Эрнест Питаваль

На пути к плахе

© ООО ТД «Издательство Мир книги», оформление, 2009

© ООО «РИЦ Литература», 2009

* * *

Глава первая

Монаршее гостеприимство

I

Мы приступаем к одному из самых печальных эпизодов истории вообще, и в особенности – хроники царствующих особ и государей. Бесполезно прибавлять тут что-нибудь – сами факты слишком ясно говорят за себя.

Вся жизнь несчастной шотландской королевы Марии Стюарт представляла собою цепь необыкновеннейших приключений, которые нередко встречаются в действительной жизни. Но последняя часть ее жизни, со времени ее вынужденного отказа от престола, превратилась в сплошную драму, и весь ее ужас только подчеркивался той медленностью развития, с которой эта драма шла к своему трагическому концу.

Мария Стюарт, потерпев поражение в своей попытке вернуть себе престол, покинула свою страну и вступила на английскую территорию у Виркингтона в Камберленде; навстречу ей явился губернатор Карлайла, доставивший ее в свой город со всеми приличествующими ее сану почестями.

В то время губернатором Карлайла был лорд Лаутер; он был настолько тактичен, что сразу отнесся к Марии Стюарт, как к коронованной особе. Он поспешил послать своей государыне донесение обо всем происшедшем, а пока окружил шотландскую королеву подобающими почестями. Но не успел еще он получить ответ на свое донесение, как к Марии прибыл гонец, вручивший ей письмо от английской королевы; в этом письме Елизавета высказала ей свое участие и дала разрешение оставаться в Англии.

Это было последним солнечным лучом для Марии, последним обманчивым сиянием, последним миражом того, будто ее прежний ранг еще вызывал в Европе какое-либо уважение.

Действительно, вскоре после этого письма лорд Лаутер получил выговор за прием, устроенный им Марии, а вслед за этим появились лорд Скруп, начальник западных провинций, и Фрэнсис Кноллис, вице-канцлер Елизаветы, с инструкциями, касавшимися шотландской королевы. Им было поручено предупредить всех шерифов и мировых судей Камберленда, чтобы они ни в коем случае не допускали бегства Марии; затем они должны были передать ей новое письмо Елизаветы, содержание которого, в существенных чертах, было такое же, как и первое, но с прибавлением словесного поручения.

Двадцать девятого мая 1556 года Скруп и Кноллис были приняты Марией, передали ей письмо своей королевы и затем прибавили на словах, что Елизавета сожалеет о невозможности принять ее у себя, пока она не оправдается в подозрении, будто принимала участие в убийстве своего супруга.

Мария Стюарт разразилась слезами; в ее сердце зашевелилось подозрение о том, чего ей ожидать здесь в будущем.

– Господи боже! – воскликнула она. – Неужели это – ответ несчастной женщине, которая явилась с просьбой о помощи?

В тот же день прибыл отряд в пятьдесят солдат, которые должны были сторожить королеву; от нее удалили всех ее дам и слуг; в качестве компаньонки и смотрительницы к ней была приставлена леди Скруп. Мария уже не могла сомневаться, что попала в плен, но, все более убеждаясь в этом, она не теряла головы, а наоборот – проникалась мужеством и истинно королевским достоинством, что не могли отрицать в ней даже ее враги.

Она послала в Лондон лэрдов Геррьеса и Флеминга, чтобы они постарались там сделать что-нибудь для нее, кроме того, Флеминг должен был отправиться во Францию, чтобы испросить там заступничества и помощи. А тем временем к английской королеве обратился также регент Шотландии, лэрд Мюррей, и это обращение дало Елизавете возможность пойти намеченным заранее путем.

После долгого ожидания посланцы Марии получили аудиенцию у английской королевы и передали ей мольбы, просьбы и пожелания своей повелительницы.

– Я от всего сердца жалею мою царственную сестру, – ответила Елизавета с притворной ласковостью, – но ее честь так же, как и моя, требует строжайшего расследования слухов, касающихся ее поведения.

– Ну а если, ваше величество, – обратился к королеве лэрд Геррьес, – обстоятельства – упаси бог! – сложатся против шотландской королевы?

– Тогда я попытаюсь дать делу правильный ход.

– Моя повелительница желала бы, чтобы ей дали возможность переправиться на материк Европы, или же в крайнем случае пусть ей позволят вернуться в Шотландию в том же челноке, в котором она приехала в Англию.

– Я лучше знаю, чего требуют интересы моей царственной кузины, – возразила Елизавета, – и потому никогда не соглашусь на это.

Посланцы уехали из Лондона ни с чем.

С этого момента начался живой обмен письмами между английским правительством и графом Мюрреем, от которого в конце концов потребовали, чтобы он представил доказательства обвинений, предъявленных им королеве.

Теперь одну за другой стали принимать меры, направленные против Марии Стюарт. 13 июня 1556 года к несчастной королеве прибыл посол Елизаветы, лорд Мидльмор, в сопровождении Скрупа и Кноллиса. Марию ждало новое унижение, так как от нее потребовали, чтобы она подчинилась всем перипетиям правильного судебного процесса. Мария рассердилась и сама написала Елизавете письмо.

Марию стали содержать несравненно хуже, чем в первое время по приезде. Это вызвало представление французского и испанского посланников; однако Елизавета не приняла их.

Прошло еще два месяца в переговорах, и Мария наконец сдалась. Она согласилась, чтобы ее дело было рассмотрено специальной конференцией, состоявшей из назначенных Елизаветой комиссаров. С этой целью ее перевезли из Карлайла в замок Болтон в графстве Йорк. Тем временем в Шотландии воцарился мир, и Мария снова стала надеяться на благополучный исход.

Комиссия, назначенная Елизаветой, состояла из герцога Норфолка, графа Суссекс и сэра Садлера, канцлера Ланкастера.

В качестве представителей мятежников явились сам Мюррей, граф Мортон, архиепископ оркнейский, Питкэрн, лэрды Линдсей, Макгилл, Голхил, Майтленд и Бэченан. Защитниками Марии были епископ росский, лэрды Льюингстон, Бонд, Геррьес, Гамильтон, Гордон Лочинфер и Яков Кокберн.

Прения членов комиссии, которые велись с обеих сторон с одинаковой страстностью и непорядочностью, не имели другого результата, кроме того, что Марию Стюарт 26 января 1569 года перевезли из Болтона в Тетбюри, где она была подвергнута еще более строгому заключению под надзором лорда Шрусбери. В общем, весь этот процесс превращался в какой-то грандиозный скандал, и Мария уже не могла сомневаться в истинных намерениях Елизаветы. После окончания работ конференции беспорядки в Шотландии вспыхнули с новой силой.

II

Выше мы упоминали имя герцога Норфолка; этому лорду тоже пришлось сыграть трагическую роль в событиях, ставших роковыми для шотландской королевы.

Леди Скруп, сестра герцога, бывшая в течение первого времени компаньонкой и надзирательницей Марии, поддерживала самую оживленную переписку с братом и неоднократно писала ему про красоту, образованность и симпатичность шотландской королевы. Это заинтересовало герцога, так как он и ранее слышал такие же восторженные отзывы от Суррея, которого укрывал у себя в первое время после изгнания.

Норфолк был очень честолюбив, владел громадными богатствами и состоял в родстве с первыми родами страны. После своего восшествия на престол Елизавета назначила его членом тайного совета, и герцог играл блестящую роль в столичном обществе.

Норфолка преследовало странное несчастье в браке. Тридцати двух лет он уже был в третий раз вдовцом и думай вступить в новый брак, когда Елизавета назначила его председателем конференции, которой поручено было разобраться в деле Марии Стюарт. Последняя особенно рассчитывала на его помощь, так как знала от его сестры, что герцог постоянно выказывал особенно теплое участие к ее судьбе. Это натолкнуло Марию на мысль обратиться к Норфолку с письмом, а тот, в свою очередь, ответил ей. Эта переписка стала оживленной и регулярной, и у герцога мелькнула мысль просить руки пленной королевы.

Мы уже упоминали прежде о талантах и способностях регента Шотландии, графа Мюррея. Он отлично видел, какое могло бы создаться положение, если бы раздуть дело Марии Стюарт в том направлении, в каком желало английское правительство. Однако такого конца он совершенно не желал, а потому с радостью готов был найти какой-нибудь выход из создавшегося положения; он не особенно доверял Елизавете и хотел только мира для своего измученного отечества. Он с самого начала догадался о симпатии герцога Норфолка к Марии и принялся осторожно зондировать его, чтобы узнать, разумно ли будет сделать ему определенные предложения относительно судьбы шотландской королевы.

В этом отношении регента поддерживал секретарь Летингтон. Этот человек был соучастником в убийстве Дарнлея, но, будучи более искусным и ловким, чем остальные заговорщики, сумел добыть копии переписки Босуэла с Марией, вследствие чего, имея их в руках, представлял собою очень влиятельную величину; его боялся сам регент и напрасно старалась подкупить Елизавета.

Норфолк скоро разгадал этого человека и сумел перетянуть его на свою сторону. Посвященный в планы и скрытые намерения Мюррея, Летингтон устроил свидание обоих важных для него людей.

Разговор между Норфолком и Мюрреем начался с того, что первый пытался представить Шотландию ленным владением Англии. Но Мюррей доказал ему, что Шотландия никогда еще не была ничьим леном.

Затем Норфолк стал соболезновать о судьбе Марии Стюарт, и Мюррей выказал готовность содействовать улучшению ее, если бы для него самого и для Шотландии из этого могла получиться какая-нибудь выгода.

Оба отлично столковались по поводу этого вопроса, и Мюррей, прежний обвинитель Марии, теперь стал выказывать абсолютно пассивное отношение в представлении улик и доказательств обвинения, так что казалось, что Елизавете придется попасть в невыносимо дурацкое положение.

Но недаром говорил Берлей о существовании у Елизаветы каких-то незримых ушей; это пришлось испытать на себе и герцогу Норфолку. Елизавета вызвала его к себе и высказала ему прямо в лицо, что знает о его намерении освободить Марию и жениться на ней.

Из осторожности Норфолку пришлось самыми страшными клятвами отрицать предъявленное ему обвинение. Но Елизавета не поверила ему. Она перенесла заседания комиссии в Вестминстер и назначила в нее еще новых членов, а именно: Бэкона, Арунделя, Лестера и секретаря Сесиля. Таким образом Норфолк был связан по рукам и ногам, а Мюррей, убедившись, что Норфолк не может ничего сделать для него, выступил теперь снова под другой личиной.

Норфолк и Мюррей стали смертельными врагами. Видя, что все пропало, Норфолк решил поднять знамя восстания против своей государыни, стал вербовать приверженцев, и на первых порах это увенчалось успехом. Первыми к нему примкнули графы Арундель и Пемброк, Вестмидленд, Нортумберленд и лорд Ламлей. Графы Кумберленд, Бедфорд, Суссекс, Дерби и даже Лестер ответили, что они тоже не прочь поддержать заговорщиков, и это доказывало, насколько Елизавета оттолкнула от себя своим обращением всех пэров государства и какую опасную соперницу она приобрела себе в лице Марии Стюарт. Нечего и говорить, что это еще более раздуло ненависть Елизаветы.

Но если недовольных было так много, что их трудно было счесть, если посланники большинства государств намекнули на то, что на их правительства можно вполне рассчитывать, то такая голова, как Берлей, стоила всех их, вместе взятых, и основанное им учреждение, а именно «Звездная палата», быстро раскрыла все это дело.

О том, что против Елизаветы составляется заговор, распространившийся не только в Англии и Шотландии, но и почти по всей Европе, отлично знали как сама Елизавета, так и Берлей. Но в первое время в их руках не было никаких данных; и вот для того, чтобы получить их, Берлей учредил свою «Звездную палату». В те времена уже во всех государствах существовала тайная полиция, но не везде она работала так энергично, как в Англии.

По требованию Берлея к нему был командирован один из самых смелых и ловких агентов. Министр окинул агента с ног до головы взглядом и спросил:

– Как вас зовут?

– Пельдрам!

– Пельдрам? – пробормотал Берлей. – Я уже где-то слышал это имя… Почему вы поступили на службу «Звездной палаты»?

– Мне нужно свести свои счеты с одним субъектом.

– В данном случае у нас есть дело поважнее. До меня дошли слухи, что затевается заговор, к которому примкнуло много высокопоставленных лиц. Я желаю узнать имена заговорщиков.

– Мы знаем их, милорд!

– Как? – даже вскочил с места Берлей. – Вы знаете? Так почему же до сих пор против этих лиц не возбуждено преследование?

– Нам не хватало улик.

– Тогда их надо добыть.

– Вы приказываете, и это будет сделано!

С этими словами наш старый знакомый Пельдрам оставил министра и немедленно отправился исполнять возложенное на него поручение.

Его план добыть улики отличался большой простотой. Он поскакал в город Линн, где помещался замок Норфолка, явился туда и, вызвав управляющего, заявил, будто до властей дошли слухи, что в замке незаконно томится в плену узник. В этот же момент к замку подскакал еще человек, назвавшийся тоже уполномоченным расследовать дело о незаконном задержании неизвестного узника в замке. Управляющему ничего не оставалось, как допустить их к обыску, и тут-то агентам удалось найти целую кипу компрометирующих Норфолка бумаг. Захватив их, они бешеным галопом понеслись обратно в Лондон. Но и управляющий тоже не зевал; он дал знать заговорщикам о происшедшем, и еще ранее того, как Берлей получил улики, заговорщики успели бежать на север.

Восстание разразилось, но благодаря тому, что весь план попал в руки властей, его удалось подавить в самом начале. Норфолк и некоторые другие заговорщики были под страхом смертной казни вытребованы на суд тайного совета и, как только явились в Лондон; были схвачены и немедленно посажены в Тауэр. Только графы Суссекс и Нортумберленд остались на местах и вступили в активную борьбу с английским правительством. Но эта борьба окончилась для них поражением; им пришлось бежать в Шотландию, где они и были арестованы вместе со многими своими приверженцами.

Таким образом, грозное восстание свелось к пустякам и дало только Елизавете большие выгоды; она не удовольствовалась своей победой, а приказала назначить строгий суд над мятежниками, благодаря чему ей удалось избавиться от многих нежелательных лиц; в одном только Дургэме было казнено более трехсот человек.

Во время этой гражданской войны в Англии и в Шотландии продолжалась борьба приверженцев королевы Марии против регента; однако в этой борьбе погиб самый жестокий враг и преследователь Марии – ее брат Джеймс Стюарт, лэрд Мюррей; он был убит 23 января 1570 года лордом Джеймсом Хепберном, лордом Босуэлом.

Смерть регента настолько ослабила его партию, или – как она называла себя – партию короля Иакова Шестого, что на некоторое время приверженцы Марии одержали верх.

Но тогда Елизавета приказала своим войскам, стоявшим на северной границе, двинуться в Шотландию, и тут они выступили в защиту партии Иакова Шестого. Возгорелся короткий, но ожесточенный бой, партия Марии была окончательно побеждена, мир был заключен, а… Елизавета осталась победительницей…

А в то самое время, как партия Марии была разгромлена, заговор графов подавлен, помощь от иностранных держав парализована, Мария Стюарт томилась в нежилом замке, как настоящая узница, как узница, которую Елизавета считала преступницей и преступления которой она считала себя вправе судить.

Но именно эта строгость, несчастье Марии, ропот остальных держав, смелость приверженцев Марии и деятельность самой Марии, проявленная ею в стенах своей тюрьмы, вызвали новый эпизод, которому мы и посвятим дальнейшие страницы.

Энтузиазм, вызванный сочувствием к страданиям Марии Стюарт, все разгорался и разгорался, и целых шестнадцать лет Елизавета не знала ни минуты покоя или отдыха.

Глава вторая

Четсуорт

В 1570 году Марию Стюарт перевезли из Тетбюри в Четсуорт в графстве Дерби. Весь этот год прошел в переговорах; их вела Елизавета с лицемерной целью вернуть Марии Стюарт шотландский трон. Но из этих переговоров ничего не вышло, да сверх того казалось, что и Франция окончательно отступилась от Марии Стюарт.

В это время в Лондоне разразилась чума, которая проникла также и в Тауэр, где томился в заключении Норфолк.

Он и Мария ухитрялись и из тюрьмы продолжать начатую еще ранее переписку: когда Мария Стюарт увидела, что Франция отказалась помогать ей, то она обратилась с просьбой о помощи к Филиппу Второму Испанскому, и Норфолк знал об этом.

Но об этом знала и Елизавета. Она приказала ввиду чумы выпустить Норфолка из Тауэра, но сослала его в замок Линн, где он должен был жить безвыездно под надзором двух агентов «Звездной палаты». Кроме того, пред своим отъездом из Лондона он должен был обещать, что не станет впредь поддерживать с Марией Стюарт никаких сношений; он поклялся в этом своим честным словом и, кроме того, дал подписку с приложением своей печати, но в то же время в душе был полон твердого намерения не сдерживать этого обещания. Затем он был отправлен в Линн, куда и прибыл зимой 1570/71 года.

С этого момента и начались те события, намек на которые сделан в предыдущей главе.

В один из пасмурных мартовских дней четверо всадников переезжали границу графства Дерби, направляясь к Четсуорту. Они не торопились, хотя дождь и лил как из ведра.

По внешнему виду этих всадников можно было принять за купцов или торговцев, которые в то время постоянно колесили с дорожным мешком за спиной по всей Англии. Мы же узнали бы в этих всадниках наших старых знакомых – Суррея, Брая, Филли и Джонстона; Филли тоже была в мужском платье, в котором чувствовала себя почти свободнее, чем в женском.

С тех пор как Филли убедилась в подлости Лестера, в ней произошел громадный внутренний переворот. Как когда-то прежде, она была готова на все из-за любви к Лестеру, так теперь из благодарности к Суррею и Браю способна была пожертвовать чем угодно. Ведь она знала, какую жертву принесли ей они, и умела ценить ее.

Суррей, отправившийся после изгнания в Шотландию, нашел случай примириться с Георгом Сейтоном и получил от него разрешение посвататься за Джейн. Теперь, вопреки запрещению королевы Елизаветы, он опять возвращался в Англию, чтобы попытаться сделать все возможное для шотландской королевы и – в случае возможности – также для своего родственника, герцога Норфолка.

Что касается Брая, то было довольно трудно разобраться, чего ради он опять стремился вступить на английскую территорию. Для этого было слишком много оснований, и если принять во внимание силу его привязанности к Филли, то легко согласиться, что она должна была быть главным среди них.

Джонстон рад был новому приключению.

Все четверо отправлялись теперь в Четсуорт, куда и прибыли к вечеру, когда почти уже совершенно стемнело. Там они остановились в харчевне сомнительного вида.

Марию Стюарт стерегли очень строго: она была лишена многих насущнейших удобств, но жестокость в отношении ее не простиралась настолько далеко, чтобы ее лишили возможности сообщаться с кем угодно. В то время относительно этого еще не было отдано специальных распоряжений, а ее стражи чувствовали к ней достаточно уважения, чтобы не принимать более строгих мер, чем те, которые вызывались необходимостью. Поэтому, когда Филли знаками выразила желание предложить лицам свиты и придворным дамам разные безделушки для продажи, то ее желание было сейчас же исполнено, тем более что ее печальный физический недостаток отгонял всякие подозрения. В скором времени молодого немого торговца окружили покупатели и любопытные, среди которых, разумеется, были и лица стражи.

Тем не менее Филли удалось передать Джейн Сейтон три письма, из которых одно было от Суррея к королеве, а остальные оба – ей самой, от Суррея и ее брата.

Как только Филли ушла, Джейн Сейтон поспешила к королеве. Нельзя описать радость последней, когда она узнала, какие лица опять оказались вблизи от нее с готовностью оказать ей помощь. Она торопливо вскрыла письмо Суррея и ответила ему этой же ночью; кроме того, она написала еще два письма – епископу росскому и герцогу Норфолку, оба шифрованные; эти письма Джейн должна была ухитриться передать Филли.

В то время как Мария Стюарт писала письма, возбужденная радостной надеждой, Джейн была задумчива и грустна; но в конце концов и она тоже написала свои письма, и когда Филли появилась на следующий день, то ей было вручено четыре письма, с которыми она и вернулась к своим спутникам.

Суррей получил письма и прочел оба, адресованные ему лично. Королева благодарила его за предложение своих услуг и верность, просила отвезти остальные письма сообразно прилагаемым инструкциям и выражала согласие принять к себе в услужение Тони Ламберт, как это предлагал Суррей.

Джейн же написала, что сочла бы за измену сестре, если бы приняла предложение Суррея вступить с ним в брак, почему и вынуждена самым решительным образом отклонить таковое.

На один момент граф Суррей закрыл свое лицо руками и тяжело вздохнул; но вскоре он уже оправился.

– Сэр Брай, – спокойно сказал он, – мы оба поедем с вами ночью дальше, а Филли и Джонстон останутся здесь; как только Тони прибудет сюда, Филли поведет ее к королеве и вообще постарается поддерживать постоянное сообщение с замком.

Филли утвердительно кивнула головой, и все четверо принялись за ужин. После еды Суррей и Брай сели на лошадей, оставили Четсуорт и поскакали в Лондон, куда прибыли через несколько дней.

Уже в Лондоне Суррей узнал, что герцог Норфолк выпущен из Тауэра и находится в Линне; поэтому он отправился в городской дом Норфолка, отыскал там секретаря герцога, некоего Баркера, открылся ему и узнал подробности о положении Норфолка. По счастливой случайности секретарь, рассказывая, как сторожат герцога, упомянул имя Пельдрама, и хотя Суррей и не мог положительно сказать, что это – непременно тот самый Пельдрам, который служил Лестеру, но, во всяком случае, он отказался от мысли лично отправиться в Линн. Поэтому ему пришлось решиться вручить Баркеру письмо королевы для передачи его Норфолку, и секретарь в тот же день выехал из Лондона.

Герцог был страшно доволен, получив письмо. Он поблагодарил Баркера, приказал ему отдохнуть, пока будет готов ответ, а сам позвал своего старшего секретаря, Гайфорда, которому и приказал расшифровать письмо Марии.

Оказалось, что Мария сообщала ему о предпринятых ею шагах. Она написала испанскому королю, так как считала его помощь безусловно необходимой, но Норфолк должен был дать слово перейти в католичество и написать ей, насколько можно рассчитывать на поддержку английской аристократии. Затем герцог должен был сообщить ей, какое количество вооруженных людей ему необходимо для поддержки. Обо всем этом герцог должен был, кроме того, написать особо епископу росскому.

Норфолк сейчас же приказал Гайфорду написать требуемые письма. Он выразил согласие на переход в католичество и полную уверенность в поддержке большинства представителей английской знати, так как все они придерживаются католической религии. Сам он мог бы выставить 20 тысяч пеших и 3 тысячи конных солдат, а для поддержки ему нужно было бы еще 6 тысяч стрелков, 25 пушек, 2 тысячи кирас, 4 тысячи ружей; если бы оказалось возможным доставить 10 тысяч людей, то это было бы еще лучше. А главное – главное надо было денег, денег и денег!

Затем, приказав сжечь полученные письма, герцог позвал Баркера и вручил ему оба своих ответных письма.

Брай тоже был не менее осторожен, чем Суррей. Он отправился во дворец к графине Гертфорд и попросил ее съездить к епископу росскому, жившему в Лондоне в качестве представителя интересов Марии, и испросить для него аудиенцию. Графиня не встретила в этом никаких затруднений и вскоре явилась с ответом, что епископ ожидает Брая. Последний отправился к нему.

Епископ принял Брая очень любезно, выказал полную готовность пойти навстречу желаниям королевы Марии и попросил Брая еще раз наведаться к нему.

Как только Брай ушел, епископ вышел из своего дома и направился в Сити; здесь он вошел в один из домов, который, судя по вывеске, был банкирской конторой.

Банкир Ридольфи, директор итальянской промышленной компании в Лондоне, флорентиец по рождению и родственник семьи Медичи, был очень богатым человеком. Его главная деятельность заключалась в защите интересов папы, тайным агентом которого он был; Ридольфи состоял кредитором на крупные суммы многих важных особ и таким образом держал их в руках. Он был тоже замешан в заговоре против королевы Елизаветы и долгое время просидел в тюрьме, откуда его выпустили под залог в тысячу фунтов. К этому-то человеку и отправился теперь епископ росский, чтобы поговорить с ним.

Для беседы оба они прошли в потайной кабинет Ридольфи, где епископ первым делом сообщил банкиру содержание письма королевы Марии.

– Необходимо отправить в Испанию верного человека, – продолжал он, – и я выбрал для этого вас!

– А я готов отправиться, – ответил итальянец.

– Хорошо!

От банкира епископ отправился к испанскому посланнику, дону Джеральдо Эспаль, чтобы получить для своего посланца необходимый паспорт и рекомендации. Он получил все требуемое, и теперь все дело было за письмом, которое Ридольфи должен был передать испанскому королю Филиппу Второму.

Баркер вернулся в Лондон и отыскал Суррея в гостинице, где тот остановился.

– Милорд, – сказал он, – герцог Норфолк приказал вам кланяться и благодарить. Мне, разумеется, не надо рекомендовать вам осторожность при выполнении всего этого предприятия?

– О, разумеется, нет, – ответил Суррей. – Ну а что вы привезли?

– Два письма, которые вы должны передать по назначению.

– Давайте их!

– Вот они.

Суррей взял письма, простился с секретарем и отправился с Браем к епископу росскому.

Последний очень любезно принял графа, поблагодарил за содействие и обещал быстро и надежно передать письма по назначению.

Оба вышли из дворца, и Суррей отправил Брая с письмом к королеве Марии. С своей стороны, епископ поспешил отправить своего посланца, и в тот же день итальянец выехал с важным документом из Лондона.

Так закончилось введение к одному из самых важных заговоров против Елизаветы.

Глава третья

Высшая политика

Мы уже упоминали выше, что Франция внезапно отказалась поддерживать Марию Стюарт. Это могло бы показаться странным, если бы для этого не было веских причин, таившихся в закулисной дипломатической работе.

Дело в том, что около этого времени Франция снова завязала переговоры с Берлеем относительно возможности замужества Елизаветы с одним из французских принцев. Пока еще эти переговоры велись на словах и неофициально, так как Берлей заявил, что он не считает момента подходящим для открытого обсуждения возможности такого политического брака. Но он понимал, что в последнее время Англия сильно обеднела, что чума и голод последних лет ослабили ее силы, а намерения Испании не были для него тайной. Поэтому он считал необходимым дать французскому посланнику надежду на скорое и благоприятное разрешение этого вопроса, потребовав взамен, чтобы Франция отказалась от активного заступничества за Марию Стюарт.

Берлей помнил клятву, данную в его присутствии Елизаветой, – клятву о том, что она никогда не выйдет замуж, и не предполагал, что она нарушит ее. Впрочем, нарушение клятвы вовсе и не входило в его планы; как хитрый дипломат, он просто хотел использовать все благоприятное значение момента.

Следуя задуманному плану, он сначала отправился к графу Лестеру, высказал ему, в каком затруднительном положении находится сейчас страна, и потом рассказал о предложении французского посланника, графа д’Обиспена, заключить вечный и нерушимый мир с Францией. Так как подобные миры заключались неоднократно, но обыкновенно вскоре нарушались, то залогом прочности данного мира должен был быть брак королевы Елизаветы с графом Анжуйским. В заключение Берлей предложил Лестеру поговорить об этом с Елизаветой.

Как ни неприятно было подобное поручение Лестеру, но он должен был взяться за него. Он понимал, что именно в его устах подобное предложение должно было показаться Елизавете особенно оскорбительным, но надеялся вызвать в ней вспышку гнева, которую легко было бы потом перевести в приступ былой нежности. Быть может, все прошлое будет тогда окончательно забыто? Быть может, Елизавета все-таки склонится к мысли о браке с ним, Лестером?

Но, даже если последнему не бывать, все же он не в силах был оставаться в таком положении, в котором он очутился после раскрытия всей его истории с Филли. Правда, наружно он как бы сохранил полную власть и влияние, но на самом деле Елизавета обращалась с ним теперь презрительно и высокомерно, и, когда они оставались наедине, он даже не осмеливался приблизиться к ней. Теперь можно было вызвать ее на резкую сцену, а если она даже и рассердится, то ему легко будет указать, что это Берлей попросил его заговорить с королевой о данном деле, а он, Лестер, как лицо, стоящее к ней ближе всех, не счел себя вправе выдвигать личные чувства и забывать ради них выгоду государства.

С этими мыслями Лестер отправился во дворец, чтобы присутствовать на утренней аудиенции; по окончании ее он последовал за королевой в ее апартаменты и остановился там в молчаливом ожидании на пороге.

Вскоре ему представилась возможность заговорить с Елизаветой, отвечая на брошенное ею замечание по поводу чумы. С этого замечания Лестер перешел на внутреннее положение Англии, а затем – на иностранную политику. В конце концов он подошел к вопросу о возможности вечного мира с Францией и высказал, каким образом этот мир мог быть осуществлен.

Услышав, что Лестер предлагает ей замужество с французским принцем, Елизавета вскочила, как ужаленная. Ее глаза метали молнии, лицо пламенело гневом, руки судорожно сжимались в кулаки. Это был опасный момент, и Лестер хорошо сознавал это.

– Милорд, – дрожа от гнева, воскликнула королева, – вот уже два раза вы рисковали на такие вещи, которые заставляли меня предполагать, что вы смотрите на свои отношения ко мне, как на легкомысленную интрижку с распутной бабой. Теперь вы, кажется, в третий раз решаетесь на это?

– Ваше величество, я думал, что вы этого никак не заподозрите! Если я рискнул передать вам это предложение, которое исходит от милорда Берлея, то только потому, что лорд Сесиль хотел сначала видеть, какое впечатление может произвести это на ваше величество, а уже потом сделать вам официальный доклад.

Елизавета задумалась; ее гнев несколько улегся, а в глазах, обращенных на графа Лестера, теперь виднелась только глубокая скорбь.

– Вы обсуждали с Берлеем этот вопрос? – спросила она.

– Да, ваше величество.

– И что вы сказали по этому поводу?

– Я высказал, что вечный и нерушимый мир с Францией настолько неизмеримо важнее моих личных чувств, что о последних и речи быть не может…

– Ах, Дэдлей, и вы, вы…

Лестер вскочил с колен, а затем, бросившись к королеве, схватил ее руку и запечатлел на ней страстный поцелуй. Но, словно ужаленная змеей, Елизавета отскочила назад.

– Довольно! – холодно сказала она ему. – Между нами не должно быть больше подобных глупостей! Ступайте! Я подумаю на досуге об этом деле.

Когда Лестер рассказал Берлею о происшедшей сцене, тот улыбнулся тонкой улыбкой, а затем, поблагодарив Лестера, отправился прямо к французскому послу и заявил ему, что теперь он, Берлей, может принять официальное представление об интересующем их предмете.

На следующий день лорд имел продолжительный разговор с Елизаветой. Он доказывал ей, что согласие в сущности ни к чему не обязывает, что переговоры можно будет затянуть года на два, а в течение этого времени Англия оправится и не будет уже нуждаться в помощи Франции. Иначе же их положение может стать затруднительным; со стороны Испании надвигается гроза, и уже теперь надо готовить флот, способный дать ей отпор. Если под предлогом заступничества за Марию Стюарт в дело вмешается еще и Франция, то Англии придется слишком трудно, тут же, пока переговоры будут вестись, Франция будет держаться строгого нейтралитета. В конце концов Елизавета согласилась с этим, и было решено передать французскому посланнику, что его предложение встречено королевой очень милостиво.

Таким образом, благодаря тонкому политическому шагу Берлея, Мария Стюарт потеряла надежду на поддержку с той стороны, с которой могла ожидать ее больше всего.

Глава четвертая

Совещание в Эскуриале

Теперь перенесемся на момент в Испанию, чтобы посмотреть, какое значение имела Испания в затеянном заговоре против королевы Елизаветы.

Можно было счесть за дурное предзнаменование, что совещание о судьбе Марии Стюарт происходило как раз в Эскуриале, в гигантской усыпальнице испанских королей, построенной Филиппом Вторым.

Ридольфи, посланец заговорщиков, прибыл в Мадрид, а 5 июля 1571 года. Филипп Второй дал ему тайную аудиенцию; при последней присутствовал лишь один министр, который просмотрел верительные грамоты и рекомендательные письма итальянца. В качестве их банкир Ридольфи представил нижеследующее: во-первых – письмо испанского посланника в Лондоне, дона Джеральдо Эспаля, во-вторых – письмо от герцога Альбы, в котором тот писал, что Ридольфи можно смело довериться, и наконец письмо от римского папы Пия Пятого, в котором стояло:

«Наш возлюбленный сын, Роберт Ридольфи, представит Вам, Ваше Величество, с Божьей помощью, суждения о некоторых делах, которые могут значительно помочь делу христианства и послужить во славу Божию. Мы просим Вас, Ваше Величество, в этом отношении подарить Ридольфи полнейшее доверие и заклинаем Вас, памятуя о Вашем выдающемся рвении к интересам церкви, принять участие в его предложениях и сделать в этом отношении все, что покажется возможным Вам. Мы просим Вас, Ваше Величество, подвергнуть все это дело зрелому размышлению и от глубины сердца молимся Спасителю о ниспослании удачи всем Вашим делам и начинаниям».

Затем Ридольфи передал письмо герцога Норфолка и различные словесные поручения заговорщиков, согласно тому, что сообщил ему епископ росский.

Через день, 7 июля, было назначено совещание; оно, как мы уже упоминали, состоялось в Эскуриале.

Король открыл заседание речью, в которой изложил цель созыва присутствующим, а затем предложил собравшимся просмотреть все документы, относящиеся к данному делу, и высказать свое мнение.

Просмотр документов не вызвал ни у кого особенных возражений. Только по поводу писем папы и герцога Норфолка Филипп Второй заметил, что в настоящее время его королевская сокровищница пуста, так что этим он служить не может.

Затем было прочтено письмо Марии Стюарт, в котором было написано:

«Пусть тайный совет испанского короля, защитника и опоры католической церкви, не откажет в своей помощи если не ради меня, то дабы поставить весь остров (Англию) под покров и защиту высокого повелителя и короля».

Затем прочли письмо дона Жуана Цуниги, испанского посланника при папском дворе; тот доносил, что счел себя обязанным представить папе все затруднения, связанные с данным делом, и предостеречь его от излишнего доверия к посреднику переговоров.

В письме Альбы к герцогу Фериа было коротко и определенно сказано, что предприятие слишком трудно и не может удасться хотя бы потому, что оно вверено дураку и болтуну, каким он считает Ридольфи.

Оба документа рекомендовали осторожность по отношению к Ридольфи, но зато очень серьезное значение имело состоявшее из двадцати страниц письмо герцога Альбы из Нидерландов к самому королю Филиппу. В нем он написал между прочим своему повелителю:

«Сострадание и интерес, которые должно внушить Вам, Ваше Величество, недостойное обращение с королевой шотландской и ее сторонниками; возлагаемая на Вас Богом обязанность содействовать по возможности победе и восстановлению католицизма в Англии; оскорбления, нанесенные в различных видах королевой английской Вам, Ваше Величество, и Вашим подданным, не оставляющие никакой надежды на улучшение отношений при ее царствовании, – все эти причины заставляют меня признать план королевы шотландской и герцога Норфолка, при его удачном исполнении, наиболее пригодным для отвращения зла».

Затем Альба разъяснял все трудности выполнения плана и тут же учитывал все последствия его преждевременного раскрытия, причем написал следующее:

«А если тайна не будет сохранена, то все предприятие рухнет и жизни королевы шотландской, равно как и герцогу Норфолку, будет грозить большая опасность. Королева английская найдет в этом давно ожидаемый ею повод отделаться от Марии Стюарт и ее приверженцев, католическая же религия будет навсегда погублена для всей страны, и во всем этом будете виноваты Вы, Ваше Величество.

Вследствие этого никто не может посоветовать Вам, Ваше Величество, дать свое согласие на требуемое содействие в указываемой форме. Но, если бы королева английская умерла естественной или другой смертью, или если бы ее захватили без Вашего влияния, я ничего не имел бы против этого. Переговоры между королевой английской и герцогом Анжуйским прекратились бы, французы менее боялись бы Ваших замыслов завладеть Англией, а немцы стали бы менее подозрительны, видя, что Вы, Ваше Величество, не имеете другой цели, как только поддержать королеву шотландскую в ее правах на английский престол против других претендентов. Тогда справиться с последними было бы легко, еще до вмешательства других коронованных особ, так как можно было бы воспользоваться выгодной позицией во владениях герцога Норфолка и высадить требуемые шесть тысяч солдат не только по прошествии сорока дней, в течение которых Норфолк предполагает продержаться один, но и в тридцать, даже в двадцать пять дней».

Герцог Альба, этот палач Нидерландов, как видно из этого письма, лишь осторожно намекал на возможность другой смерти для королевы английской, кроме естественной, словно он совсем не был посвящен в эту часть плана заговорщиков.

Тем яснее говорил протокол совещания с Ридольфи. Из него видно, что для заговорщиков было три пути для достижения цели, а именно: 1) возбуждение восстания, поддержка этого восстания Филиппом II и по возможности честный бой; 2) захват королевы английской, восстание, бой, и 3) убийство Елизаветы, уничтожение ее партии. Результатом этих трех случаев, при благополучном исходе дела, было бы возведение Марии Стюарт на трон трех соединенных государств – Англии, Шотландии и Ирландии. Кроме того, в своих разъяснениях Ридольфи повторил обещания Марии, а также Норфолка и других заговорщиков.

Когда совет в такой форме ознакомился с делом, король, предложив Ридольфи уйти, пригласил своих советчиков высказать свое мнение. Большинство высказалось против оказания помощи заговорщикам.

Тогда Филипп II, после долгого молчания, велел позвать Ридольфи и объявил ему, чтобы он написал Марии Стюарт, Норфолку и епископу росскому, что он, король, даст необходимые приказания, а одновременно приказал написать испанскому послу в Лондон, чтобы тот остерегался и не входил в слишком близкие сношения с заговорщиками.

Герцогу Альбе он написал сам:

«Так как Вы твердо убеждены, что нам нет расчета принимать слишком близкое участие в этом деле, пока союзники не выступят в должной силе, и так как мне известна Ваша мудрая заботливость, то я полагаюсь всецело на Вас, дабы Вы, после зрелого обсуждения, служа Богу и мне, поступили, как находите лучшим. Я же уверен, что Вы поведете это большое предприятие с усердием, стойкостью и мудростью».

Ридольфи еще на несколько времени был задержан в Испании, а затем отправился в Брюссель, где имел различные совещания с Альбой; последний не доверял ему и осторожно обещал послать подкрепления только в таком случае, если в Англии разыграется настоящее дело. Ридольфи находился в очень трудном положении: его доверители побуждали его действовать, Альба же не обнаруживал никакой уступчивости; наконец епископ росский потребовал определенных донесений о ходе его деятельности и указал ему на одну личность, которая бралась доставлять ему эти донесения.

Ридольфи изложил свой отчет шифрами и, кроме того, передал указанному лицу письма к Марии Стюарт, Норфолку, графу Ламлею и дону Эспалю.

Человек, взявшийся за передачу писем, назывался Карлом Балльи и был родом фламандец; в Брюсселе он достал для епископа росского шифрованную азбуку, которая должна была служить союзникам при их письменных сношениях.

Балльи выехал из Голландии и прибыл в гавань Дувр. Когда причаливали к берегу, он позвал своего лакея, а так как тот не являлся, он пошел искать его и нашел молодца спрятанным в пьяном виде. Балльи велел ему подняться наверх, взять сундук и следовать за ним.

– Вот еще! – воскликнул лакей. – Мне следовать за вами, мне нести ваш сундук? Несите сами свой сундук и убирайтесь к черту! Я – англичанин, сэр Сельд, и всегда имел более значения, чем вы! Ну, что вам еще нужно?

Балльи не мог сдержать себя и ударил лакея. Тот ответил ему тем же, и тотчас же началась бешеная потасовка, послужившая большим развлечением для матросов и пассажиров.

Тем временем в Балльи был признан иностранец, и на него посыпались угрозы, заставившие его прибегнуть к защите полиции; последняя задержала его и препроводила в адмиралтейство, где жил губернатор пяти портовых городов – лорд Кобгем.

Происшествие, по-видимому, совершенно незначительное, приняло более серьезный характер, и лорд велел привести к себе и Балльи и его лакея, желая выслушать их.

Первым дал свои объяснения Балльи.

– Прекрасно, – дерзко возразил лакей, – этот человек – шпион, изменник, бунтовщик, ведущий преступные переговоры с палачом Альбой в Нидерландах.

Балльи испугался.

– А кто вы? – спросил лорд Кобгем лакея.

– Меня зовут Кингстоном, – ответил лакей. – Милорд Лестер знает меня и удостоверит мою личность, если вы найдете нужным сообщить ему обо мне. Но вот этот человек, – указал он на Балльи, – имеет при себе важные бумаги; прикажите обыскать его.

В это время с обыском стеснялись менее, чем теперь. Сундук Балльи был осмотрен, пакет с депешами найден, а так как шифрованное письмо показалось подозрительным, то Балльи и Кингстон были задержаны.

Лорд Кобгем послал об этом донесение в Лондон.

Между тем епископ росский, с нетерпением ожидавший своего агента, поехал ему навстречу в Дувр. Здесь он вскоре узнал о задержании Балльи и отправился к Кобгему, с которым он случайно был знаком.

– Милорд, – сказал он после первого приветствия, – вы арестовали человека, который находится у меня на службе.

– И не думал, сэр, – ответил Кобгем.

– Да, вы арестовали фламандца Балльи; у него находятся мои вещи, и я прошу вас вернуть их мне, если его не отпустят на свободу.

– Последнего не будет, так как против него есть обвинение.

– А мои вещи?

– Они будут вам возвращены. Вон там стоит сундук; отыщите свои вещи сами.

Губернатор либо был слишком занят, либо питал слишком много доверия к епископу, или – это самое вероятное – состоял в заговоре с ним, так как последний спокойно взял свой пакет с письмами и удалился.

По приказу из Лондона Балльи и Кингстон вскоре были отправлены туда и заключены в Тауэр. К несчастью, у Балльи нашли записку от епископа росского, в которой он уведомлял его, что письма получил обратно, и предостерегал его не изменять общему делу.

Это было серьезным успехом для Берлея, и он велел под пыткой допросить заключенного.

Балльи открыл все, что знал, и рассказал о переписке епископа росского с Ридольфи и о сношениях последнего с герцогом Альба. Этого было достаточно, чтобы арестовать епископа и произвести у него домашний обыск. Хитрый епископ сумел устроиться так, что у него ничего не нашли, тем не менее было решено подвергнуть его допросу, и его объяснения должны были выслушать четыре члена государственного совета.

– Я не признаю этого суда, – гордо объявил епископ, – так как обязан отчетом только моей повелительнице, королеве шотландской. Я нахожусь в Лондоне и признан здесь ее послом. Мое задержание я нахожу беззаконным.

Это было справедливо, и потому от допроса пришлось отказаться.

Так как после различных попыток от епископа все-таки ничего не узнали, то Берлей приказал оставить его в заключении, под стражей двух дворян.

Берлей знал теперь о существовании заговора, но не открыл его цели и имен заговорщиков. Он долго думал об этом деле и вдруг вспомнил о Пельдраме, уже однажды оказавшем ему большую услугу. Поэтому он тотчас послал ему в Линн приказ явиться к нему в Лондон. Четыре дня спустя Пельдрам был в приемной лорда Берлея, ожидая его распоояжений.

Глава пятая

Открытие

Едва первому министру Елизаветы доложили, что в приемной ожидает некий Пельдрам, как тот быстро вскочил и велел впустить ожидавшего. Пельдрам вошел; Берлей приказал присутствовавшему в комнате секретарю удалиться, а сам стал пред вошедшим и устремил на него пытливый взор. Пельдрам храбро выдержал этот взгляд и спокойно ждал, чтобы министр заговорил с ним.

– Сэр Пельдрам, – наконец начал Берлей, – как вам живется в замке Линн?

– Очень спокойно, – ответил Пельдрам. – Мне редко приходилось вести столь мирную жизнь.

– А что делает герцог?

– О нем нельзя сказать ничего особенного; он гуляет, ездит верхом, катается, охотится, разговаривает со своими служащими.

– Принимает ли он посторонних?

– Никогда.

– Ведет ли он корреспонденцию?

– Несомненно!

– Кому поручаются для отправки его письма?

– Его лакеям. Но ведь был определенный приказ не мешать ни в чем этим последним при исполнении их обязанностей.

– Я знаю это; но ловкий человек должен двойственно понимать всякий приказ.

– А-а! Ну, я сомневаюсь, чтобы лакеи были посвящены в тайны герцога.

– Но можно было бы узнать адреса писем, отправляемых герцогом.

– Их я знаю, милорд.

– Значит, вы все же проявили зоркость. Ну, я потом попрошу назвать мне имена адресатов, а теперь скажите: как вы отнесетесь к известию, что ваш друг Кингстон посажен мной в тюрьму?

– Слава богу, милорд! Я думаю, что он не должен выйти из нее иначе, чем для дороги на виселицу.

– Дело обстоит приблизительно так. Но слушайте дальше! Кингстон был лакеем у некоего Балльи, везшего секретные письма к епископу росскому. Господин и слуга были задержаны, а их бумаги конфискованы, но исчезли необъяснимым образом. Епископ, получивший эти бумаги, арестован, но у него ничего не нашли. Балльи сознался, что епископ через итальянца Ридольфи состоит в сношениях с герцогом Альбой. Это что-нибудь да означает. Очевидно, есть заговор, и вы должны выяснить мне его.

– Эта задача нелегка!

– Вы правы, но я выдам вам Кингстона, а вы мне взамен – заговорщиков.

– Из-за головы Кингстона стоит постараться.

– Меня очень удивило бы, если бы герцог не был замешан в деле; назовите мне людей, которым он адресует свои письма.

– Большею частью своему секретарю Баркеру, живущему здесь, в Лондоне, затем Ламлею, Саутгемптону и Перси.

– Так, так! Было бы хорошо, если бы вы послали верного человека в Четсуорт, так как настоящего главаря заговора, несомненно, надо искать там.

– Я буду наблюдать за этим уголком.

– Хорошо!.. Я вскоре буду ожидать ваших сообщений. Теперь идите!..

Пельдрам раскланялся и вышел из комнаты. В глубоком раздумье он покинул дом и направился по улице, но через некоторое время снова поднял поникшую голову и увидел себя против дома французского посла. Затем он увидел еще больше.

В это время из дома вышел секретарь Норфолка Баркер, робко осмотрелся кругом, а потом поспешно удалился.

Это обстоятельство имело очень важное значение для Пельдрама; без долгих рассуждений он отправился ко дворцу Норфолка в Лондоне и, став поблизости, стал наблюдать. Уже через полчаса он увидел секретаря, отъезжающего верхом.

Дела Пельдрама были окончены, и вследствие этого он поспешил в свою квартиру, велел оседлать лошадь и последовал за Баркером, который, судя по его расчетам, мог ехать только к своему господину. Но, прежде чем он оставил Лондон за собой, ему пришлось встретиться еще с одним человеком, и эта встреча крайне поразила его. Это был Брай, который, в свою очередь, был крайне недоволен этой встречей.

Тем не менее у Пельдрама не было ни времени, ни охоты преследовать Брая. Он только принял к сведению эту встречу и поспешно поехал дальше догонять Баркера. Это ему и удалось через несколько миль, к немалому ужасу секретаря. Последний явно смутился, когда Пельдрам объявил, что намерен совершить путь до замка Линн в его обществе. Отклонить компанию нежелательного спутника не было никакой возможности, и оба продолжали путь, причем Пельдрам ни на секунду не спускал взора со своего собеседника, так как его чутье подсказывало ему, что он напал на верный след.

Путешественники прибыли в замок Линн, и, пока Пельдрам делал вид, что желает позаботиться о своем отдыхе, Баркер отправился к своему господину.

– Деньги уплачены? – был первый вопрос, с которым Норфолк обратился к секретарю.

– Да, милорд, – ответил тот.

В кабинете графа находился еще его секретарь Гайфорд, и, обратившись к нему, Норфолк сказал:

– Ну, когда мы пошлем их дальше? Но прежде разберите присланное мне шифрованное письмо.

Гайфорд принялся за работу и вскоре сообщил:

– Ваша светлость! Вас просят переслать верным путем переданные суммы лэрдам шотландской королевы в Эдинбург.

– Хорошо, это будет исполнено; но кого мы пошлем? Гайфорд, вы сами должны отправиться туда.

– Слушаю, милорд, – ответил секретарь.

С этими деньгами дело обстояло следующим образом:

Несмотря на видимое уничтожение партии Марии Стюарт, война в Ирландии вновь вспыхнула. 2 сентября 1571 года графу Ленноксу, регенту Шотландии, назначенному Елизаветой, удалось взять Дамбартон. Среди пленных находился дядя Гамильтона, убившего Мюррея. Леннокс объявил его виновным в этом убийстве и приказал повесить. Это вызвало ярость в партии Марии, и ее члены за получением необходимых средств для продолжения войны обратились к Франции, и последняя выдала деньги.

После того как Норфолк принял вышеупомянутое решение, оба его секретаря покинули комнату; один из них отправился отдохнуть, другой – приготовиться к дороге. Они слышали впереди себя поспешные шаги, но ничего не подозревали. А между тем эти шаги принадлежали Пельдраму, который, подслушав весь разговор заговорщиков, быстро направлялся в комнаты, занимаемые им сообща с его товарищем.

– Гекки! – сказал он, обращаясь к последнему. – Надень оружие, пойди к герцогу, объяви ему, что он не смеет выходить из своей комнаты, и сторожи его хорошенько. Я думаю, что его голова представляет большую ценность для нас.

Гекки ответил на эти слова пошловатым смехом, взял свое оружие и пошел исполнять приказание.

Герцог взглянул на него удивленными глазами, когда он вошел без доклада, и спросил:

– Что вам угодно?

– Я хочу составить вам компанию, милорд, – спокойно ответил вошедший, – вы – мой пленник.

– По чьему приказанию?

– По приказанию сэра Пельдрама.

– Пельдрам не имеет никакого права предписывать мне какие-либо ограничения моей свободы.

– Это – его дело, мое же будет состоять в том, чтобы заставить вас повиноваться мне, если вы не сделаете этого добровольно.

– Мы еще поговорим об этом, – сказал Норфолк возможно спокойнее, хотя сам вовсе не был спокоен.

От своего коллеги Пельдрам отправился к коменданту замка и сказал ему твердым тоном:

– Отрядите людей во двор замка, велите часовым никого не пропускать в замок и не выпускать оттуда; приготовьте караульню для приема пленников и дайте мне верного человека, который мог бы спешно доставить мой рапорт лорду Берлею.

Офицер не выразил ни малейшего протеста, так как имя Сесиля Берлея действовало магическим образом во всей Англии. Стража получила нужные приказания, помещение для пленных было приготовлено, солдаты посланы, и выбран человек, который должен был ехать с донесением в Лондон.

Когда стрелки появились во дворе, Пельдрам потребовал четырех из них в провожатые себе и вместе с ними тотчас же отправился к Гайфорду.

Последний был удивлен не менее, чем его господин при появлении товарища Пельдрама.

– Отдайте письма, которые вы сейчас вынесли из комнаты герцога! – приказал Пельдрам.

Гайфорд отказался повиноваться.

Тогда Пельдрам подошел к нему, обыскал его, насильно отнял пакет и приказал солдатам:

– Свяжите его!

Его приказ был исполнен.

– Один из вас пусть сведет этого человека в караульную комнату и передаст его коменданту.

Гайфорда увели.

Отсюда Пельдрам отправился к старому кастеляну и также арестовал его. Баркера постигла та же участь.

Устроив это дело, Пельдрам поставил еще двух часовых перед помещением герцога, а затем написал Берлею свой рапорт и отослал его вместе с отобранными бумагами. Вскоре же после этого он отправил своего сотоварища Гекки в Четсуорт для наблюдения за Марией Стюарт.

Ничто не могло сравниться со счастьем Берлея при известии об этом неожиданном раскрытии заговора. Тотчас же для следствия над арестованными в Линн была отправлена комиссия, и уже после первого допроса Гайфорд был отвезен в Лондон, где его заключили в Тауэр.

Здесь его снова допрашивали и подвергли пытке. Страх пред последней заставил его сознаться во всем и указать, где в замке Линн были спрятаны письма Марии Стюарт, епископа росского и других к Норфолку, всего числом девятнадцать. Письма были найдены и отправлены в Лондон вместе с Баркером и кастеляном, и тут оба последние, подобно Гайфорду, из страха пред пыткой, подтвердили показания своего единомышленника.

После этого был допрошен и епископ росский. Он снова сослался на преимущества своего положения как посла, но ему дали понять, что своей изменой он утратил эти преимущества и точно так же может подвергнуться пытке, если не сделает нужных признаний или еще долее будет упорствовать в своем молчании. Это подействовало. Епископ сознался во всем, как и остальные заключенные.

По полученному приказу Пельдрам доставил в Лондон также и герцога Норфолка, который подобно другим был посажен в Тауэр, а затем вскоре был также допрошен. Герцог написал королеве Елизавете письмо, полное раскаяния, и просил о снисхождении и прощении. Но для такой просьбы время было слишком неблагоприятное, а события слишком осложнены. Однако мы пока оставим последние.

Пельдрам окончил свою задачу в процессе Норфолка. Он принял от своего товарища Гекки донесения, представлявшие большую важность, сделал доклад лорду Берлею и получил приказ ехать в Четсуорт для наблюдения за Марией Стюарт, а быть может, еще больше для того, чтобы добыть новые доказательства против обвиняемых или выискать еще новых виновных.

Когда Гекки прибыл в Четсуорт, там еще ничего не знали о том, что произошло в Лондоне и Линне, и все вели себя по-прежнему свободно, так что Гекки мог наблюдать за всем. Он вскоре убедился, что тут находится какое-то лицо, при помощи которого Мария Стюарт сообщается с внешним миром, но долгое время никак не мог решить, кто был этот человек, так как Филли и ее спутники признавались всеми за простых безобидных купцов, ради наживы посещающих замок.

В этот промежуток времени Суррей пришел к решению освободить из заключения Марию Стюарт, невзирая на то, вспыхнет ли заговор или нет. С этой целью он имел несколько совещаний с епископом росским, сочувствовавшим его плану, и в то время когда Пельдрам встретился с Браем, заговорщики были заняты приготовлениями к бегству Марии. Ради этого Брай был послан подготовить подставы до берега моря и в маленьком городке судно, на котором Мария Стюарт могла бы переправиться из Англии во Францию.

Арест епископа росского, конечно, очень напугал заговорщиков, но они успокоились, видя, что арест, как казалось, не повлек за собой никаких серьезных последствий. Тем не менее Суррей находил отсутствие епископа очень неприятным, так как союзники лишились главного действующего лица для сношений, ставших со времени ареста епископа случайными и ненадежными. Поэтому легко себе представить весь ужас Суррея, когда распространилась весть о раскрытии заговора. Он быстро вскочил на свою лошадь и помчался в Четсуорт с целью спасти, что еще было возможно спасти.

Мария Стюарт со своей женской свитой жила спокойно в Четсуорте и искусно поддерживала свои сношения с внешним миром при помощи Тони Ламберт.

Так обстояло дело, когда Гекки наконец стал подозревать торговцев, постоянно посещающих замок, и постарался поближе познакомиться с ними. Это случилось, когда Брай вернулся, окончив порученное ему дело. Во время своей поездки он посетил Лондон и привез письма от Суррея к Марии Стюарт. Гекки на правах земляка пытался сблизиться с Браем, но тот резко отвернулся от него, что и послужило для Гекки подтверждением его подозрения, следствием чего было его вышеупомянутое донесение Пельдраму о положении дел в Четсуорте, вызвавшее отъезд Пельдрама в этот замок.

Суррей прибыл в Четсуорт раньше Пельдрама и тотчас же созвал своих товарищей.

– Друзья, – начал он, – я привез дурные вести; заговор открыт, самые важные его члены задержаны, наше пребывание здесь немыслимо. Филли, бегите в замок, сообщите там, что я сказал, и потребуйте уничтожения всех писем и документов. Бегите скорей, скорей! А вы, все остальные, займитесь приготовлениями к отъезду.

Филли пустилась бежать, остальные же устремились исполнять приказания Брая.

Филли была теперь так известна в замке, что без особенного труда пробралась к Тони. Исполнив поручение, она хотела покинуть замок, но как раз в это время были усилены караульные посты, и каждый, желавший выйти из замка, не выпускался оттуда. Филли оказалась задержанной, как бы в плену вместе с другими.

