, когда я смотрю ему в глаза. Из-за его сходства с человеком, которого я любила, как никогда не полюблю другого, вид Боскозеля вызывает у меня вновь все слезы, выплаканные мною о моей утрате, и приводит мне на память умершего. Живой образ кумира моего сердца, ты не подозреваешь, что это жестокое упоение скорбью заставляет меня удерживать при себе, что я посылаю за тобою, когда хочу плакать, что мое сердце при виде тебя вопиет: «Ты – не тот, кого я любила!!»

Мария Сейтон вернулась обратно.

– Ваше величество, – воскликнула она в смертельном страхе, – Боскозель не уходит прочь; он заклинает вас выслушать его и не ходить к обедне. Вам грозит опасность.

– Опасность? – с горькой улыбкой спросила королева. – Не с ума ли он сошел или не натворил ли новой беды? Ненавидят французов, а не меня… Но что это за дикий шум? Неужели таков мне прием от моего верного народа?

Она поспешила к окну.

Яростный крик и лязг оружия донеслись снизу. Толпа теснилась к дверям аббатства и как будто угрожала перебить стражу, когда ей заградили вход.

Встретив неожиданное препятствие в лице стражи, толпа на минуту отпрянула от церковных дверей и, видимо, готова была хлынуть со двора. Но вот среди нее раздались громкие крики ее вожаков. Два-три сжатых кулака угрожающе поднялись над ее головами. Послушное стадо тотчас с готовностью отозвалось на призыв своих руководителей и с глухими проклятиями по адресу католиков снова устремилось к аббатству.

Пораженная Мария Стюарт при виде такой картины побледнела, но не от страха, а скорее в припадке сильного гнева. Как?! В своем собственном королевстве ей мешают склониться пред алтарем Всевышнего и вознести те молитвы, к которым она привыкла с детства? И кто же?! Ее подданные!

– Что это значит? – воскликнула возмущенная Мария. – Впустите Боскозеля и пошлите за моим братом, лэрдом Стюартом!

Едва она успела дать это позволение, как Боскозель стоял уже перед нею.

– Ваше величество, – воскликнул он, – заклинаю вас, не ходите к обедне! Лэрд Стюарт замыслил предательство.

– Вы бредите, маркиз. Я вижу там внизу подобие бунта, но надеюсь, что лэрды проучат мятежную чернь.

– Государыня, примите предостережение верного слуги и преданного человека! Эта смута вызвана искусственно. Вас хотят запугать, чтобы выманить какое-нибудь обещание, которое свяжет вам руки и предаст вас во власть честолюбца Стюарта.

– Маркиз, вы клевещете на моего ближайшего родственника!

– Ваше величество, даю голову на отсечение, что тут замешаны предательство и обман. Филли подслушала беседу лэрдов сегодня ночью…

– И что же услыхала она?

– Она не может ни говорить, ни писать, но просила меня предостеречь вас!

– А что посоветуете вы мне? – сказала королева, устремив на Боскозеля испытующий взор.

– Не ходите к обедне! Потребуйте, чтобы лэрды очистили дворец от черни, или пошлите меня вниз, чтобы я спросил от вашего имени собравшийся народ, что побудило его к такому непочтительному поведению. Прозакладываю свою голову, что этот мнимый мятеж лопнет, как мыльный пузырь, едва только вы станете доискиваться его причины, вместо того чтобы – как ожидают лэрды – искать у них помощи.

– Маркиз, – улыбнулась Мария Стюарт, – я последую отчасти вашему совету. Мне неудобно избрать вас посредником, так как вы показали вчера, что любите прибегать к крайним мерам, не сообразуясь с моею волею. Но я не стану просить, как вы того опасаетесь, а прикажу и надеюсь, что вы вскоре убедитесь в своем заблуждении и тогда постараетесь приобрести дружбу лэрда Стюарта. Он ближе всех ко мне в здешнем королевстве. Вот он идет; послушайте сами!

Боскозель покраснел; строгость королевы поразила его, как горькая насмешка, и он ликовал в душе, что речи Стюарта тотчас разочаруют Марию.

Лэрд явился с мрачным видом, точно хотел возвестить беду, но едва заметил Боскозеля, как его мина внезапно переменилась и, к удивлению, на его лице появилась торжествующая улыбка.

– Лэрд Джеймс, – начала королева, – что значит этот дикий шум в нашем дворце? Разве нет стражи, чтобы водворить порядок среди черни?

– Государыня и дорогая сестра, – ответил Стюарт с низким поклоном, – я вижу, что вы уже уведомлены о происшедшем; я принес бы это уведомление сам, если бы считал пристойным приближаться к спальным покоям шотландской королевы.

– Лэрд Джеймс, – краснея возразила Мария, – необычайность происшествия могла бы послужить извинением усердию, которое пренебрегло правилами этикета. Где принимает королева, там – уже аудиенц-зал. Перейдем, однако, к делу. Чего хочет чернь?

– Ваше величество, это не чернь, а граждане Эдинбурга, которые не могут допустить, чтобы в королевском замке смеялись над законом. Католическое богослужение запрещено в стране, и Джон Нокс взывал вчера с кафедры, что он скорее согласится увидать десятитысячную неприятельскую армию в пределах Шотландии, чем потерпит совершение одной обедни. Народ ропщет; на улицах кричат, что не дозволят восстановления идолопоклонства. Народ, ваше величество, разгорячился до такой степени именно из-за боязни, что правительница-католичка пустит в ход все средства, чтобы ввести опять изгнанную веру. Он успокоился бы, если бы получил гарантии…

– Ну что, вот и договорились! – с язвительным смехом подхватил Боскозель, который не мог дольше сдерживать свое негодование.

Мария бросила ему строгий взгляд, но ее чело пылало гневом, когда она обратилась к своему побочному брату.

– А что посоветуете вы мне, лэрд Джеймс? – спросила она слегка дрожащим голосом. – Полагаете ли вы, первый лэрд Шотландии, что королева домогается слишком многого, когда требует, чтобы ей не мешали служить Господу в своем собственном доме согласно предписаниям ее религии?

– Ваше величество, – ответил Стюарт, – я только доложил вам о деле, но пока не кончил.

– Значит, есть еще что-нибудь?

– Да, ваше величество, я должен прибавить еще, что мои драбанты охраняют аббатство и что мне интересно было бы посмотреть, на что осмелится этот ропчущий народ.

– Итак, вы советуете мне идти к обедне наперекор грозящей толпе?

– Я пожалел бы о будущности вашего величества, если бы вы с первого же дня своего пребывания здесь обнаружили слабохарактерность.

Мария посмотрела на Боскозеля, точно желая сказать ему: «Видишь, как тебя обманули».

– Лэрд Джеймс, – обратилась она к брату, – прошу вас подать мне вашу сильную руку; она – самая лучшая защита для шотландской королевы!

С этими словами государыня прошла мимо Боскозеля. Лэрд Джеймс засмеялся торжествующим смехом.

Когда королева, под руку с братом, вступила во двор, бушевавшая толпа затихла; королевское шествие двинулось к аббатству, и в капелле раздалось торжественное пение хора. Но едва ненавистные звуки были услышаны собравшимся народом, как шум возобновился, и толпа стала напирать на церковные двери. Джеймс Стюарт вышел оттуда как раз в ту минуту, когда ярый фанатик, сын лэрда Ландзей, в полном вооружении проникнул в дворцовый двор и устремился на церковь с возгласом: «Смерть жрецам Ваала!» Дерзкий отскочил прочь, когда Джеймс Стюарт спокойно выступил ему навстречу и воскликнул:

– Мир в жилище королевы! Правая рука, поднявшая оружие в пределах Холируда, подлежит отсечению топором палача!

Возбужденная толпа опомнилась; ее отрезвила скорее гордая, полная достоинства осанка могущественного лэрда, чем его угроза, и ропот недовольства перешел в громкое ликование, когда лэрд Стюарт приказал Боскозелю вложить в ножны меч, вынутый им сгоряча.

– Маркиз, – сказал он тоном выговора и так громко, что все могли расслышать, – ведь вы не во Франции. Королеву Шотландии защитит рука шотландца и шотландская верность, а ваш меч сидит для гостя слишком слабо в ножнах.

Боскозель понес вторичное поражение. Скрежеща зубами, он вложил меч в ножны и тихо сказал:

– Милорд, если королеве послужит на пользу, что вы поднимаете меня на смех, то я снесу это; но если вам не нравится во мне еще что-нибудь, то, конечно, мы встретимся без свидетелей.