Легко сообразить, от кого исходили эти строгости. Вскоре после Суррея в Четсуорт прибыл Пельдрам, и, если бы Суррей приехал немного позднее, оба они встретились бы на большой дороге.

Когда Пельдрам, как уже опытный полицейский, распорядился насчет главного, он пожелал повидать своего достойного товарища, что привело его к дому, где находились особы, казавшиеся ему подозрительными.

Из числа их Джонстон отправился на двор, чтобы седлать лошадей, Брай отправился к хозяину проверить и уплатить счет, а Суррей беспокойно ходил по комнате, где недавно все были в сборе. При этой ходьбе он приблизился к окну и бросил взор на улицу. Вдруг он отскочил от окна и схватился за меч.

– Так и есть! Этот проклятый ищейка напал на наш след! – воскликнул Суррей, после чего поспешно выбежал на двор и сказал Джонстону: – Поторопитесь, на наш след уже напали.

Брай, покончивший расчеты с хозяином, вышел как раз в это время на лестницу.

– Вальтер, Вальтер! – крикнул Суррей пониженным голосом. – Оглянитесь!

Пельдрам, стоявший со своим товарищем пред домом, увидел Суррея и, тотчас узнав его, воскликнул:

– А!.. Он самый! Это хорошо, Гекки, нам решительно повезло. Пойдем, но имей в виду, что нам придется здесь иметь дело с настоящими мужчинами.

Оба поспешно направились к дому и уже подошли ко входу, когда на лестнице показался Брай.

– Черт возьми! – воскликнул Пельдрам. – И этот еще? Наш урожай будет обилен.

Брай услышал предостерегающий голос Суррея и также сейчас узнал Пельдрама.

– Берегись! – обнажив меч, крикнул он вместо ответа на слова Пельдрама, и прежде чем оба друга успели оглянуться, страшный удар по голове сбросил того окровавленным на землю.

– Вперед, Гекки! – закричал Пельдрам, падая обессиленный.

– Ты – Гекки? – воскликнул Брай, ловко парируя удар своего второго врага. – А, черт побери, с тобой-то и хотелось мне встретиться! Получи это за графа Нортумберленда.

Брай, говоря это, намекал на эпизод, когда Гекки буквально продал только что названного графа, попавшего в его руки.

Удар Вальтера был так меток и силен, что голова прежнего разбойника оказалась почти отрубленной, и он с предсмертным хрипом упал на землю.

– Что случилось? – воскликнул хозяин, выбегая на двор.

Все обитатели дома также столпились у места происшествия.

– Бандиты, разбойники хотели ограбить нас, – ответил Брай. – Нам нет надобности торопиться, друзья.

Суррей также подошел поближе. В это время появился солдат из замка и направился к Суррею.

– Вы должны спешить, – тихо сказал он, – молодая дама в безопасности.

– Задержите этих людей! – простонал Пельдрам.

– Кто же вы? – спросил солдат.

– Пойдемте, Брай, нам лучше уйти!

Брай и Суррей вышли на двор. Лошади были готовы, всадники вскочили на седла и выехали через открытые ворота на улицу, где уже собралась толпа. Вскоре после этого Суррей, Брай и Джонстон далеко оставили за собой Четсуорт.

– А Филли? – спросил тогда Брай.

– Она в безопасности, – ответил Суррей.

– Куда мы направим свой путь?

– Я сам еще не знаю этого.

Гекки скоро испустил свой последний вздох, но Пельдрам быстро оправился, и все происшествие явилось в настоящем освещении. Его полномочия были таковы, что приказания должны были исполняться, а последние клонились к увеличению строгих мер, касавшихся заключения Марии Стюарт.

Вследствие новых распоряжений королева была разлучена со своей свитой, ей оставили только две комнаты и одну женщину для услужения. Случайно выбор пал на Тони.

При обыске в замке, в прежних комнатах Марии и в принадлежавших ей вещах все-таки ничего не нашли.

Присутствия Филли в замке тоже, казалось, никто не замечал; конечно, она держала себя по возможности в тени. Среди людей, не знавших ее, она слыла за служанку леди Джейн Сейтон. К тому же она так изменила свою внешность, что ее и не могли узнать.

Как только явилась возможность, Пельдрам послал свои донесения Берлею.

Глава шестая

Ценная голова

Следствие по делу Норфолка длилось до января 1572 года. Наконец двадцать четвертого числа этого месяца состоялся суд в большом Вестминстерском зале. Норфолка обвиняли в намерении лишить королеву Елизавету престола и жизни, в желании вступить в брак с Марией Стюарт, к которой он, как судья над ней, должен был относиться как к убийце и нарушительнице супружеской верности, а также в изменнических сношениях с папой римским, испанским королем и другими врагами.

После предъявления и признания доказательств, герцогу дано было право защищать себя, что он и исполнил, в общем, с ловкостью, умом и убедительностью. Одно лишь было позорно с его стороны – он с презрением говорил о браке с Марией Стюарт. Но его защитительная речь не увенчалась успехом. После долгого совещания члены суда единогласно приговорили его к смерти. Приговор был объявлен герцогу в тот же день, и он выслушал его спокойно.

– Милорды, – сказал он, – я умираю верным моей королеве, насколько это только возможно. Вы вытолкнули меня из своего круга, но я надеюсь вскоре быть в лучшем кругу. Я не прошу никого из вас ходатайствовать за мою жизнь. Для меня все кончено. Но я прошу вас быть моими заступниками у ее величества, чтобы она не лишила своей доброты моих бедных осиротелых детей, уплатила мои долги и не оставила в нищете моих бедных слуг.

Пред смертью познается настоящий характер человека. Поступив недостойно относительно Марии, Норфолк, несмотря на свою речь на суде, написал еще письмо Елизавете, в котором выражал свое раскаяние, молил о милости и в особенности просил монархиню позаботиться о его детях.

Совершенно иначе поступила Мария по отношению к нему. Вскоре после того, как были увеличены строгости ее заключения и она еще не подозревала, что процесс Норфолка примет столь печальный оборот, она также написала Елизавете, прося о смягчении своей участи, но эта просьба осталась без внимания. Услышав о смертном приговоре Норфолку, Мария плакала день и ночь и объявила, что смерть Норфолка принесет ей более огорчения, чем кончина ее первого супруга Франциска II, которого она все же бесконечно любила.

В эти часы ее скорби Филли удалось пробраться к ней и посоветовать обратиться лично к Елизавете с просьбой о помиловании Норфолка. Мария ухватилась за эту мысль и написала трогательное письмо, которое Филли взялась передать.

Храбрая женщина, с вверенным ей письмом, покинула Четсуорт и отправилась в Лондон, прежде всего к своей матери.

Графиня Гертфорд, следившая со вниманием и не без сердечного волнения за текущими событиями, приняла ее с радостью. В это же время Филли написала следующее письмо своему мужу Лестеру:

«Милорд, мой господин и повелитель! Вы, быть может, рассердились на меня за то, что я без Вашего разрешения покинула указанное Вами мне местопребывание, и, быть может, думаете, что вследствие пережитых Вами обстоятельств я изменилась к Вам в своих чувствах. С первым я мирюсь, но второе было бы заблуждением с Вашей стороны. Я ушла с намерением быть Вам полезной, и мне было больно, что Вы не выказали мне доверия, которым наградили дурных, вероломных людей. Моя любовь к Вам осталась неизменной; я готова быть Вам служанкой – всем, чем хотите, как это уж и было. Никогда не бойтесь, что я предъявлю к Вам какие-нибудь требования или претензии. Взамен этого я делаю это для другой особы, страдания которой так же велики, как незаслуженны. С чувством удовлетворения и радости я узнала, что вы не играли никакой деятельной роли во враждебной ей партии. Эта причина дает мне смелость просить Вас передать прилагаемое письмо несчастной королевы Марии Стюарт в руки королевы английской. В этом письме королева просит о помиловании Норфолка. Ведь герцог был также и Вашим другом. Итак, я по-прежнему близка Вам; прикажите только – и у Вас сейчас же будет Ваша Филли».

Филли присоединила свою записку к письму королевы и послала весь пакет к фавориту Елизаветы со своей матерью.

Когда лорду доложили о графине Гертфорд, он колебался, принять ли ее, но благоразумие решило этот вопрос утвердительно. Лестер все-таки принял графиню холодно, до известной степени вооруженным против всяких требований и упреков; взяв письмо, он вскрыл его, глазами пробежал несколько строк, и то, что он понял, заставило его моментально испугаться. Однако он сейчас же стал читать письмо.

Быть может, Лестер вспоминал прекрасные часы, прожитые им с Филли, так как при чтении его черты становились мягче, нежнее, и несколько раз он глубоко вздохнул.

Прочитав письмо, он долгое время оставался в раздумье, а затем произнес:

– Я постараюсь исполнить желание леди, но скажу прямо – надежды на успех очень мало.

Графиня поклонилась.

– Я также желал бы повидать вашу дочь, – продолжал он, – сегодня вечером я навещу ее.

Графиня снова поклонилась и вышла от лорда, чтобы поспешить к дочери и рассказать ей о своем посещении.

Филли была чрезвычайно рада сообщенному известию о визите лорда.

Лестер сдержал слово относительно письма Марии. Правда, он передал его королеве Елизавете не сам, так как это было для него слишком опасно, а доставил его в руки королевы другим способом.

Как и нужно было ожидать, письмо не привело ни к чему. Мария Стюарт была, быть может, самой неподходящей заступницей для герцога Норфолка.

Свидание Лестера с Филли состоялось еще в тот же вечер. Филли была все еще так же красива, как прежде; и при виде ее прежняя страсть снова возгорелась в сердце лорда, и он провел счастливый вечер в доме графини. Но он не ограничился этим. Он объявил, что не желает более отпускать от себя Филли, и было решено сообща, что она вместе с матерью переселится в его замок Кенилворт.

Елизавета долго медлила подписать смертный приговор Норфолку. Не было недостатка в людях, просивших о помиловании и смягчении, но ее сопротивление поддерживалось строгим, неумолимым лордом Берлеем.

Наконец 31 мая 1572 года Елизавета подписала вынесенный Норфолку смертный приговор, а 2 июня 1572 года Лондон снова сделался свидетелем зрелища, которое видел так часто в прежние времена и которое ему предстояло нередко видеть и в будущем.

Ровно в восемь часов утра двери Тауэра отворились, чтобы выпустить Норфолка. На Тауэр-Гилле был воздвигнут для него эшафот. Норфолк вступил на роковой помост спокойно и с достоинством.

По старинному обычаю в Англии преступнику позволялось держать речь пред казнью, и у врат вечности говорилось много замечательного как невинно, так и справедливо осужденными. Норфолк воспользовался правом, которое предоставляло ему это освященное веками обыкновение, и долго говорил к народу, после чего обратился с молитвой к Богу и положил голову на плаху, не позволив завязать себе глаза. Секира палача сверкнула в воздухе, и великому заговору герцога пришел конец.

Во время всех этих событий Мария Стюарт была переведена из Четсуорта в Шеффилд, где содержалась под строгим надзором Шрусбери. Остальные соучастники заговора были наказаны различным образом, хотя не поплатились жизнью; большинство из них постигло изгнание и конфискация имущества. Епископ росский также очутился в числе изгнанников, причем ему пригрозили жестокой карой, если бы он посмел вернуться обратно. Балльи был схвачен и препровожден за границу.

Зато Кингстону повезло. По ошибке Берлею было доложено о смерти Пельдрама, как и Гекки. Это была значительная потеря для министра. Но так как теперь он освободился от обещания, данного Пельдраму, то подумал о замене последнего. А кто же мог заменить его лучше Кингстона? И вот после переговоров с министром смелый злодей исчез из Тауэра. Когда Пельдрам снова появился, то от него отделались, сообщив ему, что его враг бежал по недосмотру своих сторожей. Позднее мы познакомимся с деятельностью этих обоих искателей приключений и результатом их встречи.

Глава седьмая

Временное затишье

Неудача заговора герцога Норфолка охладила пыл не только шотландцев и англичан, но и почти всех народов Европы.

Некоторое время никто не помышлял о способах освобождения из неволи Марии Стюарт и восстановления ее прав. У нее самой была отнята малейшая власть затеять новые политические интриги, тогда как у ее приверженцев как будто пропала к тому всякая охота.

Между тем политические дела Европы шли своим чередом.

Елизавета подавила восстание на севере своего королевства, заговор герцога Норфолка не удался, и она предупредила грозившие ей опасности. Ее политике удалось разъединить две враждебные ей великие державы на европейском континенте. Елизавета воспользовалась заключенным ею миром с Францией, равно как проектом брачного союза между нею и герцогом Анжуйским, чтобы домогаться союза с французским королем Карлом IX. Путем заключения позднее договора об этом Англия заручилась поддержкой Франции в случае испанского нашествия.

Счастье было на стороне Елизаветы и в Шотландии. Мария Стюарт все еще имела там сильную партию. С тех пор как снова начались военные действия между лэрдами, верными королеве, и лэрдами, верными королю, графа Леннокса постигла участь его предшественника Мюррея: он также был умерщвлен. Вследствие этого знатнейшие лэрды короля были арестованы и спаслись только благодаря случаю. На следующий день они избрали графа Mappa, состоявшего воспитателем при молодом короле, преемником графу Ленноксу.

Несмотря на занятие Дамбартона и поддержку королевы Елизаветы, партия короля не могла вполне подорвать партию королевы Марии Стюарт. Последняя заняла, кроме Эдинбурга, замки Нидри, Ливингстон и Блекнесс. Она победоносно сражалась как на севере, так и на востоке Шотландии.

Елизавета решила заставить эту партию добровольно сложить оружие и потому устроила между враждующими партиями перемирие, состоявшееся 20 июля 1572 года. За услуги, которые Елизавета оказала этим делу Иакова VI, она добилась выдачи графа Нортумберленда, который и был казнен в Йорке 25 августа.

Однако в тот момент, когда Елизавета воображала себя в полной безопасности, пришло известие о Варфоломеевской ночи в Париже. Вопль ужаса пронесся по всему королевству. Елизавета созвала свой тайный совет, чтобы обсудить предстоящие мероприятия. Много дней заставила она прождать аудиенции французского посланника Ла-Мотта Фенелона в Оксфорде, куда он прибыл, чтобы оправдать эту кровопролитную резню мнимым открытием заговора протестантов. Когда королева приняла его наконец, она сама, как и члены ее государственного совета, и знатнейшие дамы были облечены во все черное, а ее кабинет походил на погребальный склеп. Ла-Мот Фенелон прошел мимо безмолвной толпы присутствующих и приблизился к Елизавете. Она приняла его с необычайно строгим видом, снова высказала свое отвращение к подобному злодейству и решительно не поверила объяснениям Фенелона. Она отнеслась с удивлением и порицанием к поступку французского короля Карла IX, а на уверения, которые возобновил посланник от имени Карла IX, возразила, что сильно опасается, как бы те, которые склонили французского короля пожертвовать своими наследственными подданными, не заставили его пожертвовать потом иностранной королевой, как она.

Елизавета воображала, что ее предали, и ей казалось, что протестантству грозит большой заговор, к вспышке которого послужила сигналом резня в Париже. По этой причине она заключила союз с Германией, велела вербовать там солдат, укрепила Портсмут, Дувр и остров Уайт, снарядила десять больших кораблей для крейсирования в Ла-Манше, оказала поддержку протестантам во Франции, строже прежнего следила за католиками в своем королевстве и строила самые пагубные планы относительно королевы Марии Стюарт, на которую возлагались надежды католической партии как в Англии, так и в Шотландии.

После раскрытия заговора герцога Норфолка Елизавета формально заявила, что она не могла бы прожить спокойно ни единого часа, если бы Мария Стюарт снова вступила на престол, и что теперь она приняла твердое решение никогда больше не возвращать ей свободы. Протестантское духовенство доказывало, что смертная казнь шотландской королевы была бы справедлива; законоведы, со своей стороны, доказывали ее законность. Обе палаты парламента хотели предать Марию Стюарт суду; однако Елизавета воспротивилась этому. Чтобы избавить царственную пленницу от преследований подобного рода, парламент был распущен, и правительство удовольствовалось тем, что решило запугать шотландскую королеву подобием обвинения.

Ее подвергли допросу. Она отвечала осторожно, утверждая, что не питала никаких враждебных намерений против Елизаветы, когда задумала вступить в брак с Норфолком, а, посылая Ридольфи к папе Пию V и Филиппу II, имела в виду только освобождение Шотландии. Елизавета, которая нашла ее объяснения неудовлетворительными, не хотела затевать судебный процесс, но после кровопролития Варфоломеевской ночи стала все же помышлять о том, как бы избавиться от Марии. План, начертанный ею с этой целью при помощи Берлея и Лестера, должен был осуществиться в Шотландии, и его доверили одному из самых ловких агентов. В Шотландию отправился Генрих Киллегрю, зять Берлея, с двумя поручениями, одно из которых было явным, а другое тайным. Первое заключалось в том, чтобы привести к окончательному примирению враждующие политические партии, второе – чтобы уговориться с графом Мортоном относительно смерти Марии Стюарт.

Киллегрю должен был дать понять союзникам Елизаветы, что ради общей безопасности Мария Стюарт не может оставаться в живых, но что ее неудобно судить в Англии, а лучше отделаться от нее в Шотландии. С этой целью шотландцы должны были бы потребовать к себе пленную Марию, которая и будет выдана им Елизаветой.

Киллегрю встретил в Шотландии также крайнее волнение по поводу Варфоломеевской ночи. Престарелый Нокс, удалившийся в Сент-Эндрю, снова вернулся в Эдинбург. Хотя вследствие апоплексического удара у него отнялась половина тела, он все же приказал внести себя на кафедру и, будучи терзаем страданиями и разгорячен гневом, громил убийц его протестантских братьев во Франции. Нокс со своими учениками много способствовал тому, что давнишний союз Шотландии с Францией стал делаться все непопулярнее.

Киллегрю воспользовался этим для своих целей; ему удалось убедить графа Мортона в необходимости казни Марии Стюарт; но регент Mappa не так легко поддался убеждениям.

В это же время Киллегрю при поддержке Нокса все более и более вооружал народ против католиков и имел многократные совещания с Марром и Мортоном о «великом деле». Оба графа согласились наконец устранить предмет несогласий, т. е. Марию Стюарт, и даже не позже четырех часов после ее выдачи. Условием этого они поставили следующее: чтобы Елизавета объявила себя защитницей молодого короля Иакова VI, чтобы права последнего не были умалены смертью матери, чтобы между обоими королевствами был заключен оборонительный союз, чтобы три тысячи человек из английского войска присутствовали при казни (это была военная сила, которая, соединившись с молодым королем, должна была взять приступом крепость Эдинбурга) и наконец, чтобы эта крепость была уступлена регенту, Англия же заплатила бы шотландскому войску недополученное им жалованье.

Елизавета, по своей скупости, нашла такие условия неприемлемыми. Она очень желала погубить Марию Стюарт, но не имела никакой охоты платить убийцам и выставлять себя зачинщицей и соучастницей этого злодейства.

Внезапная смерть регента графа Mappa, умершего 28 октября 1573 года в Стирлинге (как полагают, вследствие отравы), задержала эти постыдные переговоры; однако, несмотря на все, переговоры продолжались до 1574 года.

Берлей дал понять королеве, что от Марии Стюарт нужно избавиться в Англии. Елизавета не решилась последовать его совету. Она не велела умертвить Марию Стюарт, но склонила на свою сторону и совершенно подавила ее партию в Шотландии. Мортон был назначен регентом после умершего графа Mappa; в тот самый день, когда он принял бразды правления, скончался Нокс. Этот непреклонный деятель реформации, так много способствовавший своими поучениями религиозному и политическому перевороту в Шотландии, умер, хотя и больной телом, но крепкий духом, в возрасте 67 лет.

Партия королевы Марии после пятилетней бесплодной борьбы значительно обессилела. В ее руках оставалась теперь лишь крепость Эдинбург. Киркэльди ла Гранж и Летингтон держались в эдинбургской цитадели, где ожидали помощи, обещанной французским двором. Тогда как прочие приверженцы Марии Стюарт, с Гамильтонами и Гордонами во главе, пошли на соглашение, предложенное им Мортоном: эти двое храбрых защитников Эдинбурга, имея в своем распоряжении всего двести солдат, решили сопротивляться до конца. Они не хотели слышать о сдаче, полагаясь на неприступность своей твердыни и ожидаемую помощь французов.

Однако союзники не пришли им на выручку. Против крепости повели правильную осаду. За недостатком средств обороны она не могла оказать продолжительное сопротивление, и вскоре ее мужественные защитники принуждены были сдаться. Летингтон умер в тюрьме, а Киркэльди ла Гранж был повешен мстительным регентом Мортоном на Крестовой площади Эдинбурга.

С их смертью партия Марии Стюарт в Шотландии окончательно погибла. Королева страшно горевала, часто впадая в уныние. Однако суровость ее заточения несколько смягчили; да и сама она изменила теперь свое поведение и речи. Она старалась кроткими мерами добиваться свободы, которой ей не удалось достичь силой. Вооружась терпением, Мария, прежде высокомерная, красноречивая, беспокойная и смелая, превратилась в кроткую, почти смиренную женщину. Она избегала всего, что могло возбудить подозрительность Елизаветы, и ограничивалась в своих письмах к ней только тем, что относилось к управлению ее вдовьей частью во Франции. Вследствие сырости тюремных стен Марию постиг ревматизм, который мучил ее вместе с хронической болезнью печени. По ее просьбе, ей было разрешено пользоваться минеральными ваннами в Шеффилде.

Вместо того чтобы затевать заговоры в Англии, в Шотландии и на континенте, Мария Стюарт рассеивала скуку неволи, забавляясь птицами и собаками, или же занималась шитьем. Она поручала покупать для нее шелк, атлас, ленты для изящных дамских рукоделий, которые подносила потом, чрез посредство Ла-Мотта Фенелона, королеве Елизавете. При первом известии о том, что последняя благосклонно приняла ее подношения, Мария написала ей о том, как была обрадована такой милостью и как она готова во всем угождать и повиноваться Елизавете. Движимая этим желанием, она часто просила епископа глэзгоуского выписывать ей из Франции то одно, то другое, что можно было поднести в дар Елизавете, как-то: браслеты, зеркало или иные модные новинки. Она радовалась, что эти подарки всегда принимались благосклонно, и тотчас предлагала опять что-нибудь новое. Вот до чего дошла несчастная Мария Стюарт! Эта гордая и беспокойная королева мастерила в тюрьме украшения для той женщины, которая, вопреки международному праву и достоинству короны, лишила ее свободы.

Вместе с тем Мария старалась задобрить также и наиболее важных советников Елизаветы; она просила принца, своего родственника, передавать от нее подарки и изъявления благодарности графу Лестеру, который обещал действовать в ее пользу; Берлею она писала самые дружеские письма и льстила даже беспокойному Валингэму, сделавшемуся статс-секретарем после назначения Берлея государственным казначеем. Она опасалась беспокойной фантазии этого министра, который, заведуя полицией, заботился теперь о безопасности Елизаветы.

После смерти Карла IX на французский престол вступил Генрих III. Сначала он славился мудростью и твердостью, но, сделавшись королем, недолго обнаруживал эти достоинства. Мария Стюарт полагалась на него более всех прочих деверей, которых у нее было трое. Одну минуту она думала, что он вступится за нее энергичнее Карла IX, и просила Генриха не признавать ее сына королем Шотландии. Она желала далее, чтобы он заключил с ней тайный союз и помог ей восстановить свои права, а прежде всего, чтобы он не возобновлял договора, заключенного в апреле 1572 года между Карлом IX и Елизаветой.

Однако около этого же времени Мария лишилась своей главной опоры при французском дворе в лице кардинала Лотарингского, которому была искренне предана из числа своих родственников и к которому питала наибольшее доверие. С его смертью у нее рушилась последняя надежда на поддержку со стороны Генриха III. Этот государь, под руководством своей матери, следовал политике, сделавшей все правление Карла IX тревожным и кровавым. Эта политика лукавства соответствовала наклонностям Екатерины Медичи.

Генрих III возобновил заключенный в 1572 году союз с Англией; тогда Мария Стюарт снова обратилась к Филиппу II и папе чрез посредство епископа росского, которого она снова аккредитовала при римском дворе после его освобождения. Папа Григорий XIII, следовавший планам своего предшественника Пия V и поддерживавший восстание в Ирландии, уговаривал Филиппа II снарядить экспедицию против Англии под начальством дона Хуана Австрийского и предлагал, кроме того, устроить брачный союз между Марией Стюарт и этим молодым принцем. Однако это не увенчалось успехом. Филипп II остался равнодушен к этим планам, несмотря на часто возобновляемое предложение Марии Стюарт выдать ему своего сына. Королева замышляла не только передать своего сына, как залог католичества, королю Филиппу, но хотела даже лишить наследства своего ребенка и перенести его права на могущественного защитника католической веры в Европе.

Частые приступы ее болезней, окружавшие ее в неволе, опасности и возможные последствия затеваемых ею заговоров принудили Марию Стюарт составить завещание. Оно было весьма обширно, и в нем она прежде всего заявляла, что оставит свой престол сыну лишь при том условии, если он отречется от учения Кальвина, принятого им по внушению приближенных, и пожелает вернуться в лоно католической церкви.

Тем временем всякий проблеск надежды на лучшее будущее погас для Марии Стюарт, и она не рассчитывала больше ни на чью поддержку и участие, за исключением не особенно могущественных Гизов, которые много обещали, но были бессильны сдержать свои обещания.

Только в 1581 году, после свержения Мортона, Мария снова приступила к борьбе. В продолжение пяти лет своего регентства Мортон поддерживал мир в Шотландии; в течение этого времени в ней не возникали новые политические партии и не возобновлялись старые раздоры. При таких благоприятных условиях росло благосостояние страны. Городская промышленность развивалась, флот прибавлялся, народное благополучие увеличивалось, и столь счастливая перемена в Шотландии возбуждала удивление и почти зависть посланников Елизаветы. Однако оставаться долгое время в спокойствии и подчинении было не в духе и не в нравах шотландского дворянства; ему надоело повиноваться Мортону, ненасытная скупость и крайнее высокомерие которого способствовали успеху новых заговоров.

Александр Эрскин, гувернер короля, и Бэченан, один из королевских опекунов, заключили между собою союз с целью ниспровергнуть Мортона. К этому союзу примкнули многие из значительнейших представителей старой партии; с общего согласия они отрешили Мортона от регентства в 1578 году и утвердили Иакова VI, не достигшего еще одиннадцатилетнего возраста, в королевских правах, пользование которыми союзники разделили между собою. Мортон по наружности спокойно подчинился своему отрешению и после того, как им самим было провозглашено в Эдинбурге непосредственное управление короля, он добровольно удалился в замок Далькейт, отрекся, по-видимому, от всяких честолюбивых помыслов и предался мирным занятиям. Но втайне он подготовлял ниспровержение тех, которые низложили его.

Не прошло и двух месяцев, как этот хитрый и предприимчивый вельможа снова поднялся с редкой смелостью и полнейшим успехом. При поддержке своих союзников он овладел замком Стирлинг и спорной особою юного короля. От восстановления регентства Мортон отказался, но от имени парламента, который под его руководством и влиянием собрался в замке Стирлинге, он составил государственный совет для ведения общественных дел; высшее руководство советом было передано ему, тогда как на словах авторитет Иакова VI оставался в прежней силе. Снова облеченный королевской властью, хотя и в иной форме, Мортон отчасти поладил со своими врагами.

Тем не менее против него подготовлялась более решительная революция. Она была делом двоих молодых шотландцев, которые, незадолго пред тем прибыв с континента, сумели приобрести доверие Иакова VI и сделались его любимцами. Мэтью Стюарт, известный под именем д’Обиньи, кавалер привлекательной наружности и пленительного ума, утонченных и мягких привычек, покинул французский двор, где он был воспитан, и появился в 1579 году при шотландском дворе с тайным поручением от герцога Гиза. Он был католик, и ему предстояло заменить герцога Этоля в качестве главы политической партии, которая осталась верна старинной религии страны и ее королевскому роду. Иаков VI, приходившийся двоюродным братом Мэтью Стюарту, принял его чрезвычайно приветливо, привязался к нему, назначил его своим камергером и дал ему титул графа Леннокса. Такое внезапное повышение встревожило Мортона и Елизавету. Они подозревали намерения нового любимца; он подвергался нападкам партии ревностных пресвитериан в качестве католика, а в то же время английская партия обвиняла его в том, что он замышляет овладеть королем, чтобы увезти его в Дамбартон, а оттуда за границу. Это подозрение было не безосновательно, так как в 1579 и 1580 годах Мария Стюарт только и думала о том, чтобы удалить своего сына из Шотландии. Однако Елизавета, уведомленная Мортоном, приняла свои меры.

Стюарта поддерживал другой шотландец, превосходивший его смелостью и ловкостью. Это был лэрд Джеймс Очильтрен. Он в качестве искателя приключений участвовал в войнах на континенте, а после своего возвращения в Шотландию был сделан капитаном королевской гвардии. Любимый своим повелителем и действовавший заодно с дворянской партией, враждебной Мортону, капитан Очильтрен обвинил бывшего регента в соучастии в убийстве Дарнлея и приказал арестовать его прямо в собрании государственного совета и в присутствии самого короля. Этот крайне смелый шаг увенчался полным успехом и возвестил предстоящее падение английской партии в Шотландии.

Елизавета была в сильнейшей степени поражена случившимся; она не упустила ничего, чтобы спасти Мортона, но все было напрасно. Арестованный в декабре 1580 года Мортон был приговорен к обезглавлению 2 июня 1581 года за участие в заговоре против отца короля. Он сознался, что знал о готовившемся покушении на Дарнлея, однако не принимал в нем участия; выдать заговорщиков он не посмел и не мог, потому что все, по его словам, происходило с согласия и под руководством королевы Марии. Мортон умер с мрачной энергией пресвитерианца.

Партия Мортона была ниспровергнута, а большую часть его родственников и друзей постигли смертные приговоры и другие тяжкие наказания; более счастливые из них успели бежать; главному противнику Мортона, д’Обиньи, Иаков VI даровал титул герцога Леннокса, а его обвинителя Очильтрена сделал графом Арранским, отдал графство Мортон католику Максвеллу, графство Оркней – графу Марчу, а лорда Рутвена сделал графом Говрином.

При известии о смерти Мортона Мария Стюарт почувствовала, что ее жажда мщения удовлетворена, и у нее мелькнула надежда на благоприятный переворот в ее собственной судьбе. С Ленноксом, которому королева прежде не доверяла, она вошла теперь в сношения. Мария долгое время не соглашалась признать королевский титул за своим сыном и предложить католическим державам сделать то же самое. Но тут она приняла наконец проект совместного управления страной, по которому ее сын, в силу ее нового – на этот раз добровольного – решения, должен был принять королевский сан и править вместе с нею. Мария Стюарт уполномочила герцога Гиза устроить и завершить это соглашение.

Но, кроме названного плана, который не было уже надобности скрывать, назревал другой, безусловно, тайный. Этот план, набросанный иезуитами, одобренный папой, принятый Ленноксом и получивший согласие шотландского короля, а также обеспеченный содействием лотарингского дома и военной помощью короля Испании, заключался в том, чтобы сделать Шотландию снова католической страной, а Марию Стюарт освободить и возвести вновь на трон.

Возникновение этого плана положило предел временному затишью в деятельных стремлениях Марии Стюарт вернуть себе свободу. То был для нее период бессилия, безнадежности и нравственного угнетения, который как будто сделал королеву совершенно безвредной. На самом же деле было не то. При первом проблеске новой надежды Мария воспрянула духом и в короткое время развила деятельность, которую можно назвать грандиозной и которая грозила вновь прежними опасностями ее противнице.

Глава восьмая

Тайная полиция Валингэма

По некоторым причинам Берлей, назначенный государственным казначеем, не находил возможным доверять парламенту. Вероятно, последний не вполне согласовался с его волей в процессе против сообщников Норфолка, а это было неудобно для первого сановника в королевстве, хотя обыкновенно суд проявлял большую жестокость в своих приговорах.

Вдобавок Берлею было действительно слишком трудно, сверх собственных занятий, заведовать еще и полицией. Поэтому он почувствовал необходимость передать должность главного начальника полиции надежному человеку; и счастье благоприятствовало ему в данном случае, он нашел для себя вполне подходящего заместителя в лице своего зятя Валингэма, который успел возвыситься тем временем до звания статс-секретаря. Берлей дал ему приказ завести собственную полицию, причем рекомендовал для услуг вне пределов Англии известного нам Кингстона.

Валингэм принялся исполнять полученное им поручение с большим рвением и удовольствием, а Кингстон отправился во Францию, откуда он долго переписывался со своим патроном, пока нашел своевременным доложить ему, что им необходимо потолковать между собой лично. Валингэм назначил своему агенту свидание и ожидал его в условленном месте однажды вечером, осенью 1582 года. Кингстон явился скоро и был приведен к статс-секретарю.

По наружности Кингстон смахивал теперь на честного, зажиточного горожанина, и Валингэм невольно расхохотался над простодушным видом своего подчиненного, которому он, впрочем, не особенно доверял. После обычного приветствия он предложил Кингстону представить ему отчет о своей деятельности.

– Я должен начать издалека, милорд, – сказал Кингстон. – Мои прежние сообщения нужно дополнить, чтобы сделать понятным дальнейшее.

– К делу! – ответил Валингэм. – У меня как раз столько времени для нашего разговора, сколько нужно.

Кингстон тотчас же стал сообщать, в каком положении находится дело заговора о новом вступлении Марии Стюарт на трон. Во главе этого заговора встали иезуиты, причем ими посланы в Англию и Шотландию специальные эмиссары, во главе которых стоял и Роберт Пэрсонс и Эдмунд Кэмпиан. Они, работая в пользу расширения папской власти, состоят в связи с Гизами и имеют обещание Филиппа II Испанского на выдачу денег, необходимых для освобождения Марии. С другой стороны к герцогу Ленноксу посланы иезуиты Крейтон и Голт для того, чтобы условиться, как привести в исполнение задуманное дело.

Валингэм, услышав это, поблагодарил Кингстона за сообщение и спросил, как же можно было бы поработать против этого заговора.

– Для этого прежде всего необходимо изловить иезуитов и под пыткой добиться у них признания, – ответил Кингстон.

– Но где же их найти?

– Кэмпиан находится в Шеффилде, вблизи Марии Стюарт, и потому нужно особенно внимательно наблюдать за нею. Далее следует занять войсками шотландскую границу и предложить лорду Берлею участие в этой работе против заговора.

– Это ловко придумано, и, по-моему, вы правы! – сказал Валингэм.

Кингстон улыбнувшись произнес:

– Милорд, могу ли я позволить себе один вопрос?

– Разумеется.

– Милорд Берлей и Лестер в данную минуту как будто не особенно ладят между собою?

– Ах… это обстоятельство…

– В высшей степени интересует меня, милорд, – подхватил Кингстон. – Между Лестером и мною также не все еще выяснено; я не могу забыть, что во время процесса Норфолка он не помог мне выкарабкаться из беды, и если я разузнаю все, а самое главное, если получу позволение лорда Берлея, то могу сыграть с ним такую штуку, что все мы останемся вполне довольны.

– Не стану отрицать, сэр, между этими двумя сановниками действительно замечается некоторая холодность.

– Проистекающая из того, что наша повелительница до такой степени благоволит к лорду Лестеру, что он позволяет себе возноситься… Не правда ли?

– Вы, должно быть, состоите в союзе с сатаной?

– Я – тайный агент вашей светлости.

– Хорошо, хорошо, и, как я вижу, вы – хороший образец этой породы!

– Итак, я хотел бы попросить, чтобы меня тайно, – потому что у меня все должно быть тайной, – допустили к королеве.

– Но… ведь вы изгнаны из страны… Приказ о вашем изгнании не отменен.

– Это – ваша вина, милорд, и притом большая. Но дайте мне только письменное удостоверение, что я состою на вашей службе и принес на своем посту значительную пользу. С этим удостоверением в руках я предстану пред королевой и, пять минут спустя, буду настолько же вправе находиться в пределах Англии, насколько и сама королева.

– Это кажется мне рискованным… Подобный шаг опасен как для вас, так и для меня.

Кингстон улыбнулся.

– Тем не менее вы велели мне явиться и приняли меня. Конечно, вы полагали, что можете пожертвовать мною, если нельзя иначе. Но это послужило бы лишь ко вреду и вам, чтобы не сказать более. Между тем мы можем вдобавок пойти на сделку. Выдайте мне удостоверение, а я дам вам письменный документ, не лишенный ценности.

– Вы хотите торговаться? Но ведь вам платят за ваши услуги.

– Все это прекрасно, однако определять их границу предоставлено мне самому. Я достаточно сделал за полученные мною деньги, а за этот письменный документ желаю получить от вас свидетельство.

Кингстон показал министру письмо.

– Оно важно? – спросил тот.

– Важнее свидетельства. В нем сказано следующее: «Ваш король и папа, судя по тому, что говорил иезуит, кажется, желают воспользоваться моими услугами, чтобы осуществить задуманный ими план относительно восстановления католичества в Шотландии и освобождения шотландской королевы».

– Кто это пишет? – резко спросил Валингэм.

– Герцог Леннокс!

Кингстон отдал листок статс-секретарю, и тот прочитал его до конца. Агент посматривал на него с насмешливой улыбкой во время чтения.

– Это весьма ценно! – сказал Валингэм.

– Да, милорд. Пожалуйте же мне свидетельство!

Министр подсел к столу и написал требуемый документ; за неимением казенной печати он воспользовался своим перстнем с гербом и передал листок Кингстону.

Последний принял его с поклоном и произнес:

– У меня еще есть к вам просьба! Не может ли лорд Берлей провести меня к королеве без предварительного доклада о том, кто я таков!

– Хорошо… Но я не могу тут ничего решить.

– Вот это второе письмо послужит мне залогом успеха! – продолжал Кингстон, передавая министру новый документ.

– Ага, – воскликнул тот, – от Леннокса к королеве Марии… весь план заговорщиков. Вы – очень полезный человек!

– Таким я был всегда, – сказал Кингстон, – меня только не умели ценить!

– Этот упрек не должен относиться ко мне, сэр, – воскликнул министр. – Ваша просьба уважена; приходите ко мне завтра вечером, мы потолкуем с вами еще.

Кингстон поклонился и покинул комнату и дом.

Вскоре после него вышел оттуда и Валингэм, в сопровождении слуги. За ними обоими последовал украдкой человек до самого дома Валингэма; он, несомненно, наблюдал за домом, где происходило тайное свидание.

– Пусть меня повесят, – пробормотал этот шпион, – если статс-секретарь не совещался здесь с отчаянным малым Кингстоном. Но мы скорехонько разнюхаем дело до тонкости.

Этим шпионом был Пельдрам. Полиция парламента подсматривала за полицией государственного казначея, и наоборот.

На следующий вечер Кингстон, как ему было приказано, явился к своему начальнику, и тот, уже одетый для отправления ко двору, велел ему следовать за собой.

Во дворце Кингстона привели в комнаты королевы, и он предстал пред нею в том самом кабинете, где Елизавета так часто принимала его бывшего господина, графа Лестера. Кингстон немедленно бросился на колени.

По весьма понятным причинам, королева держалась от него в отдалении, но комната была так ярко освещена множеством свечей, что она легко могла узнать посетителя.

– Ваши черты как будто знакомы мне, – сказала она, внимательно всмотревшись в Кингстона. – Должно быть, я видела вас раньше.

– Человек подвержен перемене времени, и я не избег этого закона, – ответил Кингстон, – но последние двенадцать лет не коснулись моей высокой повелительницы. Вы, ваше величество, именно столько времени тому назад подарили меня милостивым взором.

Кингстон умел вести свою линию. Он ловко затронул тщеславие женщины такою с виду грубой, но на самом деле тонко обдуманной лестью. Однако Елизавета как будто пропустила ее мимо ушей.

– Кто же вы такой? – задала она вопрос.

– Верный слуга вашего величества! Позвольте пока остаться при этом определении.

– Ах, кажется, вы хотите здесь повелевать?!

– И не думаю… но мне, я полагаю, позволительно надеяться, что ваши министры уже успели сообщить вам, ваше величество, о замыслах ваших врагов, открытых благодаря мне.

– Эти сообщения вообще рекомендуют вас, – поспешно сказала королева. – Вы желаете дополнить их?

– Не соблаговолите ли вы, ваше величество, принять и просмотреть вот эти два документа?

Елизавета колебалась некоторое время, но вид и обращение незнакомца не внушали никаких опасений. Она подошла к нему ближе и взяла оба письма, после чего снова удалилась, чтобы приняться за чтение.

Вдруг с нею произошла резкая перемена, едва только она бросила взор на одну из бумаг. Это было совершенно понятно. Одна из них представляла собою письмо Марии Стюарт к Мендозе. Другая была ответом ей этого посланника Филиппа II при английском дворе. Оба письма касались затеянного заговора.

Грудь королевы бурно колыхалась во время чтения.

– Я обязана вам большой благодарностью, – сказала она Кингстону. – Встаньте!.. Кто вы такой?

– Ваше величество, предварительно еще одно слово, – сказал Кингстон. – Священник Кэмпиан, переодетый зубным врачом, служит посредником для передачи писем между Марией Стюарт и послом Мендозой. За зеркалом в комнате последнего спрятана переписка заговорщиков.

– Благодарю… благодарю вас!.. Ваша верность должна быть награждена. Ну а теперь ваше имя!

– Оно находится в этом документе, – ответил Кингстон, подавая королеве бумагу, написанную Валингэмом. Елизавета бросила на нее беглый взгляд.

– Кингстон? – воскликнула она с совершенно особенным выражением, не поддающимся описанию.

Трудно было бы описать и быструю неоднократную перемену в чертах государыни, которая, очевидно, выдерживала жестокую внутреннюю борьбу.

– Да, я – Кингстон, – ответил тот после короткой паузы, так как Елизавета не прибавила ни слова к своему возгласу. – Я – ваш всеподданнейший слуга и прошу только об одной милости! Дозвольте мне служить и дальше вам, ваше величество, так как я рассчитываю в скором времени предать Кэмпиана в руки правосудия.

Хитрец ловко вел свою игру. Елизавета, пожалуй, успела уже тем временем сообразить, что Берлей неспроста прислал ей этого человека.

– Правда, – пробормотала она, – ваши прежние проступки должны быть забыты ради услуг, которые вы оказали нам. Не рассчитывайте, однако, на награду за них… Встаньте!..

– Я уже награжден вашей милостью! – не вставая с колен, возразил Кингстон, может быть, не без досады на скупость государыни. – Но у меня есть еще одна просьба к вам, ваше величество.

– Я согласна выслушать ее, – ответила Елизавета.

– То, что я сделал раньше для лорда Лестера, было сделано мною ради его спасения; я принес жертву, которую он принял, но за которую я никогда не видел от него признательности. Ведь он действительно вступил в брак с леди Филли Бэклей.

Королева на минуту задумалась, а затем сказала:

– Я разгадала вас, но самопожертвованию в пользу вашего господина равнялась ваша дерзость против вашей королевы; вы не заслужили награды.

– А может быть, я удостоюсь ее, когда доложу, что супруга графа Лестера вот уже десять лет живет в его замке Кенилворт, принимает там его у себя и вообще пользуется всеми своими правами.

– Правда ли это? – воскликнула Елизавета таким голосом, который походил почти на страдальческий вопль.

– Это верно, – подтвердил Кингстон. – Вы сами, ваше величество, могли бы убедиться в справедливости моих слов, если бы в той местности случайно устроилась охота. А до тех пор я буду наблюдать за охотничьим замком, чтобы не допустить удаления этой особы.

– Это вы из мести предаете Лестера?

– Я не предаю лорда, ваше величество, а только доношу по долгу верноподданного вам, моей повелительнице, что он изменяет вам; кто не верен в одном, тому не трудно при случае дойти до измены и в другом.

Елизавета размышляла некоторое время.

– Правда, – сказала, наконец, она вполголоса, – моя слабость навлекла на себя жестокую кару. Молчите о своих сообщениях, наблюдайте за Кенилвортским замком и доносите мне! Но это не самое главное; первым долгом заботьтесь об исполнении приказов лордов Берлея и Валингэма. Вы отпущены.

Кингстон покинул королеву. В аванзале он столкнулся с обоими министрами, с которыми обменялся несколькими словами, после чего они оба отправились к своей повелительнице, тогда как Кингстон поспешил к себе на квартиру, а затем в скором времени покинул и ее в ночную пору и пустился в путь, направляясь в Шеффилд.

Спустя некоторое время лорду Лестеру доложили о приходе агента парламентской полиции.

Название тайного судилища для политических и уголовных преступлений звучало грозно даже для высших сановников государства. Поэтому Лестер немедленно принял посетителя и, к своему удивлению, тотчас узнал его. Пред ним стоял Пельдрам.

– Как вы осмелились? – с досадой воскликнул Лестер.

– Милорд, мое теперешнее звание должно было бы послужить вам достаточным ответом, – сказал Пельдрам. – Но я пришел не по долгу службы, а в ваших интересах.

– Как… в моих интересах?

– Именно так, милорд… Это побудило меня еще много лет назад уничтожить змею, которую вы пригрели у своей груди и которая замышляла вашу гибель.

– Вы намекаете на Кингстона?

– Разумеется, милорд. Не скрою, я действовал не бескорыстно, потому что хотел поступить на его место, но я служил бы вам верой и правдой, на что готов еще и теперь.

– Допустим, что я поверил бы вам; в чем же заключалась бы тогда услуга, которую вы намерены оказать мне?

– Прежде всего в сообщении, что Кингстон принадлежит к полиции Валингэма и попал на службу при содействии лорда Берлея.

– Ах… неужели?

– Да, милорд… Затем скажу вам еще, что в настоящее время Кингстон наблюдает за Кенилвортским замком, а это немаловажно.

– Боже мой! – воскликнул Лестер.

– Тот человек – мой заклятый враг, отмстить ему – цель моей жизни. В настоящее время он мне недоступен, но я желал бы вредить ему, в чем возможно. Я знаю, что происходит в замке, и догадываюсь, по чьему приказу находится там Кингстон. Может быть, вы еще в состоянии помешать замыслам ваших врагов?

Лестер тяжело вздохнул и задумался.

– Благодарю вас, Пельдрам, – сказал он наконец, – мы еще увидимся с вами. Надеюсь, что мне удастся все уладить. Но пока я остаюсь вашим должником.

Пельдрам поклонился и вышел.

Лестер сел к письменному столу и поспешно написал письмо, которое тотчас отправил с верховным гонцом. Сам же он переоделся и поехал в Вестминстер. У него было на уме получить на некоторое время отпуск, чтобы посмотреть самому, как поступить для сокрытия связи, которая так долго оставалась необнаруженной, что он почти перестал опасаться ее разоблачения.

Глава девятая

Насилие

Прежде чем описать катастрофу, которая, в сущности, осталась совершенно невыясненной, но которая важна для нашего рассказа, потому что вследствие ее Филли бесследно исчезла со сцены, нам необходимо сначала сообщить о ходе и значительности нового заговора в пользу Марии Стюарт с той поры, как Кингстон посвятил кого следовало в свои открытия.

Хотя арест, процесс и казнь Кэмпиана были крупной неудачей для заговорщиков, однако, когда им стало известно, что он ничего не выдал, они успокоились. Кроме того, Пэрсонс благополучно вернулся из Англии, чтобы сообщить о настроении народа. Приверженцы Марии Стюарт решительно не догадывались, насколько посвящены в заговор их противники. Пэрсонс уехал обратно в Шотландию с деньгами, собранными на общее дело, а в то же время Гизы все энергичнее вели дело заговора к его осуществлению.

Между тем Валингэм имел повсюду своих шпионов. Секретарь французского посланника был подкуплен; посланник Иакова VI предал сам своего повелителя; один из слуг Леннокса играл роль предателя по отношению к нему.

Помимо всех этих планов, составился еще один более ограниченный союз, имевший целью умерщвление Елизаветы. В состав его входили лорды Арден и Соммервиль, а также священник Голл. Союзникам много содействовал в Англии сэр Фрэнсис Трогмортон, сын бывшего посланника Елизаветы при дворе Марии Стюарт; он был арестован первым. За ним последовали граф Нортумберленд с сыном, граф Эрондель, его жена, дядя и брат. Лорду Паджету и Чарльзу Эронделю удалось бежать. Трогмортона трижды подвергали пытке, но он не сознался ни в чем до самой смерти, которую принял на эшафоте. Крейтон и прочие арестованные священники также были казнены.

Около этого же времени распространилась безумная молва о любовных похождениях Елизаветы и ее безнравственных поступках, что жестоко возмутило королеву.

Конечно, этот разговор только ухудшил положение Марии Стюарт, и, несмотря на ее жалобные письма к Елизавете, последняя приказала перевезти ее в замок Уитфилд, а затем в еще более мрачный замок Тильбери.

В разгаре всех этих прискорбных, грустных и угрожающих событий случилось то, что Лестер совершил или приказал совершить деяние, которое, несмотря на смутность сведений о нем, заклеймило навеки этого любимца Елизаветы; сама же королева приняла происшедшее как удовлетворение для себя, вопреки всякой женственности.

Филли занимала по праву положение супруги Лестера и в течение нескольких лет подарила ему двоих детей. Мать находилась при ней, и вся маленькая семья жила тихо и спокойно в отдаленном охотничьем замке Кенилворт, где уединение обитателей нарушалось только редкими посещениями Лестера.

Суррей и Брай наконец нашли Филли; но когда она заявила, что желает всецело посвятить свою жизнь супругу, то они удалились и в сопровождении Джонстона покинули Британию вообще, чтобы поступить на военную службу за границей. Однако слухи о замышляемой казни Марии Стюарт, уже тогда носившиеся в Европе, впоследствии снова привели их обратно.

Мать Филли через некоторое время умерла и была погребена и оплакана дочерью и внуками. Филли, насколько известно, исключительно занималась воспитанием своих детей.

Так сложились обстоятельства Лестера с этой стороны, когда Пельдрам, как мы видели, предостерег его, и граф принял какое-то решение.

Несколько ограниченный, Лестер пока воображал, что имеет дело лишь с Берлеем и Валингэмом, и самомнение нашептывало ему, что в данное время он может вступить в борьбу с ними обоими. Поэтому граф, отправившись в Вестминстер, обошелся с Берлеем довольно резко, на что, однако, лорд Сесиль только улыбнулся.

Валингэм заговорил с Лестером, но тот так неучтиво оборвал его, что статс-секретарь был почти готов рассердиться; однако он вскоре овладел собою, и когда граф пристальнее всмотрелся в его черты, то ему стало ясно, что он сдерживается лишь в надежде на удовлетворение иного рода.

На аудиенции королевы в тот день не произошло ничего особенного; только в заключение Берлей подал Елизавете депеши, которые приходилось считать тайными, так как их содержание не обсуждалось на совете.

Когда Елизавета удалилась в свои апартаменты, лорд Лестер по обыкновению последовал за нею; королева сначала прочла депеши, прежде чем обратить к нему взор, а когда наконец взглянула на него, то ее глаза были строги и словно пронизывали виновного.

– Ваше величество, – сказал Лестер, увидав в этом предлог к разговору, – я принужден просить о кратком отпуске.

– Вот как? – промолвила Елизавета. – Разве вы опять больны? Насколько я заметила, вы заболеваете через правильные промежутки времени. Ах, если бы я могла также ссылаться на болезни!.. Но это недопустимо для меня!..

– На этот раз неотложные дела призывают меня в мои поместья.

– А куда именно собираетесь вы ехать?

– В мои владения в восточной части графства, ваше величество.

– Кажется, у вас там обширные, прекрасные леса?

– Молва часто бывает обманчива!

– В этих лесах есть красивые охотничьи замки?

– Замки, да, но не из красивых, ваше величество.

– Как вы думаете, не вправе ли я воспользоваться отдыхом при таком множестве занятий и среди стольких треволнений?

Лестер чутко насторожился и уклончиво ответил:

– Никто не может помешать в том вам, ваше величество!

– А мой долг? – возразила королева. – Но я хочу попробовать, не удастся ли мне успокоить свою совесть; право, я сделаю так! Когда вы собираетесь ехать?

– Завтра же утром.

– Не можете ли вы подождать до послезавтра?

– Если вам, ваше величество, угодно…

– Прошу вас, Дэдлей!

– Я повинуюсь.

– Ну, тогда я напрошусь к вам на неделю в гости. Чтобы воспользоваться удовольствием охоты, мы можем поселиться… ну, хотя бы в Кенилворте. Послезавтра мы покинем Лондон.

Королева подала рукою знак и отвернулась. Лестер был отпущен этим жестом и не посмел больше обращаться к ней с речью. Ему казалось, будто его ударили по голове, – до такой степени был он ошеломлен.

По возвращении домой граф тотчас же послал за Пельдрамом и, когда тот пришел, объявил ему, что желает знать, каким образом наблюдают за Кенилвортом и тою местностью, где расположен замок.

– Я буду там с достаточным количеством людей, – сказал агент, – но боюсь, что мне не удастся сделать многое, так как нам могут помешать именем королевы.

Лестер не ожидал ответа на свое письмо и не получил его; вскоре стало известно, что королева покинет на неделю свою столицу, для чего поспешно приступили к сборам и приготовлениям. Особенно усердно принимались меры безопасности, и в назначенное время королевский двор покинул Лондон.

То, что должен был выстрадать Лестер во время этой поездки, не поддается описанию. Его личность и каждый его шаг подвергались строжайшему наблюдению, точно он был пленником. Вместо того чтобы ехать прямо в Кенилворт, Елизавета расположилась на ночлег в деревне, немного не доезжая замка. Туда прибыли только на другой день пред полуднем, к завтраку.

Напрасно пытался Лестер тихомолком войти в сношение со своими людьми, – его не допустили до этого. После завтрака Елизавета потребовала, чтобы ей показали всю внутренность замка, который уже сильно обветшал. Лестер должен был водить ее повсюду сам.

Пройдя анфиладу комнат, царственная гостья дошла до запертой двери, которую Лестер хотел миновать.

– Куда ведет эта дверь? – спросила Елизавета.

– Там старинные комнаты, куда входили редко или даже совсем не входили в последнее время, – ответил Лестер. – Я сам никогда не видал их; говорят, там жутко…

Королева окинула взором высокие своды дверей, массивные дубовые доски и, покачав головой, промолвила:

– Я мало верю сказкам про старинные замки, поэтому прикажите отворить этот вход; мне интересно знать, что скрывается за ним…

Лестер был бледен, как смерть; однако он велел позвать дворецкого и приказал ему отворить дверь. Тот, поискав дрожащими руками ключ, отпер замок, трясясь, как лист.

Еще во время отпирания раздался громоподобный, оглушительный треск, от которого дрогнули и пол, и каменные стены. Почти у всех вырвался возглас удивления. Смотритель замка толкнул одну половинку дверей и отскочил назад.

С первого взгляда можно было убедиться, что за этой дверью скрывалась внутренность одной из замковых башен, но в этом помещении не было ни пола, ни потолка; вверху виднелись башенные зубцы, под ногами зрителей зияла темная, мрачная пропасть, откуда доносился глухой шум. Королева стояла окаменев от ужаса, как и все ее провожатые; Лестер походил на мертвеца.

– Покинем этот замок, – воскликнула наконец Елизавета, бросая зоркий взгляд на графа, – я не могла бы ни секунды долее чувствовать себя здесь в безопасности!

Королева ушла, за нею последовала ее свита, а позади всех шел Лестер неверными, дрожащими шагами.

Из охоты ничего не вышло; все тотчас же возвратились в Лондон, и Елизавета никогда, ни единым словом не напоминала Лестеру о случившемся. Она, вероятно, думала, что он жестоко наказан, так же как и она жестоко отмщена сопернице, которая, несмотря на свое убожество, бедность и низкое происхождение, одержала победу над богатой, красивой, знатной королевой.

Как уже известно, Филли совершенно исчезла с лица земли с того момента. В лучшем случае можно было предположить, что Лестер впоследствии укрыл ее и детей в более надежном месте. Но продолжительная болезнь, которой он подвергся после упомянутого события, заставляет предполагать худшее.

Кенилворт был, во всяком случае, одним из ужаснейших сооружений седой старины. Будучи первоначально итальянским изобретением, оно затем быстро распространилось по всей Европе и служило для целей бесследного исчезновения людей. Возможно, что Лестер отдал приказание, в случае открытия убежища его семьи в башне, погубить их всех. Возможно также, что он доверил тайну Филли, и она мужественно решила лучше погубить себя и детей, нежели еще раз поставить своего возлюбленного супруга в затруднительное положение ради себя. Однако достоверных сведений не имелось, все предположения были малообоснованны; а Кенилвортская башня продолжала наводить ужас на население страны.