– Маркиз, – с надменной улыбкой возразил Стюарт, – я не выражал вам ни одобрения, ни порицания, иначе я сделал бы это в совершенно понятной форме, не допускающей никакого сомнения. Но, кажется, вы ищете ссоры со мною и прочими. Пожалуй, вы недовольны тем, что мы – не французы?

– Милорд, эта насмешка…

– Только ответ на ваш вызов. Неужели вы собираетесь вызывать каждого, кто служит королеве? Если вы – приближенный Марии, а кажется, так оно и есть, то вы можете принести королеве истинную пользу, если посоветуете ей отвечать доверием на доверие, или сесть на галеру и покинуть Шотландию, потому что ведь не собираетесь же вы один завоевать всю страну?

Боскозель чувствовал себя пристыженным, но также и обиженным. Тон его противника был оскорбителен, хотя упрек более чем справедлив. Безрассудство Боскозеля подвергло опасности королеву, а его тщеславие скомпрометировало бы ее, если бы тот самый человек, против которого он предостерегал Марию, с помощью своей энергии не послужил ей щитом, о который разбились волны мятежа.

Чего не дал бы Боскозель за то, чтобы сделаться другом Стюарта! В эту минуту он почувствовал, что не кто иной, как Джеймс Стюарт, был в состоянии дать королеве ее государство или отнять его; вдобавок он был еще единственным лэрдом, который не мог добиваться руки Марии как незаконный сын ее отца. Но Джеймс Стюарт не мог и желать, чтобы она подарила свое сердце кому-нибудь, кто был его соперником в Шотландии или чье высокое происхождение сделало бы его тогда второстепенным лицом в стране; скорее он помышлял о таком супруге для своей сестры, честолюбие которого не шло бы дальше того, чтоб не делить ни с кем ее любви. Мог ли Стюарт найти для королевы более подходящего жениха, как он, Боскозель? Если бы он не был таким сумасбродом и не восстановил против себя лэрда Джеймса, то мог бы ли он найти себе более могущественного ходатая?

Однако искать дружбы этого человека было слишком поздно, раз он сделался мишенью его насмешек; следовательно, ему оставалось одно – борьба; Боскозелю предстояло ниспровергнуть противника или показать тому, что насмешка не достигла цели; он видел, что ему брошен вызов на жизнь и на смерть, и принял его.

– Милорд, – сказал он, и смертельная ненависть сверкнула в его глазах, – пожалуй, Марии Стюарт нужна победа только над одним человеком, чтобы завоевать Шотландию, а тогда моя задача была бы не слишком трудна.

– А кто же этот человек, маркиз?

– Тот самый, кто завладел почетом, подобающим лишь одной короне. Кажется, как будто одна ваша прихоть имеет власть вызывать и укрощать ярость мятежа.

Джеймс Стюарт был задет за живое; он считал Боскозеля трусом и не ожидал от него столь меткого замечания, разоблачавшего всю его систему.

– Маркиз, – возразил он, – поставьте вместо «прихоти» «волю», и я приму ваши слова за лесть.

– Тогда вы ошибаетесь насчет моих намерений! – ответил маркиз, который не мог принудить себя ни к малейшей уступке гордецу.

– Значит, вы объявляете мне открытую войну?

– Да, милорд, с того момента, когда вы обратите свою власть против королевы.

Стюарт мрачно насупился и метнул пронзительный взгляд своих серых глаз на смельчака, обвинявшего его в посягательстве на государственную измену.

– Считайте этот момент с настоящего часа! – сказал он. – Для блага королевы я употреблю свое влияние и там, где женская слабость слишком снисходительна к надменному чужеземцу.

– За это слово вы ответите мне, милорд…

– Перед троном, маркиз!

Тут Джеймс Стюарт поклонился и пошел через двор к замку, с целью распорядиться, чтобы богослужение не встретило больше никакой помехи.