Удивленный столь быстрым отъездом двора, Кингстон навел в замке справки о причинах этого. Результаты, по-видимому, мало соответствовали его желаниям, так как он велел и своим людям немедленно отправиться в Лондон, сам же уехал иным путем. Углубившись в свои мысли, он не заметил, как встретился с тремя людьми, и испуганно поднял свой взор на них при их внезапном появлении.

Все трое встретившиеся были верхом, как и он, и смотрели на него испытующим взглядом; он сделал то же самое.

– Черт возьми! – воскликнул один из них. – Это – он!

– Брай! – вырвалось из уст Кингстона.

– Да, негодяй, это – я! – воскликнул тот.

Все стремительно обнажили свои мечи.

– Я вас арестую, – крикнул Кингстон, – именем королевы вы – мои пленники!

– Думай только о себе, негодяй! – крикнул Брай, пришпорив свою лошадь.

Кингстон быстро сообразил, что ему следует предпринять. Он отлично знал, что эти люди не сдадутся ему добровольно, поэтому его задачей было привлечь их поближе к своим людям и тогда уже с их помощью принудить к сдаче. С этой целью он повернул своего коня обратно и ускакал; остальные, казалось, готовы были попасть в западню и последовали за ним.

Погоня велась некоторое время по низкому кустарнику, затем на открытой плоскости и наконец перешла в большой лес.

– Стой! – раздалось внезапно.

Кингстон, бывший впереди, смутился; в тот же момент оживился весь лес; со всех сторон надвигались более пятидесяти всадников и окружили как преследуемого, так и преследующих.

– Стой! – послышался вторично тот же голос. – Именем закона я вас арестую!

То говорил Пельдрам.

– Пельдрам! – простонал Кингстон, как громом пораженный.

– Совершенно верно! Мы знаем друг друга. Ваше оружие, господа!

– Проклятие! – воскликнул Брай. – Как поступить, милорд Суррей?

– Безразлично, – сказал граф. – Да ведь мы не можем вступать в борьбу с таким отрядом.

– Ну, к черту в таком случае! – крикнул старый забияка, бросая свое оружие. – Я довольно уже пожил!

Пельдрам принял оружие от троих; когда он потребовал его и от Кингстона, тот заявил:

– Я состою на государственной службе!

– Это после выяснится! – заметил Пельдрам.

Он хотел доставить себе удовольствие арестовать и под конвоем отвезти в Лондон столь ненавистного ему человека. Отряд вместе с пленниками направился в столицу.

Глава десятая

Тюремщик

На одной из равнин графства Стаффордшир находится одинокий холм, на вершине которого в старину стоял укрепленный замок Тильбери.

Была зима. Сугробы снега покрывали землю, резкий ветер завывал вокруг старого замка и, носясь по обширной равнине, вздымал и кружил снежинки.

С юга по равнине тянулся отряд всадников, численностью около пятидесяти лошадей. Во главе отряда ехали два человека, совершенно различных по внешности. Один из них был высокий, несколько угловатый. Его лицо носило отпечаток суровости и строгости, т. е. черты пуританина, какими изобиловало последующее поколение. Звали его рыцарь Эмиас Полэт. Спутник рыцаря, одновременно и подчиненный и помощник в его делах, с которыми мы познакомимся впоследствии, был несколько ниже ростом и плотнее сложен; несмотря на досаду, вызванную дурной погодой, черты его лица обличали некоторое добродушие. Звали его Друри; он был в то время офицер-стрелок. Всадники, сопровождавшие этих двух господ, принадлежали тоже к стрелкам и были соответственно одеты и вооружены.

Из предыдущего известно, что Марию Стюарт препроводили в замок Тильбери. До тех пор королева Шотландии хотя и находилась под строгим надзором, но последний поручался дворянам высокого звания, которые выполняли свой долг с вежливостью и почтительностью в отношении заключенной.

Граф Шрусбери был гуманный, участливый господин. Ральф Садлер и сэр Сомерс, под надзор которых теперь была отдана Мария в Тильбери, были хотя и более склонны к строгости, чем он, но всегда почтительны, и не шли далее того, что было приказано. Но и этому настал конец. Надзор за Марией должен был быть поручен таким людям, которые в ней не видели бы ничего, кроме узницы самого плохого сорта, женщины преступной, ненормальной, злокозненной, государственной преступницы, обличенной убийцы, словом, женщины-дьявола, за которой нужно зорко следить и поступать с нею сообразно ее проступкам. Такого надзирателя предполагалось найти в лице Эмиаса Полэта, и действительно в выборе не ошиблись. Помощника Друри рыцарь взял по собственному выбору.

Полэт несколько раз поднимал голову и устремлял свой мрачный взор в пространство, чтобы сквозь метелицу разглядеть очертания видневшегося вдалеке замка. Друри делал то же, и оба продолжали свой путь молча. Воспользовавшись моментом, когда воздух несколько просветлел, Друри ясно рассмотрел старый замок и невольно вздохнул.

– Вам не нравится тут? – резко спросил Полэт.

– Что? Дорога, снег или старое здание? – спросил Друри вместо ответа на вопрос.

– Ну, снег и неудобство пути не должны производить впечатление на солдата, – заметил рыцарь. – Я имел в виду вот тот старый замок.

– Откровенно говоря, я желал бы лучше попасть туда, куда, вероятно, желала бы переместиться и обитательница этого, с позволения сказать, замка.

Полэт перекрестился, и черты его лица приняли выражение фанатического благочестия, делавшего и без того непривлекательное лицо Эмиаса прямо отвратительным.

– Это – доброе пожелание, – сказал он елейным голосом, – и да исполнит его Господь Бог! Но уверяю вас, Друри, это место как нельзя более подходит для укрытия этой клятвопреступницы, государственной изменницы и мужеубийцы, которая под нашим надзором должна приобрести кротость агнца.

Друри испуганно взглянул на своего начальника и молча опустил голову.

– Не огорчайтесь, – продолжал рыцарь, – на мою долю выпала высокая честь занять ответственный пост надзирающего за этой великой грешницей, а для вас такая же высокая честь быть моим помощником. Подумайте, какая награда ждет нас за эту службу, не говоря уже о той высокой награде, которую мы приобретем в загробной жизни за то, что уничтожим все коварные проделки этого чудовища!..

Полное, раскрасневшееся от ветра лицо Друри свидетельствовало о том, что он не особенно спешит заручиться небесной наградой, и он ответил с легкой улыбкой:

– Я не сомневаюсь, что нас вознаградят хорошо, но все же нам предстоит тяжелая, беспокойная и даже опасная служба.

– Знаю, Друри, знаю отлично; но ревностное отношение к долгу службы облегчит нашу задачу; моя бдительность не легко утомляется. Вы будете заменять меня лишь в те часы, когда слабость бренного тела потребует некоторого отдыха.

– Я готов служить, – ответил Друри, – и надеюсь, что вы останетесь довольны моей помощью.

Сильный порыв ветра заставил их умолкнуть, и дальнейший путь до самой крепости они совершали молча.

Еще на далеком расстоянии послышались звуки сторожевого рожка, а затем оклики. Приблизившись на расстояние, когда можно уже расслышать звуки человеческого голоса, всадники дали знать о себе. Немного спустя им открыли ворота.

При въезде в крепость отряд был встречен Ральфом Садлером и его помощником. Затем Полэта и Друри пригласили в комнату, которую до тех пор занимал Садлер. Было отдано приказание разместить вновь прибывших людей, а Садлер тем временем знакомил Полэта с порядками и условиями жизни в замке.

Молча, но чрезвычайно внимательно следил рыцарь за речью Садлера и с зоркостью ястребиного ока осматривал каждый переданный ему предмет.

– А теперь главный пункт, которого касаются мои служебные обязанности? – спросил наконец Полэт, после того как принял все от Садлера.

– Быть может, вы отдохнете с дороги? – заметил последний. – И переоденетесь, чтобы представиться королеве в несколько более соответствующем виде?

Полэт выпрямился во весь рост и, бросив на своего собеседника проницательный, уничтожающий взгляд, заметил строгим тоном:

– Я понимаю вас только наполовину! Я имею здесь дело не с королевой, а с заключенной; относительно обхождения с нею я имею точные предписания, которые намереваюсь выполнять со свойственной мне точностью. На службе у моей королевы я позволяю себе отдыхать, лишь когда могу сослаться на нее самое. Если я нахожу для себя желательным видеть заключенную тотчас после утомительного пути, то ей придется примириться с тем, что она увидит меня в дорожном одеянии. Проводите меня к заключенной!

– Очень охотно, – сказал Садлер, несколько задетый, – это – моя последняя служебная обязанность, и я постараюсь отделаться от нее как можно скорее.

– Великолепно! В таком случае мы с вами одинакового мнения! – сказал Полэт.

Оба направились к покоям королевы Марии. Садлер велел доложить, что желал бы представиться ей вместе с новым комендантом замка.

– Этому нужно положить конец, – пробормотал Полэт. – Впрочем, это мы установим впоследствии.

Мария Стюарт велела ответить, что ей в настоящее время неприятно принимать посещение, но что тем не менее она их примет. Полэт глухо засмеялся и последовал за Садлером в покои королевы.

Мария Стюарт занимала в убогом замке Тильбери всего две комнаты, в которых стенные украшения сохранились лишь кое-где. По стенам струилась вода, отопление было, по-видимому, очень скудно, и окна были такого устройства, какое встречается только в самых бедных хижинах. Мария стояла опершись на комод из орехового дерева. Ее костюм был в беспорядке, вид болезненный, страдальческий, и в непричесанных волосах серебрилась седина.

Входя в комнату, Садлер поклонился, но Полэт поклониться не счел нужным. Мария взглянула на него испытующе и с упреком, но это не произвело впечатления на сурового пуританина.

– Вы, должно быть, имеете важное сообщение, что являетесь в столь неурочный час? – обратилась Мария к Садлеру. – Быть может, моя царственная сестра Елизавета поняла наконец, какое положение подобает мне даже как пленнице, и я могу надеяться на улучшение моего положения заключенной?

– На этот вопрос я не могу ответить вам, – возразил сэр Садлер с поклоном, – я передал свои обязанности своему преемнику, и мне остается только представить вам его: рыцарь Эмиас Полэт, новый комендант Тильбери.

Мария Стюарт взглянула на рыцаря; он, в свою очередь, взглянул на нее. Ему и в голову не пришло хотя бы из приличия поклониться заключенной королеве. Садлер досадливо отвернулся, а Мария, поразмыслив, решила, что лучше не обращать внимания на грубость рыцаря.

– Сэр, – обратилась она к нему, – я надеюсь, что вы явились посланным от королевы Англии с целью улучшить мое положение; взгляните на эту комнату, стены, печи; это не похоже на человеческое жилище.

– Моя высокая повелительница предназначила вам это помещение, – ответил рыцарь сухим тоном, – и я явился сюда не для того, чтобы ослушаться ее приказаний.

– Королеве, очевидно, неизвестно, каковы мое жилище и мое положение, поэтому вы должны доложить ей об этом.

– Не вы отдаете здесь приказания, а я, – резко ответил пуританин. – Вам придется лишь в точности исполнять таковые.

– Как? – гневно воскликнула Мария. – Так ли я слышу? Как вы смеете говорить со мною в такой форме? На вашу невежливость я не обратила внимания, но грубости я не допущу!

– Не нужно лишних слов! Отныне вы будете видеться и говорить с вашей прислугой только в моем присутствии.

– Отлично, сэр! – сказала Мария насмешливым тоном.

– Выходить из комнаты вы будете лишь с моего разрешения и в сопровождении меня!

– Благодарю вас за честь!

– Ни одного письма вы не отправите, пока я предварительно не прочту его. Вне замка вы ни с кем не будете говорить даже в моем присутствии, не будете раздавать милостыню.

– Мне кажется, вы – не рыцарь, а замаскированный тюремщик!

– Я – страж преступной женщины и принимаю соответствующие тому меры. Пойдемте, сэр Садлер! Представьте мне поодиночке всех слуг, чтобы я мог сделать подбор по своему усмотрению.

Садлер поклонился королеве и последовал за строгим Полэтом. Мария стояла ни жива ни мертва.

Когда были улажены все дела между старым и новым комендантом, последний стал готовиться к отъезду.

– Не желаете ли погостить у меня еще день? – спросил Полэт.

– Нет, благодарю, – ответил Садлер, – здешняя атмосфера мне всегда была противна, а теперь – более, чем когда-либо.

– Ну, как вам угодно! – пробормотал фанатик, и Садлер со своим товарищем и приближенными людьми покинул замок, направляясь по пустынной снежной равнине.

Сэр Эмиас стал распоряжаться в замке подобно злому духу.

Мария Стюарт переживала ужасное, тяжелое время. Полэт не отступил от своего постановления. Королева была лишена всякого сообщения с внешним миром, всякая деятельность с ее стороны была парализована, она не имела возможности переписываться со своими приверженцами и сообщаться с врагами королевы Елизаветы. Кроме того, сырость помещения отзывалась на ее здоровье, а горе, причиненное поведением ее сына, короля Шотландии, отказавшегося от нее, угнетало ее. Состояние ее здоровья ухудшилось настолько, что даже бесчувственный железный пуританин Полэт нашел необходимым донести об этом и выставить причиной болезни необитаемость замка. Следствием этого донесения был перевод Марии в замок Чартлей, в графстве Бедфордшир, где ей возвратили ее слуг и предоставили большие удобства. Переезд состоялся в конце декабря 1585 года. Однако Полэт остался по-прежнему ее охранителем, и его бдительность нимало не уменьшилась; напротив, строгость приняла даже иной, более злобный, характер.

Однако Мария мало-помалу привыкла к своему тюремщику, а он, в свою очередь, становился все предупредительнее и вежливее. Лицемерие, за которое старый пуританин так презирал католиков, было доведено им самим до блестящего совершенства.

Так, например, он явился к Марии в один прекрасный августовский день и предложил ей принять участие в охоте, которая предпринималась в Тиксальском парке.

Мария взглянула на рыцаря с удивлением, но, по-видимому, это предложение доставило ей удовольствие.

– Что это значит, сэр? – воскликнула она. – Это – проявление милости ко мне королевы Елизаветы?

– На это я должен ответить отрицательно, – сказал Полэт, – это я прошу у вас милости!

– Не знаю, как понять вас; каким образом мое присутствие на охоте может оказаться милостью для вас?

– Служебный долг обязывает меня, миледи, не покидать вас. Если вы согласитесь принять участие в охоте, то, следовательно, и я могу воспользоваться ею, если же нет, то и мне пришлось бы отказаться от этого удовольствия.

– Ах, вот в чем дело! – с улыбкой воскликнула Мария. – Это очень много! Рыцарь Эмиас просит свою пленницу об одолжении! Ну, я не хочу оказаться нелюбезной! Когда же должна состояться охота?

– Восемнадцатого числа.

– Хорошо, я согласна принять участие!

– Вы очень милостивы! – произнес лицемер, отвешивая низкий поклон.

В назначенный для охоты день Мария встала очень рано. Летнее время и более гигиеничные условия жизни восстановили ее здоровье, и она снова приобрела прежнюю жизнерадостность. С тех пор как ей возвратили экипаж, она совершала частые прогулки в окрестностях замка Чартлей. Правда, эти поездки были всегда обставлены чрезмерными предосторожностями. Сам Полэт с восемнадцатью конными стрелками сопровождал экипаж королевы, к которому никто, даже ни один нищий, не смел приблизиться.

Хотя Полэт не подавал Марии никакого основания предполагать, что этот выезд на охоту можно считать уступкой со стороны королевы Англии, но кто знаком с ощущениями человека заключенного, тот поймет, как охотно тот цепляется за самую слабую надежду и желает видеть в этом признак скорого освобождения. Такими мыслями была занята и Мария.

Она не только встала рано, но и была в чрезвычайно веселом настроении. Несомненно, что и развлечение предстоящей охотой имело известную прелесть для лишенной свободы королевы.

Она много шутила со своими дамами, пока совершала туалет, а затем позавтракала с большим аппетитом.

Немного спустя подъехал экипаж королевы, запряженный четверкой лошадей, появился обычный эскорт, и Полэт проводил Марию из ее комнат к экипажу. Она была настолько хорошо настроена, что сказала несколько любезных слов старому лицемеру и позволила ему помочь ей сесть в экипаж. Затем рыцарь сел на лошадь, и тронулись в путь. Полэт держался у самой дверцы экипажа.

– Прекрасный день! – обратилась Мария к своему спутнику, завязывая тем разговор, который продолжался некоторое время довольно оживленно.

Приблизительно на полудороге от Чартлея к Тиксалю Мария вдруг заметила всадника с конвоем.

– Это – тоже участник охоты? – спросила она своего спутника.

– Возможно, – ответил Эмиас, – сейчас узнаем!

Подъехали ближе. Часто случалось, что во время выездов королевы попадались на пути люди, побуждаемые любопытством взглянуть на узницу.

Таких людей можно было разделить на три категории, а именно: на приверженцев английской королевы, которые со злорадством любовались этим зрелищем, затем на иностранцев, которые с большим или меньшим интересом следили за судьбою Марии, наконец на людей ее партии, ее приверженцев, которые искали случая выразить ей свое почтение. Само собою разумеется, что последняя категория была наименьшая по численности, так как проявление преданности не всегда было безопасно для заключенной.

Мария уже привыкла быть постоянно предметом любопытства и потому отворачивалась, когда к ее экипажу приближались люди первой категории. Что касается людей последней категории, то им она всегда приветливо кланялась.

Однако человека, которого она увидела тут, нельзя было отнести ни к одной из перечисленных категорий; в этом королева очень скоро убедилась, и ею овладело беспокойство.

– Боже мой, кто бы это мог быть? – спросила она шепотом, когда подъехала уже совсем близко.

Но Полэт ничего ей не ответил, а поскакал к всаднику и стал почтительно докладывать ему о чем-то.

Когда экипаж подъехал, незнакомец приказал кучерам остановиться, а сам направил своего коня к дверце экипажа.

– Меня зовут Томас Джон, – заговорил он, – и я встречаю вас по поручению королевы Англии; этого вам достаточно, чтобы подчиниться моим требованиям; в случае же сопротивления с вашей стороны я уполномочен употребить насилие.

– Боже мой! – воскликнула Мария. – Что означают этот необыкновенный поступок и такое предисловие?

– Я имею приказание препроводить вас в Тиксаль.

– Значит, мое местожительство снова меняется?

– Да, но лишь на короткое время.

– По какой причине?

– Для того, чтобы произвести обыск в замке Чартлей!

Мария побледнела.

– Для чего нужен обыск в замке? – спросила она дрожащим голосом.

– Чтобы найти письма и документы, свидетельствующие против вас и ваших сообщников.

– Это невероятно, гнусно! – крикнула королева. – Я хочу вернуться тотчас же!

– Вы, по-видимому, забыли то, что я только что сказал.

– На помощь! – крикнула Мария. – На помощь, слуги мои! Защищайте свою королеву! Это переходит всякие границы; я попала в руки разбойников с большой дороги… Помогите, освободите меня.

Мария пришла в исступление и яростно выражала свое негодование, в особенности когда арестовали ее обоих секретарей, Курла и Ноэ, и под конвоем отправили в Лондон.

– Успокойтесь! – сказал наконец Джон. – Успокойтесь! Я надеюсь, что вы последуете моему совету, если я назову вам одно только имя, а именно имя Бабингтона!

Мария отшатнулась.

– Все открыто, – продолжал Джон, – и вас может спасти только уступчивость. Примите это к сведению!

– Я погибла! – воскликнула Мария и более не вступала в препирательства.

Королеву привезли в замок Тиксаль, принадлежавший Вальтеру Астону, и там она в продолжение семнадцати дней была в одиночном заключении.

В это время в замке Чартлей производили тщательный обыск. Обыскали все углы, и все найденные письма, драгоценности и деньги были уложены и отправлены в Лондон.

Когда дело было окончено, Марию снова перевезли в Чартлей в сопровождении, можно бы сказать, почетной свиты, если бы она не была вместе с тем и стражей.

Сто сорок дворян сопровождали королеву от одного замка до другого; во главе их находился Полэт.

Мария уверяла окружающих, что ничего не замышляла против королевы Елизаветы, и возвратилась в Чартлей совершенно разбитая телом и духом.

Глава одиннадцатая

Бабингтон

В то время как Мария Стюарт, благодаря строгому заключению в замке Тильбери, была в течение целого года лишена возможности поддерживать сношения с своими защитниками, последние не оставались в бездеятельности.

Всех этих защитников можно было разделить на две категории. К одной принадлежали все те, которые принимали участие в судьбе Марии Стюарт только из-за того, что они ненавидели Елизавету, а к другой – те, которые искренне были преданы несчастной шотландской королеве.

Согласно данным исторических фактов, Филипп Второй Испанский, безусловно, принадлежал к первой категории. Этот жестокий, хитрый и мстительный государь вообще не знал никаких добрых движений души; все, что он делал, подсказывалось ему злобой и ненавистью. Он хотел нанести ущерб политическому положению Англии, хотел вредить Елизавете, а это легче всего можно было сделать под фирмой «Марии Стюарт», прикрываясь «оскорблением, наносимым католической религии», верховным рыцарем и заступником которой Филипп любил представляться. Но он был слишком недоверчив, чтобы быстрым и решительным выступлением нанести врагам Марии серьезный удар. Поэтому-то часто все его начинания кончались неуспехом, и этим можно объяснить, почему его заступничество не принесло реальной пользы Марии Стюарт. Тем не менее он все-таки поддерживал деньгами ее приверженцев в Шотландии и выплачивал пенсии и субсидии изгнанным в остальных частях Европы. Так, например, доктор Аллан, основавший в Реймсе семинарию, в которой воспитывались в иезуитском духе молодые люди, чтобы, став священниками, рассеяться по всей земле, работая в пользу папской власти, получал от Филиппа 2 тысячи золотых талеров в год, граф Вестмидленд – 100 талеров в месяц, лорд Паджет – столько же, Арундель – 87 талеров, а Томас Трогмортон, попавшийся во Франции в какой-то проделке и заключенный за это в Бастилию, получал в тюрьме ежемесячно 40 талеров, выплачиваемых ему за счет Филиппа.

Семинария доктора Аллана помещалась в здании прежнего монастыря, которое было предоставлено папой основателю; оно отличалось величественностью, обширностью и удобством. К этому-то зданию постом 1586 года подходил какой-то человек, весь внешний вид которого сразу заставлял угадывать в нем офицера. Это был высокий, коренастый мужчина; он внимательным и испытующим взором окинул семинарию и только потом подошел к дверям, где и позвонил во входной звонок.

Привратник заглянул сначала в маленькое слуховое оконце, чтобы определить, кто желает войти в семинарию, а потом, высунув голову, спросил офицера:

– Что вам угодно?

– Мне нужно повидать кое-кого здесь, в монастыре, если только тот, кого я ищу, находится тут, – ответил путник.

– Это – вовсе не монастырь, – сказал привратник. – Но соблаговолите все-таки назвать того, кого вы хотите повидать, чтобы я мог вам ответить, здесь ли он.

– О, мне нужны двое! – оживленно воскликнул офицер. – Патер Гугсон и доктор Джиффорд.

– А как зовут вас самих?

– Саваж, Джон Саваж. Вы только передайте им мой привет, а они уж сами скажут, насколько они рады повидаться со мной!

Привратник закрыл окно и скрылся.

Прошло почти четверть часа, пока привратник снова вернулся. Но на этот раз он без всяких разговоров открыл дверь и попросил офицера войти.

В портале здания его уже ждали два духовных лица; действительно Саваж, сказав, что его друзья будут рады повидаться с ним, нисколько не преувеличил. Оба с большой радостью приветствовали его, хотя в их обращении и проглядывала некоторая сдержанность, приличествующая людям их сана.

– А, вот так свиданьице, ребята! – радостно воскликнул офицер. – Ну, как видите, я остался все тем же необузданным школьником, чего о вас уж, во всяком случае, не скажешь, достопочтенные отцы!

Священники кротко улыбнулись; один из них, Гугсон, был маленьким и очень полным; другой, доктор Джиффорд, – очень худым и высоким.

Первый из них ответил на обращение Саважа:

– Ты стал мирянином, к чему всегда имел решительно ярко выраженную склонность. Но мы пошли совсем другой дорогой.

– Да уж, правда! Мне-то черная ряса никогда не была по душе! Что угодно, только не это, братец!

– Ты – офицер? – быстро спросил Джиффорд. – На чьей службе ты состоишь?

– На службе испанского короля Филиппа, или, если тебе это больше нравится, у принца Пармского в Нидерландах.

– Да благословит Господь твоего господина! – сказал Гугсон. – Однако не лучше ли нам будет отправиться в нашу келью, чтобы достойно почтить друга наших детских дней?

– Да, да, пойдемте ко мне, – ответил Джиффорд.

Трое друзей отправились в келью доктора и вскоре уже сидели за столом, заставленным пищей и питьями.

Как мы уже упоминали, это было постом, поэтому кушанья, поданные гостю, отличались некоторой скудностью, но вино было очень хорошо и красовалось в достаточном изобилии.

Бравый офицер не преминул использовать последнее, и несколько бокалов, отправленных им один за другим в пересохшее горло, с самого начала заставили его примириться с недостаточной изысканностью пиршества.

– Ну, – сказал наконец Джиффорд, – расскажи же нам что-нибудь из твоих приключений!

– О да, – сказал и Гугсон, – слышать о том, как храбрый человек поражает врагов истинной веры, поучительно; это возвышает душу!

– Что же, слушайте, – ответил им Саваж и, еще раз промочив горло, принялся рассказывать.

Что у воинствующего авантюриста того времени могло оказаться достаточно материала для рассказов, легко себе представить. Саваж, возбужденный выпитым вином, оказался на высоте призвания как рассказчик. Почти три часа подряд он занимал своими повествованиями старых приятелей, а они с большим вниманием слушали его, изредка обмениваясь многозначительными взглядами.

– Да, ты много пережил, – сказал Джиффорд, когда Саваж остановился, – это отрицать нельзя!

– А все-таки все твои переживания прежде всего бессмысленны и бесцельны! – заметил Гугсон.

– А чтобы черт побрал все ваши высшие цели! – воскликнул вояка. – Какое мне до них дело? Я просто живу себе! Прощайте!

Бравый Джон осушил еще бокальчик.

– Но нельзя же отрицать, что каждый человек должен выполнить свое предназначение! – произнес Джиффорд.

– Да, он не смеет, как лукавый раб, зарывать в землю данный ему талант! – прибавил Гугсон.

– Ну, этого я что-то не понимаю, братцы!

– Ведь ты – англичанин, Джон?

– Ну, разумеется, поскольку это для меня возможно.

– У тебя есть законная королева?

– Есть-то есть, да она сейчас же повесила бы меня, если бы могла достать меня!

– Неужели ты считаешь дочь Ваала своей законной государыней?

– Дочь Ваала? Ну, нечего сказать, славное имечко для мадам Елизаветы!

– Твоей законной государыней является только Мария Стюарт!

– Мария Стюарт? – переспросил Джон, изумленный подобным утверждением.

Достопочтенные отцы некоторое время предоставили его размышлениям над этой новой для него мыслью, а затем доктор Джиффорд с пафосом повторил:

– Да, Мария Стюарт! И если бы ты служил ей, этой мученице за правду и веру, то послужил бы также и единой святой церкви!

– Да как ей послужишь? Ведь нельзя же болтаться в пустом пространстве! Надо иметь твердую почву под ногами.

– Смелый человек, вроде тебя, мог бы одним мановением руки изменить все это. Он вручил бы Марии ее законный трон, а церкви вернул бы заблудшую в неверии Англию.

– Ты говоришь загадками, брат!

– И тому и другому мешает только злодейка, именуемая Елизаветой!

– Черт возьми! Значит…

– Значит, тот, кто ниспровергнет ее, совершит деяние, угодное небесам и миру.

– Да на каком языке говоришь ты наконец? Говори прямо, что ты хочешь сказать всеми этими недомолвками?

– Елизавета должна пасть.

– От моей руки?

– Да, от твоей, если только, разумеется, у тебя найдется достаточно религиозного усердия и преданности твоей законной государыне!

– Словом, ты считаешь, что я мог бы и должен был бы убить Елизавету, королеву английскую?

Джиффорд замолчал; его взор многозначительно уставился на Гугсона, и теперь последний, сидевший все время с молитвенно сложенными руками, в свою очередь, вступил в разговор.

– Ты правильно понял нас, брат, – сказал он, – все подвиги, совершенные тобой до сего времени, – ничто в сравнении с этим одним.

Джон задумчиво посмотрел по очереди на обоих священников и затем уставился взором в пол; те оба не мешали его размышлениям.

– Если подумаешь как следует, – начал после долгих размышлений Джон Саваж, – то это ведь, собственно говоря, такой же способ уничтожения врагов, как и всякий другой. А Елизавета – мой враг, мой самый отчаянный враг. Ведь сущее несчастие болтаться по всему свету, не имея отечества, не зная родины. Я уже давно сознавал это, но только не отдавал себе ясного отчета.

– Но ведь кроме всего этого, – воскликнул Гугсон, – Елизавета – еретичка, а кроме того, она узурпировала трон, принадлежащий Марии Стюарт.

– Гм! – пробормотал Саваж. – Но я один… что могу я сделать совсем один?

– Ты найдешь друзей, поддержку и помощь, ты не будешь один, брат!

– Подумай над этим, брат, – прибавил Гугсон. – Если ты решишься, то мы откроемся тебе во многом, что даст тебе решимость на дальнейшее. А до тех пор будь нашим гостем, брат! Пусть дальше будет что будет, но мы во всяком случае останемся друзьями!

И Джон Саваж стал думать над этим и думал целых три недели, иначе говоря, в течение этого времени он был объектом непрерывной нравственной пытки, так как наставлять его на путь истины взялся весь семинарский синклит, во главе с самим начальником, доктором Алланом. В конце концов Саваж сдался и выразил согласие убить Елизавету.

Вскоре в семинарию прибыли Паджет и Морган. Саважа наделили необходимыми средствами, снабдили инструкциями и направили в Англию. Ему указали в Англии человека, который должен был руководить его деятельностью. К этому лицу Джону дали рекомендательное письмо, на адресе которого стояло имя «Бабингтон».

Приблизительно около этого же времени произошло следующее. Священник Джон Баллар, организовавший в Англии сеть шпионов для партии Марии Стюарт, благополучно вернулся после исполнения этой опасной миссии во Францию и поспешил в Париж, чтобы дать там отчет в своих действиях.

Старый Париж не имел ничего похожего на новый и современный. В то время в самом центре города встречались громадные пустыри и пустынные улицы, тем не менее в редких зданиях на них жили очень знатные лица, в особенности, если у них был недостаток в средствах или если имелись особые причины жить подальше от любопытных глаз. В старом развалившемся доме, находившемся на одной из подобных улиц, через несколько недель после отъезда Саважа в Англию, происходило собрание представителей шотландских эмигрантов, игравших в Париже такую же роль, как в недавние времена – польские эмигранты. Там были лорды Паджет и Морган и еще несколько шотландцев; кроме того, присутствовал также испанский посланник при парижском дворе, дон Мендоза. Все эти господа собрались для постной вечери, однако она была роскошнее и обильнее любой праздничной пирушки большинства граждан и вполне заслуживала название политического обеда.

За столом было очень весело; присутствующие рассказывали анекдоты из интимной жизни Елизаветы, а испанский посланник со слезами смеха на глазах умолял рассказать еще что-нибудь.

Вдруг появился лакей и передал Моргану листок пергамента; едва взглянув на него, Морган вскочил с места и воскликнул:

– Господа, теперь нам придется перейти от смеха и шуток к серьезным делам. Попроси войти!.. – обратился он к лакею.

Вошел священник Джон Баллар, статный мужчина со смелым, энергичным лицом, и стал докладывать обо всем, сделанном им в Англии. После тщательных расспросов и подробных разъяснений, данных с обеих сторон, Морган рассказал священнику, что им удалось завербовать Джона Саважа, который обещался убить английскую королеву и с этой целью уже отправился на место назначения.

– Вот это – настоящий путь, который должен привести нас к цели, – воскликнул храбрый священник, и его взгляд засверкал радостью. – Я немедленно вернусь обратно, чтобы делом и советом поддержать этого отважного человека.

В дальнейшем обсуждении было решено, что Баллар снова вернется в Лондон, но под видом и именем некоего полковника Форсо.

На этом и покончили. Баллару вручили рекомендательное письмо, на адресе которого стояло: «Сэру Энтони Бабингтону».

Глава двенадцатая

Заговор Бабингтона

Года за четыре до этого в Париже проживал молодой англичанин; он не принадлежал к числу изгнанников, а находился там для собственного удовольствия. Обладая большими средствами и имея рекомендательные письма к влиятельным парижанам, этот англичанин вскоре занял довольно видное положение в рядах местной знати. Но в этом положении не было ничего такого, чего пришлось бы стыдиться молодому человеку. Энтони Бабингтон хотя и был весел и жизнерадостен, но это не мешало ему оставаться нравственным и порядочным; между прочим он щедро помогал бедным соплеменникам, принужденным жить в Париже из-за политических причин. Благодаря всему этому, благодаря его симпатичной наружности и богатству многие с большой настойчивостью добивались знакомства с ним, а куда хотел проникнуть он сам – для него не бывало запрета.

В качестве ревностного католика Бабингтон не чувствовал особенной любви к Елизавете, и равнодушие к английской королеве легко превратилось у него впоследствии в пламенную ненависть. Как чувствительный, рыцарски настроенный человек, он искренне жалел Марию Стюарт, и, когда он попал в среду ее приверженцев, им легко было раздуть эту симпатию в энтузиазм.

Когда прошло время, которое Бабингтон собирался провести в Париже, он оказался не только вполне посвященным во все планы заговорщиков, но и сам всей душой примкнул к ним. На первых порах он взял на себя роль посредника, через руки которого проходила корреспонденция Марии Стюарт с ее приверженцами в Париже; это было ему не трудно, так как его поместья были расположены недалеко от Четсуорта, где в то время Мария содержалась под надзором лорда Шрусбери.

Когда Марию перевели в Тильбери, Бабингтону еще удавалось по временам помогать обмену писем, но со времени назначения надзирателем за шотландской королевой Эмиаса Полэта это стало невозможным, когда же Марию перевели в Чартлей, то Бабингтон переселился в Лондон, где вел существование джентльмена, ищущего в жизни одних только забав и наслаждений. Там, в Лондоне, у Бабингтона были громадные связи; в различных салонах ему приходилось встречаться даже с Валингэмом и лордом Лестером, так что он постоянно бывал в курсе придворной жизни. Таким образом он скоро убедился, что помочь Марии совершенно невозможно.

Отчасти в силу этого, а отчасти из сознания громадной опасности, которой он совершенно бесцельно подвергался, Бабингтон стал все больше и больше удаляться от кружка заговорщиков, не подозревая, что они уже наметили его для проведения одной из главнейших ролей. Он уже подумывал во избежание всяких случайностей переселиться на материк и начал готовиться к эмиграции, но судьба готовила ему иное.

В мае 1586 года Бабингтон окончательно решил привести в исполнение последнее намерение, это было как раз то самое время, когда в Лондон прибыли Саваж и Баллар.

Однажды, вернувшись поздно вечером домой, Бабингтон узнал от лакея, что в его отсутствие приходил какой-то незнакомец, который обещался прийти на следующее утро. Бабингтон с большим неудовольствием принял это известие; до известной степени он догадывался, что должно было означать это появление таинственного незнакомца, а когда он справился о внешнем виде последнего, то в его голове блеснула мысль, уж не скрыться ли ему ранним утром хоть из Лондона? Но посетитель явился на другое утро настолько рано, что Бабингтон еще был в постели, и ему волей-неволей пришлось принять его.

Посетителем оказался Джон Саваж. Если патер Баллар счел необходимым надеть маску солдата, чтобы не быть узнанным в Англии, то вояка, наоборот, скрылся за рясой мирного священнослужителя. Однако Бабингтон был достаточно проницателен, чтобы разгадать, что этот внешний вид – только личина, и из этого понять, какова истинная цель посещения. Поэтому он далеко не дружелюбно принял его и недовольным бурчанием ответил на приветствия посетителя, пытливым взором осматривавшего того, от кого должен был получить ближайшие инструкции для столь важного дела, как цареубийство.

– Вы уже вчера были здесь, сэр, – начал Бабингтон. – Чем могу служить вам?

– Мне, собственно, ничем, – осторожно ответил Саваж, – но, быть может, окажется, что мы оба служим кому-нибудь другому, для которого было бы очень выгодно, если бы мы объединились с вами в нашей службе.

– Я – свободный дворянин, – гордо произнес Бабингтон. – Вы что-то слишком много наболтали, я вас не понимаю. Да и кто вы такой вообще?

– Мое имя не имеет никакого отношения ко всему этому делу, но, если хотите, я могу назвать вам себя. Меня зовут Джон Саваж, я – капитан армии герцога Пармского, католик и приверженец королевы Марии Стюарт, как и вы, если верить слухам.

– Все это очень почтенно и, безусловно, располагает меня в вашу пользу, – ответил Бабингтон, – но нужно доказать, что это так!

– А вот и доказательства! – сказал Саваж, быстро подавая ему принесенные с собой бумаги.

Бабингтон сначала со всех сторон осмотрел оболочки поданных ему писем и только потом распечатал их. Во время чтения он несколько раз изменился в лице, и со стороны могло бы показаться, что его то сажают в холодную ванну, то обливают кипятком.

Приглядываясь к нему, Саваж решил, что Бабингтон трусит.

«Вот таковы-то все эти знатные барчуки! – подумал он. – На разговор горазды, а чуть дошло до дела – так и на попятный!»

Но он сильно ошибался, делая такие умозаключения. Конечно, Бабингтон далеко не равнодушно относился к опасностям, которые ему грозили, но по существу он все-таки был не трусом. В данном же случае его волнение объяснялось отчасти некоторой неожиданностью, заключавшейся как в необходимости против воли снова выступить на арену открытой противоправительственной деятельности, так и исключительности намеченных мер.

Кончив чтение, он несколько раз прошелся взад и вперед по комнате и потом, вдруг остановившись пред Саважем, произнес:

– Ваши рекомендации вполне достаточны; имена, которыми они подписаны, не оставляют желать ничего лучшего. Но тем не менее мне не к чему подробно входить с вами в обсуждение содержания врученных вами писем. Однако вы сами должны понять, что осторожность необходима не только в смысле общего правила, но и в том отношении, что ни за какое дело нельзя браться, если почва для него не подготовлена. Поспешишь – людей насмешишь. Поэтому пока что вам придется подождать моих инструкций.

Саваж не ожидал, чтобы Бабингтон заговорил в таком тоне. Он был удивлен и заметил, вставая с кресла:

– Я думал, что лучшим путем всегда будет самый короткий.

– Наоборот, сэр, – возразил ему Бабингтон. – Если задуманное предприятие сорвется, то это может повести только к окончательной гибели того самого лица, которому мы хотим послужить. В данном деле имеется еще и другая сторона, которую непременно надо принять во внимание. Для того чтобы правильно подойти к нашему делу, необходимо выждать некоторое время.

– Время? – воскликнул Саваж. – Но я в большой опасности здесь!

– О вашей безопасности позабочусь уж я, сэр.

Бабингтон заставил Джона снова переодеться и послал его в сопровождении слуги в свои поместья. Что именно предпринимал он в это время, так и осталось неизвестным.

Вскоре к Бабингтону явился Баллар, и благодаря этому переодетому священнику все дело приняло новый оборот.

Вообще Баллар был рожден скорее воином, чем священником. Во всей его внешности, в повадках было что-то импонирующее, и отвага, которой дышало его лицо, была действительно главной чертой его характера. А вдобавок ко всему этому он отличался еще и истинно монашеским фанатизмом!

Прибыв в первый раз к Бабингтону, он тоже вручил ему свои рекомендательные письма.

К этому времени Бабингтон несколько свыкся с мыслью о затеянном заговорщиками смелом деянии, но продолжал считать, что насильственное освобождение Марии Стюарт все-таки лучше, чем убийство Елизаветы. Поэтому Баллар уже не заметил на лице Бабингтона того удивления, которое подметил Саваж; наоборот, он застал юного аристократа за разработкой такого плана, который давал всему этому безрассудному предприятию хоть какое-нибудь разумное основание. По прочтении писем он сказал Баллару:

– Лорд Морган пишет мне, что я во что бы то ни стало должен помешать вам или Саважу вступить в непосредственные сношения с шотландской королевой. Это требование очень разумно, вы сами должны согласиться с этим!

– Разумеется, – ответил священник, – да это вовсе и не входит в мои намерения.

– Выслушайте-ка внимательно, что я вам скажу. Толкуют, как и всегда, будто на Англию готовится нападение; я нахожу, что это, безусловно, необходимо для осуществления нашего плана, хотя бы для отвлечения внимания. Но одновременно с нападением извне внутри страны должно произойти восстание. Тогда освобождение Марии и убийство Елизаветы должны произойти одновременно, так как иначе Берлей вырвет у нас из рук все благие последствия задуманного нами предприятия. Но, пока мы подготовим все это, наступит осень, лучшее время года для проведения намеченного плана.

– Мне предписано повиноваться вам, и я готов к этому.

– Ну, тогда вы еще получите от меня дальнейшие инструкции. Кстати, как ваша безопасность в Лондоне и Англии?

– О ней я позабочусь сам.

– Хорошо! Тогда скажите мне, где я могу найти вас?

Баллар сказал Бабингтону, где он будет находиться и каким образом ему можно дать знать, а затем ушел.

Баллар нашел убежище у некоего Мода, весьма загадочного человека, с которым он познакомился за границей и которому слепо доверял. У этого Мода собирались для обсуждения подробностей заговора Поли, секретарь французского посольства, Артур Грегори, Филиппс и наконец иезуит Джильбер Джиффорд, которого ни в коем случае не должно смешивать с доктором Джиффордом из Реймса.

Все эти люди служили главным образом посредниками при обмене письмами заговорщиков, рассеянных по всей Европе, и в сущности играли только подчиненную роль.

У Бабингтона был загородный дом, куда он и поместил Джона Саважа в качестве управляющего.

Познакомившись с Балларом, Саваж несколько раз посещал собрания в доме Мода, но члены этого собрания не расположили его в свою пользу, и Джон даже предостерегал против них Бабингтона, так как находил, что все эти люди слишком легкомысленны для того, чтобы им можно было доверять.

Но Бабингтону уже не было больше отступления назад. Деятельно работая по всем направлениям, он довел дело до той точки, когда оказалось существенно необходимым вступить в сообщение с Марией Стюарт. Для этой цели Баллар предложил иезуита Джиффорда, и Бабингтон велел тому прийти к нему.

Джиффорд произвел далеко не благоприятное впечатление на Бабингтона; но когда он вкратце описал всю свою предшествующую деятельность, то Бабингтон не мог сомневаться, что иезуит посвящен во все детали заговора. Поэтому он сообщил иезуиту о своих намерениях и спросил о том, как бы можно было их исполнить.

Тот на короткое время задумался, а затем воскликнул:

– Знаю!.. Во время моих попыток вступить в сношения с людьми в Чартлее я заметил, что каждую неделю в определенный день туда привозят бочку пива.

– Подобные поставки делаются очень часто, но все предметы, проходящие этим путем, подвергаются тщательному досмотру.

– Конечно. Но в пиве можно переслать письмо так, что его не заметят. Разрешите мне только попробовать. Сначала произведем маленький опыт. Можно?

– Ну, что же, попытайтесь!

Джиффорд направился переодетым к пивовару, который, по его сведениям, доставлял пиво, подкупил одного из рабочих, и тот, доставив пиво, должен был обратить внимание смотрителя винного погреба королевы на втулку, которой была закупорена бочка.

В этой втулке было вложено письмо на имя Ноэ, секретаря Марии Стюарт; в письме не было ничего особенного, но просили сообщить таким же способом, возможен ли и в дальнейшем этот путь для передачи корреспонденции.

Ответ не замедлил последовать, и Джиффорд отправился с ним к Бабингтону. Тогда последний переслал Ноэ шифрованное письмо, в котором сообщал о намерениях и планах, питаемых приверженцами королевы.

И на это письмо тоже пришел ответ, так что Бабингтон не замедлил переслать новоизобретенным путем самые важные из тех писем, которые накоплялись в течение этого времени для Марии Стюарт.

На последние Мария ответила лично. Хотя ее письмо и было адресовано на имя Моргана, но в сущности предназначалось для сведения всех ее приверженцев. Между прочим она написала:

«Берегитесь – очень прошу вас об этом – мешаться в такие дела, которые позднее станут вам в тягость и только увеличат подозрения, питаемые против вас. Что касается меня, то в настоящий момент я имею основания не сообщать об опасности, которая грозит в случае раскрытия дела. Мой тюремщик ввел такой строгий и педантический порядок, что я не могу ничего принять или отослать без его ведома».

Вообще все письмо было полно уговорами отступиться от задуманного.

Между прочим, необходимо отметить, что с самого начала этого обмена письмами Марии была предоставлена большая свобода, а Полэт стал притворяться более приветливым. Но Мария Стюарт должна была бы совершенно переродиться, чтобы в самом непродолжительном времени не кинуться на всех парусах в самый водоворот заговора. Каждую неделю вышеописанным путем письма шли в Чартлей и обратно. Мария была в курсе всего происходящего и затеваемого ее приверженцами; ей даже представилась возможность лично руководить всем делом из тюрьмы.

Мы уже упоминали, что заговорщики собирались на заседания, где обсуждались дальнейшие шаги. Одно из самых важных заседаний состоялось в первых числах июля в загородном доме Бабингтона, и тут было решено, что освобождение Марии Бабингтон возьмет на себя; с этой целью он купил имение Лихтфилд, находившееся в непосредственной близости от Чартлея.

На этом же заседании были намечены люди, обязанностью которых будет убить Елизавету. Это были: Джон Саваж, Патрик Баруэль, родом ирландец, Джон Черсик, Эдуард Абингтон, Чарльз Тильнай, Чидьок Тичборн.

На других была возложена миссия отправиться в провинцию, чтобы поднять там знамя восстания. Это были: Эдуард Виндзор, Томас Салисбэри, Роберт Гейдж, Джон Тауэрс, Джон Томас, Генрих Дэн и пр. К числу этих заговорщиков принадлежал также и Суррей.

К числу представителей высшей английской аристократии, готовых по первому знаку подняться за Марию Стюарт, принадлежали: сын герцога Норфолка, граф Арундель, Томас и Вильям Говарды, граф Нортумберленд, лорд Дакр, лорды и графы Стрэндж, Дерби, Сэнлей, Монтэдж, Комптон, Морлей и прочие, а всего – тридцать девять человек.

Помощь, обещанная Филиппом Вторым, тоже начинала казаться теперь больше, чем простым обещанием; он готовился к экспедиции в Англию, а одновременно с этим шотландские отряды тоже готовились к набегу в Англию.

Участие Бабингтона в заговоре против Елизаветы можно по справедливости назвать большой глупостью. Но руководительство заговором было очень разумным и могло бы даже обеспечить успех, если бы все шло так, как должно было идти, если бы были сдержаны все обещания и, наконец, если бы не было измены. А последняя таилась в лице одного из членов того общества, среди которого вращался, как мы говорили выше, Баллар, или полковник Форсо, как он назывался в Лондоне.

Вообще Баллар был очень странным человеком. Будучи одет в священническую рясу и сдерживая себя строгими тисками монашеского долга, он легко вводил в обман кого угодно. Но, будучи одет в военный мундир и стараясь жизнью, нравственностью и привычками подражать разнузданным нравам военных, он как-то терял власть над собой, так что даже не особенно дальновидный Саваж мог насквозь видеть его; и это-то заставляло Бабингтона доверять ему несравненно менее того, сколько нужно было для успеха дела. Так, например, Баллар был исключен из числа тех, которые собирались в загородном доме Бабингтона на совещания, и он, считая себя одной из важнейших фигур заговора, был очень обижен этим.

Мод, хозяин Баллара, был долгое время его верным товарищем в его распутных похождениях. И вот случилось так, что однажды они попали в кабачок, где приносились жертвы не только Бахусу, но и богине, пользовавшейся не особенно лестной репутацией. В этом кабачке возникла ссора, оба приятеля вмешались в нее, и когда появилась полиция, то в числе других собралась арестовать и их обоих.

То, что для всякого другого человека могло оказаться только неприятным происшествием, для наших героев должно было повлечь за собою очень дурные последствия. Поэтому, желая как-нибудь выкарабкаться из этой истории, они обнажили оружие и напали на полицейских, в чем их ревностно поддержал весь остальной сброд, из которого состояли посетители кабачка. А так как их было довольно много, то полиция потерпела поражение, и забияки поспешили разлететься во все стороны. Таким образом, Баллар и Мод довольно счастливо отделались от этой истории и через несколько дней совершенно забыли о ней.

Но вот однажды, отправляясь в Кастенд, загородный дом Бабингтона, Баллар встретил человека с перевязанной головой и впился взором в него; это заставило последнего тоже обратить на него внимание. Вдруг перевязанный поскользнулся; Баллар не обратил на него больше никакого внимания, а спокойно продолжал свой путь, перевязанный же последовал за ним на некотором расстоянии.

Вскоре после этого им навстречу попался человек, одетый в мундир одного из высших полицейских чинов «Звездной палаты». Это был Пельдрам.

Но скажем сначала несколько слов о Пельдраме и других знакомых нам лицах.

Пельдрам арестовал Суррея, Брая, Джонстона, а также и Кингстона недалеко от замка Кенилворта, сейчас же после удаления оттуда Елизаветы. У Пельдрама были свои счеты с Сурреем и Браем; но Брай был его земляком, а шотландец всегда питает слабость к другому шотландцу, даже если они и готовы перервать друг другу глотки. Поэтому Пельдрам подумал, что за двойное поражение будет достаточной местью, если он сдаст их обоих в ближайшем местечке; он так и сделал, оставив Джонстона на свободе, так как совершенно забыл, кто это такой. Наоборот, он не мог отказать себе в удовольствии доставить Кингстона в Лондон и сдать его там в Тауэр.

Разумеется, Пельдрам не мог пойти на убийство Кингстона, а также знал, что арест не приведет ни к чему; но он хотел наказать врага всеми неудобствами хождения по этапу, надеясь оправдаться потом, что он просто не узнал его.

Конечно, Кингстона очень скоро выпустили из Тауэра, но он счел за лучшее признать, что в данном деле произошло просто недоразумение, и не стал ни в чем обвинять Пельдрама или выводить на свет божий их старые счеты. Так и случилось, что Берлей и Валингэм даже не узнали о поступке Пельдрама, направленном совершенно против их интересов.

Вражда Берлея и Лестера со времени катастрофы в Кенилворте достигла значительной силы, и королеве Елизавете не раз приходилось быть посредницей между ними, причем она часто становилась на сторону Лестера. Жертва, которую он, как ей казалось, принес в Кенилворте, примирила ее с ним, несмотря на всю преступность этого акта, Берлей же был слишком умен, чтобы идти слишком далеко, и, по-видимому, примирился с положением Лестера как фаворита, хотя последнее по временам было и недостаточно приятно, так как у стареющей Елизаветы все более и более проявлялись разные капризы.

Оставшийся на свободе Джонстон сумел быстро вернуть свободу также и Суррею с Браем. Этот старый рыцарь больших дорог взломал их оковы, и когда Суррей настолько ознакомился с событиями в Кенилворте, что мог заподозрить истину, когда он увидел, что Елизавета не только оставила безнаказанным виновника столь мерзкого преступления, но даже не лишила его своего благоволения, – он окончательно и решительно перешел на сторону ее врагов. Поэтому-то мы и встречаем его позднее в лагере заговорщиков в качестве одного из самых деятельных сочленов. Быть может, он надеялся хоть таким путем заслужить в награду любовь Джейн Сейтон, несмотря на то, что эта награда могла застать его совершенно поседелым.

Итак, Пельдрам встретил Баллара и следившего за ним человека; последний почтительно поздоровался с ним, а затем сказал:

– Вот человек, который ранил меня несколько дней тому назад.

Пельдрам мрачно посмотрел вслед человеку, указанному перевязанным, и злобно пробормотал:

– По виду это – дворянчик, ну а этим господам не вменяется в особенное преступление, если они ткнут шпагой низшего служителя «Звездной палаты». Но на всякий случай, Том, проследи за ним, а чтобы он не заметил этого, постарайся встретить кого-нибудь из коллег и поручи ему продолжать слежку. Я хочу знать, кто этот человек. Понял?

– Слушаюсь! – ответил подчиненный Пельдрама и поспешил за Балларом.

А тот все продолжал спокойно идти своей дорогой.

Баллар шел не оборачиваясь и, видимо, не обращал никакого внимания на преследование. Так дошел он до пустынной местности города, где начинались уже поля, прошел в какую-то лачугу, остался там короткое время и затем вернулся в Лондон.

Том в самом непродолжительном времени встретил коллегу, который и проследил за Балларом вплоть до загородной части Лондона; он выследил его и по возвращении в Лондон, заметил, как Баллар исчез в одном из домов, и решил, что здесь Баллар уже, наверное, был у себя, так как прошло шесть часов, пока он снова вышел оттуда.

Тогда полицейский проследил за Балларом только до тех пор, пока снова не встретил товарища и не поручил продолжать слежку; сам же он поспешил вернуться к квартире преследуемого, чтобы навести там требуемые справки.

Он узнал, что действительно Баллар живет здесь, и без всяких размышлений отправился в квартиру Мода.

Мод был дома и с удивлением взглянул на входившего полицейского. Когда же тот объяснил, что он – служащий «Звездной палаты», то от испуга у Мода кровь в жилах застыла и волосы чуть не встали дыбом. Полицейский потребовал, чтобы Мод назвал свое имя и занятия.

Это было легко Моду; чем-чем, а документами он был снабжен в достаточном количестве. Он предъявил доказательства того, что он – англичанин, состоящий на службе секретаря французского посольства.

– Хорошо, – произнес полицейский, – совсем хорошо по крайней мере в отношении вас – хотя, с другой стороны, англичане, состоящие на службе у французов, всегда подозрительны. Но у вас имеется квартирант.

– Квартирант?

– Пожалуйста, не притворяйтесь! Я знаю, что это так! Кто такой живущий у вас человек?

– Ах, вы про этого?.. Да это, собственно говоря, не квартирант, а, так сказать, гость…

– В таком случае я должен в добавление к своим прежним замечаниям сказать еще, что вы принимаете у себя очень подозрительных гостей… Дело, должно быть, нечисто, раз люди с наружностью джентльмена живут в такой дыре, как ваше жилище, раз они посещают низкопробные вертепы и вступают там в драку со стражами общественной безопасности!

– Этого я уж не знаю, – дерзко ответил Мод.

– Готов к вашей чести поверить, что это так; но все-таки будьте любезны сказать мне, как попал этот человек в ваш дом?

– Мне его рекомендовали…

– Кто именно?

– Мой патрон.

– Тоже хорошая рекомендация! Как его зовут?

– Форсо.

– А чем занимается Форсо?

– Он военный, полковник в отставке в настоящее время.

– Так, так!

Полицейский в замешательстве почесал затылок. Положение полковника в отставке сразу объясняло все, что с первого взгляда казалось подозрительным, а именно привычку к бесшабашной жизни и неимение средств. Кроме того, полицейский из личного опыта знал, что с безработными военными шутить не приходится. Но как бы там ни было, а поручение ему было дано в самой категорической форме, и он должен был довести его до конца.

– Когда же вернется этот господин домой? – спросил он Мода.

– Это совершенно неопределенно.

– Так я подожду его здесь, – решительно заявил полицейский. – А пока он не вернется домой, вы тоже должны оставаться здесь.

Но Баллар ни в коем случае не был так неосторожен и легкомыслен, как это могло показаться; он нарочно колесил по городу, чтобы измучить преследователя; для этой-то цели он и провел его так далеко. Когда же полицейский отмахал два больших конца, то Баллар окончательно исчез.

Прямо домой Баллар решил не возвращаться – он сначала послал мальчишку, чтобы тот исследовал почву.

Когда мальчишка прибыл на квартиру Мода, полицейский все еще оставался на своем посту. Следуя данным ему инструкциям, мальчик спросил Мода, как его здоровье (это было поручение, данное ему «кузеном»).

– Ага! – воскликнул полицейский. – Знаем мы этих кузенов! Не трудитесь отвечать, сэр Мод! Слушай-ка, мальчик, я – служащий «Звездной палаты».

Мальчишка страшно перепугался.

– Тебе меня нечего бояться, если ты будешь послушным, – продолжал полицейский. – Но берегись, если ты не сделаешь того, что я тебе сейчас прикажу!

– Я готов все сделать! – ответил мальчик.

– В таком случае ступай обратно к «кузену» и скажи ему, что сэр Мод ждет его.

Мальчик отправился, а полицейский пошел следом за ним и встал настороже у двери.

Баллар принял ответ мальчика за правду, но в последний момент его лисий нюх почувствовал что-то неладное. Он юркнул в сторону, и хотя полицейский и последовал за ним, но не мог помешать ловкому иезуиту ускользнуть от его рук.

Обманутый полицейский вернулся к своему начальнику и доложил ему обо всем происшедшем. Выслушав его, Пельдрам решил лично взяться за это дело.

Нам пришлось бы написать отдельный роман, если бы мы вздумали описывать историю преследования Пельдрамом Баллара. Это преследование продолжалось целые месяцы, а Пельдраму так и не удавалось поймать человека, следить за которым его заставляла скорее честь сыщика, чем подозрение, что преследуемый и на самом деле – важный преступник.

Что может показаться очень странным – так это то, что сочлены заговора не имели никакого понятия об этом преследовании. Таким образом, это было каким-то состязанием на приз, происходившим только между Пельдрамом и Балларом.

В последнее время Бабингтон вообще редко видел иезуита. Он только что вернулся из имения, купленного им вблизи от Чартлея; в последнее время он так много работал над подготовкой переворота, что даже его внешний вид совершенно изменился. Прежде он отличался некоторой полнотой, а теперь стал худым; от всего его внешнего вида так и дышало физической и нравственной истощенностью. Кроме того, лето стояло очень жаркое, и во время своих частых путешествий Бабингтон много страдал от палящих лучей солнца. Теперь он истосковался по отдыху и твердо решил в течение нескольких дней предаться таковому.

Прибыв в свой городской дом, он разделся с помощью камердинера, вытянулся на софе и сказал:

– Джек, меня ни для кого нет дома сегодня!

– Слушаю-с! – ответил тот.

– Меня нет в Лондоне вообще, понимаешь?

– Понимаю!

– Я устал, Джек, так устал, что на отдых и восстановление сил мне понадобится по крайней мере неделя.

– Совершенно верно!..

– Теперь ты знаешь, значит, что нужно делать; всем посетителям ты скажешь, что меня нет, что я в Париже, что ли.

– Я желал бы, сэр, чтобы мы действительно были там.

– И я желал бы того, ей-богу; но делать нечего, приходится оставаться здесь.

– К сожалению! – произнес слуга со вздохом и вышел из комнаты.

Бабингтон был настолько утомлен, что заснул, сидя за обеденным столом.

Вдруг слуга снова появился с очень обеспокоенным видом и воскликнул:

– Сэр! Дорогой сэр, проснитесь!

Но так как тот не двигался, то Джек стал будить его.

– Мне слишком скоро пришлось ослушаться вашего приказания, сэр, но я принужден сделать это, – сказал он.

– Ну, в чем же дело?

– Пришел какой-то незнакомец.

– К черту его, я никого не хочу видеть!

– Этот человек настаивает, к тому же у него, кажется, имеются важные вести.

– Кто же он такой?

– Это – агент «Звездной палаты», состоящий у вас на жалованье.

Через две минуты в комнату вошел посетитель, находившийся, по-видимому, также в большом волнении.

– Да хранит вас Бог, сэр! – быстро проговорил он. – Какое счастье, что я застал вас в Лондоне и имею возможность говорить с вами.

– У вас, по-видимому, имеются дурные вести?

– Дурные, очень дурные, сэр!

– Что-нибудь открыто?

– Да, во всяком случае, нас предали!

– Черт возьми! Кто же мог бы быть этим предателем?

– Вы знаете, сэр, некоего Мода?

– Конечно!

– Так вот он явился сегодня к нашему начальнику Пельдраму и заявил, что проживающий у него полковник Форсо на самом деле – священник и зовут его Баллар.

– Будь проклят этот предатель!

– Затем он заявил, что после долгих стараний ему удалось заманить Баллара в свою квартиру, где он осилил его и связал, так что можно теперь взять его оттуда.

– Ох! – простонал Бабингтон. – В таком случае все погибло! Ну, что же? Взяли его?

– Это должно совершиться с минуты на минуту.

– Хорошо, благодарю вас за сообщение. Джек, Джек, поди сюда!

Лакей вошел, а посетитель удалился.

– Коня мне поскорее! – крикнул Бабингтон.

Слуга вышел, а Бабингтон стал одеваться. Он на время совершенно потерял голову и не думал ни о каких мерах предупреждения, а лишь о бегстве и о спасении собственной особы. Одевшись, он выбежал на двор, вскочил на коня и покинул Лондон. Некоторое время он скакал все вперед, без всякой определенной цели, пока наконец не стемнело. Тем временем он собрался с мыслями и убедился, что его бегство не только испортит все дело, но послужит еще проявлением трусости. Наконец известия могли быть ложны; даже в случае их достоверности еще многое можно было бы спасти. Под влиянием этих соображений он повернул обратно в Лондон, переночевав в плохонькой гостинице.

На следующее утро он отправился в Сент-Эгидьен, свое загородное поместье, где его встретил Саваж.

Последний проводил его в жилую комнату и спросил:

– Вы знаете, сэр, что нас выдали и что Баллар уже арестован?

– Да, знаю. А кто еще арестован?

– Больше никто! Вот письмо королевы!

Прочтя письмо, Бабингтон сказал:

– Я отвечу; но что тут предпринять, сэр Джон?

Бабингтон старался казаться таким же спокойным, каким был Саваж.

– Немедленно умертвить Елизавету! – ответил Саваж.

– Хорошо, возьмите это на себя.

– Завтра этой женщины не будет в живых! – сказал отважный офицер.

– Хорошо, хорошо! – воскликнул Бабингтон, вынимая кошелек и снимая кольца с пальцев. – Вот вам на всякий случай необходимые средства. Только ваша рука может спасти нас… Не мешкайте!

– Завтра это свершится! – подтвердил Саваж. – Вообще все эти большие приготовления были совершенно излишни.

Джон удалился, а Бабингтон принялся за письмо к Марии Стюарт. Он извещал ее о том, что случилось, но обещал употребить все средства, чтобы удалось их предприятие.

Это письмо уже не попало в руки Марии.

Насколько Бабингтон в первый момент струсил и потерял бодрость, настолько потом в нем явилась какая-то отчаянная отвага. Он решил самолично принять участие в свержении Елизаветы. Для этого он поехал в Лондон, явился ко двору и развязно обратился к Валингэму, обмениваясь с ним любезностями. По некоторым причинам, о которых речь впереди, Бабингтону не удалось исполнить свое намерение, поэтому он отправился в свою квартиру, где его уже ждал Саваж.

– Это невозможно, – воскликнул тот, – ни сегодня, ни завтра, ни вообще в настоящее время; приняты все меры предосторожности, весь наш план обнаружен.

После краткого совещания оба покинули дом и отправились к Тичборну. Последний, встретив их, возбужденно спросил:

– Знаете ли вы, что Баллара подвергли пытке, и он выдал всех нас?

– Будь проклят этот поп! – воскликнул Саваж. – Я это предвидел… Чего можно было ждать от него и всей его шайки!

– Необходимо бежать! – сказал Бабингтон.

– Только не днем, – заметил Тичборн. – Следуйте за мною, я укажу вам убежище, где мы можем выждать ночи! – С этими словами Тичборн ввел своих посетителей в подвальное помещение с несколькими выходами.

К Тичборну заговорщики все прибывали, и его слуга препровождал их в упомянутое убежище. Про неявившихся говорили, что они все арестованы. Тичборн распорядился, чтобы к вечеру были приготовлены лошади.

Слуга исполнил его приказание, и к вечеру Бабингтон бежал из Лондона вместе со своими сообщниками. Достигнув Сен-Джонского леса, они надеялись укрыться там, но их преследовали, настигли очень скоро и, арестовав, отправили в Лондон.

Так закончился заговор Бабингтона. Понятно, почему Мария, услыхав имя Бабингтона, так побледнела и воскликнула, что все погибло. Этот заговор послужил поводом к вышеописанным событиям, совершившимся на пути из Чартлея в Тиксаль, по приказанию Валингэма. Однако открытию заговора способствовал не только арест Баллара. Тут сыграли свою роль измена и работа Кингстона.

Глава тринадцатая

Деяния Кингстона

Не менее, чем Мария, была потрясена Елизавета, когда узнала о готовившемся против нее заговоре.

Королева Англии узнала об этом заговоре незадолго до происшествия в Тиксале. Об этом ей доложил Берлей в присутствии Валингэма и Лестера; несколько в стороне стоял Кингстон. У всех имелись бумаги в руках.

Впечатление получилось потрясающее. Елизавета в первый момент как бы окаменела, но затем разразилась бурным пароксизмом. Она плакала, кричала, яростно металась по комнате, издавая какие-то нечленораздельные звуки. Когда ее возгласы стали несколько явственнее, можно было разобрать проклятия, относящиеся к Марии, упреки и жалобы на самое себя.

Присутствующие испуганно смотрели на нее; Берлей пытался несколько раз заговорить, но Елизавета не слушала его. Наконец ему удалось несколько успокоить ее.

– Ваше величество, – начал он, – вы не дали мне договорить. Неужели ваши верные слуги решились бы выступить пред вами с таким известием, если бы заранее не обезвредили ядовитого жала змеи.

Придя несколько в себя, Елизавета приказала Кингстону удалиться, а затем обратилась к присутствующим:

– Милорды, вы застигли меня врасплох; но то, что я чувствую, могу знать лишь я одна. Поговорим теперь! Неужели, лорд Лестер, вы ничего не знали о заговоре, грозящем моей жизни и всей стране?

По замешательству Лестера видно было, что ему ничего не было известно.

– Ваше величество, – смущенно пробормотал он, – это, собственно, не входило в круг моих обязанностей.

Елизавета бросила на него уничтожающий взгляд, а остальные погладывали на него насмешливо. Затем королева расположилась в кресле и предложила Берлею приступить к изложению своего доклада.

После Берлея говорил статс-секретарь Валингэм и наконец позвали Кингстона. Выслушав доклад последнего с полным вниманием и вернувшимся к ней самообладанием, Елизавета сказала наконец:

– Так нужно схватить их всех!

– Простите, ваше величество, – заметил Валингэм, – эти люди, равно как и все доказательства их виновности, находятся в наших руках; но дело идет об установлении виновности еще одной особы, главной зачинщицы и виновницы в этом деле. Быть может, было бы своевременно теперь положить конец всем этим козням, но на это я не мог решиться без разрешения вашего величества.

Елизавета вздрогнула и взглянула на всех троих испытующим взором, из ее груди вырвался тяжелый вздох, а затем она медленно произнесла:

– Я даю вам на то мои полномочия, милорды, поступайте, как находите необходимым; а теперь дайте мне возможность несколько отдохнуть. Вас, лорд Сесиль, я желала бы видеть в скором времени.

Все четверо вышли из комнаты, каждый направляя свои стопы сообразно своим целям.

Остановимся пока на деяниях и сетях, расставленных Кингстоном.

В одно туманное осеннее утро 1585 года в большой тюрьме одного из городов, где десять лет тому назад вспыхнуло крупное восстание, заметно было оживление. Причиной тому было событие в тюремной жизни – арестанта выпускали на волю. Такое счастье выпало на долю некоего Эндрю Полея, рабочего с мельницы. За участие в восстании он был приговорен к пятнадцатилетнему тюремному заключению; но, отбыв десять лет, он был освобожден милостью королевы, простившей ему остальные пять лет.

По выходе на свободу первым движением Полея было отправиться в родное село, находившееся в десяти часах от города, и повидаться с родными. Но каково было его удивление и разочарование, когда из родной мельницы вышел ему навстречу совершенно чужой человек.

После некоторых расспросов Эндрю Полей узнал, что в течение этих десяти лет многое изменилось. Мельник Полей со своим семейством покинул село и вероятнее всего скрылся во Франции. Из односельчан, которые могли бы дать ему точные сведения, тоже никого не осталось.

Эндрю грустно поник головой и усталый, голодный поплелся в ближайшую корчму, чтобы подкрепить свои силы. Там ему указали человека, который жил в соседнем городке и мог бы дать ему сведения относительно его родных.

Наутро Эндрю Полей отправился в город и нашел искомого человека; последний оказался священником, иезуитом Джильбером Джиффордом.

Джиффорд родился в графстве Стаффордшир; его отец за религиозные убеждения был долгое время в заключении в Лондоне. Сам он покинул Лондон двенадцати лет от роду, получил воспитание у иезуитов во Франции и принял посвящение в реймсской семинарии доктора Аллана.

Молодой Джиффорд снискал расположение своего начальства и вообще проявлял участие к судьбе Марии Стюарт. На этом основании им пользовались для посредничества и наконец отправили в Лондон, где он вступил в сообщество Баллара и вызвался быть посредником в переписке Марии с Бабингтоном. Ему было известно дело заговора, он сообщался с наиболее видными участниками его, но сам, казалось, был склонен выдать партию и ждал только благоприятного к тому случая.

Таковой не замедлил представиться.

Во время своих частых разъездов Джиффорд однажды встретился в корчме с человеком, который заинтересовал его в беседе.

Оба они много путешествовали по Италии и Испании, оба казались одних политических взглядов. Джиффорду так понравился его новый знакомый, что он пригласил того к себе на другой день.

В назначенный час тот явился. После некоторого времени, проведенного за трапезой и в приятных разговорах, вдруг гость совершенно переменил тон и, вынимая из кармана пистолет, сказал:

– Вы – иезуит; вы – корреспондент Моргана и Паджета в Париже; вы – участник заговора против нашей королевы. Я же – помощник начальника полиции Валингэма, меня зовут Кингстон. Теперь оправдывайтесь, а я посмотрю, следует вас арестовать или нет.

Джиффорд хотя и был озадачен таким оборотом дела, но ни на минуту не смутился; напротив, он думал, как бы извлечь выгоду из этой встречи. Поэтому он, спокойно улыбаясь, обратился к Кингстону:

– Мне очень приятно познакомиться с вами; я уже давно хотел сделать разоблачения, но не знал, куда обратиться, чтобы при этом самому остаться в стороне. Я готов служить вам во всех отношениях.

После некоторых расспросов Кингстон и Джиффорд заключили союз. Джиффорд дал обязательство сообщать Кингстону о всех деяниях участников заговора и с этого момента стал вести двойную игру, причем его услуги Кингстону оплачивались, конечно, звонкою монетой.

Когда Полей явился к Джиффорду, тот как раз нуждался в надежном посыльном к Кингстону. Познакомившись с судьбою Эндрю, он предложил ему поступить к нему на службу и отправил его в Лондон с письмом к Кингстону.

Полей явился в Лондон к Кингстону, а последний позаботился пристроить его на службу в полиции и употреблял его впоследствии как посредника в своей переписке с Джиффордом.

Письмо, доставленное Кингстону Полеем, гласило следующее:

«Ваше мнение относительно Грегори и Филиппса совершенно верно; но я полагаю, что их незачем арестовывать, а лучше склонить их на свою сторону, что легко возможно при их подкупности. Грегори обладает особым искусством вскрывать письма и снова запечатывать их; Филиппс же умеет дешифрировать всякий шрифт. Оба могут пригодиться».

Грегори был членом сообщества Баллара и постоянным посетителем квартиры Мода. Таким образом, мы видим, что все нити заговора были в руках Кингстона довольно продолжительное время, и благодаря провокации полиция могла действовать довольно успешно. Главную роль в этом играл Кингстон, что видно и из следующего.

Французский посланник Шатонеф работал в кабинете вместе со своим секретарем Жерелем. Просматривая бумаги, он время от времени вздыхал. Наконец он воскликнул:

– Я очень желал бы избавиться от всей этой переписки! Роль посланника как-то не вяжется с ролью почтовой конторы для врагов королевы!

– Сожгите всю эту корреспонденцию, и вы избавитесь от всяких затруднений! – посоветовал ему секретарь.

– Вероятно, я так и сделаю; в течение этого месяца я решу этот вопрос, а пока припрячьте все это, – сказал посланник и удалился из кабинета.

Немного спустя вошел Кингстон под вымышленным, конечно, именем и приветливо поздоровался с Жерелем.

– Вы пришли очень кстати, – сказал француз, – в течение месяца я сдам вам весь запас накопившихся для королевы писем.

Кингстон выразил свою радость, а затем, условившись, когда Жерель познакомит его с Грегори и Филиппсом, удалился, направляясь прямо к Валингэму.

– Милорд, – обратился он к своему начальнику, – необходимо королеве Марии Стюарт в Чартлее предоставить возможность свободно переписываться, тогда в наших руках будут несомненные улики.

Валингэм с восторгом принял это предложение и дал свое согласие. Грегори и Филиппс были подкуплены без всяких затруднений; они вступили на службу к Валингэму, но вместе с тем продолжали работать совместно с заговорщиками, чтобы таким образом быть в курсе дела.

Эмиас Полэт получил необходимые указания от Валингэма и принял деятельное участие в этом предательстве относительно заключенной королевы. Вся ее переписка шла через руки Валингэма и его приспешников, все ее планы и намерения были известны. Этим объяснялись перемена в обращении и чрезвычайная любезность и предупредительность сэра Полэта по отношению к Марии Стюарт.

Но, расставляя сети Марии Стюарт и ее приверженцам, Кингстон одновременно следил и за тем, что происходило вдалеке. Через своих агентов он установил строгое наблюдение за тем, что происходило в кабинетах Мадрида, Парижа, Рима и даже в немецких придворных сферах. Для этих целей ему понадобилось значительное число агентов, которые кроме своих прямых обязанностей должны были еще следить друг за другом. Джиффорд, Полей и Мод были отправлены им во Францию, и, чтобы пополнить получившийся пробел, Кингстон вербовал новых агентов. Между прочим, он обратил свое внимание на рослого, веселого, добродушного молодого человека по имени Тичборн. Имущественное положение последнего находилось далеко не в блестящем состоянии, и благодаря исключительно своему легкомыслию ему пришлось вести в Лондоне довольно сомнительное существование.

Однажды в обществе, где присутствовал и Кингстон, Тичборн позволил себе отозваться несколько пренебрежительно о британцах и всех приверженцах короля Иакова. Кингстон принял это к сведению и надеялся использовать это таким же образом, как то ему удалось с Джиффордом.

По уходе гостей Кингстон попросил разрешения остаться еще на некоторое время, под предлогом дела, имеющегося у него поблизости. Тичборн выразил удовольствие по поводу такого приятного стечения обстоятельств, и оба они снова сели и начали беседовать.

– Если я не ошибаюсь, – начал Кингстон, – вы – приверженец несчастной королевы Марии?

– Я – шотландец, – ответил Тичборн, – а потому это естественно. А вы?

– Что касается меня, то… Скажите, вы посвящены в подробности заговора?

– Заговора? – переспросил Тичборн, чрезвычайно удивленный.

– Да! Существует заговор с целью освободить Марию Стюарт и возвести ее на английский престол.

– Боже мой! И вы – участник этого заговора!

– Да! Я предполагал и в вас встретить единомышленника; я был неосторожен, но надеюсь, что имею дело с честным человеком, который не станет доносить на меня!

– Будьте покойны! – поспешно заявил Тичборн. – Я вообще никого не выдаю, а тем менее приверженцев Марии; напротив, если вы ближе познакомите меня с этим делом, то убедитесь, что я с готовностью приму участие и готов на самопожертвование.

Кингстон ответил не сразу; он как будто соображал что-то. По всему видно было, что он ошибся в Тичборне, рассчитывая встретить в нем соучастника заговора. Впрочем, это была не беда, так как молодой человек выразил готовность вступить в партию заговорщиков.

– Вы мне не доверяете, – сказал он, истолковывая молчание Кингстона таким образом.

– О нет, вы ошибаетесь! – ответил Кингстон. – Я только раздумывал, как бы лучше всего познакомить вас с подробностями дела; сейчас у меня слишком мало времени на то.

– Как вам угодно! – сказал Тичборн. – Я всегда к вашим услугам.

– Надеюсь, мы скоро свидимся, – заключил Кингстон и распростился со своим собеседником.

Тичборн был впоследствии вовлечен в заговор, но Кингстон ошибся, предполагая встретить в нем послушное орудие для своих целей. Напротив, Тичборн очень скоро потерял к нему доверие и прервал с ним всякие сношения по причинам, которые остались невыясненными.

Кингстон был взбешен поведением молодого человека, но должен был щадить его до последнего момента, чтобы не разоблачить своей роли пред заговорщиками. Он решил выждать до поры до времени.

Как известно, Чидьок Тичборн был в числе тех пятерых молодых людей, которые позднее хотели взять на себя дело умерщвления Елизаветы.

Глава четырнадцатая

Новый чудовищный процесс

Как уже было упомянуто, в своих планах Елизавета предполагала смерть Марии, но хотела сделать это так, чтобы ни у кого не могло зародиться и тени подозрения относительно ее участия в этом деле. Валингэм понял желание королевы и возымел мысль впутать Марию в опасный заговор так, чтобы вина всецело пала на нее самое. Но при всем старании ни письма Марии, ни ее связи, планы, намерения не давали достаточного повода к смертному приговору над нею. Лишь с появлением в Лондоне Баллара и Саважа и ведения заговора под руководством Бабингтона дело приняло желательный оборот, так как были данные, что Мария одобряла намерения своих приверженцев.

Таким образом главным старанием хитрого статс-секретаря было доказать согласие и одобрение Марии в деле заговора на жизнь Елизаветы, и это удалось ему как нельзя лучше.

Чтобы удобнее было следить за всей перепиской, Филиппс был командирован в Чартлей; там он на месте должен был дешифрировать письма Марии и, кроме того, должен был попытаться приблизиться к королеве, которая знала его с давних пор.

Но в этом случае Марией руководил инстинкт самосохранения – она отказалась от сношений с Филиппсом, или, быть может, инстинкт женщины с хорошим вкусом, заставлял ее избегать человека с некрасивой наружностью (Филиппс был мал ростом, тщедушен, рыж, с лицом, изрытым оспою). Впрочем, в личных сношениях не представлялось особой надобности; достаточно было ее писем к Бабингтону, в которых несчастная королева предлагала ему содействовать ее освобождению. Филиппс, равно как и Полэт, позаботились о том, чтобы как можно скорее донести об этом, последствием чего был арест заговорщиков.

Лондон, вся Англия, можно сказать, и вся Европа, были поражены разоблачением этого заговора. Следствие началось с допроса Бабингтона, Саважа и Баллара. Бабингтон держал себя на допросе с полным достоинством. Он сознался в своих намерениях и действиях, словом, признал свою виновность. Так же держали себя Саваж, Баллар и многие другие соучастники, подтверждая таким образом всю преступность заговора. Всем угрожал смертный приговор, вопрос был только в том, какого рода смерть должна была их постигнуть.

Пред загородным домом Бабингтона в Сент-Эгидьене, обычным местом сходок всех заговорщиков, в назначенный день были сооружены подмостки. Народа собралось несметное количество не только из Лондона, но из всех даже отдаленных окрестностей.

На лобном месте преступникам был еще раз прочтен смертный приговор, а затем было приступлено к выполнению его.

В первый день должна была совершиться казнь над Бабингтоном, Саважем, Балларом, Тичборном, Баруэлем, Тильнаем и Абингтоном. Всех казнили посредством вспарывания животов.

Зрелище было настолько отвратительное и потрясающее, что многим сделалось дурно. Тысячи людей удалились ранее окончания акта, и в толпе слышался громкий протест, несмотря на то, что заговорщики далеко не пользовались симпатиями народа.

Вследствие такого грозного настроения толпы приговор над остальными преступниками пришлось несколько смягчить. Семеро остальных были на следующий день повешены в Лондоне на обычном лобном месте. Этим закончился первый акт заключительной драмы из жизни Марии Стюарт.

Вечером этого знаменательного второго дня в небольшой корчме, в Грейдоне, собралось трое людей. То были Суррей, Брай и Джонстон.

Время наложило свою печать на этих людей. Суррей совершенно поседел, и его лицо было изборождено глубокими морщинами; но по его движениям было заметно, что силы еще не оставили его. Брая можно было сравнить со старым дубом, потерявшим листья и сучья, но еще могучим и способным противостоять невзгодам житейских бурь. Джонстон был моложе их и меньше перенес превратностей судьбы. По наружности он казался человеком в самом расцвете лет.

Суррей и его спутники отправились на север по делам заговора, но, узнав о событиях в Лондоне, возвратились обратно. Они явились слишком поздно, чтобы принести какую-нибудь пользу делу, а потому держались лишь поблизости, чтобы удобнее следить за ходом событий.

Суррей и Брай не решались показаться в Лондоне, поэтому Джонстон один отправился на разведку и, возвратившись, стал рассказывать им о всех событиях. Суррей, заложив руки за спину, крупными шагами ходил по комнате. Брай сидел за столом, подперев голову руками. Когда Джонстон окончил свой рассказ о казнях, Суррей заметил:

– Иначе и не могло случиться! Дело Марии погибло теперь окончательно.

– Безвозвратно! – пробормотал Брай.

– Расскажите, что вы слышали о несчастной королеве? – спросил Суррей Джонстона.

– Королева находится еще в Чартлее, – ответил тот, – но, говорят, ее перевезут в другое место, не называя, впрочем, куда именно.

– Наверное, в Тауэр? – заметил граф.

– А оттуда на несколько ступеней выше! – прибавил Брай.

– Да, возможно! – продолжал Джонстон. – Говорят о процессе против нее, графа Арунделя и еще нескольких господ. Впрочем, вот список имен тех лиц, которые лишаются прав состояния и имущество которых конфискуется.

Суррей просмотрел список и молча передал его Браю. Имена их обоих значились в этом списке. Брай также ничего не сказал.

– Говорили вы с леди Сейтон? – спросил Суррей.

– Да, милорд; леди Джейн намерена возвратиться в Шотландию, ее брат желает этого, и она повинуется. Леди того мнения, что люди в ее и вашем возрасте не могут ни о чем больше думать, кроме дружбы.

– Она не написала мне ни строчки?

– Нет, милорд, она нашла, что это может повредить как вам, так и ей.

– Она права, – сказал Суррей с глубоким вздохом, – и эта надежда утрачена, как все надежды моей жизни. Сэр Брай, наши жизненные задачи значительно упрощаются.

– По-видимому, так, милорд.

– Я намерен довести эту игру до конца; быть может, королеве Марии можно еще помочь чем-нибудь. Если вы желаете избрать себе иной путь, я ничего не имею против этого.

– Я остаюсь с вами! – сказал Брай.

– А вы, Джонстон?

– И я тоже, милорд.

– В таком случае поселимся на морском берегу, где, в случае опасности, останется для нас свободный путь к бегству.

Все трое отправились в тот же вечер на восток графства Кент.

Пред колесницей, на которой везли осужденных в Сент-Эгидьен, ехал впереди Кингстон с частью своих конных стражников. Этот бывший слуга Лестера проявил известным образом свои таланты; теперь он чувствовал себя прочно и мог рассчитывать на повышение и награды.

У Кингстона, несомненно, имелись завистники, но все они смолкли, ослепленные окружающим его блеском; один только человек был еще более подзадорен его удачами и решился пустить в ход свою месть; то был Пельдрам.

После первого проявления гнева, прошедшего для Кингстона без последствий, Пельдрам медлил по некоторым причинам проявить свою месть по отношению к столь ненавистному ему человеку. Но теперь, когда Кингстон выступал в парадном шествии, Пельдрам обложил городские ворота частью своих людей.

Заметив Пельдрама, Кингстон иронически улыбнулся, но тем не менее очень вежливо поклонился своему товарищу. Эта насмешка была последней каплей, переполнившей сердце Пельдрама.

Волнение, вызванное в народе жестокой картиной казни, в первый день доставило много забот полиции, так что Пельдрам не мог думать ни о чем другом, кроме исполнения своих обязанностей, так что и на второй день он явился к себе домой лишь к вечеру, после окончания своих служебных дел.

Пельдрам был холостяк, как и Кингстон, но, сообразно своим средствам, жил вполне прилично и удобно, имел даже слугу. С помощью последнего он разделся, поужинал и затем отослал слугу, но вскоре встал и оделся сперва в кожаную поддевку, как было принято в те времена одеваться при путешествиях, а сверх нее надел верхнее платье. После этого он отправился на конюшню, сам оседлал одного из своих коней, вооружился и, покинув свое жилище, направился на восток.

На одном из первых попавшихся постоялых дворов Пельдрам оставил своего коня и пешком направился обратно в город, прямо в квартиру Кингстона.

Последний поступил так же, как ранее Пельдрам, потому что после дней, даже недель, проведенных в беспрестанном движении, сильно нуждался в отдыхе.

Когда дверь отворилась, он с удивлением оглянулся и побледнел, узнав Пельдрама, сумевшего проникнуть к нему без доклада.

– Сэр, вы? – вот все, что он мог произнести в первый момент.

Пельдрам окинул взглядом всю комнату, проникая во все уголки, а затем сказал:

– Честь имею кланяться, сэр! Не беспокойтесь, я пришел к вам по служебному делу, которое сейчас же кончу.

Кингстон поднялся, несмотря на неожиданность, он все же не терял присутствия духа и ясно оценивал свое положение.

Намек Пельдрама на служебные дела несколько отвлек его от первоначальной мысли, так как легко возможно было, что визит был действительно деловой.

– Служебные дела? – повторил он с расстановкой, зорко следя за вошедшим. – Какого же рода эти дела?

– Различные! – ответил Пельдрам, медленным шагом направляясь к его постели.

– Стой! – крикнул Кингстон. – Остановитесь там! Мы можем говорить с вами и на расстоянии.

– Разве вы боитесь меня?

– Во всяком случае, мы не имеем основания доверять друг другу, – ответил Кингстон, – поэтому делайте, как я вам говорю.

Пельдрам остановился, как бы наслаждаясь страхом злодея.

Кингстон был всегда отважен и не раз имел случай доказать это Пельдраму; но последний был также отважен, к тому же разница в годах была в его пользу, так как Кингстон приблизился уже к возрасту, когда силы слабеют и человек становится неповоротливым.

– Переходите к делу! – крикнул он. – Нет надобности в околичностях… Чем скорее мы покончим, тем лучше.

– Вы правы! – сказал Пельдрам и одним прыжком очутился близ своей жертвы; еще момент, и он всадил кинжал в грудь Кингстона, который упал с громким криком.

Пельдрам, не произнеся ни слова, вытащил кинжал из груди своего противника, очистил его от крови, затем набросил одеяло на скончавшегося преступника и вышел из комнаты. Он вернулся к тому месту, где оставил своего коня, вскочил на него и направился за пределы Лондона, к северу.

В тот же самый вечер многие высокопоставленные лица получили письма, доставленные загадочным образом. Одним из первых получил такое письмо первый лорд «Звездной палаты». Оно содержало следующие строки:

«Милорд, я хорошо знал, что нужно сделать, чтобы спасти честь верховного суда; поэтому я не дожидался Ваших прямых приказаний. Что касается меня, то я сделал все, что мог. Надеюсь, что Вы, Ваше сиятельство, окажете мне свое покровительство в том случае, если меня будут преследовать. Если бы заговорщики одержали верх, Кингстон перешел бы на их сторону, в этом я убежден. Впрочем, место моего пребывания указывает Вам, какое я предприму решение, если бы мои услуги оказались неоцененными.

Генслоу-Гайд, 1586 г. Пельдрам».

Вторым лицом, к которому обратился Пельдрам, был лорд Лестер.

«Милорд! – гласило его письмо. – Я освободил Вас от человека, который постоянно только и думал о том, как бы погубить Вас. Вам грозила бы полная гибель, если бы ему удалось добиться еще более высоких ступеней власти, чем теперь. Так примите же участие в моей судьбе и выхлопочите мне прощение. Ответ прикажите положить у белого креста в Генслоу-Гайде».

Третье письмо было адресовано лорду Берлею.

Пельдрам резко упрекал лорда в нарушении данного слова и грозил вывести на свет все их сношения, если тот не помилует его; кроме того, он клялся, что будет продолжать мстить и организует воровскую шайку, которая будет грабить и разорять Лондон и его окрестности.

Четвертое письмо получил Валингэм.

«Милорд! – написал ему Пельдрам. – Место, из которого я пишу Вам эти строки, уже само говорит за себя. На мой призыв за мной последуют все те, кто служит Вам теперь, и в особенности – кто имеет основание бояться Вас. Я поступил в «Звездную палату» только для того, чтобы выследить Кингстона, но мне пришлось избрать другую дорогу для мести, так как на избранном пути я не мог добиться поставленной мною себе цели. Кингстон убит, и если Вы действительно так умны, как это говорят, то Вы не только простите мне, но и назначите меня на место покойного; поверьте, что я могу служить Вам так же хорошо, как и он».

Это были все очень смелые требования, исходящие от беглого убийцы, и все-таки они были приняты!

Валингэм сам вернул Пельдрама в Лондон и передал ему место убитого Кингстона.

Таким образом, теория, будто для преследования преступников следует пользоваться услугами преступников, далеко не является открытием новейших времен, а практиковалась уже давным-давно.

Возможно также, что смерть верного помощника была более на руку Валингэму, чем это можно было думать. Теперь ему уже не надо было делиться с кем бы то ни было славой и наградой!

Глава пятнадцатая

Обвинение Марии Стюарт

Берлей и Валингэм добились теперь поставленной им себе цели. У них в руках были ясные доказательства того, что Мария Стюарт не только интриговала против государственной безопасности Англии, но и принимала участие в заговоре на жизнь королевы Елизаветы.

Эти доказательства заключались в показаниях некоторых из арестованных, в показаниях, которые ожидались от других арестованных, в показаниях предателей и в переписке, которая была сразу раскрыта, так что удалось снять точные копии всех писем, которыми обменивалась Мария Стюарт с заговорщиками.

Теперь желание Елизаветы могло уже сбыться: она имела случай избавиться на законном основании от своей соперницы и навсегда обезвредить ее.

Но всех этих улик, добытых Валингэмом при раскрытии заговора, было ему недостаточно. Он хотел иметь в своих руках еще более бесспорные доказательства. С этой целью он с самого начала изолировал двух человек, близко стоявших к Марии, от процесса, направленного против Марии Стюарт. Это были оба секретаря Марии, Курл и Ноэ, которых задержали и арестовали на пути из Чартлея в Тиксаль.

Во время процесса над другими заговорщиками Валингэм приказал доставить обоих секретарей к себе на дом и там держать под строжайшим арестом. Из этого видно, какую важность придавал он этим лицам.

Только тогда, когда процесс Бабингтона был покончен и приговор суда приведен в исполнение, Валингэм снова занялся судьбой арестованных секретарей. Однажды он отправился к своему шурину Берлею, чтобы обсудить с ним вопрос, в какой мере и степени лучше всего будет использовать их.

– Самым простым было бы судить и казнить их вместе со всеми другими заговорщиками, – сказал первый министр Елизаветы.

– Нет, милорд, – ответил Валингэм, – я много думал об этом. Этих секретарей нельзя назвать заговорщиками, так как в их обязанность совсем не входило доносить о том, что делала их повелительница; они были подчинены только ей и исполняли данное им приказание. Поэтому, если бы мы допустили их фигурировать в процессе, ныне окончившемся, то их, наверное, оправдали бы. Мы должны использовать их другим образом.

– А именно?

– Об этом-то я и хочу поговорить с вами, – ответил Валингэм. – Для нас совершенно безразлично, умрут ли эти люди или останутся в живых; ведь они были безвольным орудием в чужих руках. Но мы могли бы так запугать их возможностью процесса, что они дадут показания, направленные против бывшей шотландской королевы, а в этом случае мы можем вообще смотреть на них только как на свидетелей.

– В этом есть известный смысл, – задумчиво сказал Берлей. – Так вы все еще стараетесь вести намеченную вами линию?

– Пока я не вижу основания отступать от нее, – ответил Валингэм, – пожалуй, больше и не представится такой счастливой возможности стряхнуть кошмар, угнетающий столько времени Англию. Раз у меня в руках будут показания Курла и Ноэ, я представлю на обсуждение государственного совета предложение вчинить формальный процесс против настоящей виновницы всех этих злоумышлений.

– Да, да! – оживленно воскликнул Берлей. – Это действительно самый верный путь. Иди им, милый шурин!

Берлей только в очень редких случаях называл Валингэма «милым шурином», когда же это случалось, то служило доказательством, что он очень доволен им. Поэтому Валингэм с благодарной улыбкой поклонился ему и вышел.

Придя домой, он послал за Пельдрамом.

Последний вернулся в Лондон на вышеописанных условиях. Он поспешил засвидетельствовать свое почтение лорду-президенту «Звездной палаты», Берлею и Лестеру. Все они приняли его, и хотя обращение их при этом и отличалось холодностью, но Пельдрам все-таки убедился, что они не питают к нему дурных чувств. Берлей даже обещал ему полное прощение королевы, что и было на самом деле исполнено. Между прочим, Елизавета помянула Кингстона – человека, который сделал так много для ее безопасности, – только следующей фразой:

– Жаль! Это был полезный человек.

Только один Валингэм не пустил к себе на глаза Пельдрама, а просто выслал ему с лакеем патент на новую должность.

Такой прием заставил шотландца несколько обеспокоиться, и теперь, когда ему передали приказание государственного секретаря немедленно явиться, Пельдрам не мог отделаться от чувства некоторого беспокойства. Тем не менее он поспешил одеться и отправиться по вызову, сознавая, что от этого свидания, быть может, зависит вся его будущность.

Когда он вошел в кабинет Валингэма, последний с ног до головы окинул его пытливым взором. Поклонившись, Пельдрам ждал, пока с ним заговорят.

– Знаете ли вы, – начал государственный секретарь, – кто и что вы в сущности такое?

– Кажется, знаю, – ответил Пельдрам. – Я – орудие в ваших руках, вещь, которой пользуются, пока она нужна, и которую спокойно выбрасывают вон, когда из нее уже извлечена вся польза.

– Подобный ответ избавляет вас от нагоняя, – улыбаясь, ответил Валингэм. – Вы, очевидно, нашли, что из Кингстона я уже извлек всю возможную пользу?

– Да, милорд.

– И думаете, что можете заменить мне его?

– Вполне, милорд!

– Вы слишком много берете на себя. Кингстон отличался умом, храбростью и знанием обстоятельств момента.

– Я, разумеется, не могу знать многое так, как знал он, но я тоже храбр и не глуп, как Кингстон. Кроме того, я – верный слуга, что никак нельзя сказать про Кингстона.

– В этом отношении я не могу пожаловаться на него.

– Это возможно; ведь его подлость хорошо оплачивалась на вашей службе!

Валингэм закусил губы и на один момент отвернулся от Пельдрама, а затем произнес:

– Может быть, и так. Ну-с, так вы, значит, собираетесь заменить его? Правда, я не рассчитываю, что нам в ближайшем будущем снова придется бороться с такими историями, как в последнее время, но нам необходимо позаботиться о том, чтобы они не могли повториться. Не знакомы ли вы с секретарями Марии Стюарт?

– Я знаю их только по именам, не более.

– Ну, да это неважно. Вы должны втереться к ним в доверие и постараться напугать их возможностью следствия и суда.

– Слушаю-с, милорд.

– При этом вы должны вселить в них надежду, что имеется возможность вылезть сухими из воды.

– А какова эта возможность?

– Если они дадут показания против их прежней госпожи.

– Я настрою их как следует!

– В настоящий момент они находятся здесь, во дворце; вы отправите их в Тауэр, это даст вам возможность поближе сойтись с ними, так как в Тауэре они останутся под вашим специальным надзором.

– Великолепно, милорд!

Валингэм отпустил Пельдрама, и тот немедленно принялся за исполнение возложенного на него поручения. Было ли оно ему по душе – неизвестно, но к Марии Стюарт он никогда не чувствовал особенной симпатии; поэтому ему не приходилось употреблять насилие над собой, чтобы выполнить все, что от него требовалось.

Курл и Ноэ, были уже допрошены сейчас же после ареста, но не признали справедливости возведенного на них обвинения, а относительно того, что касалось Марии Стюарт, отговорились полнейшим неведением.

Их беспокойство отчасти улеглось, когда из Тауэра их переправили в дом Валингэма, но вскоре пред ними явились новые заботы. Будучи изолированы от всех, не имея ни малейшего представления о том, что делалось в то время на свете, они терзались неизвестностью, которая была для них тем тяжелее, что они не чувствовали своей совести совершенно чистой. Их арест не отличался особенной строгостью, и условия жизни были не плохи. Но лакеи Валингэма отличались полнейшей непроницаемостью, и арестованным не удавалось выжать из них ни единого словечка. Тем не менее оба они подозревали, что происходит что-то очень важное, в чем и им самим уготована известная роль.

В таком состоянии духа обоих секретарей и застал Пельдрам, когда вошел к ним и резким тоном заявил, что их снова переводят в Тауэр, а на приготовления дают два часа. После этого заявления он снова ушел, чтобы позаботиться о конной страже, которая должна была конвоировать арестантов, а испуганные секретари Марии начали бояться всего самого худшего.

Когда Пельдрам явился снова, он застал их обоих в страшно угнетенном состоянии духа. Он притворился, будто тронут их судьбой, и принялся утешать их:

– Только носов не вешать, друзья! Если бы с вами хотели поступить, как с остальными заговорщиками, ваша песенка уже давно была бы спета!

– Чья песенка? – испуганно спросил Курл.

– Что же с ними сталось? – таким же тоном спросил Ноэ.

– Черт возьми! Да вы как есть ничего не знаете? – удивился Пельдрам.

– Мы изолированы от всего света, – ответили ему секретари, – пожалуйста, расскажите нам, что произошло!

– Да, если дело обстоит так, то я сам ничего не знаю, – ответил Пельдрам.

– О, исполните нашу просьбу! – взмолился Ноэ. – Вы не можете себе представить, какую муку мы терпим!

– Ну, что же, в конце концов это ничему повредить не может! – воскликнул Пельдрам, – Так слушайте: все сообщество заговорщиков казнено, за исключением вас и тех, которые успели сбежать.

– Ну а королева? – необдуманно воскликнул Курл.

Пельдрам насторожился.

– О вашей королеве я не буду говорить, – ответил он.

Ноэ бросил товарищу укоризненный взгляд.

– С вами собираются поступить так же, как с ними, – прибавил Пельдрам. – Выяснилось, что вы… Впрочем, это меня не касается.

– Что вас не касается?

– Выяснилось, что вы принимали близкое участие в замыслах Марии Стюарт; таким образом, вам не избежать наказания, если только вы не скажете в показании всего, что знаете.

– Да мы ничего не знаем о делах королевы! – поспешил возразить Ноэ.

– Королева не замышляла ничего дурного! – прибавил Курл.

– Меня это, господа, нисколько не касается, – с притворным равнодушием ответил им Пельдрам. – Ну, вы готовы?

– Мы к вашим услугам.

Оба секретаря последовали за Пельдрамом и под усиленным конвоем были отправлены в Тауэр, где их приняли в свои объятия мрачные подземелья, на страже которых стояли сумрачные тюремщики.

Как могло показаться на первый взгляд, Пельдрам принялся за выполнение возложенного на него поручения довольно-таки неуклюжим образом; но на самом деле это был совершенно правильный путь, и разлученные между собой арестанты на все лады день и ночь повторяли сказанные им слова. Каждому из них становилось совершенно ясно, что более всего может выиграть тот, кто первый принесет повинную.

Пельдрам неоднократно посещал их обоих в их камерах, не упуская случая повторять каждый раз то же самое, хотя и другими словами. Хотя никто из них не сделал ему никаких признаний, но по истечении некоторого времени Пельдрам нашел, что почва достаточно подготовлена, и доложил об этом Валингэму.

Государственный секретарь только и ждал этого.

Чтобы выслушать показания обоих секретарей, была назначена целая комиссия под председательством его самого; разумеется, остальные члены этой комиссии сидели там только для вида.

В день допроса пред комиссией привели сначала одного Ноэ, и Валингэм обратился к нему необыкновенно ласково.

– Сэр, – сказал он, обращаясь к Ноэ, – ваша повелительница очень глубоко провинилась пред законом, и весьма возможно, что все ее соучастники, не исключая и ее самой, должны будут предстать пред судом. Но соучастниками могли быть только лица, которые вели корреспонденцию, то есть ее секретари, а следовательно – вы и Курл!

– Милорд, – после некоторого раздумья ответил допрашиваемый, – мне неизвестно никакой вины за королевой Марией, а тем менее могу быть виновным в чем-либо я сам.

– Вы хотите, может быть, сказать этим, что Мария Стюарт сама вела всю корреспонденцию?

– Да, она сама вела всю свою корреспонденцию, но, поскольку я видел, все это была самая невинная переписка. Впрочем, отправкой корреспонденции заведовал не я, а Курл.

Валингэм приказал увести Ноэ и привести Курла.

Первые ответы Курла были в общих чертах похожи на ответы Ноэ, но, когда ему предъявили показание Ноэ, что отправкой корреспонденции заведовал он, Курл показал, что Мария Стюарт диктовала Ноэ все письма и что Ноэ потом исправлял ошибки и правил слог.

Вновь вызванному Ноэ был предъявлен этот оговор, и он был принужден признаться, что это так и было. Но он добавил, что Курл шифровал все письма и заботился о доставлении их по адресам. Курлу пришлось признаться в этом, и, когда их обоих уличили в отрицании или по крайней мере в сокрытии важных вещей, им стали грозить пыткой.

Напуганный этим Ноэ показал, что письмо к Бабингтону, перехваченное властями и касавшееся планов бегства и деталей заговора, Мария Стюарт написала совершенно самостоятельно.

Курл должен был сознаться, что и это письмо он тоже шифровал, и в конце концов оба они сдались под угрозами и показали, что Мария Стюарт была отлично осведомлена в ходе заговора и замыслах заговорщиков.

На этом показании был закончен допрос обоих секретарей. Теперь у властей были в руках все доказательства участия Марии Стюарт в заговоре.

Валингэм спешно принялся за доклад государственному совету; в этом докладе он объединил все показания и улики, что должно было положить фундамент для обвинения Марии Стюарт.

Между прочим, когда заговор был открыт, настроение народных масс оказалось против Марии и за Елизавету, что доказывало, насколько в воображении заговорщиков были преувеличены любовь и сочувствие населения к Марии Стюарт. Очень часто на площадях и на народных собраниях раздавались голоса, проклинавшие Марию и ругавшие ее такими бранным кличками, которые были далеко не лестны для ее репутации и чести. В то же время и жестокость расправы Елизаветы с заговорщиками вызывала порицания.

Валингэм, разумеется, часто и подолгу совещался с Берлеем о ходе следствия против Марии, представил ему полный доклад, и когда наконец увидал, что может предъявить к шотландской королеве веское обвинение, то заставил шурина пойти на решительный шаг.

Но для всего, что они собирались предпринять, прежде всего надо было получить согласие Елизаветы, и Берлей начал с этого.

Из всего образа действий английской королевы довольно ярко проступает ее характер; при всей своей энергии, она прежде всего оставалась женщиной, боящейся последнего, решительного шага. Поэтому каждый раз, когда Берлей заговаривал с нею о судьбе Марии Стюарт, Елизавета впадала в нерешительность и не могла побороть свои колебания. В конце концов это так надоело Берлею, что он наотрез заявил Валингэму о необходимости прекратить все это дело.

Но Валингэм далеко не был расположен видеть, как его труды пропадут даром.

– Милорд, – сказал он, – я понимаю, в чем тут дело. Но будьте так добры и возьмите меня еще как-нибудь с собой, когда вы отправитесь на совещание с королевой.

Так и было сделано. При этом случае Валингэм напомнил королеве обо всем, что замышляли заговорщики. Он указал, что в стране не может наступить успокоение, пока существует причина волнений – Мария Стюарт, сослался на то, что короли могут прощать личные обиды, но не имеют права подвергать страну вечной опасности, а до тех пор, пока не будет покончено с Марией Стюарт, Англии будет грозить постоянная опасность и извне и внутри.

Елизавета была бы очень рада, если бы ее уговорили, но она именно не хотела, чтобы все дело получило окраску личной мести с ее стороны, и в этом смысле и сделала свои возражения.

Но Валингэм был наготове и тут.

– Ваше величество, – ответил он, – народ требует от вас справедливости. Пусть сам народ, в лице своих представителей – первых пэров государства, решит судьбу виновницы вечных беспорядков. Пусть специально вами назначенная комиссия выслушает мой доклад и сделает определенное постановление!

– Допустим, что это так и будет, – сказала королева, – но ведь короли и государи всей земли заинтересованы приговором, который должен будет обрушиться на голову коронованного лица, и все они станут моими врагами, если этот приговор будет чересчур суров.

– Быть может, вы, ваше величество, соблаговолите ответить мне, – возразил Валингэм, – какой, собственно, страны государыней является Мария Стюарт?

Елизавета замялась.

– Изгнанная собственными подданными и преследуемая за преступления, – продолжал государственный секретарь, – она в течение девятнадцати лет только и занимается тем, что сеет раздоры и мятеж в стране, которая приняла ее, дала ей кров и защиту. Мария Стюарт уже давно извергнута из сонма коронованных лиц!

Елизавета не могла не согласиться с этим, так как отлично видела всю свою выгоду в такой постановке вопроса. Но она была умна и изворотлива. Поэтому она не взяла на себя постановки приговора, а, как советовал Валингэм, передала дело решению совета пэров государства.

Как только было принято это решение, так сейчас же поспешили привести его в исполнение. Был созван тайный совет, которому и предъявили все улики и доказательства виновности Марии Стюарт.

Нам совершенно бесполезно перечислять здесь весь длинный список пэров, принимавших участие в этом совещании. Скажем только, что они высказывались за то, чтобы королева была подвергнута еще более строгому заключению, чем до сих пор; большинство высказалось за смертный приговор, а Лестер, как говорят, даже сделал предложение просто отравить ее. Но Валингэм, заранее уверенный в исходе затеваемого дела, все-таки настаивал, чтобы всему делу был придан вид нормального судебного процесса, и это предложение было принято.

В конце концов совет пэров выделил из своего состава сорок шесть пэров для участия в судебном заседании, которое должно было выяснить виновность Марии Стюарт; председательство в этом суде совет предоставил канцлеру Бромлею, о чем был издан 5 октября 1586 года особый указ, призывавший к суду также и Марию Стюарт.

С юридической стороны совет основывался во всех этих действиях на особом законе, изданном при Эдуарде III и касавшемся государственных предателей, бунтовщиков и зачинщиков смут.

Членам вышеназванного суда было предписано немедленно отправиться в Фосрингей, присутствовать там на судебных прениях и потом сообразно вынесенному впечатлению постановить определенный приговор. Пэры и первые лорды королевства повиновались, и вскоре мир стал свидетелем такой драмы, подобной которой еще не было, да и никогда не будет. Мария Стюарт – королева Шотландии – после девятнадцатилетнего тюремного заключения подверглась смертному приговору, вынесенному ей другой королевой – Елизаветой Английской.

Глава шестнадцатая

Судебное заседание

Восьмого декабря 1586 года Марии Стюарт исполнилось сорок четыре года. Из этих сорока четырех лет более восемнадцати она провела в заключении, причем постоянно должна была менять свои тюрьмы, переходя из более суровых условий в менее и наоборот, а остальные четыре года прошли в самых злых бедствиях среди революционных смут и непрестанной опасности. Пред тем ей пришлось оплакивать любимого супруга и жизнь в приятном довольстве; большая часть ее юности была истерзана скорбью и тоской, да кроме того, еще ребенком ей приходилось ожесточенно бороться с массой всяких затруднений и неприятностей.

Несмотря на это, после смерти Марии многие уверяли, что она и в последние годы жизни оставалась женщиной редкой красоты.

Что Мария была одной из красивейших женщин своего времени, это совершенно верно; она оставалась красавицей даже и в первое время своего заключения, но в последние годы жизни ее уж никак нельзя было назвать красивой. Это видно из многих показаний современников, а естественный ход событий делает подобное утверждение более чем правдоподобным. Поэтому мы должны отказаться от такой иллюзии, которая к тому же не имеет никакого значения в истории жизни этой несчастной женщины.

К периоду 1580–1586 годов Мария уже превратилась в невзрачную матрону с седеющими волосами. Ревматические страдания исказили былую пластичность ее членов, болезнь печени изменила фигуру, и только ее лицо сравнительно мало изменилось, причем ее большие черные глаза по-прежнему сверкали горячим огнем.

Последние события особенно тяжело отразились на Марии, и вполне ясно, что изысканная жестокость, с которой ее сторожа сообщили ей о судьбе ее приверженцев, должна была усугубить силу ее страданий.

Эмиас Полэт, этот благочестивый человек, особенно старался над увенчанием дела своих рук; после того как предательски затеянная им ловушка с успехом сделала свое дело, он опять стал относиться к пленнице строго и грубо.

Пятого октября 1586 года, в день, когда был издан указ совета пэров, пред замком Чартлей остановился отряд всадников и потребовал впустить их. Полэт вышел к воротам и приветствовал прибывших; это были тайный советник Вальтер Мидлмей и нотариус Баркер со свитой.

– Ну-с, сэр Эмиас, – сказал первый, – получили ли вы последние распоряжения?

– Да, сэр! – ответил тот.

– И приняли нужные меры?

– Разумеется, сэр.

– И объявили этой женщине то, что решено насчет ее судьбы?

– Нет, сэр! Да с этим нечего особенно торопиться. Я думаю, что после такой скачки вы с удовольствием позавтракаете, а, пока вы будете заниматься этим, я позабочусь обо всем остальном.

– Ну, что же, хорошо, сэр, – ответил тайный советник. – Давайте примем это приглашение, сэр Баркер?

Оба они слезли с лошадей; свита последовала их примеру. Вскоре оба приезжих, Полэт и Друри сидели за завтраком, и только после того, как они посидели за столом, Полэт послал Друри позаботиться о приготовлениях к отъезду, а сам отправился к Марии Стаарт, чтобы объявить ей о перемене места ее заключения.

По приказанию Друри к воротам подъехал крытый экипаж. Его окружили пятьдесят всадников, и к конвою присоединилась также и свита приезжих.

Мария Стюарт была больна и уже несколько дней не покидала постели. Для услуг ей были оставлены ее бывшая кормилица и еще одна женщина. Кормилица, известная Кеннеди, хотела помешать Полэту проникнуть в спальню, но тот резко отбросил ее в сторону, прикрикнув:

– Что вы себе позволяете? Быть может, вы затеваете здесь еще заговор, а потому и не хотите пропустить меня?

– Королеве сегодня очень плохо, – ответила кормилица.

– Больна она или нет, – воскликнул Полэт, – а меня она должна выслушивать в любое время. Ступайте вон обе!

Служанки не сразу повиновались, но сначала посмотрели на королеву.

– Ступайте! – сказала им Мария. – Что вам нужно здесь, сэр?

– Чтобы вы немедленно встали! – строго ответил Полэт.

– Для чего? – спросила королева.

– Чтобы отправиться отсюда в Фосрингей.

Мария вздохнула, но ничего не ответила, а сделала движение рукой, которое должно было означать, что она готова повиноваться приказанию.

После этого она встала, оделась и вскоре была готова пуститься в путь. Она села в экипаж, и тот под прикрытием конвоя двинулся из Чартлея. Быть может, в этот момент она инстинктивно почувствовала близость развязки…

Поздно ночью Мария прибыла в место своего нового заключения, служанки, которых ей разрешили взять с собой, прибыли позднее.

Утром 6 октября Эмиас Полэт, Мидлмей и Баркер явились к королеве, которая только что встала. Без всяких околичностей Мидлмей передал Марии Стюарт письмо Елизаветы. Мария молча взяла это письмо, вскрыла его и прочла.

В этом письме Елизавета в самых строгих выражениях укоряла Марию Стюарт в том, что она принимала участие в заговоре, направленном против Англии и самой Елизаветы, и требовала от Марии, чтобы она согласилась подчиниться судебному следствию, которое должно выяснить степень ее вины.

Прочитав письмо, Мария помолчала некоторое время, гордо посмотрела на посетителей, а потом сказала:

– Моя сестра Елизавета, с одной стороны, плохо осведомлена, с другой – забывает о своем и моем положении. Я не подданная ей, и ее суд не вправе судить меня.

– А между тем наша государыня придерживается того взгляда, что вы должны будете подчиниться решению суда, – ответил Мидлмей.

– Что?! – воскликнула Мария. – Неужели она способна забыть, что я – прирожденная королева? Ее воля не властна надо мной!

– А между тем вам же было бы лучше подчиниться ей, – сказал Баркер.