Мария преклонила колени пред Господом и с плачем изливала у подножия алтаря тревогу своего сердца. Никогда еще не чувствовала она так сильно бремени королевского венца, как в эту минуту, когда грубая сила пыталась противиться ей, когда ее подданные подняли меч на священнослужителей церкви и даже само появление ее особы не принудило бушевавшей толпы к почтительности. Она очутилась среди еретиков и должна была искать любви народа, который надсмехался над ее верой. Насколько иначе принимали ее во Франции! Марии казалось, будто она заброшена из цветущей, тихой долины на пустынный, бурный берег; там ей улыбалось вешнее солнце, здесь угрожала мрачная, ужасная ночь.

– Чем должно кончиться все это? – рыдала Мария. – Как я, слабая женщина, справлюсь с этой грубой толпой?

– Утешайся верою, – увещевал ее священник. – Кто вытерпит здесь, тот будет увенчан на Небе. Не унывай, дочь моя, потому что с тобою Господь и Пресвятая Дева. В Писании сказано: «Будьте мудры, как змеи», а также: «Кто ради Меня несет крест, того Я возвеличу». Имей терпение и смиряйся; божественный свет озарит этот мрак и засияет прекраснее прежнего. Льсти сильным и могущественным; слабый должен бороться посредством хитрости и мудрости. Обещай им свободу веры, если они не станут препятствовать тебе служить Богу по-твоему. Будь ангелом мира, успокой умы и предоставь Господу заботу о благе Его церкви. Ты прекрасна и полна прелести; пускай это милое очарование завоевывает сердца твоих врагов. Терпи, пока не сделаешься сильной, чтобы господствовать; подчиняйся, пока не приобретешь власти повелевать!

Однако слова утешения не могли осушить слезы королевы. Глубоко оскорбленная, напуганная и встревоженная за свое будущее, покинула Мария капеллу и направилась к парадному крыльцу замка.

Знатнейшие дворяне ожидали ее в большом зале. Она протянула руку Джеймсу Стюарту и со слезами поблагодарила его за помощь, оказанную им служителям церкви.

– Я здесь не королева, – сказала она, – а гонимая, обязанная благодарить за великодушную защиту, которую оказывают слабой женщине.

Никогда еще Мария не была прекраснее, как в эту минуту, когда обводила присутствующих своим взором с видом трогательной беспомощности, а в ее кротких чертах отражался горький упрек вместе с безмолвной жалобой. Взволнованные, растроганные этими речами, пристыженные оскорблением, которому подверглась королева, воодушевленные желанием показать этой женщине, что ее мольба не осталась напрасной, лэрды обступили ее и принесли ей клятву верности.

– Клянусь моею жизнью, – воскликнул Стюарт, – я готов прибить к зубцам этого замка голову изменника, который вздумал бы проникнуть в полном вооружении в пределы Холируда! Вы должны беспрепятственно совершать ваши богослужения, как и где вам угодно. Только прикажите – и строгий уголовный суд будет наряжен над теми, кто осмелился сегодня нарушить мир в королевском замке!

Мария улыбнулась сквозь слезы. Она читала по всем лицам, что покорила сердца, и этот триумф ее красоты поднял в ней упавшее мужество.

– Милорды и господа, – воскликнула она. – Избави меня Бог приветствовать мой народ актом мщения! Я прощаю тем, кто оскорбил меня, и готова верить, что все это проистекло из боязни, что я потребую, чтобы моя вера была господствующей в государстве. Объявите всенародно, что я желаю только мира и согласия, что я предоставляю каждому его веру и далека от намерения возбуждать религиозные распри, но при этом прошу и проповедников учения Кальвина осторожно судить о тех, кто принадлежит к иной церкви.

– Да благословит вас Бог за эти слова! – с жаром подхватили лэрды, потому что теперь у них рассеялось последнее опасение. – Если вы уважаете веру шотландцев, то весь народ будет стоять за свою королеву. Да здравствует Мария Стюарт, жемчужина Шотландии!

Дружный клик воодушевления сопровождал Марию, покидавшую зал, и она могла похвалиться про себя, что в этот час завоевала не только преданность своих вассалов, но и сердца своих лэрдов; то были уже не подданные, но поклонники, которые смотрели на нее восторженными взорами и почтительно целовали край ее одежды.

– Наши прелести еще не поблекли в горе и печали! – с улыбкой сказала она Марии Сейтон, придя к себе в парадную комнату.

– Государыня, – прошептал Джеймс Стюарт, последовавший за нею и поймавший эти слова, – предоставьте сиять вашему очарованию, и вся Шотландия падет к вашим ногам.

– Милорд Джеймс, довольно плохо, что мне приходится сначала завоевать ее!

– Ваше величество, вы порвали узы с отечеством, и теперь, когда вы снова завязываете их, ваше сердце осталось за морем, а в вашей свите есть лица, желающие стоять к вам ближе ваших верных подданных.

– Вы намекаете на маркиза Боскозеля? Я сделала ему выговор за его вчерашнюю выходку. Слишком большое усердие к моей особе заставляет его забывать, что мы уже не во Франции.

– Это напоминание о Франции бросает тень на вашу будущность. Франция принесла нам междоусобную войну, она односторонне толковала договоры и выказывала нам плохую дружбу в тяжелые времена. Можете ли вы сердиться на нас за то, что мы хотим иметь вас целиком, а не вполовину? Что нас оскорбляет, когда эти кавалеры хвастаются, что стоят к вам ближе нашего, – да, когда они намекают, что намерены защищать вас против вас же самих?

Мария покраснела.

– Лэрд Джеймс, – воскликнула она, – вы – мой ближайший родственник, и я назначила вас первым слугою моей короны! Кого обвиняете вы в том, что он нарушил уважение также и ко мне, если оскорбил вас?

– Я ни на кого не жалуюсь, – ответил Стюарт, – я только предостерегаю. Если бы мне понадобилось жаловаться, то я потребовал бы и удовлетворения. Но я не желаю огорчать по пустякам сердце моей королевы.

– Сердце? Милорд Джеймс, моему сердцу ближе те, которые указывают мне средство приобрести любовь Шотландии.

– Неужели это правда? Государыня, сердце королевы – не то, что сердце женщины…

Мария покраснела сильнее под испытующим взором Стюарта; она догадалась, куда он метит, и ее гордость была уязвлена. Неужели Боскозель осмелился похвастаться ее благосклонностью?

– Милорд, – возразила она, поднимая голову, – сердце женщины я оставила во Франции, на могиле моего супруга. Вам следовало бы знать это и щадить меня. Но я угадываю, куда направлено ваше подозрение. Мой секретарь, маркиз Боскозель, тщеславится моим доверием. Неужели он оскорбил вас вновь?

– Он принял за личную обиду необходимый выговор. Прикажите, как мне отвечать. Друга королевы я щажу, а дерзкого француза проучил бы охотно.

– Пусть войдет маркиз Боскозель! – приказала Мария стоявшему у дверей слуге.

Тот вышел в прихожую и позвал маркиза.

Боскозель вошел с высоко поднятой головой, но когда его взоры встретились с пламенным взором Марии, то кровь застыла у него в жилах.

– Маркиз, – заговорила королева, – лэрд Джеймс приносит жалобу на вас. Лэрд Джеймс – мой первый министр, самый ближайший мой поверенный; кто хочет служить мне, тот должен повиноваться ему. Я надеюсь и ожидаю от вашей преданности, что вы избавите меня от печального долга пожертвовать испытанным другом воле моего министра.

– Ваше величество… – запинаясь вымолвил Боскозель, но королева резко перебила его:

– Маркиз, мне не надо ни объяснений, ни оправданий. Пока я прошу. Если же вы принудите меня разбирать ссору, то чашка весов опустится к ущербу чужеземца в этой стране, что было бы очень больно лично мне. Подайте лэрду руку, а милорд Джеймс пускай сочтет это испрошенным у меня удовлетворением.

– Государыня, я оскорбленная сторона; вы требуете слишком многого!

– Маркиз прав, – вмешался Стюарт. – Я употребил выражение, оскорбившее его; по поводу этого выражения, а не сути дела, я готов просить прощения.

– Ах, – улыбнулась Мария, бросая на Боскозеля почти презрительный взгляд, – лэрд Стюарт благороднее вас и действительно предан мне.

Не успела она договорить, как раскаялась уже, что вызвала эту сцену. Боскозель увидел в ее словах вызов выказать себя достойным ее любви, бросился к ее ногам и воскликнул:

– Требуйте моей жизни, она принадлежит вам! Что мне сделать, чтобы примириться с лэрдом Джеймсом, раз вы хотите, чтобы я уступил ему? Лэрд Джеймс, если я вас оскорбил, простите меня. Если вы оскорбили меня, простите, что я не принял покорно стыда. Когда Мария Стюарт требует, я превращаюсь в совершенно безвольного слугу.