– Никогда в жизни! Я не опозорю до такой степени моего ранга, положения, пола и сана! – гордо ответила Мария. – Передайте этот ответ своей государыне.

– Так и будет сделано, – холодно произнес Мидлмей.

Оставив Марию, прибывшие вернулись обратно в Лондон.

Тем временем в Фосрингей прибыли члены назначенного суда, а с ними – Берлей и Валингэм.

Самым важным вопросом была компетентность суда, потому что раз Мария не соглашалась признать таковую, то трудно было подыскать не только юридическое основание, но хотя бы намек на таковое. Очевидно, слишком легкомысленно было принято с самого начала, что Мария легко и добровольно согласится подчиниться суду.

При этих обстоятельствах Елизавета приказала продолжать расследование, но только пока не доводить его до приговора. Она написала Марии Стюарт еще письмо, которое было настолько же заискивающим, насколько предыдущее – строгим. В этом письме она уверяла, что назначила суд только для того, чтобы Мария имела возможность оправдаться в качестве женщины, государыни и гостьи Англии. Поэтому ее виной будет, если добрые намерения Елизаветы останутся безрезультатными. Но, с другой стороны – было указано в письме – Мария имеет равное право предъявить свои обвинения против Елизаветы, и назначенный состав суда уполномочен постановить свой приговор и над Елизаветой.

Таким образом, все дело приобрело в глазах Марии совершенно другой вид. Правда, она все еще колебалась, но камергер Гаттон взял на себя задачу уговорить ее покориться. Он явился к ней с маской участия на лице под видом искреннего друга, и ему на самом деле удалось уговорить Марию и заставить решиться предстать пред судом. Поэтому, как только она выразила согласие, было назначено заседание на 14 октября.

Для зала судебного заседания воспользовались большой комнатой замка Фосрингей, куда и ввели Марию Стюарт под конвоем нескольких алебардистов. При этом она опиралась на Мелвилла и на домашнего врача Бургоэна, потому что чувствовала себя настолько нездоровой, что не могла идти одна без посторонней помощи.

Кроме судей, в зал заседания были допущены в качестве зрителей также и посторонние лица.

При входе в зал Мария Стюарт с достоинством поклонилась всем присутствующим, и ее попросили занять место на приготовленном для нее сиденье, обитом бархатом.

Мария села.

Сейчас же после этого поднялся канцлер Бромлей, который произнес длинную речь. В ней он излагал все основания, побудившие Елизавету потребовать Марию Стюарт к суду и следствию. Затем секретарь суда прочел указ, на основании которого был созван настоящий состав суда.

После того заговорила Мария. Она рассказала историю своего появления в Англии, сообщила о том, как с ней стали здесь обращаться, как ей пришлось страдать. Затем она выразила протест против всякого ущерба, который мог бы быть нанесен ей вследствие данного судебного заседания, причем ссылалась на свой сан и положение иностранца, находящегося на английской территории.

На это ей ответил Берлей; он коротко заявил, что каждый, находящийся на английской территории, подвержен силе английских законов и суда.

По его требованию поднялся государственный прокурор, который доложил суду историю заговора Бабингтона. Он обвинял Марию Стюарт в соучастии и подстрекательстве этого заговора, приводя в подтверждение обвинения улики и доказательства.

Мария отрицала свое участие в заговоре, оспаривала действительность улик и доброкачественность доказательств и потребовала, чтобы Ноэ и Курл были поставлены на очную ставку с ней. В общем, защита Марии отличалась остроумием и убедительностью; она проявила недюжинный дар слова.

По окончании защиты снова начались судебные прения, которые по своему характеру никоим образом не могли послужить к чести достопочтенных судей. В этих прениях принимали участие Берлей и Валингэм. В конце концов Мария обвинила последнего в обмане и подлоге. Государственный секретарь ответил ей крупной резкостью, и на этом закончилось заседание этого дня.

На следующий день Мария Стюарт категорически отказалась признать компетенцию суда и снова уверяла в своей невиновности. В дальнейших дебатах она потребовала, чтобы был назначен для нее защитник, и отказалась присутствовать на дальнейших заседаниях суда и давать какие-либо показания. Поэтому суд прервал заседания до 25 октября, когда они должны были снова открыться, но уже в Лондоне.

В назначенный день состоялось возобновление заседаний. Но оно было последним – прения пришли к концу, и суд единогласно вынес Марии Стюарт смертный приговор. Это и было концом и результатом обсуждения суда, назначенного над Марией Стюарт. Через несколько дней на заседании парламента приговор суда был утвержден.

Конечно, все это было сплошной комедией. Могущественная королева Елизавета заставила назначенных ею же судей приговорить к смерти ненавистную соперницу, а продажные живодеры выбивались из сил, чтобы оскорбить и побольнее обидеть одинокую, слабую, больную женщину!

Но даже и теперь, когда, казалось, все было кончено, когда за Елизавету были приговор суда, решение парламента, а следовательно, и народа, когда соперница была уже вся во власти английской королевы, последняя все еще не была у желанной цели. Опять всплыли прежние опасения и страхи, она не решалась приказать привести приговор в исполнение, хотя ее доверенные советники и старались подействовать на нее в этом смысле.

Об этом в особенности старался Валингэм, который неустанно твердил королеве Елизавете о необходимости решиться, причем делал это таким образом, что при других обстоятельствах неминуемо навлек бы на себя немилость королевы.

Тем временем Марии Стюарт 10 ноября объявили приговор, который она выслушала с полным спокойствием, но снова выразила протест против действий английской королевы.

В Англии ничто уже не стояло на пути желанию Елизаветы избавиться навсегда от своей пленницы. Пэры государства, судьи, парламент, народ, – все требовали казни женщины, которая в течение ряда лет служила источником непрерывных смут и беспорядков в стране. Но прошел месяц со времени произнесения приговора, и из-за границы послышались голоса, протестовавшие против решения суда. Эти протесты посыпались со всех сторон, хотя им и придавали очень мягкую форму.

Государи, выражавшие протест, думали, что Елизавета никогда не решится утвердить приговор, а что она просто не хочет брать это на себя и ждет именно протестов, чтобы на основании их отменить приговор. Но они плохо знали Елизавету. На самом деле все эти протесты только усилили ее беспокойство и заставили в ее душе шевельнуться сознание, что ей не уйти от суда истории и потомства.

Прежде всего из числа коронованных особ выпавшим на долю Марии приговором был тронут ее сын, Иаков VI, который и предпринял ряд шагов в ее защиту. Кроме голоса крови, он имел и другие основания для этого.

Мы потеряли из вида Суррея и обоих его спутников со времени бабингтонского процесса.

После того как они втроем поскрывались в маленькой гавани графства Кент, пока не кончились преследования бежавших заговорщиков, Суррей решил отправиться в Лондон. Для этого они поменялись ролями… Джонстон должен был разыгрывать из себя барина, а Суррей и Брай – слуг.

У Суррея было в Лондоне достаточно верных друзей, при помощи которых он скоро мог узнать, какие намерения питают теперь по отношению к судьбе Марии Стюарт, и, получив требуемые сведения, он отправился с своими спутниками в Чартлей, а потом и в Фосрингей.

Суррей оставался поблизости, пока в Фосрингее не закончились заседания судебной комиссии; когда же последняя вернулась в Лондон, то и он отправился туда же. Там он сейчас же по произнесении приговора над Марией узнал о его содержании и принялся серьезно обсуждать со своими друзьями вопрос, чем могли бы они теперь помочь несчастной королеве.

К сожалению, они были бессильны, и в горе Суррей решил отправиться к королю Иакову, чтобы убедить его предпринять шаги в целях заступничества матери. Товарищи Суррея согласились с этим решением, и они без долгих сборов решили тотчас же привести это решение в исполнение.

Сама Мария тоже не оставалась бездеятельной; она обратилась с письмом к папе Сиксту Пятому, испанскому королю Филиппу Второму, королю Франции Генриху Третьему, герцогу Гизу и многим другим. Хотя во всех этих письмах она и писала, что не дорожит своей жизнью, но требовала помощи во имя принципа. Благодаря всему этому дело Марии Стюарт должно было вступить в новую стадию, и Европа с лихорадочным возбуждением следила за его исходом.

Глава семнадцатая

Попытка вмешательства

Самый серьезный и содержательный протест был сделан королем Франции Генрихом Третьим. Его посланник, Шатонеф, уже подал протест против приговора, не дожидаясь специальных полномочий своего монарха. Поэтому Елизавета отправила в Париж Ваттона с точными копиями всех фигурировавших в процессе документов и протоколов судебных заседаний, чтобы доказать фактически Генриху Третьему, насколько действительно провинилась Мария.

Генрих сейчас же ответил на представления этого посланника Елизаветы. Он соглашался, что Мария действительно провинилась, но причину всех этих преступных действий он видел в несправедливом и суровом заключении, которому она была бесправно подвергнута; при этом он выдвигал на первый план положение, что государь не подлежит ответственности пред трибуналом из неравных ему по сану лиц. По понятиям того времени это положение было совершенно бесспорно. В качестве «лучшего друга» Генрих Третий советовал Елизавете отказаться от строгого наказания и явить акт милосердия. В этом отношении французский король действовал настолько разумно, насколько этого можно было ждать от мужчины. В то же время он вслед за этим ответным посланием командировал в Лондон специального полномочного посла де Бельевра, который прибыл к английскому двору 1 декабря 1587 года и немедленно попросил аудиенции, которая и была ему дана 7 декабря.

В этот день Елизавета собрала на совещание своих ближайших сотрудников, чтобы до приема посла обсудить с ними положение дел.

– Вы видите, милорды, – начала она, – что мои опасения были более чем справедливы. Мой народ и я – мы согласны в необходимости принять этот шаг, но вся Европа – заметьте себе: вся Европа – горой стоит за эту женщину, и нам придется вступить во вражду со всеми европейскими государями.

– Пусть вся Европа выступает против нас хотя бы с оружием в руках, – ответил Берлей, – она натолкнется на несокрушимое могущество Англии.

– Да, но подобная война может привести мое государство к окончательному разорению и гибели! – воскликнула королева.

– Ваше величество, – ответил Берлей. – Эта война только явит в настоящем свете все величие Англии и ее повелительницы!

В этом отношении Берлей оказался пророком.

– Вам-то хорошо говорить, – кинула ему Елизавета, – на вас падает самая ничтожная часть ответственности, я же должна буду вынести ее в полной мере и степени!

– Ваше величество, моя голова в вашей власти; пусть она падет, если я дал вам дурной совет, вас же никто не может привлечь к ответственности!

– Но, подумайте, вся Европа против нас!

– Только католическая Европа, и у нас тоже найдутся друзья.

– Эти друзья придут на помощь слишком поздно или попытаются выторговать что-нибудь для себя, воспользовавшись нашим тяжелым положением.

– Наше войско, наш флот достаточно сильны, чтобы защитить нас, а отсутствие единодушия и взаимное недоверие наших врагов являются тоже нашими могущественными союзниками.

Елизавета задумалась.

– Итак, значит, вы категорически рекомендуете мне отклонить просьбу о помиловании осужденной? – сказала она наконец.

– О нет, ваше величество, в этом отношении вам не к чему давать какой-либо категорический ответ. Приговор над так называемой «шотландской королевой» состоялся – это никто не станет, да и не нужно, отрицать. Но что касается дальнейшего – тут не о чем говорить. Помилование составляет прерогативу английской государыни, этой прерогативой вы можете воспользоваться вплоть до последней минуты пред приведением приговора в исполнение, но никто не имеет права настаивать на том, чтобы вы пользовались ею или нет, равно как никто не смеет требовать от вас категорических заявления и обещаний поступить так или иначе. Это – дело вашего собственного усмотрения, и только.

– Но ведь французский посол потребует определенного ответа?

– Тогда пусть подождет, пока совершившийся факт ответит ему вместо всяких слов.

Елизавета задумалась.

– Ну, что же, – ответила она, – пусть войдет посол!

О приходе посла де Бельевра было доложено еще ранее. Елизавета предпочла принять его в присутствии немногих близких лиц. Когда Бельевр вошел в комнату, все придворные чины были отпущены.

Посол вошел в комнату с вежливостью и изысканностью манер истинного француза, но с уверенностью храброго франка; он в отборных выражениях приветствовал Елизавету от имени своего государя и передал ей его пожелания.

Когда ему было разрешено говорить, он произнес длинную, содержательную речь, которая должна была произвести несомненное впечатление. Бельевр осветил дело Марии Стюарт с точки зрения исторической науки. Он сослался на все примеры суда и казни над коронованными особами. Все эти прецеденты он разбил на две категории – на случаи, когда подобная судьба коронованной особы юридически оправдывалась и когда она не могла быть оправдана таким образом. Случай Марии Стюарт он отнес условно к первой категории и рядом доказательств указал на то, что это противоречит исторической логике. Таким образом, осуждение Марии Стюарт могло быть отнесено только ко второй категории – к категории случаев незаконного суда над государями. Затем он перешел к политической стороне события в отношении настоящего и будущего и намекнул на бесконечное количество мстителей, которых вызовет за границей казнь Марии Стюарт. После этого он перешел к Англии и английскому народу; с неотразимой логикой он доказал, что тот самый народ, который теперь требует казни Марии Стюарт, потом будет проклинать виновницу этой смерти. В конце концов он старался доказать, что казнь Марии будет только на руку всем внешним и внутренним врагам Елизаветы, что они только и ждут этого, так как в суровости этой меры надеются найти оправдание преступности их действий и намерений.

Елизавета и ее советники никак не ожидали встретить во французском после такого оратора, а в его речи – подобную филиппику, потому что в сущности его речь нельзя иначе назвать.

Берлей и Валингэм в первое время чувствовали себя разбитыми на всех пунктах. Елизавета вначале испугалась, но именно потому, что стрелы посла попали в цель, ее гордость зашевелилась и вызвала ее на необдуманный припадок ярости. Не чувствуя себя в состоянии сейчас же ответить что-нибудь на положения, выставленные Бельевром, она принялась попросту поносить Марию на чем свет стоит. Она забылась до такой степени, что представила себя и Марию врагами на жизнь и на смерть: «Только смерть одной из нас, – сказала она, – могла бы обеспечить спокойную жизнь другой». Она потребовала от Бельевра, чтобы он указал ей какой-нибудь исход; пусть она будет гарантирована от бунтовщических посягательств Марии, тогда она с удовольствием не только помилует ее, но и отпустит на все четыре стороны.

Бельевр ухватился за это и просил, чтобы ему было разрешено развить в дальнейшем эту мысль; но для этого он должен сначала испросить специальных инструкций у своего государя. Это было ему разрешено, и посол удалился.

Когда он ушел, Елизавета и ее советники испустили тяжелый вздох. Бельевр нарисовал им такие перспективы последствий казни Марии, о которых до сих пор они даже и не думали.

– Я жила под вечной угрозой, пока Мария Стюарт оставалась на свободе, – воскликнула Елизавета, – я продолжала жить под угрозой, когда она попала в мои руки, и такое же положение вещей ожидает меня и после ее смерти. Я – несчастная королева!

– Вы напрасно изволите беспокоиться, ваше величество! – воскликнул Валингэм. – Ваша особа находится в полной безопасности.

– Но как мне теперь быть с этими переговорами? Как отклонить вмешательство Франции?

– Вам нужно для отдыха переменить резиденцию, – ответил Берлей, – а ведение дальнейших переговоров возложить на меня.

– А мне поручить, – вставил Валингэм, – дать этому господину, равно как и всем любителям совать нос в чужие дела, подобающий ответ.

– Что же вы собираетесь сделать? – спросила Елизавета.

– Заставить ответить население Лондона, всей Англии! – ответил государственный секретарь.

– Это не повредило бы! – заметил Берлей.

– Хорошо, я согласна на это. Принимаю ваше предложение, милорды. За каждое облегчение, которое вы сделаете мне в этом трудном деле, я щедро награжу вас.

Одновременно с переговорами с Францией происходили также переговоры с шотландским королем Иаковом.

Когда известие о процессе, начатом против Марии Стюарт, дошло до Шотландии, там у всех в душе вспыхнуло возмущение против этого. Часть дворянства выразила его в письмах к Елизавете и Валингэму; в них содержались угрозы, заслуживавшие внимания.

Лишь сын несчастной Марии, король Иаков VI, казалось, не чувствовал ничего к страданиям и мрачному будущему своей матери и ясно выразил это пред французским посланником.

Последний попросил у Иакова аудиенции, чтобы переговорить относительно положения его матери.

– Ваше величество, – проговорил посланник, – обращение английской королевы с вашей матерью должно было бы возмутить вас до последней степени.

– Вы забываете, что я – король и что для меня важнее всего спокойствие моего государства! – возразил Иаков Шестой.

– Но ведь подданные вашего величества ничего не могут иметь против Марии Стюарт, как матери своего короля! – заметил посланник.

– Нет, нет, не говорите мне ничего о бывшей королеве, – нетерпеливо ответил король. – Моя мать пожинает лишь то, что она посеяла.

Шотландский парламент высказал свое мнение на этот счет и предложил Иакову Шестому объявить войну Англии.

Король ограничился тем, что написал письмо Елизавете, в котором просил английскую королеву держать Марию Стюарт еще в более строгом заточении, чем это было до сих пор.

Многие шотландские лэрды, среди которых был и Георг Сейтон, горячо убеждали короля заступиться за свою мать, но он отнесся очень холодно к их просьбам и решительно заявил, что предпочтет видеть Марию Стюарт мертвою, чем решится поссориться с Елизаветой и лишиться таким образом надежды унаследовать от нее английский престол.

В это время в Шотландию приехал граф Суррей со своими спутниками. Он прежде всего отправился к Георгу Дугласу, который принял его с распростертыми объятиями. Суррей рассказал, с какой целью он явился в Шотландию, и просил сообщить ему, какое настроение господствует при дворе и среди народа. Дуглас предупредил преданного друга Марии Стюарт, что трудно рассчитывать на успех его дела, и точно познакомил его со всем тем, что происходило в последнее время в Шотландии. Между прочим он упомянул и о том, что семья Сейтонов совершенно удалена от двора.

– Мне нужно видеть сейчас же Георга Сейтона! – воскликнул Суррей.

– Поедемте к нему, – предложил Дуглас, – я хочу сопровождать вас.

Сейтоны были непоколебимы в своей привязанности к Марии Стюарт. Но глава семьи, Георг Сейтон, несмотря на все старания, ничего не мог сделать для улучшения судьбы бывшей шотландской королевы; его сестры тоже оказались бессильными. Мария Сейтон уже давно была больна: горе, всевозможные волнения, страдания за королеву и за самое себя окончательно подорвали ее здоровье. Джейн, остававшаяся дольше всех при Марии Стюарт, была всецело поглощена мыслью о ней и не переставала оплакивать несчастную королеву. В замке Сейтонов царила грусть, которая еще усиливалась от зимней непогоды и замкнутой, уединенной жизни. Дни проходили чрезвычайно скучно и однообразно.

Вся семья была очень удивлена, когда однажды вечером слуга доложил, что в замок приехали гости.

Георг Сейтон велел просить неожиданных посетителей и был искренне обрадован при виде Дугласа и графа Суррея. Сестры смутились, отвечая на поклон графа. Мария побледнела, а Джейн, наоборот, вспыхнула, как молоденькая девушка. Суррей тоже не мог побороть свое волнение.

– Что привело вас снова в Шотландию? – спросил Сейтон после первых взаимных приветствий. – Я думал, что вы вынесли уже достаточно много страданий в нашей несчастной стране и не захотите ее больше видеть.

– Правда, мне пришлось пережить много грустных минут в Шотландии, – ответил Суррей, – но тут же я испытал и счастливейшие часы в моей жизни. Теперь же я приехал в Шотландию для того, чтобы сообщить Иакову Шестому, как дурно обращаются с его матерью.

– Он это знает! – мрачным голосом заметил Сейтон.

– Да, но он слышал об этом от лиц, не видавших, как оскорбляют Марию Стюарт, а я сам – очевидец недостойного поведения Елизаветы! Я надеюсь, что мне удастся убедить короля спасти свою мать! – воскликнул Суррей.

– Ах, если бы вы могли сделать это! – с тяжелым вздохом произнесла Джейн.

– Граф Суррей может многое сделать! – колко заметила Мария Сейтон.

– Благодарю вас за такое доверие ко мне, – поклонился Суррей, – оно для меня тем более ценно, что я редко видел его с вашей стороны.

– Господа, – нетерпеливо воскликнул Георг Сейтон, – я думаю, что вы уже настолько созрели, что можете говорить о серьезных вещах без всяких шуток.

– Я и не шучу, милорд, – возразил Суррей. – Однако скажите, каким образом я могу видеть короля? Говорят, что он живет очень замкнуто и доступ к нему труден.

– Обратитесь к любимцу Иакова, лэрду Грэю, – насмешливо ответил Сейтон, – если вам удастся попасть к нему в милость, то и король отнесется к вам благосклонно.

– Вы смеетесь, – заметил Суррей, – но я действительно обращусь к нему.

– Это ни к чему не поведет! – пробормотал Дуглас.

– Я знаю, – продолжал Суррей, – что Грэй – враг Марии Стюарт и оказывает самое пагубное влияние на ее сына; тем не менее я надеюсь достигнуть через него того, чего желаю.

– Дай Бог! – воскликнул Сейтон, недоверчиво пожимая плечами.

После ужина, за которым присутствовали Мария и Джейн, гости разошлись по своим комнатам.

На другое утро Суррей встал пораньше и вышел в столовую, надеясь увидеть Джейн и поговорить с ней наедине. Его надежды оправдались. Младшая леди Сейтон, очевидно, тоже была не прочь повидаться со своим поклонником, и когда Суррей вошел в комнату, то застал там предмет своей неизменной любви.

– Вы, вероятно, не думали, миледи, встретиться со мной после нашего последнего свидания и моего прощального письма? – обратился Суррей к Джейн.

– Сознаюсь, милорд, что не рассчитывала видеть вас! – ответила Джейн.

– Ваш ответ заставляет меня спросить вас – довольны ли вы, что ваш расчет не оправдался, или жалеете об этом? – продолжал Суррей.

– Не расспрашивайте меня, граф, – проговорила Джейн, – вам прекрасно известно, что именно заставляет нас всех страдать! Вы сами знаете, что я ничего не могу иметь лично против вас.

– Благодарю вас, миледи, за эти слова, – сказал Суррей. – Поверьте, что только беспокойство за участь королевы принудило меня явиться к вам; ведь я знаю, что вы не желаете встречаться со мной.

– Я очень признательна вам, граф, за вашу преданность королеве, – заметила Джейн. – Впрочем, я никогда не сомневалась, что до последней минуты своей жизни вы готовы служить ей.

– Вы думаете, что только королеве, миледи? – нежно спросил Суррей.

– Эта служба так велика, что всякие другие интересы бледнеют пред нею! – возразила Джейн.

– Но, оставаясь верным королеве до самой кончины, я все же надеюсь и на свое личное счастье. Скажите, Джейн, могу ли я рассчитывать на это счастье? – горячо воскликнул Суррей, сжимая руку смущенной девушки.

Джейн молчала, потупившись.

– Граф Суррей, – начала она наконец почти торжественным тоном, – я не буду говорить о том, что брак в нашем возрасте вызовет всеобщий смех; мы можем не обращать на это внимания. Но существует другое препятствие для нашего союза: я не могу быть счастливой в то время, когда моей обожаемой королеве грозит опасность. Устраните это препятствие, освободите королеву, и тогда я ваша.

– Вы смеетесь надо мной, Джейн! – с горькой улыбкой воскликнул Суррей. – Как можете вы требовать от жалкого изгнанника того, что не в состоянии сделать короли и целые государства?

– Я ничего не требую от вас, граф, – возразила Джейн. – Вы предложили мне вопрос, и я откровенно на него отвечаю вам.

– Вы забыли, Джейн, что я принес в жертву Марии Стюарт свое состояние и положение в обществе! – напомнил Суррей.

– Я ничего не забыла, Роберт, – возразила Джейн, – я ценю вас за это, преклоняюсь пред вами! Скажу без всякого стеснения, что среди всех мужчин, которых я встречала в жизни, вы – единственный человек, которому я могла бы отдать свою руку.

– Я целую эту руку, – живо воскликнул Суррей, – ваши слова придают мне новую силу и энергию. Я, конечно, не в состоянии один спасти королеву, но могу повлиять на других. Измените несколько свои условия; скажите, что вы будете моей, если мне удастся склонить короля Иакова на свою сторону. Я думаю, что союз между Шотландией, Францией и Испанией может показаться настолько опасным королеве Елизавете, что она решится освободить Марию Стюарт. Итак, вы согласны?

– Не мучьте меня, граф Суррей! – пробормотала Джейн.

– А мои мучения вы считаете ни во что! Как можете вы, Джейн, такая добрая и отзывчивая, быть жестокой со мной? – проговорил Суррей. – Умоляю вас, не заглушайте в себе тех чувств, которые хранятся в вашем сердце. Ведь ваша жестокость ко мне не спасет королевы. Наоборот, ваше обещание быть моей воскресит, оживит меня; не приводите меня в отчаяние, от него может только упасть моя энергия. Если же я буду сознавать, что вы любите меня, что я могу надеяться на личное счастье, у меня явятся юношеские силы, которые в соединении со зрелым опытом могут сделать многое.

Джейн ничего не ответила.

– Что означает ваше молчание? – спросил Суррей. – Я принимаю его за согласие на предложенное условие. Итак: если король Иаков Шестой предпримет что-нибудь серьезное для спасения своей матери, вы обещаете быть моей женой! Да?

– Да! – прошептала Джейн. – Поговорите с моим братом.

Суррей заключил Джейн в свои объятия и легкая грусть охватила обоих. Это было уже не пламенное объятие юношеской страсти, а лишь слабый отголосок ее. Суррей поцеловал руки своей невесты и отправился к Георгу Сейтону, но тот довольно холодно принял его предложение. Узнав, на каких условиях Джейн согласилась быть женой графа Суррея, Сейтон согласился на этот брак, хотя и не мог вполне подавить свое неудовольствие.

В тот же день вечером Суррей и Дуглас покинули замок Сейтонов. Дуглас отправился в свое поместье, а Суррей с двумя спутниками поехал в Эдинбург.

Случайно или умышленно воспитание короля Иакова велось крайне небрежно. В юности он подпадал под совершенно противоположные влияния, которые не могли не отразиться на его характере. Он был в одно и то же время добродушно бесхарактерен и страшно жесток. Вид обнаженного меча приводил его в трепет, а вместе с тем он был способен на безумно смелый поступок. Отличаясь большой скупостью, Иаков Шестой все же тратил большие деньги на подарки своим любимцам, которые менялись очень часто, пока король не приблизил к себе Патрика Грэя.

Главной страстью Иакова Шестого или – вернее – главной его слабостью была охота. Всякий, кто хотел попасть в милость к королю, должен был интересоваться охотой или по крайней мере делать вид, что интересуется ею. Большую часть своего времени король проводил на охоте, в обществе Грэя.

Когда Суррей приехал в Эдинбург, Иаков Шестой тоже охотился в горах вместе со своим любимцем.

Суррей словно помолодел с тех пор, как Джейн Сейтон обещала быть его женой. Даже Брай заметил перемену в своем друге. Узнав, в чем дело, он только глубоко вздохнул над напрасно потраченными годами и своей разбитой жизнью.

Суррей нанял квартиру и начал нетерпеливо ожидать возвращения короля. Он сначала думал поехать вслед за ним на охоту, но потом решил, что для дела будет полезнее, если он переговорит с Иаковом Шестым в Эдинбурге.

На этот раз король недолго пробыл в отсутствии. Как только Суррей узнал о его приезде, он отправился к всесильному Патрику Грэю.

Любимец Иакова Шестого принял Суррея с некоторым удивлением.

– Граф Суррей? – повторил он призадумавшись. – Мне кажется, что я вас знаю, милорд. Где мы с вами встречались?

– В Париже, в Англии и здесь, – ответил Суррей, – но вам, вероятно, более знакомо мое имя, чем я сам.

– Совершено верно! – смеясь воскликнул Грэй. – Я очень рад видеть вас и думаю, что какие-нибудь особенные обстоятельства привели вас ко мне. Садитесь, милорд, и скажите, в чем дело.

– Я хотел просить вас доставить мне аудиенцию у короля! – проговорил Суррей.

Грэй принял важный вид. Просьба Суррея польстила его самолюбию.

– Ах, вы просите аудиенции, – улыбаясь повторил Грэй, – только аудиенции? Моего ходатайства вам не нужно?

– Напротив, о нем я особенно прошу вас! – возразил Суррей.

– Скажите же мне, чего вы желаете? – спросил Грэй. – Ввиду того, что вы – не шотландец, я не могу предугадать, в чем дело.

– Как вам, может быть, известно, – проговорил Суррей, – я изгнан из Англии, хотя и оставался там до сих пор.

– Я этого не знал! – заметил несколько смущенно Грэй. – Чего же вы, собственно, теперь желаете?

– Мои поместья в Англии не конфискованы, но все же на них наложено запрещение, – начал Суррей.

– Вы хотите получить их обратно? – перебил Грэй.

– Не совсем так. Я намереваюсь вступить в брак с шотландкой и перейти в подданство короля Иакова Шестого…

– Я думаю, что король ничего не будет иметь против этого.

– Я уверен, что при вашем милостивом ходатайстве его величество не откажет мне в этой просьбе. Но помимо этого, я хочу просить короля ходатайствовать пред Англией, чтобы мне была выплачена деньгами стоимость моих имений.

– Ах, так вот в чем вся суть! – воскликнул Грэй.

– В знак признательности к вам за милостивое содействие я прошу вас, сэр, принять от меня эту бумагу.

Суррей вынул из кармана сложенный лист и передал его Грэю, который с удивлением развернул его.

Это была дарственная запись на имя Патрика Грэя; по ней половина английских поместий лорда Суррея переходила во владение любимца короля Иакова VI.

Грэй еле переводил дух от радости и с изумлением смотрел на человека, так просто предлагавшего ему огромный подарок. К числу недостатков Грэя можно было отнести и страшное корыстолюбие.

– Милорд, – весело воскликнул он, – я обещаю вам и аудиенцию, и свое ходатайство, и все, все, что вы захотите.

Легкая улыбка скользнула по губам Суррея и тотчас же исчезла. Он знал, что его щедрый подарок ничего не стоит, но, конечно, умолчал об этом.

– Когда я могу иметь счастье представиться его величеству? – спросил Суррей.

– Когда хотите, милорд, хоть сегодня! – ответил Грэй.

– Чем скорее, тем лучше! – заметил Суррей.

– Тогда скажите мне, где вас найти, и я пошлю за вами, как только будет можно! – проговорил Грэй.

Суррей оставил свой адрес и распростился с могущественным любимцем Иакова Шестого. Он не сомневался, что получит аудиенцию, так как Грэй сам был заинтересован в том, чтобы Англия заплатила за поместья Суррея. О настоящих замыслах последнего Грэй, само собой разумеется, ничего не подозревал.

Придя домой, Суррей сел за письменный стол и очень долго писал длинное письмо. Затем он запечатал его и надписал на нем имя своей невесты.

Отложив письмо в сторону, Суррей осмотрел имевшееся у него оружие: меч, кинжал и маленький пистолет, который легко было спрятать. Убедившись в исправности оружия, он позвал к себе Брая и Джонстона и заявил им:

– Друзья мои, в скором времени я должен буду отправиться к королю Иакову. Вы знаете, с какой целью я домогался этого свидания?

Брай утвердительно кивнул головой, а Джонстон весело воскликнул:

– Да, мы знаем, и от всей души желаем вам успеха!

– Я решил, – продолжал Суррей, – во что бы то ни стало достигнуть своей цели. Все меры будут пущены для этого в ход, весьма возможно, что придется погубить себя, и в таком случае вы больше никогда не увидите меня.

Брай равнодушно выслушал это сообщение; а Джонстон с удивлением смотрел на графа.

– Если я к вам больше не вернусь, – заговорил снова Суррей после некоторого молчания, – то вы оба останетесь моими наследниками. Разделите мое имущество по равной части между собой. Я прошу вас только, сэр Брай, передать это письмо лично леди Джейн Сейтон.

– Все будет исполнено, как вы приказываете, – ответил Брай. – Во всяком случае знайте, что за вашу смерть жестоко отмстят. Я беру на себя это дело.

– Я присоединяюсь к вам! – пробормотал Джонстон.

Суррей ничего не ответил на заявление своих друзей и подал им обоим руку.

– Благодарю вас, друзья мои, за вашу верность и привязанность ко мне, – проговорил он, отпуская своих преданных слуг, – я все надеялся, что в состоянии буду вознаградить вас за ваши труды, но, кажется, моим надеждам не суждено сбыться. Прощайте и будьте счастливы!

По уходе Суррея Патрик Грэй оделся и отправился во дворец. Дар Суррея был так заманчив, что любимец короля решил ковать железо, пока оно было горячо.

У Иакова Шестого был сонный и скучающий вид, когда Грэй вошел в комнату. При виде своего любимца король оживился.

– Ты уже встал, Патрик? – воскликнул он. – А я все ломал себе голову над важным вопросом – приказать ли разбудить тебя или ждать, пока ты сам проснешься! Как поживают наши собаки, Патрик?

– У меня еще не было времени справиться о них, Иаков, – шутливо ответил Грэй, – приличие требовало, чтобы я прежде навестил их хозяина. Как я вижу, ты дьявольски хорошо чувствуешь себя, Иаков!

– Именно дьявольски чувствую! – недовольным тоном ответил король. – Я провел скверную ночь; теперь мне хочется спать, все раздражает; одним словом, я готов подраться с чертями.

– Ты в дурном настроении, король! В таком случае позвольте откланяться, ваше величество! – шутливо поклонился Грэй.

– Не дурачься, Патрик! Садись и постарайся развлечь меня.

– Попробую. Мне сегодня с утра пришлось иметь дело с весело настроенными людьми…

– Ах, у тебя есть какая-то новость? – перебил Грэя король. – Говори же скорее, в чем дело. Право, можно умереть от тоски, когда не ездишь на охоту!

– Сходи в парламент и поуправляй немного страной! – посоветовал Грэй.

– Перестань, Патрик, я запрещаю тебе говорить подобные глупости! – возразил король.

– Ну, хорошо. Скажи мне, Иаков, ты любишь своих верных друзей? – спросил Патрик.

– Что ты хочешь сказать этим? – нетерпеливо проговорил Иаков. – Я знаю, что все друзья – очень дорогая мебель; черт бы их побрал!

– Да, я думаю, что они тебе дорого обходятся, – подтвердил Грэй, – ты осыпаешь их благодеяниями; твоя щедрость не имеет границ!

– Я не понимаю тебя, Патрик, ты точно смеешься, а между тем нет еще и недели, как я подарил тебе французскую борзую.

– Черт бы побрал всех собак вместе с твоими друзьями! – смеясь воскликнул Грэй. – А знаешь ли ты, Иаков, что простой английский лорд перещеголял в щедрости шотландского короля?

– Что ты выдумываешь! – махнул рукой Иаков.

– Уверяю тебя, что говорю серьезно! – убеждал Грэй. – Вот посмотри-ка, какой подарок я получил сегодня утром, и молчи.

Грэй протянул королю дарственную запись, полученную от Суррея.

– Это недурно! – воскликнул Иаков. – Скажи, пожалуйста, не тот ли это Суррей, который слишком интересовался ее величеством, моей матерью?

– Я думаю, что тот самый! – ответил Грэй.

– Тот самый, у которого вышла история с Лестером? – снова спросил король.

– Да! – подтвердил Грэй.

– Он теперь здесь? Интересно знать, любит ли охотиться этот малый! – задумчиво произнес Иаков.

– Не малый, а старик! – поправил Грэй. – Я думаю, что он – прекрасный охотник!

– Ах да, я и забыл, что Суррей не может быть молодым. Отчего же он не представится нам? – спросил король. – Я хотел бы видеть его.

– А он – тебя! – засмеялся Грэй. – Дело устраивается в лучшем виде.

– Ты, кажется, собираешься извлечь из этого какую-то выгоду, Патрик? – мрачно заметил Иаков, как бы сообразив, что Грэй собирается одурачить его.

– Никоим образом, – серьезно возразил Грэй, – для меня совершенно безразлично, примешь ли ты Суррея или нет. Вероятно, он хочет исполнить просто долг вежливости, желая представиться тебе, а может быть, попросит, чтобы ты принял его к себе на службу. Говорят, что он – храбрый воин.

– Мне кажется, что его выслали из Англии, – вспомнил Иаков, – пожалуй, кузина Елизавета рассердится на меня, если я приму его.

– В таком случае я предложу ему поскорее уехать из Шотландии, – притворно-равнодушным тоном сказал Грэй.

– Нет, нет, я хочу видеть его, хочу поговорить с ним! – капризно заявил король.

– Тогда, может быть, позвать его сегодня же? – предложил Патрик. – Ты скучаешь, а лорд Суррей – старый холостяк, жил долго при французском дворе и может рассказать кое-что очень веселое про парижские нравы.

– Пошли за ним! – распорядился Иаков.

– Ваше величество изволит приказывать, и верному рабу приходится повиноваться! – шутливо раскланялся Грэй и вышел из комнаты.

– Повеса! – крикнул ему вслед король.

Лакей, посланный Грэем, застал Суррея дома, и граф немедленно последовал за лакеем во дворец короля, где его принял сначала Грэй.

– Я ничего не сказал королю относительно вашей просьбы, – предупредил Патрик Суррея, – говорите с ним смело, я потом поддержу ваше желание.

Он ввел Роберта Суррея в приемную короля и затем удалился под каким-то предлогом, оставив Иакова Шестого наедине с лордом Сурреем, который внимательно осматривал все выходы из комнаты, думая, что ему, может быть, придется тайно скрыться из дворца.

Король предложил Суррею сесть и начал говорить с ним сначала о делах Англии и о судьбе самого Суррея, причем Роберт изложил королю то дело, по которому будто бы приехал в Шотландию.

Иаков не дал определенного ответа; он обещал подумать, а это, собственно, означало, что он хочет посоветоваться со своим любимцем. Суррей был очень доволен таким оборотом дела и перевел разговор на то, для чего явился к королю.

Иаков сейчас же понял главную цель Суррея и с непостижимым упрямством заявил, что не намерен ничего больше сделать для своей матери.

Однако Суррей не отступал. Он постарался осветить с самой благоприятной стороны этот вопрос в чисто политическом отношении. Был уже такой момент, когда король начал, видимо, склоняться на его сторону, но вдруг опомнился и снова затвердил:

– Нет, нет, не говорите мне больше ничего о моей матери! Она терпит по заслугам.

Суррей хотел затронуть сердце короля, но оно было покрыто непроницаемой броней. Он так грубо отвечал на просьбы Суррея, что граф вышел из себя и решил пустить в ход последнее средство. Он обнажил свой меч и бросился к Иакову Шестому, который смертельно побледнел, задрожал и закрыл глаза от страха.

– Вы хотите убить меня? – закричал король. – Спрячьте свой меч!

– Выслушайте меня, ваше величество, – угрожающим тоном проговорил Суррей, – обнаженный меч так испугал вашу мать, что боязнь его перешла и на вас. Этот же меч закончит вашу жизнь, если вы не согласитесь исполнить мое требование.

– Спрячьте свой меч, я сделаю все, что вы хотите! – простонал Иаков.

– Прежде всего дайте мне слово, что вы никого не позовете на помощь и никому не расскажете о том, что сейчас происходит между нами! – потребовал Суррей.

– Даю вам слово! – весь дрожа, ответил король.

– Затем вы должны согласиться на все мои условия и дать мне в этом письменное доказательство, подписанное вашим именем.

– Хорошо, хорошо, я на все согласен, только спрячьте свой меч! – попросил Иаков.

Суррей вложил меч в ножны и проговорил, не спуская с короля взора:

– Мое условие заключается в следующем: вы сейчас же отправите своего посла к Елизавете Английской и потребуете, чтобы она немедленно освободила Марию Стюарт и дала ей возможность уехать, куда та пожелает.

– Я сделаю это, хотя убежден в бесполезности моего требования, – ответил король.

– Вы объявите английской королеве, что в случае ее отказа исполнить ваше требование вам придется воевать с ней, и действительно начнете готовиться к войне.

– Хорошо; я уже обещал вам свое согласие и теперь не могу отказаться от него! – тоскливо пробормотал Иаков.

– Вы предложите Франции и Испании войти в союз с вами для освобождения Марии Стюарт и пошлете меня в качестве своего посланника к представителям этих двух держав.

– Хорошо, хорошо! – воскликнул король.

– Теперь я попрошу вас, ваше величество, дать мне письменное удостоверение в том, что вы согласны на все мои условия.

Иаков Шестой подошел с тяжелым вздохом к письменному столу и дал Суррею требуемую бумагу.

Тот внимательно прочел и, пряча ее в карман, произнес:

– Спешное дело заставляет меня уехать на несколько дней; этого времени будет достаточно для того, чтобы отправить кого-нибудь к королеве Елизавете и приготовить для меня полномочия, как для вашего посланника во Франции и Испании. Торопитесь, ваше величество!.. Если вы промедлите, я должен буду рассказать всем о том, что тут произошло, и опубликовать ваше письменное обязательство. Предупреждаю вас, что всякое покушение на мою жизнь будет поставлено вам в вину и найдутся люди, которые жестоко отмстят вам за мою смерть.

Суррей поклонился и вышел из комнаты, не ожидая никаких возражений со стороны короля.

Грэй ожидал Суррея в следующей приемной и спросил его, доволен ли он результатом аудиенции. Граф ответил, что очень доволен разговором с королем. Тогда Грэй многозначительно улыбнулся и поспешно направился в кабинет Иакова Шестого.

Король находился еще всецело под впечатлением только что пережитой сцены, когда к нему вошел Грэй. Несмотря на свою ограниченность, Иаков понял, что не следует рассказывать своему любимцу о том, что произошло между ним и Сурреем.

– Странного человека ты посадил мне на шею, Патрик! – притворно-спокойным тоном обратился король к Грэю. – Он хочет, чтобы Англия заплатила ему деньги за его поместья, и просит моего ходатайства. Но не в этом дело. Он рассказал мне кое-что о жизни моей матери в Англии, и я пришел к заключению, что должен серьезно позаботиться о ее участи. Я хочу послать доверенное лицо к Елизавете и пригрозить ей войной, если она не освободит моей матери. Как ты думаешь, кого можно послать в Лондон?

– Я должен раньше знать подробно весь план действия и только тогда могу предложить кого-нибудь! – ответил Грэй.

Иаков сообщил ему о своих намерениях таким тоном, точно сам придумал весь план. Грэй спросил, разрешается ли этому послу позаботиться также и о поместьях Суррея, и когда получил утвердительный ответ, то предложил себя в качестве посланца к Елизавете Английской. Король неохотно согласился на это предложение, но Грэй сумел так обставить дело, что Иаков на другой же день отправил его в Лондон.

Сейчас же по приезде Грэй попросил аудиенции у королевы, на что и получил немедленное разрешение. Елизавета прекрасно помнила его. Письмо Иакова Шестого чрезвычайно удивило и рассердило ее, и в порыве гнева она объявила, что король Шотландии ни под каким видом не унаследует от нее английского престола.

Если можно верить показаниям историков того времени, то нужно предположить, что вероломный посол Иакова Шестого сам посоветовал Елизавете поскорее умертвить Марию Стюарт и даже предложил для этого яд.

Когда французские послы узнали, что Грэй приехал в Лондон и уже два раза был принят королевой, они тоже снова явились к ней. Это было 15 декабря 1586 года.

Королева Елизавета очень жаловалась при этом свидании на Генриха Третьего, но опять уклонилась от прямого ответа относительно своих дальнейших намерений и отослала французов к лорду Берлею для более точных переговоров. Чтобы избежать участия в совещании по поводу Марии Стюарт, она на другой же день покинула Лондон, оставив широкие полномочия как лорду Берлею, так и Валингэму. Она поручила также последнему привести в исполнение задуманный им план, т. е. произвести народную демонстрацию.

Глава восемнадцатая

Демонстрация Валингэма

Седьмого декабря 1586 года статс-секретарь Валингэм предложил созвать английский народ и сделать его судьей между королевой Елизаветой и Марией Стюарт.

Делая это предложение, Валингэм, очевидно, не уяснил себе хорошо, что представляет собой народ. В то время народные массы во всей Европе были измучены тяжелыми войнами, бедны и лишены всякого политического развития. План Валингэма ясно доказывает, что он не был настоящим государственным деятелем из хорошей политической школы. Согласие Берлея на этот проект кладет тень на прозорливость главного советника королевы; а что касается самой королевы Елизаветы, то ее поведение в этом деле, несомненно, убеждает нас, что она не знала, что и для абсолютизма существуют известные границы.

На другой же день после своего предложения, т. е. 8 декабря 1586 года, Валингэм позвал к себе начальника тайной полиции Пельдрама.

– По-видимому, вы чувствуете себя прекрасно, – обратился статс-секретарь к своему подчиненному, – вы опочили на лаврах и свои обязанности превратили в синекуру! Великолепно устроились, нечего сказать!

– Вы, кажется, в чем-то упрекаете меня, ваша светлость? – улыбаясь возразил Пельдрам. – Я могу сказать вам на это, что действительно считаю себя виновником настоящего спокойного состояния Англии. От души желаю ей и в будущем такого же мира и тишины!

– Это хорошо сказано, но вы упускаете из вида одно обстоятельство, – заметил Валингэм. – Полиция так же должна жаждать преступлений, как солдат – войны. Без этих условий полицейский и военный становятся бесполезными людьми. Мир и спокойствие в стране – гибель для этих двух сословий.

– Нечто подобное испытываю я сам, но так как войну ведут не ради удовольствия, то по этой самой причине не следовало бы также создавать преступления, хотя это, как я полагаю, было правилом моего предшественника.

Валингэм опешил; может быть, он почувствовал себя задетым лично.

– У вас, ей-богу, есть здравый смысл! – воскликнул он вслед затем. – Ну, мы скоро подвергнем его испытанию!

– Вы весьма лестного мнения обо мне!

– Не совсем так, сэр Пельдрам, но, пожалуй, это может еще случиться. Каково общее настроение народа в Лондоне?

– Благоприятное, милорд.

– Я подразумеваю – относительно королевы и правительства?

– Благоприятное, милорд.

– Ну а по отношению к так называемой королеве шотландской?

– Плохое, милорд.

– В каком смысле?

– Королеву осуждают, как сделали это и ее судьи.

– Значит, ее смертный приговор встречен одобрением?

– Да, милорд.

– Народ требует его исполнения?

– Вот уж не знаю, милорд!

– Но народ должен потребовать этого!..

– Вот как? – сухо возразил Пельдрам. – Если бы народу сказали о том, он обрадовался бы.

– Вы – глупец, сэр! – сердито воскликнул Валингэм.

Трезвый, ясный рассудок Пельдрама, вероятно, вполне схватывал значение этого дела. Ведь так часто бывает, что совершенно простые люди мыслят и судят правильнее, чем мудрейшие из мудрецов, когда вопрос касается только человеческих постановлений и действий. Резкое замечание министра как будто совсем не оскорбило агента.

– Ну, – спокойно ответил он на его брань, – колпак дурака впору чуть ли не всякой человеческой голове. Болезнь эта всеобщая.

Статс-секретарь порывисто обернулся и бросил на говорившего зоркий взгляд, после чего, однако, громко расхохотался.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Мне кажется, мы с вами поладим скоро. Да, да, должность научит уму-разуму! Я почти готов подумать, что вы уже поняли меня.

– Позволю себе объяснить точнее. Судьи высказались, парламент тоже; королева, наша всемилостивейшая повелительница, осталась довольна их речами, но теперь ей угодно, чтобы и народ, объяснявшийся до сих пор молча, возвысил свой голос.

– Превосходно, сэр; именно так и следует быть. Население Лондона, население Англии должно возвысить голос, должно одобрить произнесенный приговор и потребовать его исполнения. Лондон при этом пойдет впереди, народ последует за ним; вы же с вашими людьми обязаны стараться вызвать чудовищную овацию.

– Дайте мне более точные указания, и я посмотрю, что можно будет сделать.

– Предстоит публичное торжественное объявление приговора над Марией Стюарт, и этот день должен сделаться праздником для столицы Англии. Ради того вам поручается огласка предстоящего события, и до наступления знаменательного дня вы будете воодушевлять народ к громким манифестациям.

– Слушаю-с, милорд!

– Хорошо, значит, мы столковались! – воскликнул Валингэм. – Принимайтесь же за дело.

И Пельдрам принялся.

Конечно, редко бывало, чтобы шайке сыщиков давалось поручение подобного свойства. Пожалуй, нечто похожее происходило во время римских императоров в эпоху упадка Рима; по крайней мере, история не приводит нам иного случая в этом роде.

Подчиненные Валингэма, под руководством Пельдрама, сновали по всему городу, появлялись везде. В семейных домах, в трактирах, а также на улицах возвещали они о новом празднике, и жители Лондона, радостно настроенные и без того близостью рождественских праздников, жадно бросились на приманку.

Странный подарок к Рождеству готовила Елизавета своим подданным.

День публичного объявления приговора наконец наступил. Предстоящая казнь шотландской королевы была обнародована посредством плакатов, вывешенных на улицах, и словесных объявлений через глашатаев. Кроме этого, круглые сутки трезвонили все лондонские колокола. Жители города день и ночь бродили по улицам. То там, то здесь гремело громкое ликованье. Потешные огни взвивались к ночному небу. Весь Лондон словно сошел с ума.

Когда рассеялся угар, одурманивший английскую столицу и нашедший некоторый отклик в стране, то были собраны донесения лиц, поставленных наблюдать за народом, и Елизавете отправили бумагу, в которой излагалось ясно выраженное желание народа.

Однако вместе с тем Бельевр написал королеве, увещевая ее не уступать принуждению и твердо держаться данного слова.

Елизавета ответила ему, что даст еще двенадцатидневную отсрочку. Бельевр тотчас отправил с этим ответом виконта Жанлиса к Генриху III, чтобы ускорить присылку новых инструкций, а затем, по прошествии праздников, явился сам к Елизавете, которая, покинув Лондон, жила в замке Гринвиче, где она также проводила Рождество.

Бельевр удостоился приема, но Елизавета встретила его неблагосклонно.

– Милостивый государь, – сказала она, – вы приближаетесь ко мне, хотя я вовсе не желаю больше вмешиваться лично в это злополучное дело; поступок, на который вы осмелились, перешел границы смелости и заслуживает уже иного названия.

Однако Елизавета ошиблась, рассчитывая запугать этого человека.

– Ваше величество, – сказал он, – вы должны быть благодарны каждому, кто осмелится поступить таким образом, чтобы не допустить вас запятнать свой сан и имя, характер и личность.

– Как вы смеете говорить это? – гневно воскликнула Елизавета. – Я одна знаю, что подобает мне делать и что предписывает мне долг по отношению к себе самой! Но прежде всего позвольте спросить: говорите ли вы от имени вашего государя?

– Да, ваше величество!

– Удалитесь! – воскликнула королева, обращаясь к своей свите, а затем, оставшись с посланником наедине, холодно спросила: – Значит, до вас уже дошли инструкции короля?

– Не те, которые вы подразумеваете, ваше величество! Инструкции, которым я следую, получены мною уже давно и на случай крайности.

– Тогда говорите, что вам нужно сказать мне, но тщательно взвешивайте свои слова и не забывайте, что вы стоите пред королевой, которая обязана отчетом в своих действиях только Господу Богу.

– Богу и человечеству! – возразил Бельевр. – Кроме того, вы ответственны также пред международным правом, если дело дойдет до угроз моей личности; главным правилом каждого повелителя должно быть вообще старание по возможности избегать кровопролития; кровь вопиет о крови, и этот призыв никогда не остается без последствий.

– Как, вы угрожаете?

– Я уполномочен на это, ваше величество.

– Письменным документом?

– Вот он!

Бельевр подал Елизавете бумаги; королева была озадачена.

– Мой брат, французский король, берет на себя слишком много! – сказала наконец она.

– Не мне судить о том, ваше величество, – возразил Бельевр, – но выслушайте еще одно: вы воображаете, что вам грозят наемные убийцы, подосланные королевой Марией Стюарт; вы ошибаетесь, потому что если бы она захотела посягнуть на вашу особу таким образом, то ей было бы легко найти человека, который мог бы появиться пред вами под тем же видом, как и я. Откажитесь от веры в этот призрак и тогда вы посмотрите на дело иными глазами.

Елизавета побледнела; она поднялась с места; ей было трудно скрыть свой страх и принять внушительную осанку.

– Я отправлю своего посланника к королю Генриху! – с усилием произнесла она. – Вы отпущены и можете возвратиться во Францию.

Бельевр покинул Гринвич, Лондон и Англию. Елизавета написала Генриху пространное письмо, полное обвинений, упреков и угроз.

Всякие попытки посредничества, равно как и протесты, оказались напрасными. В своем благородном негодовании Бельевр вдобавок совершил еще большой промах, который принес весьма прискорбные плоды.

Вскоре после него отбыл и шотландец Грэй, после чего Мария могла уже считаться погибшей. Все клонилось к тому, чтобы ускорить ее окончательную гибель и привести к концу ужасную драму, в которой ей было суждено играть главную роль.

Глава девятнадцатая

Пропавший жених

Суррей достиг одной из намеченных им целей, а это помогло ему приблизиться и к другой. Теперь как будто ничто не препятствовало больше его женитьбе на Джейн Сейтон.

Замок Сейтон стоял среди пустынной, дикой местности в горах; была зима, и погода приняла крайне суровый характер. Бурный ветер то и дело поднимал снежную метель, а жестокая стужа удерживала людей в их жилищах.

Между тем зимнее ненастье не пугало Суррея, который спешил верхом в замок Сейтон. Разгоревшийся снова сердечный пыл делал его менее чувствительным к холоду, мешал ему замечать жестокую бурю с снежной вьюгой; его манила вперед сладкая надежда: он рассчитывал в скором времени достичь цели своих желаний.

Обитатели замка не ожидали возвращения Суррея в такой короткий срок. Поэтому при виде приближающегося гостя они были удивлены, а Георг даже мрачно нахмурился. Тем не менее он радушно приветствовал графа и первым долгом распорядился, чтобы домашние позаботились о его удобствах.

Несмотря на железную волю, Суррею понадобилось несколько часов, чтобы восстановить свои силы, и лишь после надлежащего отдыха он появился в гостиной замка, где его ожидали трое людей с самыми разнородными чувствами.

Взаимные приветствия опять возобновились.

– Ваше скорое возвращение, – начал Георг, – избавляет меня от необходимости задать вам один вопрос.

– В том-то и дело! – с улыбкой сказал гость. – Между тем было бы лучше, если бы вы задали мне его.

– Вот как? – произнес Сейтон. – Значит, у вас были известные намерения?

– Разумеется, были, и вы можете быть уверены, что я их не забыл!

– Следовательно, вы сделали попытку, граф?

– Да, и она увенчалась успехом.

– Ах! – вырвалось у Георга, тогда как сестры посмотрели на Суррея широко раскрытыми глазами.

– Я так и знала! – шепотом промолвила Мария. – Да, графу Суррею доступно очень многое.

Гость поклонился и взглянул украдкой на Джейн. Та покраснела и потупила голову.

– Вы, должно быть, искусны в колдовстве, – воскликнул Георг, – или же произошло чудо.

– Да, нечто подобное, – ответил граф. – Добром, конечно, мне не удалось бы заставить короля Иакова изменить его намерения. Вообще он – человек бесчувственный, прямо бессердечный!

– Я давно знал это! – тихо произнес Сейтон. – Значит, вы прибегли к силе?

– Я угрожал обнаженным мечом, и… ну, ведь вы знаете малодушие короля!

– Значит, вы провинились в оскорблении величества, граф?

– Несомненно, и даже потребовал удостоверения в том.

Трое слушателей графа посмотрели на него во все глаза. Между тем он вытащил бумагу, написанную королем Иаковом, и подал ее Георгу Сейтону. Тот взял документ и прочел, после чего передал его Марии, а та по прочтении отдала бумагу Джейн.

Пока сестры читали, Георг мрачно смотрел в землю. Мария тяжело вздыхала, а Джейн бросило в дрожь, и она вручила документ с потупленным взором обратно его владельцу.

– И после такого происшествия вы рискуете еще оставаться в пределах Шотландии и даже путешествовать? – спросил Георг.

– Совершенно один, да! – улыбаясь подтвердил Суррей. – И, как вы видите, без малейшей опасности.

– Вы не знаете короля Иакова.

– Я знаю его и в дополнение составленной им бумаги упомяну еще о том, что его посланник к Елизавете, должно быть, теперь уже находится в дороге.

– Хорошо, если бы так! Но каковы, однако, ваши дальнейшие намерения?

– Я отправлюсь в качестве посланника короля Иакова во Францию и в Испанию.

– Вот это – дело; и, я полагаю, вы уедете скоро?

– Как только привезу свои полномочия из замка Голируд.

– Значит, вы собираетесь вернуться в Эдинбург?

– Через несколько дней, да.

– На вашем месте я не стал бы делать это.

– Я должен согласно условию. Кроме того, мне надо убедиться, точно ли посланник короля Иакова отбыл в Лондон. Между тем и здесь, как известно вам, моим любезным хозяевам, мне предстоит устроить одно дело.

Сестры и брат примолкли.

– Леди Джейн, – с новой улыбкой начал Суррей, – я сдержал свое слово.

– Да, граф! – прошептала девушка.

– Ну а вы, леди, сдержите свое?

– Я еще раньше просила вас обратиться к моему брату; он – глава семьи, граф.

– А вы что скажете, лэрд Георг? – спросил Суррей. – Ведь вы также давали мне слово!

Георг мрачно и молча смотрел в пространство.

– Да, я дал вам слово, – с расстановкой произнес он, немного помолчав, – а для меня мое слово священно.

– Благодарю вас обоих! – с живостью сказал Суррей. – Но вы знаете, что времени у меня в обрез, и потому свадьба должна быть тихая и на скорую руку.

– Согласен с вами, – ответил Сейтон, – но, в свою очередь, попрошу вас обратиться с этим к сестрам.

– А вы что скажете, Джейн? – спросил Суррей, взяв руку молодой девушки.

– Роберт, – ответила она, – у меня нет более собственной воли. Время принадлежит вам и вашей цели, потому что, как вам известно, мое решение было принято лишь с тем, чтобы содействовать ей.

По лицу Суррея скользнуло страдальческое выражение, но он вскоре преодолел себя и сказал:

– В таком случае можно ли в пятидневный срок справиться со всеми необходимыми приготовлениями?

– Да, – ответил Георг, так как обе сестры молчали, – в воскресенье может состояться ваша свадьба.

Суррей по очереди пожал руки брату и обеим сестрам Сейтон; после заявления Георга наступила продолжительная пауза.

Однако вслед затем переговоры возобновились опять. Дело в том, что хотя свадьба затевалась тихая, но это значило только, что на нее не будут приглашены гости издалека. К людям своего клана это не относилось; их было необходимо пригласить и угощать на свадебном пиру; в подобных случаях это было их правом, и посягнуть на него значило подстрекать их к неповиновению и упорству.

Жених не принимал участия в этих переговорах между домашними, а лишь извинялся, что причинил столько хлопот; но делать было нечего.

На другой день из замка потянулись люди и подводы за съестными припасами; снаряжались гонцы, чтобы оповестить людей клана, и вскоре замок Сейтон принял иной вид, оживился и повеселел. Действительно его комнаты мало-помалу наполнились гостями, которые только и знали, что угощались с утра до вечера или поднимали шумные споры, когда виски ударяло им в голову. Между тем подвозили все новые запасы съестного, чтобы доставлять дальнейшую работу желудкам приглашенных, и те приятно проводили время, насколько позволяли обстоятельства и суровая погода.

Таким образом настал знаменательный день, и священник уже совершил поутру богослужение, на котором присутствовали все гости, прибывшие в замок. Тут же состоялась выкличка четы, вступающей в брак.

После полудня должно было состояться само бракосочетание, и ввиду близости важного момента Суррей, а также и его невеста чувствовали себя в торжественном настроении. Суррей пожелал еще переговорить с Джейн наедине, прежде чем предстать с нею пред алтарем, и молодая девушка согласилась исполнить его желание.

Однако не успел он еще приступить к своим откровенным признаниям, которые лежали у него на душе, как Мария подала Суррею записку, сильно озадачившую его. Он дважды пробежал ее глазами, и удивленная Джейн тотчас заметила в нем тревогу, вызванную этим посланием.

– Что с вами, Роберт? – спросила невеста. – Кажется, вы получили неприятные известия?

– Я сам еще не знаю точно, дорогая Джейн, – ответил он. – Мне пишут только, что податель записки должен сделать мне важные и безотлагательные сообщения.

– Важные и безотлагательные? – переспросила девушка. – Тогда сначала переговорите с ним, Роберт.

– А вы разрешаете это?

– Что за вопрос, Роберт! Кто может знать, как много зависит от того, что вы повидаете присланного гонца?

– Ваша правда, тем более что писавший эти строки может сообщить только важное.

– Так ступайте, Роберт!

– Кто принес эту записку, Мария? – спросил Суррей старшую Сейтон.

– Этот человек ждет во дворе!

– Тогда прошу извинения! – сказал граф, поклонился и поспешно вышел.

В коридоре он столкнулся с незнакомым человеком, который заговорил с ним и сообщил, что ему поручено проводить его к тому, кто желает переговорить с ним.

– Кто послал вас? – спросил граф.

– Сэр Брай и сэр Джонстон, – ответил тот.

– А где они находятся?

– В Эдинбурге, – последовал ответ. – Но со мною прибыл некто, кому необходимо с вами переговорить по их поручению.

– Где же я найду его?

– За воротами замка.

Суррей немного подумал.

– Пойдемте! – сказал он наконец, – и они вдвоем покинули замок.

Кое-кто из прислуги замка был свидетелем их поспешного ухода, а также слышал происходивший между ними разговор.

Так как стояли короткие зимние дни, то и при ясной погоде около трех часов пополудни начинало уже темнеть, а в тот день при непрекращавшейся снежной метели стемнело еще раньше. В этом вечернем сумраке исчезли Суррей и его провожатый при выходе из замка. Между тем обитатели замка, гости и наконец священник постепенно собрались в церкви замка. Недоставало только обрученной четы, а также брата и сестры невесты.

Вернемся между тем на один момент обратно в Эдинбург.

Едва только Грэй успел покинуть Голируд, как король Иаков стал тотчас собираться в отъезд из этого замка и столицы своего королевства. Однако еще до своего отбытия он потребовал к себе егеря из своих отдаленных поместий и долго беседовал с ним, после чего тот поселился в Эдинбурге.

Это не могло никому броситься в глаза, потому что такой страстный охотник, как король Иаков, естественно, должен был заботиться об усовершенствовании охотничьих снастей или делать новые изобретения в этой области. Для обсуждения подобных вопросов с знающими людьми он часто требовал к себе опытных егерей, которые после того наблюдали за изготовлением охотничьих принадлежностей для короля в столице. Нечто подобное могло произойти и в данном случае.

Приезжий егерь, получивший поручение этого рода, нанял себе квартиру в Эдинбурге, тогда как Иаков с небольшою свитой, несмотря на скверную погоду, отправился на север Шотландии.

Случай или предвзятое намерение часто приводили оставшегося в Эдинбурге егеря к той местности, где была квартира Суррея, занятая до сих пор его спутниками. И вот однажды он столкнулся здесь с Джонстоном. Последний опешил при виде его. Незнакомец также невольно смутился при этой встрече, и они оба машинально остановились друг против друга. Не было сомнения, что они узнали друг друга. Однако такое открытие, по-видимому, не доставило удовольствия ни той, ни другой стороне, потому что изумление, читавшееся на их лицах, было не из приятных, и каждый, очевидно, колебался вступать в разговор с старинным знакомым. Королевский егерь первый решился на этот шаг, пожалуй, из-за того, что чувствовал себя в полной безопасности.

– Здравствуйте, сэр! – сказал он. – Вот уж не думал не гадал когда-нибудь встретиться с вами, а тем более здесь, в столице Шотландии!

– Это – вы?! – воскликнул Джонстон, опешив более прежнего. – Однако вы носите теперь военную форму, да еще королевскую; это – вовсе не то платье, каким довольствовался некогда Джеймс Стренглей, и потому вам позволительно теперь взирать свысока на старого друга.

– Ну, расстались-то мы как раз не по-дружески, – возразил Джеймс. – Но все-таки с какой стати быть нам на «вы»? Я могу с таким же удобством спросить: «Как поживаешь, друг Джонстон?»

– Благодарствую! – ответил тот. – Не могу жаловаться. Однако ты, во всяком случае, составил себе более удачную карьеру?

– Ба, это что-нибудь да значит, друг Джонстон! Человека, терпевшего гонения от Босуэла, король Иаков, конечно, мог возвысить.

– Но в данном случае Босуэл, пожалуй, был прав?

– Это как смотреть на вещи, старина. Скажи, однако, ты сделался папистом?

– Вовсе нет; но я перестал воровать чужую дичь.

– О, я также давным-давно бросил это ремесло! Значит, мы оба стали порядочными людьми.

– Как будто и так.

– По-моему, ничто не мешает нам теперь достойно отпраздновать нашу встречу.

– Гм!.. – пробормотал Джонстон.

Однако вновь произведенный королевский ловчий приставал к нему до тех пор, пока тот не согласился позавтракать вместе с ним.

Старые приятели отправились с этою целью в харчевню, где заказанный ими завтрак продлился не только до обеда, но даже до ужина.

Когда, после возобновления прежней дружбы, они поднялись наконец, чтобы отправиться по домам, голова Джонстона сильно отяжелела. Джеймс Стренглей выведал от него все, что желал знать, а вдобавок получил еще несколько строк, написанных его рукою, чего, собственно, и добивался главным образом.

Джонстон, пошатываясь, поплелся восвояси и на другой день не помнил хорошенько, что с ним происходило. Стренглею также понадобилось некоторое время, чтобы очухаться после дружеской попойки, однако это удалось ему скорее и лучше, чем Джонстону. На следующее же утро, в сопровождении другого человека, он ранехонько покинул верхом Эдинбург и направился к замку Сейтон.

Не надо большой проницательности, чтобы догадаться, что именно эти двое бродяг выманили Суррея из замка. При доброй воле, пожалуй, можно смекнуть и то, что это выманивание и последовавшее за ним исчезновение графа Суррея произошли по наущению короля Иакова.

Таким образом, один из главных героев нашего романа, один из главных персонажей описываемой нами драмы, исчез бесследно как раз пред своим бракосочетанием с Иоганной Сейтон.

Однако, чтобы быть справедливым относительно короля Иакова, нужно прибавить, что и другим лицам могла быть выгодна гибель этого ревностного приверженца шотландской королевы.

Даже и на Георга Сейтона падает некоторое подозрение, что он принимал участие в этом деле, облеченном такою таинственностью. Если припомнить предшествующие события, то подобная догадка вовсе не покажется бессмыслицей, так как Георг Сейтон постоянно смотрел на Суррея как на человека, который нанес ему смертельное оскорбление в лице его сестры. Между тем, по историческим данным, до сих пор еще невозможно установить что-либо верное насчет этого случая.

Как мы уже упоминали, все жители замка Сейтон вместе с прибывшими гостями собрались в церкви, и ввиду того, что жених с невестой мешкали слишком долго, Георг пошел сам поторопить их.

Тут сестры сообщили ему о том, что Суррей удалился и по какому именно поводу.

Георг не обнаружил при этом особенного удивления, однако послал людей на поиски жениха. Его искали повсюду, около замка и в окрестностях, искали тщательно и настойчиво, однако и Суррей, и присланный к нему гонец словно канули в воду.

Вскоре весть об исчезновении графа проникла и в церковь; она постепенно опустела, и вместо свадебного пира приглашенные приступили к подобию погребальной тризны.

Джейн была неутешна, однако и ее жестокое горе не вернуло графа. Гостям оставалось только покинуть замок, погруженный в печаль.

Конец Суррея был облечен непроницаемой тайной. Правда, объяснения Брая и Джонстона наводили на некоторые догадки, но не могли установить ничего достоверного. Оба они деятельно разыскивали своего друга по всем местам и наконец пропали без вести сами, причем никто не мог сказать, куда они девались.

Итак, от Суррея уже нельзя было ожидать никакой помощи Марии Стюарт.

Глава двадцатая

Морди

Шотландец Грэй предал Марию Стюарт; француз Бельевр ничего не добился, а деятельности Суррея был положен предел, безразлично, чьею рукою.

Между тем беспорядкам, вызванным из-за шотландской королевы, было еще не суждено улечься.

Во время народных манифестаций в Лондоне Пельдрамом был арестован какой-то подозрительный субъект. Этого человека звали Морди, и на допросе он указал на некоего Стаффорда, как на своего спутника, однако отрицал всякую вину как со своей, так и с его стороны.

Стаффорд был сыном статс-дамы королевы Елизаветы и братом английского посланника в Париже, следовательно, особой, на которую не так-то легко было посягнуть.

Между тем Пельдрам счел нужным обратить внимание своего патрона Валингэма на связь Стаффорда с Морди, и тот поручил ему наблюдать за молодым Стаффордом.

История этого случая, этого предпоследнего заговора в пользу Марии Стюарт, несколько темна, а так как в него замешан Валингэм, то он должен поневоле казаться подстроенным им самим. Однако читатель может вывести собственные заключения из следующих фактов.

В один осенний день 1586 года английский посланник в Париже, лорд Стаффорд, в сильнейшей тревоге шагал по своему кабинету. Он останавливался лишь для того, чтобы позвонить лакею и обратиться к нему с вопросом, не получен ли ответ.

– Нет, милорд! – неизменно отвечал слуга и удалялся по знаку своего господина.

Однако наконец он пришел без зова и доложил посланнику о приходе постороннего лица.

– Это – он? – с живостью спросил посланник.

– Нет, милорд, – возразил лакей, – это – сам начальник полиции.

Лорд поспешно вышел, чтобы принять главного в те времена полицейского чиновника в Париже и ввести его в свой кабинет; лакей удалился.

– Премного обязан вам, – сказал Стаффорд начальнику полиции, когда они остались вдвоем, – что вы потрудились сами. Однако какие вести предстоит мне услышать от вас?

– Милорд, – ответил француз, – я считаю за счастье, что могу успокоить вас: дело идет вовсе не о нападении с целью грабежа, но о похищении девушки.

– Слава богу!.. Но каким образом можно уладить это?

– Его величество приказал немедленно выслать виновных из Франции.

– Пусть так и будет.

– Сколько понадобится времени на их дорожные сборы?

– Один… нет, постойте… три часа!

– Хорошо, через три часа оба молодых человека будут доставлены сюда. Вам предоставляется дать им обоим провожатых из служащих при посольстве!

– Это мне тем приятнее.

Начальник парижской охранной полиции встал и удалился, сопровождаемый новыми изъявлениями живейшей благодарности со стороны посланника. Как только посетитель вышел из комнаты, лорд Стаффорд велел позвать своего секретаря.

– Вы уплатили долг моего брата и мистера Морди? – спросил он.

– Да, милорд!

– Составьте тотчас письменное требование, – продолжал посланник, – по которому эти двое господ должны быть арестованы за долги по прибытии в Англию и препровождены в лондонскую долговую тюрьму.

Секретарь поклонился.

– Распорядитесь еще, чтобы курьер держался наготове.

– Все будет исполнено!

Секретарь удалился по знаку своего патрона, который также сел к письменному столу и принялся писать письмо своей матери.

Когда оно было окончено, то на его зов явился секретарь с написанным требованием, а вскоре и готовый к отъезду курьер.

Последнего снабдили деловыми бумагами, разнородными словесными распоряжениями и приказали ему как можно скорее исполнить полученные поручения. Вслед затем он покинул дом посольства.

Посланник дал теперь приказ, чтобы еще четверо из его слуг собрались ехать в Англию. Было велено оседлать шесть лошадей.

Эти приготовления были окончены, когда парижская полиция доставила в дом посольства двоих молодых людей, которые были введены к посланнику поодиночке.

Один из них был младший брат лорда Стаффорда, другой – его приятель, Морди, также состоявший секретарем при посланнике.

Лорд Стаффорд жестоко разбранил того и другого за их непристойную выходку и сказал им, что они должны ехать в Англию, где относительно их последуют новые распоряжения. Виновные не смели возражать и немедленно отбыли разными путями в Лондон, каждый в сопровождении двоих слуг.

Так как путешествие совершалось на курьерских лошадях, то путники скоро достигли гаваней Па-де-Кале и отплыли в Англию, где обнаружилось, какого рода меры были приняты против обоих так поспешно высланных жуиров.

Эти меры были для них совершенной неожиданностью, и единственным утешением виновным послужила надежда, что они снова свидятся между собой в лондонской долговой тюрьме.

Молодой Стаффорд тотчас написал оттуда матери, и хотя старший брат упрашивал ее подольше продержать взаперти юного повесу, однако материнское сердце не выдержало: леди Стаффорд уплатила долги младшего сына, и вследствие этого он был выпущен на свободу.

Его друг Морди, напротив, оставался в тюрьме до тех пор, пока Стаффорд не освободил его в день обнародования смертного приговора Марии Стюарт; оба они вздумали потешаться в этот день, подстрекая народные массы к различным крайностям.

Как это часто бывает, подчиненные Пельдрама приняли этих молодых шалопаев за опасных бунтовщиков, что вызвало их преследование и арест Морди. Последний был принужден в конце концов откровенно рассказать о своих обстоятельствах, и так как ни он, ни Стаффорд, собственно, не совершили никакого преступления, то Морди снова посадили в долговую тюрьму, тогда как судебное преследование против Стаффорда было прекращено.

Но хотя мать и выкупила последнего из долгов, однако она не собиралась сделать для него еще что-нибудь, и молодой Стаффорд оказался лишенным всяких средств. Рассерженный на мать и брата, он очень скоро перенес этот гнев на других лиц, и когда посещал в тюрьме своего друга, то они жестоко бранили вдвоем всех тех, кто, по их мнению, вредил им или преследовал их.

Это привело обоих ветреников к тому, что они принялись строить планы насчет того, как бы им разжиться деньгами. И вот приятели уговорились между собой обратиться к французскому посланнику с предложением такого рода: они брались умертвить королеву Елизавету, если каждому из них заплатят по сто двадцать луидоров. Так, по крайней мере, весьма наивно повествуют летописцы того времени. Но если вспомнить, что Пельдрам уже вел переговоры с Морди и Стаффордом, а Валингэм давал Пельдраму указания насчет их обоих, то дело примет совсем иной оборот. Во всяком случае, выговоренная плата за преступление была весьма ничтожна.

Заговор между двумя искателями приключений был вполне обдуман; но Бельевр покинул Англию, и потому молодой Стаффорд обратился к Шатонефу. Старое родовое имя открыло испорченному юноше доступ к посланнику и как раз в такое время, когда француз был сильно занят, а именно диктовал письмо своему секретарю, Кордалю.

На вопрос, чего он желает, Стаффорд объявил, что некто, содержащийся в долговой тюрьме, может сообщить посланнику важные сведения, касающиеся Марии Стюарт.

Как раз в то время Шатонеф особенно хлопотал в интересах шотландской королевы; в сообщении, предложенном ему каким-то арестантом, он не видел решительно ничего таинственного и потому велел своему другому секретарю, Дестраппу, отправиться вместе с Стаффордом к означенному лицу и переговорить с ним.

Стаффорд и Дестрапп отправились в Ньюгет, где в то время содержались и несостоятельные должники. Здесь Морди открыл посетителю без утайки свой план и свои намерения. Однако Дестрапп назвал его сумасбродом и в сильнейшем гневе покинул тюрьму, а также обоих достойных приятелей. Шатонеф, со своей стороны, дал знать Стаффорду, чтобы тот не смел больше показываться в доме посольства, если не хочет, чтобы на него донесли.

Однако Стаффорд предупредил возможность подобного доноса, сделав сам на посланника донос о том, что он будто бы старался склонить его и Морди к убийству королевы Елизаветы.

Несмотря на нелепость подобного обвинения, было наряжено следствие. Дестраппа арестовали, бумаги Шатонефа опечатали, а Елизавета написала угрожающие и строгие письма Генриху Третьему.

Конечно, в конце концов дело свелось к тому, что французский посланник знал о преступном замысле сумасшедшего человека, тем не менее все гавани в королевстве были заперты и было наряжено следствие, результат которого остался неизвестным. В продолжение многих недель всякое сообщение Англии с материком было прервано, и это, пожалуй, также входило в планы Валингэма.

После глупой истории Морди и Стаффорда, главные виновники которой, впрочем, бесследно исчезли, казалось, не было больше никакого основания щадить Марию Стюарт; тем не менее Елизавета все еще не решалась дать приказ об исполнении над нею смертного приговора.

В первый раз во всю ее жизнь у королевы обнаружились признаки уныния и меланхолии. Елизавета прекратила все свои обычные увеселения, в особенности охоту. Она искала уединения и по временам впадала в мрачное раздумье. Порою она вела прямо безумные и страшные речи; однако, несмотря на ее болезненное состояние, настойчивый Валингэм не давал ей покоя. Он всегда умел добраться до нее и, требуя вновь смерти Марии Стюарт, жестоко мучил королеву Елизавету.

В своем волнении она то и дело возвращалась к прежней мысли – тайно избавиться от Марии. Однако проницательный Валингэм обнаруживал в этом деле возмутительную недогадливость; он решительно не мог сообразить, на что намекала королева, хотя она достаточно ясно высказывала свои желания. Наконец Елизавета поняла, что ей надо обратиться к кому-нибудь другому.

Однако, прежде чем ей удалось облечь в слова свою мысль, которую могло подсказать ей только ее отчаянное настроение, и обратиться с этими словами к кому-нибудь другому, случаю было суждено прервать ход этих событий. Новый заговор в пользу Марии, о котором она решительно не подозревала, разразился, как гром, с такой внезапностью, что не она одна, но и все, которым грозила опасность, были жестоко напуганы, а Мария была почти оглушена, Елизавета же едва избегла смерти от руки наемного убийцы.

Глава двадцать первая

Хорошие советы

У могущественной королевы Англии Елизаветы был один из самых дурных ее дней. Советники ее короны, возвращаясь в зал из ее комнаты после ежедневного доклада, всей фигурой и выражением лица свидетельствовали о состоянии настроения в королевских апартаментах.

У королевы остался один только Валингэм. С некоторого времени Елизавета стала предпринимать над ним совершенно своеобразные экзерциции, однако он выказывал себя при этом таким же несообразительным, как глупейший новобранец из крестьян при наставлениях унтера. Правда, намеки и заигрывания Елизаветы не превосходили ясностью цветистой речи какого-либо унтера, но Валингэм, этот всегда столь тонкий государственный человек и прирожденный полицейский, должен был бы стыдиться, что в этом деле проявил так мало сообразительности. Однако, так как казалось, что он и не хочет щегольнуть в данном деле сообразительностью, то Елизавета еще более сердилась на этого человека, который обыкновенно бывал покладистым и услужливым, а теперь стал упрямым, словно заезженная лошадь.

А между тем все мысли Елизаветы были направлены на нечто крайне существенное для нее, а именно на то, как бы тайно, не приводя в исполнение смертного приговора, избавиться от Марии Шотландской.

После утренних разговоров с Валингэмом душевная болезнь Елизаветы зачастую возрастала до настоящих пароксизмов, когда представляло громаднейшую трудность иметь с ней какое-либо дело. Но, когда у королевы бывали такие минуты, наготове держали козлов отпущения, способных принять на себя первые потоки ее гнева, и с этой целью Берлей очень часто пользовался графом Лестером.

Отношения обоих лордов друг к другу ни на волос не улучшились с тех пор, когда Лестер убедился, что лорд-казначей содействовал его падению. Но в то же самое время политическое ничтожество Лестера получило еще более блеска и яркости, да и сам он приближался к тому переходному времени, когда красивый мужчина превращается в устарелого фата.

Лестер глубоко ненавидел Берлея и не доверял ему, Берлей же просто презирал Лестера. Несмотря на это, он пользовался Лестером каждый раз, когда это нужно было по его расчетам, и, несмотря на все недоверие, Лестер каждый раз попадался на удочку Берлея, когда тот делал вид, будто верил, что фаворит Елизаветы имеет хоть какое-либо влияние на королеву.

Когда по окончании аудиенции лорды вышли из покоев королевы, лорд-казначей дал понять Лейстеру, что хочет переговорить с ним. Лестер принял это сообщение с выражением холодной вежливости, и оба лорда подошли к окну, чтобы переговорить.

– Милорд, – начал Берлей, – я принужден сделать вам нескромный вопрос и даже, быть может, упрекнуть вас кое в чем…

– А именно? – с удивлением спросил Лестер.

Он был поражен особенным тоном, которым начал разговор Берлей.

– Мне кажется, – быстро проговорил последний, – что вы пренебрегаете нашей всемилостивейшей государыней!

– Милорд! – раздраженно вскрикнул Лестер.

– Простите, но в противном случае как же это возможно, что ее величество изволит так долго пребывать в столь дурном настроении, если за ней ухаживают с должным вниманием и заботливостью?

– Да разве же вы не видели и не слыхали, – с раздражением воскликнул Лестер, – как она обошлась со мной сегодня? И разве в последнее время не постоянно бывает так?

– Преданный слуга коронованной особы должен уметь все перенести. Благоволением царственных особ нельзя пользоваться без известных жертв; это – столь же лестное, сколь и полное ответственности положение! Ведь почти преступление, что вы выказываете неудовольствие там, где должны проявить двойную заботливость и внимание!

– Но послушайте, милорд Берлей…

– Дайте мне договорить до конца, милорд! Мы беседуем с вами наедине, и слова, которые говорятся в интересах нашей государыни, нашей высокой подруги, не должны и не могут оскорбить вас. Но ваше неудовольствие превращается в государственное преступление, раз благодаря ему у королевы продолжается дурное настроение духа!

Доказательства Берлея сыпались с присущей ему логической меткостью, и Лестер чуть не задыхался от злости, так как не мог придумать никаких основательных возражений на пересыпанную лестью речь своего врага.

– От удивления я и слово сказать не могу, – произнес он наконец, – мне казалось, что я навсегда потерял благоволение и милость ее величества…

– Ничего подобного! – возразил Берлей. – Но давайте сначала посмотрим, куда нас ведет то состояние духа, в которое погружена ее величество. Никогда до такой степени не сказывалась необходимость в ее влиянии на ход политики, как в данный момент, а мы, несмотря на это, никак не можем побудить ее к какому-либо решению!

– Я тоже вижу это.

– Наши внешние враги строят целые комбинации на этом состоянии духа монархини, и их расчеты заходят очень далеко. Если королева не воспрянет духом, если ее страдания прогрессивно возрастут, то они сыграют с нами очень неприятную штуку. Таким образом душевные страдания королевы могут повести к очень плачевным результатам.

– Да… да, к сожалению… к сожалению… Но как, спрашивается, прогнать это настроение?

– А вот послушайте, что я думаю относительно этого. Итак, наши враги видят в затишье нашей придворной жизни в настоящий момент малодушие, нерешительность, раскаяние в тех шагах, которые были сочтены разумными с точки зрения нашей политики; поэтому они с большей смелостью подняли голову и осмеливаются даже угрожать. Это требует от нас контрдемонстрации, блеска, пышности двора, веселья, быть может, даже больших охот, которые в прежнее время составляли любимое развлечение королевы!

– Вы совершенно правы, милорд. Но я все-таки повторяю свой последний вопрос: как прогнать это настроение?

– Мне казалось, что вы могли бы сделать это следующим образом: вы должны указать королеве на несовместимость подобного состояния духа с королевским саном, сослаться на последствия его как для духа, так и для тела; указать на возможность потери красоты лица благодаря тоске и горю, на потерю популярности, на исторические последствия наконец!

– Это – очень тяжелая задача!

– Я знаю это. Но только вы одни и были бы способны разрешить ее!

– Слишком лестно, милорд!

– В то же время вы получите солидную поддержку. Мы сумеем довести до сведения монархини желания двора и народа и сообщить о недовольстве, которое вызывает этот вынужденный траур, и опасения, как бы он не превратился в действительно необходимый…

– Такие намеки я не хотел бы делать.

– Да вам и не нужно делать их. В конце концов я вскользь упомяну об иностранной политике, и королева, осажденная таким образом со всех сторон, неизбежно придет в другое состояние духа.

– И при всем том непременно я должен быть тем, кто станет таскать для вас каштаны из огня?

– Каждый делает то, что в его силах! – холодно ответил лорд-казначей. – Ведь вы знаете, что для достижения моих целей – то есть целей, связанных с государственными интересами, – я охотно довольствуюсь собственными силами и, во всяком случае, не стал бы искать союза именно с вами, если бы мог как-нибудь обойтись без этого.

– Это по крайней мере высказано с достаточной ясностью и определенностью, – ответил Лестер, почувствовавший себя и обиженным и польщенным, – в этом я готов поверить вам на слово!

– Вы видите из этого, что я отдаюсь в вашу власть, отдаю должное вашим заслугам и признаю ваши выдающиеся качества, как это делает наша высокая повелительница. И если я лично иногда держусь иного мнения, то в результате все-таки подчиняюсь взгляду ее величества на вещи. Так попытаемся же каждый с своей стороны исполнить свою обязанность, как того требует наша служба ее величеству!

– Вы правы, – вздыхая согласился Лестер. – Значит, я должен покориться печальной необходимости… Мне следует сейчас же отправиться к ее величеству?

– Чем скорее, тем лучше, милорд. Но подождите сначала Валингэма; он сообщит вам, каково теперь настроение ее величества. Честь имею кланяться!

Оба лорда глубоко склонились друг пред другом с обязательной улыбкой на устах. И эта улыбка не была так лжива, как всегда, потому что на этот раз они не чувствовали обычной жажды свернуть друг другу шею.

Лестер остался в зале, чтобы обождать Валингэма, а Берлей прошел в приемную комнату, где встретил даму, с которой очень почтительно раскланялся.

– Леди Анна, – сказал он ей, – мне нужно поговорить с вами, если вы разрешите.

– Пожалуйста, милорд, я к вашим услугам! – ответила дама и последовала за министром в соседнюю комнату.

Леди Анна Брауфорд была в то время обер-гофмейстериной королевы; она была так глубоко предана ей, что с радостью позволила бы растоптать себя, если бы это понадобилось для блага Елизаветы. В общем, она была очень гордой и ограниченной, но добродушной женщиной и представляла собою характер, как нельзя более приспособленный для того, что наметил себе в данном случае Берлей.

– Вы, миледи, вероятно, опять и глаз не сомкнули ночью? – спросил лорд леди Анну.

– К сожалению, нет; дежурная камер-фрейлина доложила мне, что ночью королева была беспокойнее, чем когда-либо прежде.

– Это просто – несчастье!

– Страшное несчастье, милорд!

– Нам нужно как-нибудь помочь этому делу!

– Кто тут может помочь, милорд!

– Вы, леди!

– Что?.. Я?.. Мне очень интересно поскорее узнать, каким образом я могла бы помочь тут!

– Ее величество не любит, когда ей в известных отношениях говорят правду, но в данном случае необходимо кому-либо взяться за это, даже если бы за то грозила немилость или неприятность от королевы. Но для этого не всякий годится, да и не у всякого найдется столько преданности и готовности к самопожертвованию, как у вас, леди…

– Если бы этого одного было достаточно…

– Вы должны открыть государыне глаза на то, как изменилась она в последнее короткое время, на то, как она изменится еще более и какой неизгладимый след оставит на ее лице болезнь, если она не справится с ней.

– Вы пугаете меня, милорд!

– Вы должны сообщить ее величеству, что народ уже ропщет, что народ боится и заранее печалится о последствиях ее болезни, и что все это можно было бы изменить развлечениями и удовольствиями. Время карнавала прошло, но мы могли бы устроить блестящую охоту. Стоит только ее величеству сделать в этом направлении первый шаг, а другие уже не заставят себя ждать. Я уверен, что вы при своей безграничной преданности государыне поможете нам отклонить от нас скопляющееся сейчас ужасное несчастье!

– Ну, конечно, ну, конечно! – воскликнула леди Брауфорд. – Я готова сделать все, что вы считаете нужным, милорд!

– Так сделайте все, что я говорил. Подождите, пока милорд Лестер выйдет от королевы, и тогда ступайте к ней!

Лорд-казначей схватил руку леди Брауфорд и поднес ее к своим губам, хотя обыкновенно он не удостаивал этой чести ни одной из придворных дам.

Польщенная леди Брауфорд залилась ярким румянцем и низко поклонилась; эта любезность министра еще более подогрела ее готовность стать громоотводом для него.

Тем временем из апартаментов королевы появился Валингэм. Он казался чрезвычайно довольным и веселым, словно только что получил доказательства величайшей милости, чего, разумеется, на самом деле вовсе не было.

Лорд Лестер пошел ему навстречу и спросил:

– Что, ее величество спокойна?

– Как всегда!

– Пожалуйста, не уклоняйтесь от ответа! – нетерпеливо сказал Лестер. – Дело идет о слишком важных вещах. Я спрашиваю вас согласно предварительным переговорам с лордом Берлеем.

– Так, так! – ответил Валингэм, пытливо всматриваясь в лорда Лестера. – Но мне казалось, что мой ответ достаточно определен!

– Значит, королева все еще возбуждена и раздражена?

– Ну да!.. Но делу не повредило бы, если бы она пришла в еще большее раздражение. Однако для этого надо, чтобы тема, которой ее приведут в раздражение, была другая, чем теперешняя причина ее волнения.

– Хорошо, теперь я знаю.

Лестер отвернулся от улыбавшегося министра полиции и поспешил к покоям королевы; он по-прежнему имел право входить к ней без доклада.

Ревнивая заботливость Елизаветы о своей наружности, ее жажда народной любви и влияния у иностранцев были мощными пружинами, способными подвигнуть ее на многое. Берлей тонко рассчитал это. Кроме того, охотничья страсть Елизаветы тоже была принята им в расчет.

Лестер застыл у порога в глубоком поклоне.

Действительно, весь внешний вид Елизаветы говорил о глубоком душевном расстройстве. В чертах ее лица, во всех движениях сквозило беспокойство; лихорадочный румянец горел на щеках, взоры полубезумно бегали по комнате с беспокойным трепетом, лоб был мрачно нахмурен, костюм, вопреки всем привычкам королевы, был небрежен и неаккуратен.

Когда Лестер появился у дверей, то застал Елизавету шагающей по комнате из угла в угол; при виде его она резко остановилась и, с удивлением посмотрев на него, сурово спросила:

– Кто вас звал?

– Ваше величество! – ответил Лестер. – Ваше милостивое позволение на постоянный вход в ваши апартаменты для верного слуги является уже само по себе призывом в те минуты, когда его появление оказывается нужным.

– Ваше присутствие нужно? Но для чего?

– Я не могу больше смотреть на то, как прекраснейшая в мире женщина пренебрегает дарами природы, словно кающаяся грешница!

– Что вы себе опять позволяете, безумный вы человек! – окончательно вышла из себя Елизавета.

– Я позволяю себе скорее рискнуть головой, чем молчать долее и не сказать вам, что ваша красота пропадает, что ваш ум теряет в блеске и остроте, что ваши недруги уже радуются, как вы будете лежать на одре болезни… даже больше: когда-нибудь впоследствии история скажет, что до известного момента Елизавета была великой государыней, но…

Действительно, для подобного момента слова Лестера были чересчур смелы. Елизавета даже побледнела от бешенства и крикнула ему наконец, величественно указывая рукой на дверь:

– Вон! И не появляйтесь ко мне на глаза до тех пор, пока я не прикажу позвать вас!

Лестер исчез; дело оказалось гораздо хуже, чем он мог думать, и в его голове уже мелькнула мысль, не подстроил ли всего этого Берлей умышленно, чтобы окончательно лишить его благоволения королевы. Он осмотрелся по сторонам, нет ли где-нибудь Берлея, но, не найдя нигде, ушел из дворца.

Леди Анна зорко наблюдала за Лестером, когда он выходил из комнаты королевы. Так как он не обратил на нее никакого внимания, то она не решилась заговорить с ним; но ей не трудно было догадаться, что его визит окончился для него не очень-то удачно. Несмотря на это, она все-таки отправилась к королеве.

Елизавета не обратила ни малейшего внимания на появление в комнате леди Анны, но крайне удивилась, когда обер-гофмейстерина опустилась около нее на колени и поцеловала подол ее платья.

– Что тебе, Анна? – раздраженно спросила Елизавета.

– Выслушайте меня, пожалуйста, ваше величество!

– Да что тебе нужно? Ну, говори! – еще раздражительнее ответила Елизавета.

– Вы сами, ваше величество, часто говорили: женщина, которая появляется пред мужчиной в небрежном виде, унижает себя!

– Как?.. Разве я так небрежно одета?

– Да, ваше величество, и теперь это больше бросается в глаза, чем обыкновенно!

– Но почему?

– Горе начинает отражаться в ваших чертах, государыня; вы худеете, у вас портится цвет лица, взор тускнеет…

– Господи боже! И это все заметили?

– Конечно, заметили и говорят об этом…

– Ах, сплетники… Разве солнце всегда блестит, когда его видно?

– Но во времена затмений, когда блеск солнца помрачается, о нем говорят еще больше, чем всегда!

– Правда… Ну и что еще?

– Люди думают, что при дворе объявлен траур, и спрашивают почему?

– Ох, уж эти мне людишки!.. Они только и жаждут развлечений и удовольствий! Неужели они не могут понять, какие чувства обуревают мою душу? Неужели они хотят, чтобы я была их рабой?

– Королевой, государыня! Они требуют, чтобы вы были королевой! Да и вам самой станет легче, если вы немного рассеетесь и потом привычной рукой возьметесь за бразды правления! Ведь уж сколько времени продолжается все это!.. А за границей болтают, что английский двор оскудел… А почему? Этого я уж не знаю…

– Нет, это не смеют говорить! – с раздражением воскликнула Елизавета. – Нет, только не это! Дай мне зеркало!

Леди Анна поспешила исполнить приказание.

Во время этого упадка духа Елизавета не раз смотрелась в зеркало, но при этом в ее голове не было тех мыслей, которые теперь вызвали в ней разговоры с Лестером и обер-гофмейстериной. Теперь, бросив взгляд в зеркало, она невольно отшатнулась и пробормотала:

– Да, я сильно изменилась!

– Соизволите приказать подать вам одеться? – поспешила спросить леди Анна.

– Да, сделай это.

Обер-гофмейстерина радостно поспешила позвать фрейлин; против всякого ожидания она добилась очень многого, и, может быть, только потому, что первый гнев королевы обрушился на Лестера.

Леди Анна позвала фрейлин, заведовавших гардеробом королевы, и камер-фрейлин. Все поспешили к исполнению своих обязанностей. Леди Анна выбрала любимое платье Елизаветы. Через пять минут королева уже была занята большим туалетом, но для кого, собственно, – этого она не знала и сама. Однако если бы эта всемогущая государыня знала, что она служит просто марионеткой в ловких руках своего первого министра, то последнему пришлось бы плохо…

Через некоторое время Берлей снова разыскал леди Анну и подошел к ней с немым вопросом во взоре.

Леди Брауфорд поняла его.

– Ее величество занята туалетом, – ответила она на этот немой вопрос, и в тоне ее голоса звучала гордость достигнутым результатом.

Ласковая улыбка и новый поцелуй руки были наградой министра послушанию обер-гофмейстерины.

– Дайте мне знать, когда государыня окончит свой туалет, – сказал он.

– Слушаю-с, милорд, – ответила леди Анна.

Берлей вернулся обратно в кабинет, где он обыкновенно работал во время своих занятий во дворце.

Вскоре ему дали знать, что туалет кончен, и он отправился к королеве.

Слезы облегчают горе женщины, но в еще большей степени заботы о собственной наружности могут облегчить страдания. Теперь в Елизавете проснулось прежнее кокетство, и это уже дало свои результаты; действительно, казалось, что теперь она забыла обо всем на свете, кроме вопроса наряда и украшений.

Елизавета сидела посреди своей гардеробной в кресле. Пред ней, по бокам и сзади стояли венецианские зеркала выше человеческого роста и значительной ширины. Туалет королевы был почти совершенно окончен. Около нее хлопотали только парикмахерша да камер-фрейлина, старавшаяся половчее укрепить какое-то бриллиантовое украшение.

Берлей, появившийся без доклада, так и застыл, словно окаменев, у порога. Елизавета поняла намерения своего министра и улыбнулась. Она выслала из комнаты своих дам и улыбаясь спросила Берлея:

– С чем вы явились, милорд?

– Ваше величество, я почти совершенно забыл, зачем явился к вам, – ответил Берлей, весь погруженный в восхищенное созерцание.

– Неужели я и в самом деле превратилась в такое воронье пугало, что мои вернейшие слуги боятся, как бы им не онеметь от страха?

– Разве может здесь быть речь об ужасе, страхе? Я полон одним безграничным восхищением! Я благословляю небо, что мои глаза удостоились видеть вас в присущих вам блеске, пышности, красоте и величественности, что весь ваш вид говорит о лживости уверений ваших врагов!

– Что? В чем дело? – Елизавета поспешно встала и скользнула в находившийся по соседству рабочий кабинет. Берлей последовал за ней. – Говорите! – сказала она, превращаясь из кокетливой женщины в настоящую королеву.

– Злобная зависть и подлое недоброжелательство врагов Англии заставляют их распространять за границей слухи, будто над лондонским двором веет призрак смерти…

– Ого! – в гневе воскликнула королева.

– Враги государства и религии, – продолжал Берлей, – уже торжествуют, что в Англии естественным путем произойдет перемена царствования…

– Довольно! – крикнула Елизавета, и ее щеки покраснели даже под слоем белил и румян. – Все остальное я уже поняла! Лорд Дэдлей прав, в известном отношении он обладает громадным тактом…

Берлей насмешливо улыбнулся.

– Но хорошо же, – продолжала Елизавета. – Теперь я снова покажу себя! Мы дадим ряд празднеств, как того желают преданные нам люди. Я докажу всему свету, что осталась прежней и что никакие государственные заботы не могут слишком тяжело придавить мне плечи! Что вы посоветуете в этом отношении?

– Погода очень хороша, ваше величество. Прикажите устроить большую охоту. При этом мы не только докажем, что наш двор полон жизни, но и ваша особа явится во всем своем лучезарном величии, сплетни, циркулирующие в народе, будут опровергнуты, издевательства и злобные надежды заграничных недругов падут сами собой и все их оскорбительные расчеты разлетятся прахом!

– Вы правы! Завтра же пусть будет устроена большая охота. У вас есть что-нибудь для меня?

Берлей сделал ряд незначительных докладов, с которыми было скоро покончено, и ушел от королевы, довольный успехом своего плана.

Елизавета подозвала дежурную камер-фрейлину и приказала:

– Если лорд Лестер еще в Гринвиче, то позовите его сюда!

Двор все еще был в Гринвиче.

Камер-фрейлина ушла.

Лестер, сейчас же явившийся по переданному ему приказанию, был очень поражен переменой во внешнем виде королевы, но затаил в себе это изумление и стоял у порога с низким поклоном и сладчайшей улыбкой на устах, ожидая приказаний Елизаветы.

– Милорд Дэдлей, – сказала королева, и Лестер вздрогнул при этом имени, – мы желаем устроить завтра большую охоту; позаботьтесь о всех необходимых приготовлениях, вы будете нашим кавалером.

Счастливый Дэдлей! Как ему было владеть собой?

Он опустился на колени, несколько раз поклонился так низко, что чуть не коснулся лбом пола, снова встал и с низкими поклонами, пятясь, как рак, вышел из кабинета королевы, ободряемый ее ласковыми улыбками. Сверкая счастьем и гордостью, он прошел через приемную, куда уже проникло известие об устраиваемой большой охоте, что вызвало всеобщую радость и оживление.

Глава двадцать вторая

Эдуард Мак-Лин

Приговор над Марией Стюарт вызвал в Англии народную радость, а в Шотландии – страшное раздражение. Он вызвал большой гнев среди правителей всей Европы и удивление народов. В глазах протестантов он уменьшал уважение к Елизавете и увеличивал ненависть католиков. Но на всех заграничных приверженцев Марии Стюарт, на всех английских и шотландских лордов, бежавших за границу, он произвел впечатление удара грома, так как они смотрели на нее, как на политическую и религиозную мученицу. К последним принадлежал также шотландский лэрд Мак-Лин, который, однако, давно уже жил не в Шотландии, а в Италии, у озера Комо.

В сущности, Мак-Лин был скорее приверженцем католической религии, чем королевы Стюарт. Он гораздо меньше заботился о счетах Елизаветы с Марией, чем о восстаниях против протестантского господства в Шотландии. Тем не менее он считал Марию Стюарт законной государыней, а себя – ее подданным.

Когда партия Марии Стюарт была поражена и рассеяна, то враги Мак-Лина воспользовались удобным случаем свести с ним личные счеты. Поэтому Мак-Лин был изгнан из родной страны и скрылся во Францию с частью своих людей, не желавших покинуть доброго барина.

Здесь скончалась супруга лэрда, оставив ему сына Эдуарда, которому в то время было пять лет. После смерти любимой жены и Франция тоже опротивела лэрду. Поэтому, в сопровождении тех слуг, которые по-прежнему не желали расставаться с ним, Мак-Лин переехал в Северную Италию. Купив там имение, он основал небольшую шотландскую колонию.

С того времени прошло пятнадцать лет, и лэрд состарился. Со старостью к нему пришло также равнодушие к мирской суете или по крайней мере полнейшее нежелание лично вмешиваться в таковую.

Но в течение этого периода вырос его сын Эдуард, которому было уже двадцать лет; вместе с ним выросло новое поколение шотландских эмигрантов.

В раннем детстве воспитанием Эдуарда руководила старая кормилица, ярая католичка и фанатическая поклонница королевы Марии Стюарт. Позднее воспитание мальчика и юноши перешло к старому шотландскому ученому, по имени Буртон, который бежал вместе со старым лэрдом из Шотландии и о котором можно было сказать то же самое, что и о кормилице. Одновременно с сыном лэрда старик занимался также и с остальными детьми членов колонии. Таким образом, подрастающее поколение сблизилось с молодым лэрдом и воспитывалось в том же направлении ума, как и он.

К одному из этих мальчиков Эдуард питал особенно крепкую и дружескую привязанность. Этот мальчик был немного старше его и назывался Киприаном Арраном. Позднее все остальные мальчики, кроме Эдуарда, взялись за изучение различных ремесел, и Киприан стал кузнецом. Но это обстоятельство не вызвало полного прекращения совместного обучения, которое продолжалось теперь по воскресным и праздничным дням; оно состояло преимущественно в повествованиях из быта любимого отечества. При этих случаях и сам старый лэрд время от времени читал молодой аудитории нечто вроде лекций, предметом которых были описание различных местностей и красот родины и история ее государей. Благодаря этому молодые люди росли религиозно и патриотически настроенными, что делало их фанатическими приверженцами несчастной Марии Стюарт.

С особенной силой все эти чувства проявлялись у Эдуарда, который вырос в сильного, красивого и энергичного молодого человека. Он стал самым отъявленным приверженцем Марии Стюарт и в этом отношении увлекал за собой и друга Киприана.

Сначала все эти взгляды и симпатии не преследовали какой-нибудь определенной цели, да и все воспитание молодежи велось в указанном духе без всякого предвзятого намерения. Лэрд непременно хотел женить сына, и тот уже успел обручиться с одной из своих соотечественниц.

Но вдруг в их краях появился незнакомец, шотландец, оказавшийся агентом, который был послан из Парижа в Рим по делам Марии Стюарт и возвращался теперь обратно. Этого человека звали Петром, и он-то принес своим соотечественникам весть об осуждении Марии на смерть; при этом он заметил, что с приведением приговора в исполнение английское правительство не думает торопиться.

Это сразу изменило положение вещей в доме Мак-Лина. Все перепугались, впали в крайнюю печаль. Но вскоре пришло и утешение: Эдуард решил освободить Марию Стюарт, и отец одобрил этот план.

Посетив дом Мак-Лина, Петр отправился в один из соседних городков, и Эдуард поспешил к нему, чтобы сообщить о своем решении. Петр был очень удивлен, что и в чужой земле зреют такие надежды и намерения; он пришел в полное восхищение, одобрил план Эдуарда и обещал ему помощь кардинала Лотарингского; кроме того, он предложил отправиться вместе с ним в Париж.

Теперь Эдуарду нужно было завербовать себе несколько человек из среды товарищей его детства, и вполне понятно, если первым делом он подумал о своем лучшем друге. Этот друг, Киприан Арран, немедленно согласился и постарался уговорить и остальных товарищей и соотечественников, из числа которых около двенадцати человек выразили свое согласие. Стали торопливо собираться в поход, потому что следовало очень и очень торопиться.

Эдуард простился с невестой и ее родителями, которым сослался на очень правдоподобный предлог необходимости отъезда, и вскоре покинул ту местность, которая долгое время заменяла ему родину. Он был снабжен рекомендательными письмами и достаточными средствами; его сопровождали Петр и дюжина смелых, отважных, хорошо вооруженных людей на великолепных лошадях. Вид этого отряда был очень гордым, почти грозным, что по тем временам было необходимо для безопасности путешествия.

От озера Комо направились через Савою, перебрались через Монсени и без всяких приключений и несчастий добрались до французской границы. Но по ту сторону границы им пришлось натолкнуться на такое приключение, которое можно было счесть за счастливое предзнаменование. Именно так и отнеслись к нему путешественники.

Через несколько дней пути по Франции они прибыли в округ Бон, местность, где позднее подвизался знаменитый Мандрик и где вообще никогда не бывало недостатка в бандитах. Путники хотели добраться до города еще до наступления вечера; им приходилось проехать лесом, против которого их предостерегали еще на последней остановке. Но это предупреждение не подействовало на них, и под вечер они попали в лес. Последний состоял из старых каштанов и дубов, густые вершины которых не пропускали света даже днем, вечером же там постоянно царила полная тьма. Почва там была очень холмистая, а дорога, шедшая по холмам, так извивалась, что даже и при полном свете было бы невозможно видеть что-нибудь впереди.

Предупреждение, сделанное путникам, и личная осторожность заставили их быть начеку; они держали оружие наготове не только для защиты, но и для немедленного нападения при первой угрозе. Правда, нападение на них не было произведено, но не прошло и получаса с того времени, как они поехали в лесном мраке, когда вдруг из леса до них донеслись звуки выстрелов и крики о помощи.

– Там на кого-то напали! – сказал Петр.

– Не поспешить ли нам на помощь? – спросил Эдуард.

– Ну, разумеется! – воскликнул Киприан.

– Тогда вперед! – скомандовал Петр, и вся кавалькада галопом понеслась вперед.

Место, где происходило разбойничье нападение, должно было быть недалеко, и вскоре отряд достиг его.

Когда путешественники примчались туда, то борьба уже была кончена. Разбойники обирали карету, но поспешили убраться прочь, заметив приближение большого конного отряда; убегая они потащили за собой и кричавших о помощи путников.

Домчавшись до места нападения, наши путешественники застали только запряженную четверкой и опрокинутую карету, под которой лежал человек, видимо, тяжко раненный. Вырвавшиеся из упряжи лошади пугливо храпели, но не делали никаких попыток убежать прочь. Вообще в этой тьме трудно было что-нибудь разглядеть, и ухо должно было отчасти заменить глаз.

Петр и Эдуард заговорили по-французски с человеком, лежавшим на земле. Но тот отвечал им по-английски и сообщил, что он – кучер некоего лорда, которого только что утащили разбойники вместе с супругой, детьми и прочими слугами.

– Так, значит, это – англичане? – тихо сказал Петр. – Конечно, это – знакомые, эмигранты, встреча с которыми может принести вам пользу. Попытаемся освободить их!

– Но как настигнуть их в этой тьме и гуще леса? – возразил Эдуард.

– Вы только скажите своим людям, чтобы они повиновались моим распоряжениям! – произнес Петр.

Эдуард так и сделал.

Тогда Петр распорядился, чтобы десять человек из отряда спешились. Когда его распоряжение было исполнено, он сам тоже слез с лошади. Лошадей передали тем, которые остались в седле, и Петр приказал спешившимся следовать за ним.

Между прочим, призывы о помощи продолжались непрерывно, и это служило хорошим указанием дороги. Кроме того, бандиты, которых задерживало сопротивление пленников и детей, не могли двигаться так быстро, как их преследователи. К тому же они могли думать, что последние принадлежат к марешоссе (так назывался особый род конной стражи, специально оберегавшей проезжие дороги и шоссе; позднее этот институт был упразднен и заменен жандармерией) или к чинам полиции, которые в таких случаях обыкновенно довольствовались тем, что спугивали разбойников, но благоразумно не пускались преследовать их. Поэтому бандиты были немало поражены, когда внезапно заметили, что преследователи не перестали гнаться за ними и почти уже догнали их. Они от испуга бросили пленников и добычу, чтобы поскорее скрыться самим. Таким образом, пленники были освобождены и окружены спасителями, которых они не могли разглядеть, как и те их в свою очередь.

– Посмотрите-ка, – крикнул им Петр по-английски, – все ли здесь, потому что еще есть время продолжить погоню.

Среди спасенных начались страшная суматоха и суета; им пришлось на ощупь убеждаться, здесь ли все, причем мужские, женские и детские голоса сливались в далеко не приятный концерт.

– Не хватает еще кучера! – сказал кто-то из них наконец.

– Он там, на дороге, – ответил Петр. – Теперь торопитесь выбраться туда же.

– Помогите идти дамам и детям, – приказал Эдуард.

Все торопливо направились к дороге. По пути один из спасенных заговорил.

– Кому я обязан признательностью за это спасение? – спросил он. – Я – лорд Стаффорд, посланник ее величества английской королевы при французском дворе.

Петр, шедший рядом с Эдуардом, сжал руку молодого человека и шепнул:

– Не выдавайте меня! Это вы говорили все время – в суматохе никто не разобрал хорошенько моего голоса и не обратит внимания, если теперь ваш голос будет звучать несколько иначе.

– О, прошу вас, не утруждайте себя выражениями благодарности за такую ничтожную услугу, милорд! – произнес Эдуард. – Меня зовут Мак-Лин, я – шотландец и направляюсь в Париж. Я бесконечно рад, что имел случай оказать вам эту небольшую услугу.

– Вы меня смущаете, сэр! – воскликнул лорд. – Но мы, разумеется, еще увидимся с вами?

– Мне будет очень приятно поближе познакомиться с вами, – ответил Эдуард.

Тем временем они дошли до дороги. Оставшиеся на месте люди Эдуарда подали раненому первую помощь и поставили карету как следует. Киприан, который, как и все кузнецы того времени, понимал кое-что в медицине, исследовал раны кучера и наложил повязки. Люди лорда пристроили поклажу обратно на место, и все семейство, благополучно отделавшееся одним испугом, могло продолжать свое путешествие. Вместо кучера, которого устроили поудобнее, на козлы влез один из слуг, так что все было приведено в порядок.

Лорд Стаффорд тоже направлялся в Бон; он объявил об этом своим спасителям, прибавив, что уезжал на короткое время на юг Франции для отдыха. Но если мы примем во внимание те чувства, которые питали в то время французы против англичан, то нам станет понятным, что посланник уезжал из Парижа просто для того, чтобы уклониться от выражений негодования и ненависти, которые неминуемо вырвались бы у пылких парижан против английского посла при вести о смертном приговоре Марии Стюарт.

Петр втихомолку распорядился, чтобы часть всадников ехала пред каретой, а часть – позади нее. Сам он и Эдуард остались позади.

– Сэр Эдуард, – прошептал Петр, – это – такая встреча, которая может очень пригодиться вам.

– В каком смысле? – спросил Мак-Лин.

– В самом простом на свете. Вы никого не знаете в Англии, так попросите у этого лорда Стаффорда рекомендаций ко двору. Он охотно даст вам их; таким образом вы избавитесь от массы хлопот, и вам совершенно не нужно будет прятаться. К тому же он считает вас за знатного господина, так вы и оставьте его при этой иллюзии.

– Но не могу же я выдавать себя за то, чем я на самом деле совсем не являюсь?

– Да это и не нужно. Во мраке ваша свита производит солидное впечатление, а днем лорд не должен видеть ее. Мы устроимся в другой гостинице, а вы просто отправьтесь к лорду с визитом, завтра же утром мы отправимся в дорогу раньше его. Во всяком случае, вам не нужно быть таким щепетильным, когда все дело идет лишь о небольшом притворстве.

– Разумеется, нет, раз это ведет к достижению намеченной мною цели; но обыкновенно я очень не люблю этого.

– Ну, да в конце концов это – вполне ваше дело; только не упускайте такого благоприятного случая.

– Я, во всяком случае, подумаю об этом.

Прибыли в Бон; в силу необходимости шотландцам пришлось остановиться в одной гостинице с англичанами, но в сущности, это ничему не мешало, так как шум и суета, вызванные свитой Эдуарда, в темноте и при смутном свете ламп могли только увеличить впечатление знатности молодого человека.