Стюарт понял с первого взгляда, что имеет дело с сумасбродом и что королева не разделяет этой страсти. В последнем он хотел убедиться и теперь успокоился.

– Вы видите, – улыбнулась Мария, многозначительно переглянувшись с братом, – что он – фантазер и лишь чересчур поддается бурным вспышкам в своем усердии. Поднимитесь, Боскозель, я хотела примирения с лэрдом, но никак не вашего унижения.

Тут она слегка поклонилась и отпустила их обоих жестом руки.

– Маркиз, – сказал Стюарт, когда они вышли из комнаты, – судя по виденному мною, я сознаюсь, что был к вам несправедлив, и стыжусь триумфа, который, собственно, был поражением для меня. Вы любите королеву, а я – только ее слуга. Значит, вы стоите к ней ближе меня. Согласны вы пожать мне руку?

– Я подал вам ее, потому что так приказала Мария, а теперь подаю добровольно как человеку, знающему мою злополучную тайну. Да, я люблю королеву, люблю до безумия!

– Это в самом деле безумие, потому что она никогда не может принадлежать вам.

– А разве принадлежит мне солнце, луна, звезды? Неужели безумие – поклоняться вечно недосягаемой красоте?

– Нет, если она недосягаема для всех. Уезжайте домой, маркиз, если я смею вам советовать. Отправляйтесь восвояси, прежде чем Мария Стюарт выберет себе супруга.

– Она никогда не сделает этого.

– Она – женщина и королева; она молода, прекрасна и обворожительна; ей найдутся женихи, а если ее сердце не решит выбора, то необходимость принудит ее остановиться на той или иной партии. Будьте мужчиной, маркиз, покоритесь неизбежному! Бегите отсюда, пока страсть не довела вас до безумия! Не позволяйте догадываться посторонним, что ваше усердие было не чем иным, как ревностью! Будьте осторожны ради королевы; подозрительность сопутствует молве, а малейшее пятно на чести государыни погубило бы ее навсегда в нашей стране.

Тут лэрд Джеймс еще раз пожал руку маркиза и удалился.

В банкетном зале он застал Эрджила.

– Теперь оседланная лошадь меньше в моей власти, чем моя прекрасная сестрица, – шепнул он своему другу, – и под ударом копыта этого царственного скакуна должны склониться с зубовным скрежетом Гамильтоны и Гордоны, Гентли и вся их клика.

– Мне бежать от нее? – простонал Боскозель, провожая лэрда Стюарта влажными от слез глазами. – Другому суждено обладать Марией?.. Только с моей стороны безумие любить ее? Но, клянусь кровью моего отца, если и она вздумала нарушить клятву, если бы отдала руку помимо сердца… Однако почему бы и не вместе с сердцем? Ты был прав, Стюарт: Мария – женщина… Ведь улыбается же она шотландцам, которые смеются над нею, мятежникам, кидающим ей дерзкий вызов! Она недосягаема для меня?.. Почему?.. Разве ее тело не из плоти и крови, разве у нее нет сердца и чувств, желаний и страстей? К королеве питаю я почтение, перед тоскующей вдовой меня охватывает священный трепет; благоговейно приближаюсь я к целомудренной праведнице, которая оплакивает утрату супруга. Но если Мария способна полюбить другого – ад и смерть! – тогда лишь через мой труп должна она вступить в свою брачную комнату!

Content

Эрнест Питаваль
В борьбе за трон

Глава 1. Бал-маскарад

Глава 2. Сэррей и Уорвик

Глава 3. Кабачок «Красный Дуглас»

Глава 4. Паж

Глава 5. Мария лотарингская

Глава 6. Женская хитрость

Глава 7. Нападение

Глава 8. Прощание

Глава 9. Пророчество

Глава 10. Двойная измена

Глава 11. Роковая ночь

Глава 12. В тауэре

Глава 13. Филли

Глава 14. У церкви парижской богоматери и в лувре

Глава 15. Маскарад

Глава 16. Темница лувра

Глава 17. Перемены

Глава 18. Сирена

Глава 19. Заговор в амбуазе

Глава 20. Месть екатерины

Глава 21. Прощание