– Приходится покоряться обстоятельствам, – заметил Петр, – но во всяком случае, если завтра лорд задержит вас, я еще до рассвета уеду с остальными людьми; Киприан останется при вас, а мы будем ждать вас обоих на месте следующего ночлега.

– Хорошо, пусть так и будет! – согласился Эдуард.

Лорд Стаффорд подошел к молодому человеку и, попросив у него извинения, что в данном случае он нарушает обычные правила вежливости, сказал, что Эдуард сделал бы ему громадное удовольствие, если бы оказал честь отужинать вместе с ним и его семейством. Эдуард согласился и отправился к себе в комнату, чтобы переодеться.

При настоящих обстоятельствах необходимость присутствовать на ужине была скорее тяжелым бременем, нежели удовольствием, но его необходимо было перенести; кроме того, Эдуард был обязан справиться, как себя чувствует семья лорда, до известной степени оправившаяся от потрясений. Поэтому он появился в кругу семьи лорда. Там он был принят очень радушно. Жена и дети лорда поблагодарили его, и все отправились к столу, чтобы утолить голод. По окончании ужина сначала отправили спать детей, наконец и жена лорда тоже простилась с гостем, выразив надежду увидать своего спасителя на следующий день. На это Эдуард не сказал ни «да», ни «нет», а только выразил надежду, что неприятное приключение в лесу обойдется без всяких дурных последствий. Затем леди Стаффорд ушла, и мужчины остались одни. Лорд Стаффорд снова выразил Эдуарду свою признательность и сказал, что надеется на совместное путешествие с ним в Париж.

– Я очень сожалею, милорд, что не могу воспользоваться вашим предложением, – ответил Эдуард. – Я очень тороплюсь, потому что хотя я и путешествую просто для удовольствия, но в Париже меня ждет важное дело, которое требует, чтобы я вовремя попал туда. Это – дела, порученные мне отцом; они настолько спешны и важны, что, быть может, мне даже не придется пробыть в Париже несколько дней.

Стаффорд пытливо уставился на говорившего. Если бы он не был обязан ему такой большой благодарностью, то он, наверное, постарался бы узнать, какого рода эти дела, так как в его глазах человек, путешествующий с такой большой свитой, должен был обязательно быть особой, преследующей какие-то дипломатические цели. Но в силу вышеупомянутых причин лорд счел себя обязанным подавить в себе на этот раз любопытство и удовольствоваться ответом, что ему очень прискорбно не иметь удовольствия наслаждаться обществом Эдуарда.

– Тем не менее, – продолжал он, – я надеюсь еще встретиться с вами, сэр. Если я могу быть полезен вам в чем-либо, то очень прошу вас, скажите – чем, и я немедленно готов к вашим услугам. Правда, я чужой в этой стране, но у меня имеются громадные связи, которыми я рад буду воспользоваться для того, чтобы быть полезным вам.

Эдуард помолчал некоторое время. Ему было очень неприятно пользоваться рекомендациями посланника, чтобы проникнуть в те круги, которые при иных обстоятельствах оставались совершенно недоступными для него. Но при мысли о поставленной им себе цели у него пропали всякие колебания, так что в конце концов он решил последовать совету Петра.

– Я боюсь, что покажусь вам слишком нескромным, если и на самом деле выскажу какое-либо желание, милорд! – сказал он наконец.

– Ни в коем случае, сэр! – поспешил возразить ему лорд. – Вы не можете себе представить, как я был бы рад, если бы и в самом деле мог хоть чем-нибудь услужить вам!

– Во Франции мне не нужны никакие рекомендации, – продолжал Эдуард, – так как я рассчитываю отправиться в Лондон. Мне очень хотелось бы иметь возможность появиться при дворе, но, к сожалению, я не знаю там никого из влиятельных лиц…

– О, если дело только в этом… – начал лорд.

Вдруг он запнулся и снова пытливо уставился на молодого человека. Но молодость Эдуарда быстро рассеяла смутные подозрения, да и врожденная вежливость помешала высказать их.

Эдуард постарался сохранить самый непринужденный и равнодушный вид, и это удалось ему в достаточной мере.

– Простите, милорд, – сказал он, – я слишком мало знаком вам, чтобы иметь право требовать от вас доверия. Поэтому я счел бы вполне естественным, если бы вы отказали мне в желаемой рекомендации, и нисколько не чувствовал бы себя оскорбленным отклонением моей просьбы.

– Вы меня поняли вовсе не так, – смущенно ответил лорд, – я просто задумался о том, каким именно лицам я мог бы вас рекомендовать. Но скажите, мы еще увидимся с вами в Париже ранее того, как вы отправитесь в Лондон?

– Это совершенно неизвестно.

– В таком случае я сейчас же напишу письма.

– Помилуйте… такое затруднение…

– Никаких затруднений, наоборот, это – просто приятная работа для меня, – возразил лорд. – Я поручу вас моей матери, она лучше всякого другого сумеет оценить оказанную вами мне услугу. В качестве статс-дамы королевы Елизаветы она может в значительной части удовлетворить ваши желания.

Эдуард ответил на эту речь только поклоном; он думал о том, что может сделать несчастной целую семью, а удастся или нет его предприятие, это – еще вопрос.

– Кроме того, – продолжал Стаффорд, – я дам вам рекомендательные письма к лордам Берлею и Лейстеру; больше вам никого не нужно.

– Очень благодарен вам, милорд! – ответил Эдуард.

Не должно казаться странным, что оба они ни разу не упомянули в разговоре о шотландской королеве. Самому Стаффорду было очень неприятно касаться этой темы, а Эдуард боялся выдать себя, если разговор зайдет о Марии Стюарт.

Во время писания писем лорд Стаффорд назвал еще несколько имен лиц, которым Эдуард должен был на словах передать привет от него.

Наконец с письмами было кончено. Эдуард взял их, поблагодарил и простился с лордом. Так как было действительно поздно и Эдуард и на самом деле чувствовал себя сильно утомленным, то он сейчас же ушел к себе в комнату, чтобы лечь спать.

На следующий день отряд шотландцев двинулся в путь с первыми проблесками зари. Лорд Стаффорд и его семья еще спали. Когда всадники выехали из города, Мак-Лин рассказал Петру о разговоре, происшедшем вчера между ним и лордом Стаффордом.

– Хорошо, очень хорошо! – заметил Петр. – Я считаю, что эта встреча и рекомендательные письма лорда очень помогут нам.

– Должен признаться, что и я сам тоже очень рад этому происшествию, – сказал Эдуард. – Но ночью мне пришла в голову совсем другая мысль. Я попрошу аудиенции у королевы Елизаветы.

– Вы хотите сказать – представления ко двору?

– Нет, нет, настоящей и тайной аудиенции.

– Для чего?

– Чтобы убедить королеву Елизавету отпустить на волю Марию Стюарт.

– Молодой человек, это пытались сделать уже многие!

– Но, может быть, делали это не так, как следует.

– Это делалось всевозможными способами. Если вы хотите знать мое мнение, то от этой мысли надо отказаться.

– Хорошо, я подумаю.

– Передача рекомендательных писем, знакомство с знатными господами, представление ко двору, – продолжал Петр, – все это – очень хорошие ширмы, за которыми вы можете скрыть ваши истинные намерения. Об этих намерениях вы не должны проронить и звука. Между прочим, вы должны рассчитывать и на то, что лорд Стаффорд поможет вам и в других отношениях. Епископ росский даст вам дальнейшие указания, поэтому оставим пока все так, как есть.

Теперь необходимо отметить, как предполагал Эдуард Мак-Лин освободить Марию Стюарт. Юноша был слишком благороден, слишком чист, чтобы думать об ударе из-за угла, то есть об убийстве королевы Елизаветы, хотя как враги, так и друзья несчастной Марии Стюарт уже не считали возможным совершение одного без другого.

Путешествие Мак-Лина продолжалось по-прежнему. В местностях, которыми они теперь проезжали, уже наступила зима, по мере их приближения к цели все более и более входившая в свои права.

В конце ноября Эдуард с своим отрядом прибыл в Париж, поместился в рекомендованной ему Петром гостинице и на следующий день отправился к епископу росскому. Последний принял его очень любезно, так как уже был подготовлен к этому посещению Петром. В целом ряде собеседований епископ дал юному искателю приключений необходимые указания и наставления и одобрил мысль поговорить еще с кардиналом Лотарингским.

В начале декабря Эдуард со своей свитой въехал в Реймс – город, где издревле короновались французские государи, и получил несколько аудиенций у кардинала. Последний вызвал к себе и Киприана Аррана, с которым говорил наедине. Что произошло между кардиналом и обоими молодыми людьми, осталось неизвестным, равно как и предмет разговора кардинала с Эдуардом и Киприаном порознь. Но Мак-Лин заметил, что с тех пор, как кардинал поговорил наедине с Киприаном, в последнем произошла значительная перемена. Арран стал серьезен, мрачен и скуп на слова; большую часть времени он предавался какому-то раздумью. Вероятно, кардинал не встретил в Эдуарде Мак-Лине благоприятной почвы для уразумения его намеков и желаний и потому обратился к Аррану, с которым ему больше посчастливилось.

В скором времени путники выехали из Реймса, чтобы отправиться в Кале, откуда должны были переправиться в Англию и Лондон. Эдуард мог безбоязненно решиться на это – его имя было почти неизвестно в Англии, оно никогда не произносилось при тех случаях, когда Англии грозила какая-нибудь опасность, и едва ли кто-нибудь знал, что его отец покинул Шотландию. Остальное должны были сделать рекомендательные письма.

Вообще в деле Марии Стюарт Стаффорду в течение некоторого времени решительно не везло. Помимо того, что положение в Париже было опасно, его собственный брат, посланный им в Лондон, вызвал там опасные осложнения, о которых уже известно читателю. Теперь ему пришлось рекомендовать молодого Мак-Лина, который явился в Англию с вполне определенной, неприятной Елизавете целью; появление и деятельность этого молодого итальянца сначала просто отрицали, а потом пытались окружить покровом тайны. Правда, Стаффорду были неизвестны намерения Мак-Лина, но, во всяком случае, можно считать большим счастьем для Стаффорда, что его вина могла быть свалена на других лиц, потому что в противном случае его положение как английского дипломата легко могло стать совершенно невозможным.

Эдуард со своим отрядом совершил переезд из Реймса в Кале верхом. Для переезда в Дувр воспользовались собственным, специально для этой цели зафрахтованным судном, на котором все и добрались вполне благополучно до английского берега.

В те времена еще не существовало паспортных формальностей теперешнего времени; кто не казался подозрительным, тому предоставлялась полная свобода продолжать путь без всякой помехи, кто казался подозрительным – за тем следили. Таким образом, друзья без всякой помехи продолжали свое путешествие в Лондон.

Но в это время Киприан стал проявлять такое беспокойство, что Эдуард нарушил молчание, которым до сих пор отвечал на настроение друга.

– Что с тобой, Киприан? – спросил его Мак-Лин. – Уж не раскаиваешься ли ты в своем решении? Или ты просто боишься за судьбу нашего предприятия?

– Я ни в чем не раскаиваюсь, – ответил кузнец, – я ничего не боюсь; наоборот, я сгораю от желания скорее видеть цель наших стремлений.

– И все-таки тебе придется сдерживаться! В известной части наша задача сводится к лозунгу «терпение»! Да и вообще нам придется изменить свой план.

– В каком отношении? – полюбопытствовал Киприан.

– В том, что мы не последуем указаниям кардинала, а, как решили сначала, воспользуемся рекомендательными письмами Стаффорда.

– Но ведь если я верно понял желания его преосвященства, то он хотел, чтобы мы абсолютно не воспользовались рекомендательными письмами лорда Стаффорда!

– Да, его мнение таково, но я держусь совершенно другого взгляда на вещи, и мой взгляд, как я надеюсь, гораздо правильнее его.

– Смею я попросить более подробного объяснения, в чем здесь дело?

– Разумеется. Но сначала я укажу тебе на те невыгоды, которые получатся для нас, если мы решим воспользоваться указаниями кардинала.

– Значит, по всей видимости, наше посещение кардинала оказалось совершенно лишним?

– Почти, Киприан, хотя, нужно признать, благодаря ему мы достаточно ориентированы. Кардинал рекомендовал нам завязать сношения с тем самым кружком, от которого исходили все неудавшиеся предприятия и в котором постоянно обретались предатели.

– Я и сам подумал об этом!

– Мы слишком чужды в Лондоне, чтобы быстро разобраться в людях; они же все, наверное, отлично известны английской полиции, и если мы будем водиться с ними, то нас выследят. Если же мы возбудим подозрения, то потеряем от этого половину своей силы, а смогут ли заговорщики возместить нам эту потерю – более чем сомнительно.

– С твоими выводами нельзя не согласиться. Значит, мы бросимся в объятия противной партии?

– Да, и никто не догадается о наших намерениях, если мы выступим совершенно открыто. Кроме того, таким образом нам будет легче узнать все, что нам необходимо узнать.

– Что же, у меня нет оснований держаться иного взгляда.

– Это мне приятно; между прочим, я с остальными людьми поселюсь в большом доме, ты же поселишься отдельно и будешь тут как совершенно отдельный человек.

– Так? – протяжно ответил Киприан.

– Твоей задачей будет наблюдение за теми людьми, которых нам рекомендовал кардинал; ты должен держать наготове транспортные средства, словом – подготовить все, чем может быть гарантирован внезапный и быстрый отъезд.

Киприан ничего не ответил и только в мрачной задумчивости опустил голову.

– Ты молчишь? – спросил Эдуард. – Ты недоволен этим поручением?

– Совершенно доволен, – ответил Киприан, словно просыпаясь от глубокого сна.

Добравшись до Лондона, они отыскали себе желаемое помещение. Как было решено, Киприан не поселился вместе с другими своими товарищами, а отыскал себе другое помещение.

Глава двадцать третья

Мак-Лин в Лондоне

На следующий же день по приезде Эдуард Мак-Лин оделся в приличествующий данному случаю наряд и отправился засвидетельствовать свое почтение леди Стаффорд.

Леди уже была предупреждена о его визите. В то время у нее еще не было горя, которое разразилось над ней меньше чем через месяц. Поэтому юный шотландец был принят очень любезно, и его пригласили бывать и впредь.

От леди Стаффорд Эдуард отправился к сэру Берлею. Последний тоже уже знал о его прибытии; он приветствовал молодого человека с появлением на английской территории и объявил, что его дом всегда открыт для него.

Не столь снисходительным, или вернее – более осторожным, оказался Лестер. Скорее инстинкт, чем разум, заставил его принять молодого иностранца довольно холодно.

Но за исключением графа Лестера все, к кому обратился Эдуард, оказались в высшей степени предупредительными, так что он мог быть очень доволен первым выездом и приемом в Лондоне.

Что Мак-Лин не остался совершенно незамеченным – это видно из нижеследующего разговора, происшедшего на другой день между Берлеем и Валингэмом.

Оба они только что покончили с делами, когда лорд Берлей вдруг поднял голову и, пытливо уставившись на зятя, спросил:

– Ну-с? Что новенького?

– Сегодня ничего, – ответил Валингэм, – то есть по крайней мере ничего такого, что могло бы интересовать вас.

– А все-таки кое-что есть, зятюшка! – улыбаясь возразил Берлей. – Вчера мне был сделан визит…

– Ах, да, да, этот молодой шотландец! – воскликнул статс-секретарь. – Что же, он засвидетельствовал свое почтение по крайней мере дюжине влиятельных лиц, и все приняли его очень хорошо, за исключением лорда Лестера, который отнесся к нему с холодной недоверчивостью.

– Графу везде чудится угроза, – сказал Берлей, – но мне кажется, что Мак-Лин совершенно неопасен.

– Это – мальчик!

– Ну а его свита?

– Это все – почти такие же юнцы, как и он.

– Обращаю ваше внимание на этого молодого человека, – закончил Берлей, – если у молодежи получается хорошее впечатление от виденного, то она охотно повсюду трубит об этом, а для нас это до известной степени очень важно.

Валингэм вышел от зятя, вернулся к себе домой и послал приглашение молодому иностранцу.

До некоторой степени Эдуард знал значение Валингэма, который обращался к нему с предупредительной любезностью, но не знал всей полноты его обязанностей, в противном случае он не мог бы беззаботно переступить порог дворца Валингэма.

Но сам министр полиции только и хотел, что познакомиться с молодым Мак-Лином и предложить ему свои услуги. При этом случае он представил ему также и Пельдрама, в качестве человека, который постоянно будет готов к его услугам и которому он может подарить свое полное доверие.

Эдуард прибыл в Лондон пред Рождеством и пробыл в городе целых шесть недель, причем отлучался только на короткое время.

В течение этого времени пронесся целый ряд событий: переговоры Бельевра с Елизаветой, переговоры с шотландцами, открытие заговора Морди – Стаффорда. Двор переселился в Гринвич на продолжительное время.

Мак-Лин имел всюду доступ и был принят даже при дворе, хотя поставленная им себе задача быть замеченным Елизаветой казалась несбыточной мечтой. Он воспользовался представившимся ему удобным случаем для внимательных наблюдений, по временам думал, что судьба Марии Стюарт может еще повернуться в хорошую сторону и без всяких насильственных действий, и этим объяснялось его промедление. Когда же он увидал наконец, что эта надежда совершенно тщетна, то решил сделать вид, будто покидает Лондон и Англию.

Мак-Лин очень умно избегал знакомства с людьми, которые могли показаться властям хоть немного подозрительными. Поэтому, когда он прощался с приобретенными в Англии друзьями, все они были твердо убеждены, что он является вполне лояльным молодым человеком, который не покушается на спокойствие Англии и ее королевы.

Лорд Лестер постепенно тоже довольно тесно сошелся с Мак-Лином и даже выказал полную готовность доставить ему частную аудиенцию у королевы Елизаветы. Однако это оказалось невозможным в силу затянувшегося убийственного настроения Елизаветы. Притворный отъезд Эдуарда совпал с тем периодом, когда королева впала в состояние, близкое к полному отчаянию.

Однако посмотрим теперь, что поделывал Киприан со времени своей разлуки с Эдуардом в Лондоне.

Его первой задачей было, разумеется, подыскать себе постоянную квартиру, после того как он прожил два или три дня в гостинице самого низшего разбора. В конце концов он нашел себе помещение у оружейного мастера. Был ли это просто случай или же его тянуло к родному ремеслу, к привычному перезвону молотов? Возможно, что и так.

Его хозяин, Яков Оллан, был тоже родом шотландец. Он был маленького роста, все его лицо было испещрено морщинами, а голова покрыта серовато-седыми кудластыми прядями. Он был немногоречив, так что казалось, что он постоянно о чем-то думает. Разговор его состоял из коротких, отрывистых фраз.

У Оллана были собственный дом, большой магазин и мастерская с массой подмастерьев; таким образом, он казался состоятельным. Несмотря на это, он постоянно сам работал в мастерской, руководил всем делом и распределял работу между рабочими. С рабочими он был краток, но не груб, строг, но не жесток. За ошибки и небрежность в работе он наказывал увольнением, за глупости и баловство вне дома сначала делал выговор, а за повторение тоже увольнял.

У Оллана был так называемый «управляющий», но это звание давало носителю его право только наблюдать за порядком в мастерской во время отсутствия хозяина, что бывало очень редко. Обыкновенно для подобного отсутствия, да и то на самое короткое время, существовали две причины: или нужно было отнести оружие к знатному заказчику, или же его вызывали в лавку для переговоров с покупателем.

Обыкновенно в лавке продажей занимались жена и дочь Оллана. Первая была почтенной матроной, молчаливой, как и ее муж, а дочь, которую звали Вилли, была хорошенькой девушкой девятнадцати-двадцати лет. Весьма возможно, что много кавалеров являлось в лавку под видом покупки оружия только ради Вилли, но девушка никогда не оставалась в лавке одна, и все попытки поближе познакомиться с ней разбивались о бдительность матери. Впрочем, вести торговлю в лавке было очень легко. У каждого предмета существовала определенная цена, торговаться было немыслимо, а о кредите не могло быть и речи. Если же и случалось, что кто-нибудь желал торговаться или требовал кредита, то сейчас же звали самого Оллана, а в его отсутствие – управляющего, которого звали Диком Маттерном.

Этот Дик Маттерн был истинным продуктом Лондона и, как все юные обитатели столиц, немного фатом, немного мотом, а в общем – чересчур много о себе воображающим дураком. Впрочем, это был довольно ловкий, вкрадчивый парень, о котором его товарищи говорили, что он прилежен только тогда, когда за ним следят, но, в сущности, не упускает случая полентяйничать. Женщины благоволили к Дику за ту внимательность, с которой он относился к ним. Сам хозяин, быть может, смотрел на него иначе, чем жена и дочь, но на этот счет он никогда не высказывался.

У Оллана была теперь только одна-единственная дочь. Четверо остальных детей умерли у него еще в детском возрасте, а взрослый сын исчез самым таинственным образом, что по тогдашним временам случалось довольно часто. Посторонние держались того мнения, что когда-нибудь он вернется, и тогда окажется, что молодой Оллан добился очень высокого положения. Но сам мастер Оллан не разделял этой надежды; он слишком хорошо знал, что сын действительно занял довольно высокое положение на… виселице, так как где-то в провинции был изобличен в изготовлении оружия для приверженцев Марии Стюарт.

Такова была среда, в которую теперь вступил Киприан, когда снял квартиру в доме Оллана. Как он говорил, он приехал в Лондон для того, чтобы наблюдениями и сравнениями усовершенствоваться в своем ремесле.

Что иностранца могли интересовать работы Оллана – это легко понять, поэтому он очень быстро сошелся с мастером и с наслаждением снова взялся за инструменты.

В то время итальянцы считались специалистами в шлифовке стальных изделий. Искусство Бенвенуто Челлини стало общим достоянием, и Киприан оказался настолько посвященным в его тайны, что сразу выказал свое превосходство над всеми остальными рабочими мастерской. Поэтому Оллан предложил ему поступить к нему на службу. Киприан условно принял это предложение; он не хотел работать ради поденной платы, а желал просто оказывать услуги в качестве добровольца, за что мастер должен был пополнять его сведения в ремесле, постольку-поскольку он еще не вполне владел всеми его тайнами, но работать Киприан мог тогда, когда сам хотел этого.

Оллан был очень доволен этим, но тем недовольнее был Дик Маттерн появлением иностранца в мастерской и в особенности – за семейным столом. Едва ли следует упоминать, что Дик таил надежду стать зятем Оллана и впоследствии – собственником всего дела. Теперь Киприану пришлось узнать на деле, какое значение может иметь, если в важных предприятиях не учесть всего и не быть забронированным против всего.

Молодому кузнецу еще не приходилось испытать на себе власть любви. Увидеть Вилли и возгореться пламенной страстью к ней было для Киприана одним и тем же. Но, отлично владея собой, он затаил глубоко в груди разгоревшееся чувство, потому что хотел сначала как следует ознакомиться с внутренним бытом семьи. Что касалось его первоначальной задачи, то в отношении ее многое изменилось; ему не приходилось добывать сведения, так как Эдуард мог иметь их сам и из более прямого и доброкачественного источника. Поэтому в главных чертах деятельность Киприана ограничивалась заботой о подготовке всего необходимого на случай поспешного бегства, и для этого ему нужно было прежде всего разузнать, как легче и секретнее всего добыть нужные для этого средства.

Молодой человек мог похвастаться своей красотой, внешний же лоск и некоторое образование он получил благодаря общению с Эдуардом. Поэтому немудрено, если и Вилли с удовольствием поглядывала на него, если и в ее сердце пробудилась любовь к нему, которую она тоже старалась затаить в своем сердце.

Ее мать и отец ничего не замечали, но у ревности зоркие глаза. А Дик Маттерн ревновал, так как Вилли до сих пор оставляла без внимания все его намеки и заигрывания.

Прошло две недели, между молодыми людьми все еще не произошло никакого объяснения, но Дик подозревал, что оно уже состоялось, и счел своей обязанностью предупредить Оллана. Однако последний двумя-тремя словами указал заботливому управляющему на его настоящее место у наковальни.

Теперь к ненависти против Киприана у управляющего прибавилось еще раздражение против хозяина. Дик хорошо знал, что во второй раз к хозяину не обратишься с нашептыванием; ведь в первый раз дело обошлось выговором, второй же приведет к увольнению. Поэтому он решил пойти другим путем, которым, по его расчетам, он мог бы обеспечить себе обладание Вилли и позднейшее владение всем делом. Он втайне предпринял ряд шагов, последствия которых не замедлили сказаться.

Дело свелось к тому, что однажды в лавку Оллана внезапно вошел Пельдрам, который, вежливо поздоровавшись с женой и дочерью мастера, попросил показать ему какое-то оружие. По-видимому, он знал особенность постановки дела в магазине, так как принялся торговаться; вследствие этого, как и всегда, жена Оллана послала за самим мастером. Впрочем ни мать, ни дочь не знали полицейского.

Когда Оллан появился в лавке, то он бросил пытливый взгляд на полицейского, поклонился ему, выслушал сообщение, которое ему сделали, и затем выслал из лавки сначала Вилли, а потом и жену, так что остался наедине с покупателем.

– Черт возьми, мастер, – сказал Пельдрам, – у вас здесь, в лавке, много прекрасных вещей, но среди них лучше всего эта девушка. Вероятно, это – ваша дочь?

– Да, дочь, только она не продается! – холодно ответил старый шотландец.

– Ого, земляк! – смеясь воскликнул Пельдрам. – Она не продается – это так, но выдается замуж; ведь каждая девушка должна выйти замуж, если это окажется для нее возможным; но не корчите гримасы от шутки, которою не хотели вас обидеть, но которая тем не менее могла бы окончиться серьезным делом!

Надо сказать, что Пельдрам все еще оставался холостым.

– Вы хотели выбрать оружие, сэр? – произнес Оллан, обрезывая разговор на тему о дочери.

– Да, ваше оружие мне нравится.

– Хорошо! Выберите себе три предмета из моей лавки – какие угодно. Денег с вас я не возьму. Ваше оружие – порука моей безопасности.

– Вы щедры, земляк! – обидчиво воскликнул Пельдрам.

– А вы начинаете издалека, как истый шотландец!

– Ого, мастер Оллан!

– Да, да, сэр! Вам не нужно оружия, не нужно моей дочери, а нужно что-то другое. Что именно?

Пельдрам рассердился еще более.

– Вы, кажется, собираетесь поменяться со мной ролями! – раздраженно воскликнул он. – Спрашивать – мое дело.

– Так спрашивайте!

– У вас живет иностранец?

– Да.

– Шотландец?

– Да, наш с вами земляк.

– Что это за человек?

– Тихий, порядочный, прилежный юноша, кузнец по профессии, желающий усовершенствоваться в ремесле. Ну, он и совершенствуется – ручаюсь вам!

– Я верю вам. Но мне выставили этого субъекта в подозрительном свете.

– И я тоже верю вам в этом, но могу дать вам ключ к этому. Дику Маттерну, моему управляющему, приглянулись Вилли и мое дело; он как будто боится приезжего юноши, уже предостерегал меня от него и хотел бы, чтобы его убрали. Вот он-то и указал вам на него. Разве не так, сэр? Мы, шотландцы, умеем видеть насквозь.

Старик улыбнулся. Пельдрам покраснел и пробормотал:

– Так-то оно так, но я обещал не выдавать доносчика.

– Этого и не нужно! Я и без того знаю, где зарыта собака. Но дальше что?

– Я хотел бы поговорить с этим человеком.

– Ладно!

Старик крикнул Вилли и, когда она пришла, приказал ей попросить Киприана пожаловать в лавку.

– Так, значит, ее зовут Вилли? – пробормотал Пельдрам, бросая девушке вслед многозначительный взгляд.

Появился Киприан; мастер познакомил его с особой и желаниями полицейского.

Надо предполагать, что при этой неожиданной встрече сердце молодого человека забилось несколько быстрее обычного, но он хорошо владел собой, с холодной вежливостью поздоровался с полицейским и выказал полную готовность дать требуемые сведения.

Пельдрам предложил ему ряд вопросов, на которые немедленно последовали вполне удовлетворительные ответы.

– В общих чертах мастер уже ответил за вас, – сказал наконец Пельдрам. – Извините, что я задерживаю вас, но мне пришло в голову, что как раз теперь в Лондоне находится шотландский лэрд, который удостаивает меня своей дружбой. Это – сэр Эдуард Мак-Лин. Вы знаете его?

– Я слышал о нем, – ответил Киприан. – Это имя известно мне еще издавна и пользуется большим почетом у нас на родине.

– Хотите познакомиться с этим господином?

– Мне было бы очень приятно, но, конечно, лишь в том случае, если бы он пожелал видеть меня.

– Он – очень добрый господин и совсем не гордый; я спрошу его, – предложил Пельдрам.

– Очень благодарен вам, сэр; быть может, я мог бы в его свите отправиться на родину?

– И там, на родине, быть его придворным кузнецом? – заметил Пельдрам с улыбкой. – Зайдите ко мне на этих днях!

– Не замедлю явиться.

Пельдрам все еще не уходил, хотя продолжать разговор при таких односложных ответах было затруднительно. Последний вопрос он предложил, казалось, лишь для того, чтобы затянуть разговор и остаться по возможности дольше. Впрочем, возможно, что его привлекало добродушие Киприана и ему было приятно играть роль покровителя, упоминая о своих влиятельных знакомых.

Наконец он понял, что пора удалиться.

– И вас, мастер, я также представлю лэрду, – сказал он Оллану. – Кланяйтесь от меня жене и дочери! Прощайте, сэр, не забывайте меня!

Пельдрам ушел.

Оллан посоветовал Киприану не упускать случая познакомиться с таким влиятельным господином, а затем отправился в мастерскую.

Дик Маттерн поглядел на входящего мастера искоса; очевидно, он знал или догадывался, зачем того позвали в лавку. Но Оллан не обратил на него внимания и молча принялся за свою работу. Лишь спустя почти час старый шотландец подошел к Дику и спросил, указывая на лежавший пред тем предмет:

– Готово, Дик?

– Скоро будет готово, мастер! – ответил Маттерн.

– Поспешите!

Коша Дик окончил свою работу, он снес ее мастеру.

– Хорошо! – сказал тот.

Это происходило в предобеденное время. Когда настал час обеда, по обыкновению собралась вся семья; старик казался молчаливее обыкновенного. Когда же встали из-за стола и Дик вышел из комнаты, мастер пошел за ним вслед.

Увидев на дворе двух рабочих с вещами управляющего, он посмотрел на это с удивлением и спросил:

– Скажите, куда вы?

– Мастер, я не знаю… разве… почему же… – забормотал Дик.

– Отправляйте ваши вещи куда хотите, – произнес Оллан строгим тоном, – и сами отправляйтесь куда знаете!

Мастер вернулся обратно в дом, а управляющий, постояв некоторое время в раздумье, распорядился, куда отправить вещи, и сам последовал за рабочими, бросив негодующий взгляд на дом, так неожиданно закрывшийся пред ним.

После ухода Дика Оллан имел продолжительный разговор с женой и дочерью, по окончании которого Вилли вышла с заплаканными глазами. Тотчас после этого старый шотландец секретно побеседовал с Киприаном, в результате чего последний явился заместителем ушедшего Дика, причем, однако, он был лишен права входить в жилые комнаты и лавку Оллана, а также пользоваться у него столом.

После этого разговора Киприан впал в раздумье и казался обеспокоенным. Быть может, мастер открыл ему виды, совпадавшие с его собственными склонностями? Но ведь в таком случае он должен был бы проклинать истинную цель своего появления в Лондоне. Впрочем, быть может, мастер говорил с ним, имея в виду именно эту цель, и разуверил его в возможности какой-либо надежды на удачный исход; ведь, как известно читателю, Оллан был чрезвычайно прозорливым человеком.

Киприан поспешил сообщить Эдуарду о намерениях Пельдрама, а так как они представляли слишком много выгод, чтобы от них можно было уклониться, то он отправился к Пельдраму.

Директор полиции Валингэма принял молодого человека чрезвычайно любезно и сообщил ему, что лэрд выразил согласие познакомиться с ним. Но, раньше чем повести Киприана к Мак-Лину, Пельдрам решил объяснить ему, на каком основании он так быстро вошел с ним в дружеские отношения.

– Мистер Оллан прогнал Дика, – начал он смеясь, – это хорошо! Он, по-видимому, шпионил за вами и доносил мне обо всем, что вы делали. Вы, оказывается, уже были в доме лэрда?

– Да, сэр, вчера и позавчера, – ответил Киприан. – После вашего любезного предложения я хотел собрать некоторые сведения о лэрде.

– А раньше вы не бывали там?

– Однажды я встретил своего земляка и проводил его до дому; когда вчера я отправился разыскивать дом лэрда, оказалось, что это – тот самый дом, где я уже бывал.

– Вы – любитель лошадей?

– Да, конечно; ведь это входит в круг моих занятий.

– А экипажи также интересуют вас?

– Конечно!

– А корабли?

– В этом деле требуется слишком много кузнечной работы, – смеясь заметил Киприан.

– Впрочем, это не касается меня. А все же остерегайтесь Дика!

– У меня нет оснований бояться его, – спокойно заметил Киприан.

– Тем лучше. Послушайте, я обратил внимание на Вилли Оллан.

– На Вилли? – переспросил Киприан подавленным голосом.

– Да! А Дик, который также интересуется ею, полагает, что и вы страдаете тем же недугом.

– Вилли – красивая девушка.

– А вы уклоняетесь от ответа.

– Нисколько! Вилли нравится мне, но…

– В чем же состоит это «но»?

– Я – чужестранец, спешу вернуться на родину, принадлежу к другому вероисповеданию, – словом, как ни мила мне Вилли, но слишком много препятствий существует для того, чтобы я мог мечтать о браке с нею. Я думаю только о том, как бы скорее выкинуть ее из головы.

– Это вы хорошо делаете! Вы – рассудительный человек, как я вижу. Я буду часто навещать вас и, прошу вас, не препятствуйте этому.

– Конечно, нет! – ответил Киприан.

Говорил ли молодой человек искренне – неизвестно; быть может, да. Во всяком случае, он скорее готов был уступить любимую девушку почтенному Пельдраму, чем ветреному Дику, которого ненавидел по весьма понятным причинам, так как его соперничество с Пельдрамом могло свободно обойтись без личной ненависти.

Пельдрам и Киприан отправились к лэрду Мак-Лину.

Эдуард принял обоих, как подобало благородному господину. После краткого приема Киприан удалился, а Пельдрам остался. Это знакомство доставило Киприану возможность являться к лэрду во всякое время совершенно свободно, а лэрд и Пельдрам, в свою очередь, появлялись часто в доме старика Оллана.

Эдуард делал заказы оружейному мастеру, Пельдрам же посещал Киприана, а попутно, конечно, и старого шотландца, главным же образом его жену и дочь и снискал себе расположение у них, так как умел быть очень любезным, если хотел.

При таких обстоятельствах протекло время до конца января.

Однажды Эдуард зашел к Оллану, купил у него какое-то оружие и попросил прислать ему на дом с мастеровым. Послан был Киприан.

Когда он появился у приятеля, тот встретил его следующими словами:

– Ну, Киприан, мы уже близки к цели. Виды на благополучное окончание дела Марии Стюарт утрачены, мы должны приступить к выполнению своего плана.

Киприан молчал.

– Я завтра уезжаю! – продолжал Эдуард. – Все ли готово у тебя?

– Да, остается только выполнить!

– Мне было бы приятнее иметь тебя при себе, но ты здесь нужнее. Держи наготове корабль, два экипажа, лошадей и, конечно, какое-либо хорошее убежище; дня через три-четыре можешь ждать чего-нибудь. Моя квартира остается в твоем распоряжении под тем предлогом, что ты займешься укладкой и отправкой моих вещей.

– Я исполню свою задачу! – ответил кузнец.

Было вполне естественно, что жена и дочь Оллана несколько волновались при этих обстоятельствах, поэтому Эдуард не обратил внимания на сумрачный вид Киприана.

Мак-Лин действительно уехал; но прошло три, четыре, даже пять дней, а Киприан не получал от него никаких известий. Он по-прежнему исполнял свою работу, а Оллан, хотя и замечал перемену в его настроении, все-таки не выказывал этого, вероятно имея к тому свои основания.

В лавку Оллана нередко заглядывали знатные господа; но совершенно особенная честь была ему оказана в тот день, когда настроение королевы Елизаветы резко изменилось к лучшему под впечатлением разговора с Берлеем. К Оллану явился не кто иной, как сам лорд Лестер, и заказал себе великолепный охотничий нож с украшением из драгоценных камней.

При этом случае в доме Оллана узнали о предстоящей большой охоте, и, когда мастер поручил Киприану отделку заказанного ножа, у того молнией блеснула новая мысль.

Отсутствие известий от Эдуарда начинало беспокоить кузнеца. На приведение в исполнение собственных его замыслов надежд имелось мало, а теперь вдруг представился благоприятный случай для намеченного дела. Если бы оказалось, что планы Эдуарда разрушены или невыполнимы, то удар, рассчитанный Киприаном, мог бы произвести свое действие. Поэтому во все время, пока он работал над ножом, он обдумывал дальнейший план действий, причем не раз останавливался мыслью на своем новом приятеле Пельдраме.

Когда работа была окончена, Оллан велел Киприану отнести ее во дворец лорда Лестера. Это как нельзя более соответствовало планам молодого кузнеца. Кроме заказанного охотничьего ножа он захватил с собою еще пару богато отделанных карабинов и, раньше чем отправиться по назначению, зашел к Пельдраму.

Тот был уже извещен о предстоящей королевской охоте и потому суетился с различными приготовлениями. Посещение Киприана было не особенно своевременно, и он встретил его несколько рассеянно.

– Милости просим, сэр, – сказал он, – я, как всегда, рад видеть вас, но не могу вам уделить много времени: я очень занят служебными делами.

– Я знаю род ваших служебных дел, – ответил Киприан. – Я не стану задерживать вас. Я хочу только показать вам охотничий нож, изготовленный для его светлости графа Лестера!

Пельдрам стал любоваться изящной работой, которую ему показал Киприан. При этом последний как бы вскользь заметил:

– Я видал много интересного в этой стране, но мне хотелось бы еще повидать королевскую охоту, чтобы потом, на родине, было что рассказать!

– Зрителям дозволено присутствовать, – сказал Пельдрам.

– Да, но только издали, а я хотел бы быть в самой среде охотников; тому, кто оказал бы мне содействие в этом деле, я подарил бы вот эти штучки. Как вы думаете, дворецкий лорда Лестера мог бы предоставить мне место в свите?

– Возможно! А эти вещицы прелестны!

– Не окажете ли вы мне любезность заявить о моем желании у графа Лестера?

– Пожалуй, это было бы недурно; но когда и где? Ах, да вот кстати! Я провожу вас туда, мне все равно нужно во дворец лорда.

Они отправились. Киприан ликовал в душе, что его планы так легко удаются.

Дворецкий лорда Лестера был еще молодой человек, надменный, как избалованный холоп, и тщеславный, как павлин. Приди Киприан один, он не удостоился бы даже внимания, но в сопровождении Пельдрама дело пошло совсем по-иному.

– Рекомендую вам моего друга и соотечественника, оружейного мастера Аррана, – сказал Пельдрам дворецкому, – у него есть просьба к вам, а я, в свою очередь, прошу об исполнении ее.

– Будет исполнено! – ответил дворецкий.

– Ну, прощайте, господа! Завтра увидимся, а пока кланяйтесь старику Оллану и его семейству, не забудьте только! – произнес Пельдрам.

– Не беспокойтесь! – ответил кузнец, улыбаясь ему вслед.

– Вы принесли охотничий нож для милорда? – спросил дворецкий.

– Да, сэр; а для вас вот эти два карабина, – сказал Киприан.

Дворецкий принял оружие. Нож он скоро отложил в сторону и занялся рассматриваньем пистолетов.

Ношение пистолетов было долгое время запрещено в Англии и лишь с недавних пор разрешалось иметь их лицам дворянского происхождения, но отнюдь не мещанам и слугам; а так как известно, насколько такого рода запреты обостряют желание приобрести запрещенный предмет, то и дворецкий с живостью сказал Киприану:

– Я с благодарностью принимаю этот ценный подарок. А что же вы хотите от меня?

– Немногого! Я очень любопытен…

– В каком отношении?

– Мне хотелось бы присутствовать на королевской охоте!

– И вы хотите, чтобы я помог вам в этом?

– Да. Помогите мне поступить в свиту вашего графа.

– Это не представит затруднений. Только есть ли у вас лошадь?

– Я достану.

– А верхом вы прилично ездите?

– Как настоящий араб!

– Ну и отлично!.. Ливрею я вам достану, а пока идите к милорду!

Дворецкий велел доложить лорду о приходе оружейного мастера. Киприан имел честь лично представить свою работу Лестеру и получить одобрение вместе с денежной наградой.

Тем временем дворецкий достал ливрею, и после примерки и необходимых дополнений Киприан ушел домой со своей добычей. На следующий день он попросил себе отпуск у мастера Оллана и отправился на поиски за конем или, вернее, отправился в известное место, где для него стояли кони наготове. Домой он вернулся довольно поздно, но, несмотря на поздний час, вступил в разговор с мастером, после чего тотчас же отправил все свои вещи, сам же остался переночевать в доме Оллана.

Еще задолго до наступления дня Киприан покинул дом, где так долго пользовался приютом. Он ни с кем не простился, но, когда он ушел, старый мастер вышел за ворота и долгое время смотрел ему вслед. Когда Киприан скрылся, старик вернулся в дом с тяжелым вздохом.

Киприан отправился на бывшую квартиру Эдуарда, переоделся там в ливрею и пошел за конем; достав его, он поскакал ко дворцу графа Лестера.

Внешний вид Киприана произвел благоприятное впечатление на дворецкого, а так как он казался близким к последнему, то его появление не показалось подозрительным никому из слуг Лестера и тем менее самому графу, который слишком был занят собою. Еще даже не рассвело, когда все собрались и поехали предварительно в Гринвич.

Глава двадцать четвертая

Ужасная ночь

Неподалеку от замка Фосрингей лежит одна из пустошей, которыми в те времена особенно изобиловала Англия. Для путешественников такие пустоши были страшнее леса и представляли одинаковую опасность, как и путешествие по морю. Путник, медленно пробиравшийся по глубоким пескам, завидев черную точку на горизонте, заранее знал ее значение. Это было то же самое, что для торгового судна в шестнадцатом и семнадцатом столетиях появление чужого паруса.

За редкими исключениями такая точка на горизонте была не что иное, как хорошо вооруженный всадник, который более или менее вежливо требовал с путника контрибуцию. Люди этой профессии чувствовали себя в пустоши более безопасно, чем в лесу. Намечая свою жертву на далеком расстоянии, они таким образом могли издалека распознать опасность и вовремя скрыться.

Близ самого Лондона была пустошь Гренслоу, которая долгие годы являлась истинным бичом столицы и путешественников. Так как ночью никто не решался проезжать по пустоши, то и властители большой дороги не давали себе труда выезжать ночью, а занимались своим ремеслом свободно среди бела дня, ночью же спали, как и все порядочные люди.

Пустошь близ замка Фосрингей пользовалась громкой славой в смысле грабежей и разбоя. Но с появлением в замке шотландской королевы обстоятельства несколько изменились. Эмиас Полэт считал своим долгом усиленно охранять дороги как ночью, так и днем, вследствие чего шайке грабителей приходилось бездействовать и наконец, за отсутствием заработка, совершенно покинуть местность.

Как известно, с прекращением какого-нибудь крупного предприятия страдают и все побочные отрасли, имевшие соприкосновение с ним. Таким страдающим элементом явились в этом случае содержатели постоялых дворов, где, кроме угощения, можно было рассчитывать также на приют и укрывательство.

Нечего и говорить, что присутствие Марии Стюарт в замке Фосрингей было для них крайне нежелательно, и все самым искренним образом желали, чтобы ее дело поскорее окончилось.

Приблизительно в пяти английских милях от замка был один из таких постоялых дворов, владелец которого бросал злобные взоры по направлению замка и проклинал свою королеву, сэра Полэта и заключенную. Этого человека, по имени Нед Бейерс, нередко посещал Эдуард Мак-Лин во время своей рекогносцировки окрестностей Фосрингея. Нед не знал, за кого принять ему этого редкого, одинокого гостя; но так как тот бесстрашно ездил один и был хорошо вооружен, то Нед решил в конце концов, что это – один из рыцарей больших дорог, пустившийся на разведки, стоит ли вновь приняться за дела. Впрочем, Эдуард никогда не оставался на ночлег, а проводил на постоялом дворе лишь недолгое время, чтобы дать отдохнуть коню.

Однажды, как раз пред намеченным отъездом в Лондон, ненастная погода заставила его остаться дольше обыкновенного. Он велел подать себе ужин, после чего хозяин предложил ему приготовить постель. Но Эдуард отказался от постели, предпочтя отдохнуть на скамье. На этот раз предположение хозяина, по-видимому, подтвердилось, так как предпочесть твердую скамью удобной, мягкой постели мог только человек, опасавшийся за свою безопасность.

– Мой дом вполне надежен! – сказал он, подмигивая глазами. – У меня имеются маленькие, уединенные комнатки, которых не найдет тот, кто не должен находить их, сэр!

Эдуард заинтересовался.

– Разве? В таком случае они могли бы пригодиться нам. А сколько человек могли бы вы приютить? – спросил он.

– Около двенадцати, сэр!

– И столько же коней?

– И это можно, – ответил Нед с плутоватым видом.

– Ну, быть может, я воспользуюсь этим и даже на несколько дней!

– Милости просим! А как обстоят дела там, с той старухой? Скоро с нею покончат?

Эдуард сразу не понял слов хозяина, когда же он догадался, то лишь вздохнул в ответ.

– Да, да, – продолжал Нед, – она много зла принесла нам всем. Честному человеку нет возможности зарабатывать свой хлеб.

– Как это понять? – спросил Эдуард.

– Ведь с тех пор, как она здесь, наступил полный застой в делах как наших, так и в ваших.

На этот раз Эдуард лучше понял своего собеседника, так как был достаточно осведомлен в делах и нравах обитателей пустоши. Насколько ему было лестно, что его приняли за грабителя с большой дороги, неизвестно, но, во всяком случае, он улыбаясь ответил:

– Вы правы! Но этому делу можно было бы помочь.

– Каким образом? – удивился Нед.

– Если бы удалить эту женщину отсюда.

– Ну, это трудновато!

– Или, быть может, заставить охранителей удалить ее отсюда?

– Черт возьми! Но как взяться за это дело?

– Устроить нападение на замок!

– Гм… об этом нужно подумать! – задумчиво произнес Нед, почесав в затылке.

Эдуард сообразил, что, посвящая в это дело подобного сорта людей, можно было, не открывая своих истинных намерений, все же использовать их известным образом.

– Одним словом, – продолжал он, – я хочу попытаться избавить жителей этой местности от гнета, давящего их.

– Гм… гм… – пробормотал Нед. – Это – трудная штука!

– Менее трудная, чем вы полагаете, тем более что там запуганы многими заговорами.

Заподозрил ли при этом Нед в своем госте участника заговоров – неизвестно, во всяком случае, он не подал вида и обещал свое содействие и помещение для значительного количества людей. Мало того, он обещал к известному дню собрать людей и со своей стороны.

Затем Эдуард распростился со своим новым, столь неожиданным сообщником.

Несколько дней спустя, вечером, трущоба Неда необычайно оживилась. Приезжали друг за другом всадники и все остались. Кроме одиннадцати человек приближенных Эдуарда, явилось еще по крайней мере двадцать, которые были наняты для неизвестного им дела.

Около полуночи Эдуард объявил им свое намерение, впрочем, скрывая истинную цель нападения и мотивируя лишь желаньем произвести переполох, а потом рассеяться.

Из сохранившихся документов не усматривается, было ли то нападение подготовлено, имел ли Эдуард связи с замком Фосрингей. Есть некоторое основание предполагать, что все совершилось неожиданно как для охраны замка, так и для самой заключенной Марии Стюарт. Очевидно, Мак-Лин, человек сангвинического темперамента, понадеялся исключительно на свои собственные силы и не принял никаких мер.

Насколько известно, план Эдуарда был таков: часть отряда из людей, не посвященных в истинную цель нападения, была в запасе, такая же другая часть должна была совершить нападение на замок и произвести там шум. Одна часть друзей Мак-Лина должна была стараться проникнуть в покои Марии со стороны сада, а другая, во главе с самим Эдуардом, должна была проникнуть в комнаты Марии через камин.

Когда Эдуард решился привести в исполнение свое отважное предприятие, была холодная, суровая ночь.

Ко всем невзгодам тюремной жизни Марии Стюарт нужно прибавить еще жестокие страдания от ревматизма, которые почти не оставляли ее ни на одну минуту. Тем же недугом был одержим и ее неумолимый страж, старый, ворчливый Эмиас Полэт. Он не мог спать уже несколько ночей подряд и не решался выходить на воздух при такой холодной, сырой погоде. Друри исполнял за него все обязанности по дозору замка, которые осложнялись тем, что старый, подозрительный Эмиас беспрестанно гонял его то туда, то сюда, не давая отдыха ни на минуту. Вечером, когда боли стали нестерпимы, Полэт хотел отвлечься и забыться в молитве. Он схватил молитвенник и действительно вскоре его стало клонить ко сну. Он заснул и проспал около трех часов, а затем, проснувшись, поужинал с Друри, после чего они стали играть в шахматы. Но при этом каждый час Друри должен был отрываться от игры и делать обход замка и двора, что, конечно, доставляло мало удовольствия.

Был третий час ночи, когда Друри возвратился из своего последнего обхода.

– Все в порядке? – спросил Полэт.

– Все! – ответил Друри. – Стража бодрствует, и все в замке спокойно!

– А она спит?

– Нет! Я слышал, она страдает от боли и просила почитать ей вслух!

На лице Эмиаса промелькнуло выражение злорадства. Вероятно, он чувствовал известное удовлетворение в том, что несчастная узница испытывает такие же страдания, как и он.

– Читает, наверное, какой-нибудь папистский вздор! – проворчал он. – Следовало бы запретить ей подобные занятия!

– Недолго уж осталось! – заметил Друри. – Было бы слишком жестоко!

– У вас вечная склонность к состраданию! – досадливо воскликнул Эмиас. – Друри, когда вы наконец научитесь подчинять свои чувства долгу?

– В том смысле, как вы это понимаете, – никогда, – ответил Друри, – я не создан для этого!

– Плохо, очень плохо! – пробормотал Полэт, однако вернулся снова к начатой игре, и оба замолчали.

Эмиас проигрывал, и, быть может, это было причиной того, что он потерял интерес к игре.

– Послушайте, Друри, – сказал он, – как бы при таком ночном бодрствовании нашей узницы опять не затеялось чего-нибудь недоброго у нее?

– Едва ли, – ответил Друри, – она действительно страдает!

– Да, да! Однако я чувствую себя в настоящее время несколько лучше и хочу пойти проверить.

Друри поморщился, но все же последовал за стариком, который, накинув шубу, поплелся по коридорам в комнаты Марии.

Полэт подозрительным оком осмотрел все уголки передней, а затем без доклада вошел в комнату заключенной.

Мария лежала на постели, скрестив руки на груди и обратив взор к потолку. Близ нее находились ее старая нянька Кеннеди, Кэрол и другие женщины, по большей части занятые каким-нибудь рукодельем. У камина сидели Бургоэн, ее духовник Мелвилл и Жервэ, ее хирург. Священник читал книгу. При появлении Эмиаса он умолк, и все присутствующие, кроме Марии, повернулись к дверям.

– Кто там? – спросила Мария слабым голосом.

– Тот, кто заботится о вас, – ответил Эмиас с хриплым смехом, не считая нужным поклониться. – Здесь так уютно, что является желание присоединиться к вашему кружку.

Мария ничего не ответила, остальные также, конечно, молчали.

Очевидно, раздосадованный таким нелюбезными приемом Полэт стал озираться в комнате, чтобы найти, к чему придраться; наконец его взор упал на огонь в камине.

– Какая жара в комнате! – воскликнул Эмиас. – Какая нелепость печься в такой жаре, не говоря уже о том, что может произойти пожар. Друри, позови кого-нибудь из слуг! Это мы не можем допустить.

Друри вышел, но вскоре возвратился и доложил, что все люди, которые могли бы погасить камин, спят.

Эмиас произнес какое-то проклятие, потоптался по комнате и затем ушел без поклона, без приветствия.

– Боже мой! – вздохнула королева. – Я почти засыпала; неужели этот злой человек лишит меня даже ночного покоя?

Все окружающие молчали в подавленном настроении, усилившемся еще благодаря завывающим звукам ветра на дворе.

Но вдруг послышался подавленный звук извне, проникавший в комнату как бы через камин. Это был какой-то ужасный звук, не то голос, не то трубный звук, который мог напомнить о трубном гласе на Страшном суде.

Мужчины вскочили со своих мест у камина, женщины также испугались и готовы были громко крикнуть, если бы не присутствие королевы. Мария приподнялась.

Звук повторился громче, отчетливее, менее зловеще; наконец можно было расслышать слова, произносимые в огромную слуховую трубу:

– Погасите огонь!

Замечено, что все отважные и к тому же тайные предприятия зависят более или менее от простой случайности. В данном случае явилось такое случайное совпадение обстоятельств, что неизвестный голос требовал именно того, что Полэт требовал привести в исполнение, явившись некстати грубо нарушать ночной покой заключенной.

– Погасите огонь! – повторил голос еще явственнее.

– Это превосходит всякое вероятие! – воскликнул Мелвилл.

– Старик, должно быть, помешался, – заметил священник.

– Погасите огонь! Хотят спасти ее величество! – послышалось снова.

Все молчали и вопросительно смотрели друг на друга.

– Это только насмешка и издевательство! – сказала Мария.

Она, по-видимому, утратила уже всякую надежду на освобождение.

Но голос все настойчивее повторял, просил, угрожал.

– Почем знать, быть может? – заметил врач.

– Невозможно! – пробормотал Мелвилл.

– Будем молчать! – решительно сказала Мария. – Если мы не будем обращать внимания, то эти чудеса прекратятся сами собой.

Вдруг на дворе раздался выстрел. Оконные стекла зазвенели, послышались крики. Одновременно какой-то тяжелый предмет с глухим шумом упал в огонь, разметав уголья и головни. Через момент все присутствующие громко вскрикнули, увидев, как из камина выскочил человек в пылающей одежде. Закоптелый до неузнаваемости, он старался погасить на себе горящую одежду.

– Вперед, господа! – воскликнул он. – Все сложилось хорошо и можно надеяться на успех. Ваше величество, возможность бегства устроена, помощь ждет на дворе. Спешите! Нужно воспользоваться временем, пока стража не приготовилась к отпору.

Все стояли молча, как прикованные, никто не шевелился. У большинства явилась мысль, что если это – не выходка, придуманная Полэтом, то, быть может, это – и правда. Но кто этот человек? Не сумасшедший ли какой-нибудь?

А время шло, на дворе шум все усиливался, слышалась борьба.

Вдруг дверь распахнулась и на пороге показались Эмиас Полэт, Друри и несколько солдат.

– А, я так и думал! – воскликнул Полэт, увидав незнакомца. – Кто вы?

– Слишком поздно! – послышался раздирающий душу вопль Марии. – Ах, этот огонь, ах, это недоверие!

Снаружи кто-то разбил окно. Незнакомец одним прыжком очутился возле него и выпрыгнул.

– Ого, эта низкая женщина снова затеяла свои козни! – воскликнул Полэт. – Друри, оставайтесь здесь и стерегите ее, а я велю преследовать и поймать негодяев.

С этими словами Эмиас поспешно вышел.

На дворе слышались суета, выстрелы, крики, конский топот. Весь гарнизон замка был поднят на ноги и мчался по коридорам. Такой шум борьбы продолжался с четверть часа, затем все стихло. Солдаты разошлись опять по местам, только долго еще слышался в замке голос бушевавшего Эмиаса.

Немного спустя, он снова явился в комнату королевы, обыскал все уголки и подверг строгому допросу всех присутствующих. Ничего не открылось, да ничего и не могло открыться, как мы знаем.

Нападение было отражено, но все же, по распоряжению Эмиаса, Друри и несколько солдат остались в комнате у королевы.

На другой день оказалось, что несколько солдат было ранено; на дворе нашли два трупа молодых, никому не известных людей, а вокруг замка на снегу – следы множества конских копыт, рассеявшихся по различным направлениям; вот и все, что оказалось после нападения на замок.

Нечего и говорить, что Эмиас Полэт в эту ночь уже больше не ложился, а наутро позвал своего помощника и продиктовал ему донесение первому министру страны. Как всегда, он был чрезвычайно точен в изложении подробностей происшествия. Так как не имелось доказательств участия Марии в этой попытке к освобождению, то Полэт высказывал лишь свои предположения. По каким-то данным он мог удостоверить, что оба мертвеца были шотландцы.

Заметим кстати, что ни один из людей, выехавших вместе с Эдуардом, не вернулся обратно к озеру Комо. Какая участь постигла их, куда они делись, – осталось тайной английского правосудия, как и многое другое, оставшееся навсегда невыясненным.

Лэрд Мак-Лин напрасно ждал своего сына Эдуарда, а невеста – своего нареченного жениха.

Глава двадцать пятая

Охота

Несмотря на свое тяжелое настроение, королева Елизавета в 1587 году пользовалась огромным почетом у своего народа. Как только стало известно, что состояние ее здоровья улучшилось, Лондон сильно взволновался. Если бы охота была назначена поблизости от столицы, то, наверное, все ее население пустилось бы охотиться на одного бедного оленя. Лестер предвидел все это и потому решил совместно с обер-егермейстером королевы перенести охоту на такое расстояние, которое было бы доступно не для каждого. Вместе с тем народу было объявлено, что королева будет проезжать по улицам столицы. Был назначен час проезда, и к тому времени все улицы были обложены войсками и чинами полиции.

Население Лондона поднялось рано, а еще раньше того – знатные господа со своей свитой, которые должны были сопровождать Елизавету из Гринвича. Со всех сторон стекались отряды, щеголявшие друг пред другом убранством и выправкой.

Гринвичский парк, дворец и его ближайшие окрестности были наполнены наездниками и наездницами. Те, кто имел право доступа к королеве, спешили засвидетельствовать ей свое почтение, когда она появилась в приемном зале.

В этот день Елизавета имела сияющий вид; благодаря богатому наряду ее статная фигура приобрела прежнюю величавость, а милостивая улыбка королевы доказывала, что она довольна собою и уверена, что уничтожит все злые толки своих противников.

Королева почти никогда не заставляла себя ждать. Так и на этот раз она явилась с точностью до минуты и была встречена восторженными овациями.

Поблагодарив за приветствие, она села на лошадь и, предшествуемая герольдами и своим личным войском, открыла шествие. Рядом с нею был Дэдлей. Поезд был такой большой, что, когда его начало достигло уже Гайд-парка, конец был еще в Гринвиче, а это составляет значительное расстояние. Путь был дальний; но в то время привыкли делать большие путешествия на лошадях.

В Виндзоре королева завтракала. Тем временем меняли коней и заведующие охотой распределяли общество по месту назначения, так как не все имели право охотиться за дичью и некоторые являлись лишь зрителями.

После получасового отдыха Елизавета отправилась в дальнейший путь, сопровождаемая личной свитой. Все отдельные части потянулись к северу.

В северо-восточном направлении от Ридинга тянется цепь холмов, в те времена еще покрытых лесом. По склонам этих холмов и должна была происходить охота. Лес был огражден, чтобы дичь не разбежалась; устроили облаву на оленя. Красивый, стройный старик-олень был спущен, собак направили по его следам, и охота началась.

Елизавете были чужды современные сентиментальные взгляды защитников животных; она любила такого рода охоту, что, конечно, нельзя ей поставить в упрек. Она оживилась, была весела, словом, стала прежней Елизаветой. Она впереди всех направлялась по следам оленя и собак. Охота шла все время в северо-восточном направлении и продолжалась целых четыре часа.

Наконец собаки загнали оленя; обер-егермейстер сразил его по всем правилам охотничьего искусства и на серебряном подносе преподнес королеве его рога.

В знак своей признательности всему охотничьему персоналу Елизавета положила на тот же поднос туго набитый кошелек. Она была очень оживлена, даже шутила и наконец выразила желание устроить привал на открытом воздухе.

Но это не входило в намерения Лестера. Королева доказала всем, что она здорова, бодра и что настроение ее духа далеко не соответствует ходившим слухам. Теперь Лестеру хотелось доказать, что он по-прежнему пользуется благосклонностью своей повелительницы, и потому он обратился к королеве со следующими словами:

– Ваше величество, вы разгорячены, а между тем солнце садится, и вечера еще довольно холодные. Соблаговолите назначить привал не под открытым небом. Я уже позаботился, чтобы все было приготовлено в домике здесь, поблизости. Теперь полнолуние, и обратное путешествие в карете будет очень приятно.

– Разве моя карета здесь?

– Да, ваше величество.

Королева любезно улыбнулась.

– Вы так заботитесь обо мне, что было бы неблагодарностью с моей стороны отклонить ваше предложение.

Лестер поклонился так низко, что его голова почти коснулась шеи лошади.

Было отдано распоряжение о том, что участники и участницы охоты могут располагаться по собственному желанию; только министры и еще несколько лиц получили приглашение последовать за королевой и принять участие в ее трапезе, и для этой цели Лестер избрал небольшой охотничий домик. Последний очень понравился королеве своей идиллической обстановкой.

Встав из-за стола, Елизавета почувствовала вдруг такую сильную усталость, что решила отдохнуть несколько часов. Поэтому леди Брауфорд должна была съездить в Виндзор и привезти королеве другое платье. Была даже речь о том, что королева останется в охотничьем домике до утра. Так как имелся только один экипаж королевы, то леди и воспользовалась им для поездки в Виндзор. Дело было уже к вечеру, смеркалось.

Однако возвратимся к Киприану.

Кузнец выехал из Лондона вместе с графом Лейстером и, еще не достигнув границы города, встретился с Пельдрамом; они обменялись любезностями. В дальнейшем следовании они еще встретились. Наконец в Виндзоре они снова встретились и позавтракали вместе, так как Лестер оставался с королевой.

– Ну что, как вам нравится охота? – спросил Пельдрам.

– Но ведь она еще и не начиналась! – возразил Киприан.

– Ну а весь этот блеск, почет, ликующие крики народа?

– Ах да, все это великолепно!

– Я очень рад, что мог быть полезен вам; вы – славный малый, – произнес Пельдрам.

– Очень признателен вам, – с улыбкой сказал Киприан.

Вскоре Пельдрам был отозван по служебным делам и больше уже не встречал Киприана. Когда же они снова встретились, обстоятельства значительно изменились.

Дело сложилось так, что Киприан не мог быть поблизости к королеве, несмотря на то что несколько раз делал попытки приблизиться.

Вдруг среди общей суеты и оживления охотников, расположившихся поблизости от охотничьего домика, появился гонец от Эмиаса Полэта с донесением к лорду Берлею. Передав последнему письменное донесение, посланный отошел в сторону; его сейчас же окружила толпа и, узнав по ливрее, откуда он, все стали расспрашивать, с каким известием он явился.

– Попытка освободить Марию Стюарт!

– Неудачная попытка?

– Людей разогнали, несколько человек убито.

Эти слова долетели и до слуха Киприана и заставили его насторожить свое внимание.

Что касается Берлея, то это известие поразило и сильно взволновало его; но вместе с тем он счел необходимым скрыть его от королевы.

Тем временем подъехал экипаж королевы, и леди Брауфорд села в него. Киприан был так взволнован и подавлен известием, что не заметил, кто именно сел в экипаж; его занимала одна мысль: попытка освобождения Марии Стюарт не удалась, участники частью убиты, частью живыми пойманы, и все дело погибло. Значит, необходимо было как можно скорее привести в исполнение задуманное им убийство королевы Елизаветы. Вот почему он волновался и не мог хладнокровно взвесить все обстоятельства. Ему казалось вполне естественным, что Елизавета, получив неприятное известие, так поспешно собралась в путь.

Киприан вскочил на коня и последовал за экипажем с леди Брауфорд на очень близком расстоянии. Никому из незначительного конвоя, сопровождавшего экипаж, такая близость не показалась подозрительной, так как Киприана приняли за слугу графа Лестера, спешащего к ехавшей даме с каким-нибудь поручением.

Киприан заглянул в карету, где помещалась леди Брауфорд со своей камеристкой, а так как настали сумерки, еще более сгустившиеся к лесу, то внутри кареты было настолько темно, что нельзя было различить лица. Люди, сопровождавшие леди, видели, как Киприан что-то говорил дамам, затем вынул из платья какой-то предмет и сделал рукою несколько сильных движений.

Послышался крик о помощи, конвой окружил карету; тут же появился и Пельдрам. В руках у Киприана был окровавленный кинжал.

– Несчастный, что вы наделали? – воскликнул Пельдрам. – Вы арестованы!

Киприан ничего не ответил, обвел всех блуждающим взором, затем всадил кинжал себе в грудь и тотчас же молча упал с лошади.

Сообразил ли Пельдрам, в чем дело, или нет, но он очень быстро нашелся придать делу такой оборот, что будто бы убийца по ошибке преследовал свою возлюбленную, а так как убийца был мертв, то дело прекратилось само собою.

Что касается леди Брауфорд, то она отделалась только испугом, а у камеристки были легко поранены руки, которыми она в испуге защищалась от убийцы. Раны перевязали, и леди продолжали свой путь к Виндзору.

Самый факт нельзя было скрыть от королевы, но виновников не стали доискиваться. Леди Стаффорд не хотела, чтобы ее, а также ее сына, втянули в процесс; Берлей молчал, потому что когда-то протежировал этому руководителю заговора, Лестер же молчал потому, что его ливрея оказалась на этом подозрительном человеке. Валингэм и Пельдрам молчали, чтобы не обнаружить своего глупого положения обманутых блюстителей безопасности.

Минутное веселое настроение Елизаветы сменилось вследствие этих событий если не прежним мрачным, то еще более угрожающим настроением; ею овладело продолжительное гневное состояние. Более чем когда-либо, она убедилась теперь, что для ее безопасности необходима смерть Марии. Но выступить решительно она боялась по-прежнему. Ей хотелось, чтобы смерть Марии произошла помимо нее, чтобы никто не мог заподозрить и обвинить ее, назвать ее убийцей.

Роковая судьба побудила ее на такой шаг, который мог бы заклеймить ее еще более, чем казнь Марии Стюарт, но он остался без последствий.

Глава двадцать шестая

Интерес

На следующий день, как это весьма часто случалось в последнее время, Пельдрам очутился в лавке мастера Оллана и нашел здесь, по обыкновению, жену и дочь хозяина. Пельдрам был в веселом и шутливом настроении, располагавшем к балагурству. Желая занять своим разговором обеих женщин, он повел речь о том, что ему пора жениться и непременно следует сделать это, так как у него достаточно средств, чтобы содержать семью. Жена оружейника согласилась с ним в том и другом.

Пельдрам заметил далее, что ему надо жениться на своей землячке и с этой целью предстоит ехать в Шотландию. Жена оружейника возразила, что до Шотландии не рукой подать, а шотландские девушки-невесты не так доступны, как зрелые груши, для каждого, кто приехал бы на их родину свататься к ним.

Пельдрам не стал оспаривать это и придумывал какой-нибудь хитрый изворот, видя себя поставленным в тупик. Наконец он высказал, что и в Лондоне найдутся шотландские девушки, пожалуй, более подходящие для него, чем юные красотки в самой Шотландии. Почтенная хозяйка не могла отрицать это, и гость прибавил, что у него даже есть на примете одна молодая девица, вполне подходящая к его требованиям в данном смысле, а после этого вступления заявил, что он берет на себя смелость приступить к сватовству. Мать поспешила выслать Вилли вон.

В доме Оллана уже давно догадывались о намерениях Пельдрама, и потому удаление Вилли матерью могло считаться ответом на его сватовство. Пельдрам засмеялся. Впрочем, его игривое настроение не находило отклика в душе матери и дочери. До них уже дошла весть о злополучном покушении Киприана, и они, по своей женской впечатлительности, были огорчены и напуганы этим. Сверх того Вилли, по-видимому, была огорчена смертью молодого человека, к которому она была, по меньшей мере, неравнодушна.

– Вы могли бы оставить здесь вашу дочь, миссис Оллан! – воскликнул Пельдрам. – Ведь в моих словах о том, что я хочу остепениться, нет ничего щекотливого. Или, может быть, вы полагаете, что я заглядываюсь на вашу Вилли?

– Мало ли на кого вы заглядываетесь! – уклончиво ответила хозяйка. – Слухом земля полнится. Но в вашем обращении с моей дочерью я не заметила ничего особенного.

– В этом вы совершенно правы. Но что сказали бы вы, если бы я в самом деле стал не шутя заглядываться на Вилли?

– Ничего не могу сказать на этот счет. Нельзя же вам запретить смотреть на девушку.

– Вот как?.. Вы так полагаете? Ну а если бы за этим последовало предложение?

– Его нужно еще выждать!

– Но допустим, что оно уже сделано; что сказали бы вы тогда?

– Ступайте к моему мужу и спросите его. Только он может дать вам определенный ответ, как назначает определенные цены на свои товары.

– Я так и думал… Ну, а вы-то сами не прочь породниться со мной?

– Я не перечу тому, чего захочет муж.

– Так, так… вы – послушная жена. Но, быть может, в глубине сердца вы таите иное желание?

– Вовсе нет. Согласится старик, соглашусь и я. Вот и все!

– А Вилли?

– Не могу знать, что она скажет или чего ей хочется.

– Ну, чтобы не распространяться много, скажу напрямик, что мои намерения серьезны, и потому я переговорю с Олланом, но только наедине. Вышлите его ко мне, всего лучше в гостиную.

Отца позвали. Он, как всегда, поздоровался с Пельдрамом холодно и спокойно, после чего пригласил его в гостиную, где они уселись вдвоем, прежде чем приступить к переговорам.

Гость улыбался. Может быть, непривычная роль жениха отчасти смущала его.

– Где ваш мастер? – спросил он наконец хозяина.

– Уволен! – отрезал тот.

– Так… А когда последовало его увольнение?

– Третьего дня вечером.

– Вы поссорились с ним?.. Из-за чего вы отказали ему?

– Из-за того, что он увлекался удовольствиями, неподходящими к нашему званию и нашему ремеслу.

– Так, так!.. А известно ли вам, где он теперь?

– Я за ним не следил.

– Отлично! Вы поступили умно, отказав ему.

– Я и сам так полагал.

– Значит, мы все были согласны между собою на этот счет. Посмотрим, не упрочится ли наше взаимное согласие. Ведь вы – шотландец, как и я! – продолжал гость.

– Шотландец, да – подтвердил оружейник, – только не чета вам – полицейскому!

– Ну, это – пустяки! Мы – соотечественники, и я, ваш соотечественник, желаю жениться.

– Это – ваше дело.

– Совершенно верно, но я желаю жениться на вашей дочери, а это – уже отчасти и ваше дело.

– Моя дочь вам не пара.

– Однако я иного мнения.

– Ну, тогда мы с вами не согласны.

– По-видимому, так… Только мне кажется, что мы все-таки поладим между собою. Я опять возвращаюсь к Киприану. Его уже нет в живых.

– Весьма сожалею.

– И я тоже. Он был славный малый и сам лишил себя жизни. Собственно говоря, он поступил умно, потому что пред самоубийством совершил деяние, за которое ему предстояло поплатиться жизнью; он напал на одну придворную даму и ранил ее…

– Это было нехорошо!

– Да… как относительно того, что подразумеваете вы, так и с моей точки зрения.

– Что подразумеваю я?..

– Мы потолкуем об этом после. Накануне вечером была сделана попытка освободить Фосрингейскую пленницу. Однако заговорщики изменили, и двое из них были убиты. Одним из убитых оказался лэрд Мак-Лин, которого вы также видели и к которому я сам привел Киприана.

– Странно!

– Да, да!.. Что касается Киприана, то я сам нарочно пустил такую молву, будто у него была знакомая при дворе, которую он приревновал и хотел убить.

– В сущности, мне это безразлично.

– Не думаю! Лэрд Мак-Лин и Киприан, по-моему, были знакомы между собою и раньше.

– Может быть!

До настоящей минуты оружейник отвечал Пельдраму спокойно, холодно и слегка насмешливо. Но теперь он как будто стал обнаруживать больше интереса и внимания к разговору.

– Они составили заговор, – продолжал Пельдрам, – с целью освободить Марию Стюарт и умертвить нашу королеву.

– Ну, вот еще! – проворчал Оллан.

– У них были сообщники, и последних надо искать среди людей, с которыми заговорщики имели сношения.

– Киприан был вашим другом!

– Да, я держал его на привязи, как и подобало; а теперь у меня в руках весь заговор, и от меня зависит открыть его и засадить в тюрьму заговорщиков.

– Пожалуй, это – ваша обязанность.

– Как смотреть на вещи!.. Вот, например, я могу быть убежден, что некоторые люди невиновны, несмотря на улики против них…

– Такое убеждение было бы приятно!

– Я сам так думаю, и если я прошу руки вашей дочери, то это служит верным доказательством того, что у меня нет никакого предубеждения против вас и я совсем не считаю вас виновным.

– По-видимому, так!

– Но если вы отвергнете мое искательство, то я, пожалуй, буду думать иначе.

– Нисколько в том не сомневаюсь!

– Дело обстоит приблизительно так: Вилли – о вас я не буду распространяться более, так как вы сами понимаете свою пользу – Вилли сделается миссис Пельдрам, настоящей леди, заживет в достатке и всяком довольстве, или же она окажется дочерью государственного преступника, обреченной на нищету, горе, презрение, преследование – одним словом, на всякие бедствия. Ясно ли это?

– Вполне!

– А что вы скажете на мои слова?

– Я скажу: если вы нравитесь Вилли, то я не имею ничего против вашего сватовства.

– Хорошо сказано! Итак, спросите Вилли, нравлюсь ли я ей.

– Сейчас?

– Конечно!

– Хорошо… Тогда обождите немножко.

Оллан оставался таким же холодным и спокойным, как и в начале разговора, несмотря на грозную перспективу, развернутую Пельдрамом пред ним. Соучастие оружейника в покушении Киприана было для полицейского вне всякого сомнения, но вместе с тем Пельдрам отлично сознавал, что старик готов на все и не согласился бы отдать ему руку Вилли, если бы участь дочери не пугала его. Впрочем, оба они были шотландцы и обделывали дело по-шотландски – сухо, обдуманно, согласно внушениям здравого рассудка.

Итак, результат сватовства зависел теперь от Вилли.

Переговоры отца с дочерью носили тот же характер, как и предшествующая беседа между Олланом и Пельдрамом. Старый оружейник увел дочь из лавки в другую комнату и сказал ей:

– Вилли, пришел Пельдрам и просит твоей руки.

– Я не могу выйти за него, он противен мне! – воскликнула девушка.

– Знаю и потому не стал бы передавать тебе его предложение, а сам отказал бы ему наотрез; да дело в том, что Киприан умер.

Вилли заплакала.

– Он не мог, – продолжал отец, – выполнить поставленную ему задачу. Однако это безразлично: Пельдрам все-таки может покарать или помиловать нас…

– Пусть так! – воскликнула Вилли. – Я не имею никакого отношения к делам, которые дают ему на это право.

– Но я замешан в них… И потом, совершенно безразлично, виновны ли мы или не виновны, этот человек имеет власть погубить нас, если захочет. Дело идет теперь о том, чтобы из двух зол выбрать меньшее, а такой выбор совсем не труден.

Вилли осушила слезы и, посмотрев на отца, решительно сказала:

– Тогда я пожертвую собою ради вас!

– Нет, мне этого не надо, и тебе не следует поступать таким образом. Я сам знаю, что мне нужно делать; ты должна думать только о своей пользе; конечно, твоим согласием ты сохранишь себе отца… Ну, что же, как ты решила?

– Я согласна! – с твердостью произнесла Вилли.

– Хорошо, – проворчал старик, – пойдем со мной к матери.

Отец и дочь пошли в лавку.

– Вилли – невеста сэра Пельдрама, – сказал Оллан жене. – Ты ничего не имеешь против этого?

– Нет! – холодно ответила жена.

– Тогда следуйте за мной.

Семейство отправилось в гостиную, где ожидал Пельдрам.

– Вот, сэр, моя дочь, – сказал старик, – она соглашается. Я привел к вам невесту.

Пельдрам поднялся с места, взял руку молодой девушки и сказал ей какую-то любезность. Он был мастер по этой части!.. Наконец, он поцеловал Вилли, которая не уклонилась от его поцелуя, и обменялся рукопожатием с ее родителями.

– Я не стану торопить свадьбой, – заметил Пельдрам, – мне нужно только, чтобы она состоялась в нынешнем году!

– Хорошо, – ответил Оллан, – мы еще успеем потолковать обо всем.

Пельдрам простился и ушел с видом счастливого жениха; Оллан провожал его. Когда они оба вышли из комнаты, Вилли, рыдая, упала на стул, мать же не проронила ни слова. Остановившись у порога, Оллан следил глазами за своим будущим зятем. В его взоре таилось что-то зловещее, потому что Пельдрам, подобно Киприану, должен был кончить плохо. Старик заметил еще, что полицейский заговорил с кем-то в отдалении, после чего оружейник вернулся к себе в дом.

– И этот бредет сюда же!.. Только уж опоздал, голубчик! – ворчливо процедил он сквозь зубы.

Человек, разговаривавший с Пельдрамом, был Дик Маттерн. Он был заносчивый, непроходимый болван, воображавший о себе очень много. По некоторым причинам он считал себя вправе бесцеремонно заговаривать с директором полиции.

– Хорошо, что я встретил вас, – сказал он, поздоровавшись с Пельдрамом. – Вы разрешите мне обратиться к вам с несколькими словами?

Пельдрам, весело настроенный и раньше, окончательно расцвел душою после удачи своего сватовства к прекрасной Вилли. Вероятно, дорогой он соображал про себя, что его должность, принесшая ему и без того много выгод, способствовала теперь устройству его судьбы. Какая заманчивая перспектива: женитьба на красивой девушке, вдобавок еще, должно быть, и богатой!

– Я разрешаю вам это, – с улыбкой ответил он, – если только вы по своей мудрости не выпалите опять какой-нибудь нелепости.

– Нелепости? – воскликнул озадаченный Дик. – Я полагал, что вы признали теперь справедливость моей догадки.

– Относительно чего? – спросил Пельдрам.

– Да насчет Киприана. Ведь он оказался заговорщиком. Хотя он ранил только служанку, но покушался-то убить нашу всемилостивейшую королеву.

– Черт побери! Так это вам известно?.. Тогда я должен немедленно схватить вас за хохол.

– Меня?.. Мне известно?.. Я ровно ничего не знаю, а только предполагаю.

– Так я и думал, дружище Дик. Держите-ка лучше про себя свои предположения; не надо возбуждать напрасное любопытство, иначе вам могут учинить весьма подробный допрос. Если я услышу от вас еще что-нибудь подобное, то буду принужден распорядиться на этот счет. Впрочем, вы – осел, вот вам и весь сказ!

С этими словами Пельдрам отправился своей дорогой.

Дик Маттерн остался на месте, как пораженный громом. У него хватило рассудка опомниться и внезапно прозреть. Наконец он хлопнул себя по губам и пробормотал:

– А ведь этот малый прав!.. Мне следовало сообразить, что власти хотят на этот раз замять дело, а если понадобится, то станут хватать тех, кто болтает зря. О, это было глупо с моей стороны! Вот теперь я ошибся в расчете и относительно старика. Однако нет, его будет не трудно запугать. По крайней мере я попытаюсь.

И Дик зашагал вперед, хотя не таким гоголем, как раньше, направляясь к дому оружейника. Здесь он прошел прямо в мастерскую, где увидал хозяина, и поздоровался с ним. Оллан ответил на его приветствие.

– Ну что, – сказал Маттерн и здесь, – не прав ли я был относительно того чужеземца?

– Совершенно прав! – подтвердил мастер.

– Мне пришло в голову, что теперь вы, пожалуй, возьмете меня к себе обратно.

– Отчего же нет? Если вы исполните одно условие…

– Все, какие вам угодно, мастер! – поспешно подхватил Дик. – Но у меня к вам еще одна просьба! Если уж мы с вами разговорились по душе, то я хотел бы попросить у вас руки вашей дочери Вилли!

– Хорошо, мы потолкуем об этом после; я не отказываю вам пока, тем более что наши намерения отчасти сходятся между собой. Пельдрам только что был здесь. У него точно такие же виды на Вилли, как и у вас…

– У этого?..

Дик запнулся.

– Значит, он – ваш соперник.

– Черт побрал бы его!..

– Разделяю ваше желание, но в этом человеке есть нечто, из-за чего его нельзя спровадить долой со двора!

– О, я понимаю!

– Тем лучше! Значит, ваше дело избавиться от соперника, и, если это случится, я опять возьму вас к себе мастером и тогда мы поговорим насчет Вилли.

– Прекрасно… между тем…

– Вы хотите сказать: как вам разделаться с ним?

– Вот именно!

– Это – уж ваша забота, Дик; в противном случае я еще буду принужден заявить, что вы были заодно с Киприаном.

– Что вы? Что вы?..

– Если Пельдрам сделается моим зятем, он поверит мне, а что произойдет из этого, ты сам понимаешь, Дик. Итак, без дальних разговоров, избавься от Пельдрама или окончательно попадай ему в когти.

– Я обдумаю хорошенько.

Дик удалился ворча.

Самонадеянно заговорил он сегодня с Пельдрамом и победоносно явился к Оллану, но Пельдрам сбил у него спесь, а Оллан повернул все дело в другую сторону.

Маттерн обдумывал случившееся на обратном пути.

Тогдашний век с его кровавыми событиями располагал к насильственным мероприятиям. Кроме того, Дик был не способен добиваться своих целей хитростью, как только что доказал на деле. Вероятно, он не принял еще никакого решения, но пред ним мелькали всякие возможности, пока он шел от оружейника. Его как-то невольно потянуло к жилищу Пельдрама, и когда он дошел до последнего, то некоторое время колебался, но наконец, собравшись с духом, вступил в дом.

Глава двадцать седьмая

Без верных слуг

Мысли королевы Елизаветы, как мы говорили, вращались исключительно вокруг одного, уже указанного нами, пункта. Ввиду того, что Валингэм не хотел понять ее, ей пришло в голову обратиться к другим придворным, и она подумала, что найдет нужного ей человека в лице секретаря Дэвидсона.

Обязанность последнего состояла преимущественно в том, чтобы излагать королеве содержание бумаг, подаваемых ей для подписи. Поэтому он часто являлся к ней, и во время доклада они оставались вдвоем, и это послужило Елизавете поводом открыть ему свои желания. Однажды, по окончании занятий, Дэвидсон только что собирался удалиться из королевского кабинета, как государыня остановила его, сказав:

– Погодите еще немного! Вы не захватили сегодня с собою приказа о совершении казни?

– Не захватил, ваше величество, – ответил Дэвидсон. – Прикажете принести его?

– Нет, не надо, – приветливо ответила королева, – это не к спеху; кроме того, Валингэм перепугался бы до смерти, если бы вы принесли ему обратно этот документ с моею подписью.

И Елизавета засмеялась своей шутке.

Дэвидсон, в высшей степени честный человек, сохранял полнейшую серьезность. Он невольно удивлялся тому, что Елизавета сама завела сегодня речь о кровавом приказе, о котором уже столько времени ей никто не смел заикнуться.

Не дождавшись ответа и заметив его серьезную мину, королева вздохнула, а вслед за тем промолвила:

– Я достойна сожаления! У меня нет верных слуг.

Дэвидсон, изредка слышавший это патетическое вступление, едва только зашла речь о Марии Стюарт, сначала поклонился, не зная, что сказать, а затем нерешительно произнес:

– Ваше величество, я полагаю…

– О, мой упрек не относится к вам! – поспешно перебила королева. – Я знаю вас. Но Валингэм, рыцарь Полэт и многие другие энергичны только на словах и медлительны в деле.

– Я, право, не понимаю, ваше величество…

– Тем не менее это – истинная правда. Несчастная женщина, доставляющая мне столько хлопот, должна умереть… Между тем никто не хочет снять с меня бремя, почти непосильное для моих плеч. Эти господа присягали, но, кажется, у них нет охоты действовать согласно принятой присяге.

Тут Дэвидсон понял, куда метит королева, однако только пожал плечами и промолчал.

Елизавета пристально всматривалась в него.

– Если бы кто-нибудь, – продолжала она, – сообщил о моих желаниях рыцарю Эмиасу, то, может быть, он согласился бы тогда положить конец всем тревогам.

– Вы приказываете, ваше величество, чтобы я взялся за это? – спросил Дэвидсон.

– Разумеется! – с живостью подхватила Елизавета. – О, я вижу, вы действуете чистосердечно и сразу угадываете, как нужно поступить! Вы и всякий другой, кто доставил бы мне известие о смерти Марии Стюарт, может вполне рассчитывать на мою благодарность.

Дэвидсон поклонился и вышел. Однако он не счел удобным написать Полэту прямо от себя, но отправился к Валингэму, чтобы сообщить ему о своем важном разговоре с королевой.

Валингэм сначала разозлился, но скоро одумался и приказал секретарю сочинить письмо главному тюремщику Марии Стюарт. Вследствие этого Дэвидсон написал от себя и от Валингэма следующее:

«Прежде всего шлем наш задушевный привет. Из некоторых недавно сказанных ее величеством слов мы усматриваем, что государыня замечает в Вас недостаток усердия и заботливости, так как Вы сами по себе, без постороннего побуждения, не нашли еще средства лишить жизни заключенную королеву, несмотря на страшную опасность, которой ежечасно подвергается ее величество, пока упомянутая королева остается в живых. Помимо недостатка в Вас любви к ней, государыня видит еще, что Вы не только пренебрегаете собственной безопасностью, но не думаете даже об охране религии, общественного блага и благосостояния всей страны, как того требуют разум и политика. Пред Богом Ваша совесть была бы спокойна, а пред светом Ваше доброе имя осталось бы незапятнанным, потому что Вы дали торжественную клятву и потому что сверх того все обвинения против заключенной королевы подтвердились в достаточной степени. На этом основании ее величество крайне недовольна тем, что люди, которые хвалятся своею преданностью к ней, как делаете Вы, столь плохо исполняют свои обязанности и стараются взвалить настоящее тягостное дело на ее величество, хотя им хорошо известно, как неохотно государыня проливает кровь, тем более кровь особы женского пола, высокого сана и вдобавок ее близкой родственницы. Мы удостоверились, что эти побуждения причиняют большое беспокойство ее величеству, и она сама – в чем мы ручаемся Вам – не однажды подтверждала, что если Вы будете по-прежнему пренебрегать опасностями, которые угрожают ее верноподданным, как пренебрегаете собственным благополучием, то она никогда не согласится на смерть той королевы. Мы считаем весьма нужным передать Вам эти недавние речи ее величества, советуем продумать их и затем поручаем Вас охране Всегомущего. Ваши добрые друзья».

Это письмо было хорошо рассчитано в некоторых отношениях; Валингэм с Дэвидсоном подписали его и отправили с нарочным.

Эмиас Полэт гордился тем, что содействовал изобличению ненавистной ему женщины. После того как Марии Стюарт был вынесен смертный приговор, он выказывал величайшую жестокость в обращении с нею, может быть, с целью вознаградить себя за труды и заботы, которых требовал последний надзор за царственной узницей, потому что его теперешний пост ни в каком случае не мог назваться синекурой, и, как мы видели, находилось еще довольно отчаянных голов, готовых освободить Марию пред самой казнью.

Однако, хотя роль Эмиаса в настоящей драме является далеко не похвальной, он все-таки был чем угодно, только не наемным убийцей, и, пожалуй, обладал слишком достаточной дозой здравого смысла для того, чтобы добровольно стать козлищем отпущения к чужой выгоде. В его глазах Мария была тяжкой преступницей пред людьми и великой грешницей пред Богом; фанатизм побуждал Полэта предать ее в руки палача, но не более того. По получении письма от «друзей» он вышел из себя и в бешенстве крикнул своему помощнику:

– Друри, сломай свою шпагу и герб, нас унизили до звания подкупных убийц! На вот читай и скажи свое мнение!

Друри прочел. Хотя он был моложе главного тюремщика Марии, но превосходил своего начальника хладнокровием и рассудительностью.

– Что ж тут дурного? – спокойно заметил он. – Мы просто не сделаем того, что требуется в этом письме, вот и весь сказ!

– Вот именно! – подхватил старый ханжа. – И я тотчас напишу тем господам.

Не давая простыть своему гневу, Эмиас действительно тут же настрочил ответ такого содержания:

«Ваше вчерашнее письмо получено мною сегодня в пять часов вечера; я сожгу его, согласно Вашему желанию, выраженному в приписке к нему, а теперь спешу безотлагательно ответить Вам. Моя душа преисполнена горем. Как я несчастлив, что дожил до того дня, когда, по приказанию моей всемилостивейшей королевы, меня побуждают к поступку, запрещенному Богом и законом! Мои поместья, моя должность и моя жизнь находятся в распоряжении ее величества; если они нужны ей, я готов завтра же пожертвовать ими, так как владею всем этим и желаю владеть лишь с милостивого соизволения ее величества. Но сохрани меня Бог дожить до крайне жалкого крушения моей совести или оставить моему потомству память о запятнанной жизни, как это случилось бы непременно, если бы я пролил кровь без полномочия со стороны закона и без всякого публичного акта. Надеюсь, что ее величество по своей обычной милости примет мой подобающий ответ».

Это письмо было помечено 2 февраля 1587 года; оно пришло в Лондон ночью и по приказанию Валингэма на следующий день было передано королеве Дэвидсоном.

Королева прочла и возмутилась.

– Мне противен этот трусливый болтун, – воскликнула она, – противны эти лукавые и чопорные люди, которые обещают все, но не исполняют обещанного!.. Принесите мне приказ о совершении казни.

Дэвидсон удалился, чтобы исполнить волю государыни; вернувшись назад с роковым документом, он нашел Елизавету значительно спокойнее прежнего.

– Положите бумагу туда, – сказала она, указывая на стол, – и пришлите мне человека, занявшего теперь место Кингстона.

Дэвидсон ушел и послал за Пельдрамом.

Когда тот явился, то был введен секретарем к Елизавете, которая, час спустя, снова потребовала к себе Дэвидсона.

Согласно придворному обычаю, вошедший Пельдрам остановился у дверей кабинета в согбенной позе; у него, должно быть, скребли на сердце кошки. Хотя у него на совести не лежало ничего особенного, кроме убийства Кингстона, но, кто не привык к близости венценосцев, тому редко бывает по себе в их присутствии.

Собственно, Пельдрам полагал, что его станут допрашивать насчет недавних событий на охоте, и приготовился отвечать, поскольку находил это нужным и согласным с инструкциями Валингэма.

Елизавета быстро шагала по комнате, как делала всегда в подобных случаях, и от времени до времени бросала испытующий взор на полицейского.

– Сэр! – воскликнула наконец она резким тоном, но не прибавила больше ни слова.

– Что прикажете, ваше величество? – отозвался Пельдрам, слегка приподняв голову.

– Сэр, – продолжала Елизавета, – вы состоите уже довольно времени на службе, привыкли к ней и доказали свою пригодность. Вы – храбрец, я знаю, и не боитесь даже необычайного. На таких людей, как вы, можно положиться.

Королева замолкла.

Пельдрам поднял голову еще немного повыше, но явно недоумевал, что следует ему ответить на эту похвалу.

– Есть много людей, – продолжала Елизавета, – много слуг короны, которые хвалятся своей преданностью, но когда от них что-нибудь понадобится, то они отступают, прикрывая свою трусость софизмами и философскими рассуждениями. Но короне, стране, государству нужен смельчак, и я уверена, что нашла его в вашем лице.

– Распоряжайтесь мною, ваше величество, – сказал Пельдрам, – я готов повиноваться.

– Я не могу приказывать, сэр; вы должны понять меня без приказания.

– Но… ваше величество… всемилостивейший намек…

– Да, разумеется, без этого нельзя, в этом вы правы. Существует замок Фосрингей, а в нем – женщина, которая приговорена к смерти. Закон осудил ее; приговор ей произнесен и может быть приведен в исполнение, но мне противно назначить его к исполнению.

– Ваше величество, вы вправе еще и теперь всемилостивейше отменить приговор!

– Конечно… Но мне одинаково неприятно и помиловать виновную.

Пельдрам выпучил глаза.

– Я думаю, – сказала Елизавета, улыбнувшись при виде его изумления, – что вы напали теперь на след. Народ хочет смерти Стюарт, страна нуждается в этой развязке, заключенная – слабая, больная старуха, изнывшая от горя в долгом заточении… Если бы она умерла естественной смертью, у меня камень скатился бы с души.

– Ах, ваше величество!.. – промолвил Пельдрам, тяжело вздыхая.

– Если бы комендант замка в один прекрасный день, в очень скором времени, доложил мне о смерти Стюарт, я была бы весьма признательна ему. Вами еще не получено, собственно, никакой награды за ваши значительные услуги. Что сказали бы вы, если бы я назначила вас комендантом Фосрингея?

– Ваше величество, такая высочайшая милость…

– Так вы признательны за нее? – с живостью воскликнула Елизавета. – Превосходно!.. Вы понимаете меня, как я вижу. Значит, вы – комендант Фосрингая… Однако держите это пока в тайне.

Пельдрам низко поклонился.

– Я сейчас выдам вам полномочие.

Королева была необычайно ласкова, любезна и милостива; подсев к письменному столу, она принялась писать.

Пельдрам был в странном состоянии и сильно волновался. Раз он угадал желание королевы, для него уже было невозможно отклонить оказанную ему честь. Всякое уклонение грозило теперь гибелью. Пельдрам должен был согласиться; охотно ли он это сделал – вопрос открытый. Обуревавшие его чувства довольно ясно отражались в его чертах. Он то и дело менялся в лице, на его лоб набегала туча, глаза были потуплены в землю.

Елизавета очень скоро написала полномочие и приложила к нему печать; она приблизилась к Пельдраму и, подав ему это назначение вместе с туго набитым кошельком, сказала:

– Поезжайте сейчас! Доложите мне поскорее, как чувствует себя больная Стюарт; докладывайте мне об этом чаще, я принимаю участие в страданиях заключенной. Ступайте!

Елизавета гордо отвернулась, сопровождая свои слова легким жестом руки.

Пельдрам на коленях принял от нее бумагу и деньги и по удалении королевы поднялся, как в чаду. Не зная, следует ли ему поцеловать руку государыни, он не сделал этого.

Бывший конюх вышел из дворца вновь назначенным комендантом Фосрингея.

После его ухода Елизавета снова села к столу и взяла принесенный ей Дэвидсоном приговор. Она пробежала его глазами и опять положила на стол, а потом снова взялась за него и перечитала вторично, долго раздумывала и наконец подписала роковой документ.

Дэвидсон ожидал уже некоторое время ее приказания и вошел, когда ему подали знак. Его испытующий взор тотчас открыл, что королева осталась довольна.

– Сэр, – почти весело начала она, – рыцарь Полэт не только несговорчив, но становится прямо стар. Последний случай доказывает, что он уже не в состоянии как следует исправлять свою должность. Изготовьте приказ об его увольнении и отошлите ему сейчас же с примечанием, что его преемник вскоре прибудет в Фосрингей.

Дэвидсон поклонился.

– Вот тут еще другой приказ, – небрежно продолжала Елизавета, – вы должны знать, как с ним поступить. Я не хочу больше ничего слышать об этом деле, запомните хорошенько!

Дэвидсон взял приказ, взглянул на подпись и вздохнул.

По знаку королевы он был также отпущен.

В течение дня Елизавета обнаруживала такую веселость, какой не замечали в ней уже много лет.

Дэвидсон поспешно изготовил приказ Полэту и отправился с ним к Валингэму, захватив с собой и утвержденный приговор.

Статс-секретарь улыбнулся.

– Следовательно, Полэт попал в немилость! – заметил он. – Хорошо, Дэвидсон, это ничего не значит. Должность все равно будет упразднена, когда всё совершится. Поспешите же к моему зятю, я хочу осчастливить сэра Полэта. Старый мальчик еще очень может угодить королеве.

Валингэм, очевидно, не подозревал намерений Елизаветы.

Дэвидсон явился к Берлею и представил ему утвержденный королевою приговор.

– Наконец-то! – воскликнул государственный казначей. – Это стоило немалого труда. Ну, теперь мы свалим с плеч долой надоевшее всем дело!

– Государыня сказала, – заметил Дэвидсон, – что я пойму сам, как поступить с этим документом. У меня, право, как-то неспокойно на душе!

– Глупости! Ваша обязанность передать мне документ, чем и кончается вся ваша прикосновенность к делу! – возразил Берлей.

Дэвидсон сообщил еще лорду об увольнении Полэта от должности и о назначении Пельдрама на его место.

Берлей не придал этому никакой важности. Он снабдил приговор большой государственной печатью и отправил в тайный совет. Тот немедленно приступил к его обсуждению и положил резолюцию: назначить приговор к исполнению без дальнейшего доклада о том королеве.

Бумага за подписью Берлея, Лестера, Генедона, Ноллиса, Валингэма, Дерби, Говарда, Кобгема, Гэстона и Дэвидсона уполномочивала графов Шрусбери и Кента распорядиться исполнением смертного приговора над Марией Стюарт.

Глава двадцать восьмая

Ошибка в расчете

Итак, Дик Маттерн пошел в дом, где занимал квартиру Пельдрам. Что ему здесь понадобилось? Мог ли он иметь в виду сговориться с полицейским чиновником относительно Вилли? Хотел ли потребовать у него отчета в том, с какой стати Пельдрам разрушил его планы? Собирался ли сразиться с противником за невесту без свидетелей?.. Нет, ничего подобного не входило в намерения Дика.

Посетить льва в его логовище было бы отчаянным риском, к которому Дик не чувствовал большого расположения. Он метил совсем в другую сторону.

В качестве лондонского жителя молодой оружейник хорошо знал лондонцев. Ему вздумалось сначала собрать сведения о ненавистном сопернике и, основываясь на них, принять свои меры. Дик уже решил про себя, что грозный полицейский, как и всякий обыкновенный смертный, проживет не два века и может потерять только однажды свою жизнь. Между тем потеря этой жизни означала безопасность и вместе с тем прибыль для него, Дика Маттерна, который порядком побаивался недавней угрозы Пельдрама.

Однако Дик совсем не желал прилагать собственные руки к рискованному делу и имел в виду воспользоваться с этой целью чужими услугами.

Благодаря своему ремеслу оружейника Дик имел знакомства также в классе людей, занимающихся темным ремеслом. Мы уже говорили о личностях подобного сорта. Шестнадцатый век не мог пожаловаться на недостаток в них.

Маттерн весьма скоро успел разведать в доме Пельдрама обо всем, что ему хотелось знать. Мало того: он нашел человека, который согласился за плату шпионить вместо него за директором полиции, и эта задача была тем легче для шпиона, что он был коротко знаком с одним из слуг Пельдрама.

Устроив это, Дик отправился к людям, которые охотно брались за хорошее вознаграждение исполнить трудную часть работы, и посвятил их в свой план.

У этих молодцов невольно вытянулись лица, когда они услыхали, как зовут человека, которого им предлагали «обработать». Но если бандиты считали этого человека опасным, то с другой стороны – они имели на него злобу. Оставалось только улучить удобный момент, а так как Дик брал это на себя, то они изъявили готовность спровадить директора полиции на тот свет за сотню золотых.

Дик Маттерн не был бедняком. Оружейное ремесло приносило в тем времена хорошие барыши, а он с самого начала откладывал свои заработки. Сто золотых были для него сущими пустяками, и он согласился выплатить их. Таким образом, с этой стороны дело налаживалось.

Пельдрам вернулся домой с своим назначением в кармане. Он разбранил своих слуг, стал собираться в дорогу и, покончив с этими сборами, переоделся. Во время переодевания он делал дальнейшие необходимые распоряжения. Только один слуга должен был сопутствовать ему, и этому человеку Пельдрам сообщил, куда и в какое время предстоит им отправиться. Этот лакей случайно оказался приятелем шпиона, нанятого Диком Маттерном.

Пельдраму было необходимо сделать прощальные визиты некоторым лицам, а других он сам желал навестить пред отъездом и с этой целью вышел из дома.

Берлей не принял его, узнав, что ему нужно. Лестер был озадачен неожиданным распоряжением королевы. Впрочем, он скоро успокоился на этот счет и, пользуясь случаем, изъявил Пельдраму свою благодарность за его умное поведение на охоте. Если бы он знал, что именно Пельдрам помог приезжему воровским манером облачиться в его ливрею, то, конечно, не подумал бы благодарить его.

Остальные министры принимали и отпускали Пельдрама равнодушно. Валингэм пожалел о его удалении.

– Впрочем, – прибавил он, – эта история протянется недолго, и вскоре мы будем опять действовать вместе. Желаю вам здравствовать до той поры!

Пельдрам откланялся и пошел к Оллану, чтобы распроститься и тут. Но в этой семье его приняли очень холодно, а потому он и не засиделся у них долго. Оттуда он пошел домой, чтобы окончательно снарядиться в путь.

Его непродолжительного отсутствия было достаточно, чтобы уведомить шпиона, и последний поспешил с этой важной новостью к Дику.

Такой неожиданный случай пришелся как нельзя более кстати молодому оружейнику. Он тотчас побежал к своим бандитам, а так как у них были собственные лошади, то они, не теряя времени, вскочили в седло, торопясь опередить указанную им жертву.

Когда Пельдрам выезжал из дома, Дик стоял в некотором отдалении, желая убедиться своими глазами в его отъезде.

– Так тебе и надо! – пробормотал он и пошел прямо к Оллану сообщить ему, что с помощью черта уже на следующий день у Вилли не будет больше жениха, если только она не согласилась отдать свою руку ему самому, Дику Маттерну.

– Хорошо, мы там посмотрим! – сказал Оллан, и Дик снова удалился до поры до времени.

Пельдрам, беззаботный относительно собственной безопасности, но раздосадованный полученным поручением, тронулся в путь из Лондона на Книгсбери. Ввиду такого позднего времени он не мог совершить целый дневной перегон, но ему все-таки хотелось подвинуться поближе к цели, и он усердно погонял свою лошадь.

В то время по дорогам Англии попадалось очень много одиноких постоялых дворов и гостиниц; некоторые из них служили как бы станциями, отмечали собою дорожные участки, и путешественники особенно охотно останавливались в них, чтобы расположиться на ночлег. Пельдраму было известно это обстоятельство без всяких расспросов, и вместе с тем он знал, что только в этих домах можно достать все нужное для удобства и отдыха человека и лошади, начиная с корма и кончая уютным помещением.

Было уже очень поздно, когда Пельдрам достиг одного из этих постоялых дворов. Зимнее сообщение в Англии, поскольку оно касалось торговых сношений, было в данную эпоху незначительно; поэтому в тот вечер на постоялом дворе не оказалось других приезжих. Только приблизительно за час до прибытия Пельдрама туда завернуло двое всадников на взмыленных конях, которые искали себе ночного приюта.

Усталые лошади были отведены в конюшню, а для путешественников стали готовить ужин. В ожидании его они обшарили весь дом, после чего пригласили хозяина посидеть с ними за столом. Хозяин согласился исполнить желание приезжих.

– Знаете ли вы нас? – спросил один из них, как только они уселись за компанию.

– Не имею чести, господа! – возразил хозяин.

– Ну, с нами легко познакомиться, – продолжал гость, – мы приехали сюда вечером, скорее даже ночью, поэтому называйте нас людьми ночной поры или ночного тумана… Теперь мы вам известны?

– Как почтенные господа, – точно так, точно так! – торопливо ответил хозяин гостиницы с явным ужасом на лице.

– Тем лучше, – улыбаясь воскликнул гость. – Не будете ли однако, любезны сделать нам некоторое одолжение?

– Распоряжайтесь мною, господа. Я весь к вашим услугам.

– Ладно! Скоро сюда пожалует новый гость или – точнее – двое: господин и слуга!

– Ваши знакомые, наверное?

– И да и нет… Впрочем, это – не ваше дело… Всыпьте вот этот порошок им в вино или в кушанье, поняли? Он дает только крепкий сон.

– Будет исполнено, сэр!

– Затем вы сами необычайно крепко заснете в эту ночь и не услышите ничего до тех пор, пока вас не позовут.

– За этим дело не станет, – подхватил хозяин, – я всегда сплю, как убитый, наработавшись за день.

– Об остальном мы потолкуем завтра, – заключил приезжий, – теперь ступайте отсюда; так как вы нас узнали, то я не стану прибегать к угрозам. Мы с товарищем тотчас ляжем спать.

Содержатель гостиницы поклонился и молча вышел из комнаты. Его поднявшиеся дыбом волосы, бледное лицо, стеклянные глаза и дрожащие члены говорили красноречивее всякого ответа, какой он только мог придумать.

Приезжие довольно поспешно отужинали и удалились к себе в комнату.

Несколько минут спустя явился Пельдрам в сопровождении своего слуги и был принят хозяином. На нем была форма, тотчас узнанная содержателем гостиницы. Может быть, совесть хозяина успокоилась, когда он понял, что замыслы его первых гостей направлены против полицейского агента. Впрочем, он уже внушил своим домашним, как они должны держать себя ночью.

Лошади Пельдрама и его слуги были отведены в конюшню, после чего приезжим также подали ужин. Только Пельдрам со своим слугою ужинал за другим столом и не приглашал хозяина разделить компанию.

Убийца Кингстона, к своей досаде, почувствовал еще крайнюю усталость. Желание броситься в постель и думы о полученном важном поручении не давали шевельнуться в нем ни малейшему предчувствию, что он, пожалуй, кончит так же, как кончил Кингстон от его руки, и что это может случиться именно здесь, на этом уединенном постоялом дворе. Как было сказано выше, боязнь или тревожные предчувствия были несвойственны Пельдраму.

После ужина он еще вынул на один момент полученную от королевы бумагу, чтобы прочесть ее чуть ли не в двадцатый раз. Его слугою овладела при этом чудовищная зевота, которая, как будто, сообщилась и Пельдраму; оба они, видимо, почувствовали непреодолимую усталость.

– Черт возьми, – пробормотал Пельдрам, – никак старость одолевает!.. Или это от весеннего воздуха меня так клонит ко сну? – Он еще раз наполнил до краев стакан и осушил его залпом, оставшееся же в бутылке вино отдал своему слуге, после чего сказал: – Ну, теперь спать! Завтра мы должны ранехонько тронуться в путь. Проведай-ка еще напоследок наших лошадей!

Слуга пошатываясь вышел вон. Пельдрам позвал хозяина и велел ему разбудить себя пораньше, а теперь указать дорогу в спальню. У себя в комнате он проворно разделся и бросился в постель, а через минуту им уже овладел глубокий сон.

Слуга расположился в конюшне на соломе и заснул, вероятно, еще раньше своего господина. Обитатели дома также улеглись спать, и глубокая тишина водворилась как в гостинице, так и за ее стенами. Стояла тихая ночь. Луна сияла на небе.

Между тем двое незнакомцев, прибывших раньше, не спали, хотя и потушили у себя огонь. Спокойно и почти неподвижно сидели они на стульях в ожидании, которое продолжалось час, пожалуй, два; затем они зажгли свечу с помощью собственного огнива, осмотрели свое оружие и потихоньку отправились в комнату, занятую Пельдрамом.

Тот лежал не шевелясь, погруженный в крепкий сон, в той же самой позе, в какой заснул; его шпага и пистолеты лежали рядом, но какую пользу они могли принести, когда управлявшая ими рука была не в силах подняться?

Вошедшие злодеи оглянулись лишь мельком в комнате, после чего поставили свечу на стол. Они оба приблизились к постели спящего и наклонились над ним. Их руки были простерты к нему, их пальцы ощупывали его шею и грудь, а потом сдавили их.

Пельдрам застонал и сопротивлялся во сне, однако его сопротивление скоро ослабело; наконец он судорожно вытянулся и перестал хрипеть. Когда бандиты выпустили его из рук, задушенный лежал неподвижно с остановившимися выпученными глазами. Ужасное дело совершилось почти без всякого шума.

Убийцы положили платье и оружие Пельдрама возле него, взяли себе его кошелек и кое-какие драгоценности, бывшие при нем, остальное же вместе с трупом свой жертвы завернули в простыню. С помощью веревок они упаковали все это в плотный тюк, после чего спустились в нижний этаж дома и осторожно постучались в дверь хозяйской спальни.

– Теперь вы можете проснуться, – прошептал один из бандитов. – Выйдите к нам, любезный; мы должны потолковать с вами.

– Сию минуту! – засуетился хозяин и вышел, закутанный в теплую шубу, к своим гостям.

– Фонарь! – было первое слово, с которым обратились к нему в сенях.

Хозяин отыскал фонарь, и один из убийц, взяв его, отправился во двор, а другой тем временем стал расплачиваться с содержателем гостиницы за угощенье, поданное накануне ему с товарищем и Пельдраму с его слугой. Разумеется, расплата производилась деньгами убитого. Кроме того, постоялец заплатил и за простыню, понадобившуюся им. Хозяин взял деньги с подобающим почтением, которым прикрывал свой страх.

– Теперь слушайте! – сказал бандит. – Ложитесь сейчас в постель, не наблюдая и не подсматривая за нами!.. Завтра, когда проснется слуга, вы сообщите этому болвану, что его господин уехал один, а ему приказал возвратиться в Лондон.

– Будет исполнено, сэр!

– Больше ничего не нужно…

Хозяин беспрекословно убрался к себе в спальню; оттуда было слышно, как лошадей выводили со двора и подавали к крыльцу.

Заслышав стук их копыт, человек, оставшийся в доме, снова поднялся в верхний этаж, вскоре вернулся назад с упакованным трупом и вынес его на крыльцо. Тут стоял другой с их обеими лошадьми и с лошадью Пельдрама. На последнюю навьючили труп, после чего, предусмотрительно погасив все огни в доме, убийцы прыгнули в седла, поместили чужую лошадь между собою и поскакали во всю прыть.

Когда слуга Пельдрама проснулся на другой день, что случилось довольно поздно, то хотя приказ и решение его господина показались ему странными, однако же он не мог усомниться в их подлинности, тем более что хозяину было уплачено сполна за постой и угощение. Поэтому он снарядился в дорогу и поехал обратно в Лондон.

Так исчез Пельдрам, грозный директор полиции, исчез почти бесследно, и его смерть долго оставалась тайной. Потом, когда его исчезновение было замечено и стали производить розыски, многие думали, что он скрылся добровольно по неизвестным причинам.

Когда, много времени спустя, в болоте той местности нашли труп мужчины с платьем и оружием при нем, то хотя можно было предположить, что это – останки Пельдрама, погибшего от руки убийцы, однако и мертвое тело, и вещи пришли уже в такое состояние, что не было возможности установить что-либо определенное.

Что касается Дика Маттерна, то он снова поступил мастером к Оллану, стал женихом прекрасной Вилли и готовился стать ее мужем, но как раз накануне свадьбы имел несчастье утонуть в волнах Темзы. Был ли причастен к этому делу Оллан, как будущий тесть, – трудно сказать. Он и его торговля процветали еще в царствование Иакова I. Вилли впоследствии вышла замуж также за оружейника, который сделался компаньоном ее отца и продолжал добросовестно вести его дело.

Все эти события произошли, конечно, в разные времена после смерти Пельдрама. В первые дни, как было упомянуто выше, никто не подозревал о его гибели. Елизавета была уверена, что ее уполномоченный находится в Фосрингее. Так как она не хотела ничего больше слышать о деле Марии Стюарт, то, естественно, не слыхала также и о тюремщике шотландской королевы. Весьма возможно, что отсутствие непосредственных известий от вновь назначенного стража заключенной беспокоило ее, однако она избегала всяких расспросов, чтобы не подавать окружающим повода заподозрить ее в солидарности с ним в случае трагической развязки. Приказ Елизаветы не упоминать при ней о роковом приговоре соблюдался ее приближенными слишком точно, доказательством чего служит резолюция тайного совета, постановившего казнить Марию Стюарт, не доводя до сведения королевы Елизаветы о своих распоряжениях.

Чтобы предупредить возможную перемену в намерениях королевы, члены этого совета поспешили совершить свое дело.

Итак, Марии надлежало умереть на эшафоте. Это обстоятельство, если она вообще не могла избегнуть насильственной смерти, в конце концов было безразлично как для нее самой, так и для Елизаветы. Мария, во всяком случае, осталась бы жертвой, мученицей, тогда как вина Елизаветы нисколько не уменьшилась бы в глазах человечества, благодаря тайному умерщвлению шотландской королевы. Напротив, убийство могло лишь увеличить ее.

Нельзя надивиться, каким образом просвещенная, рассудительная Елизавета не понимала такого простого соображения, каким образом ее взор настолько омрачился, что в тайном умерщвлении своей многолетней пленницы она видела верное средство предстать пред людьми в более выгодном свете.

Теперь посмотрим, как умерла хотя не безвинная, но все-таки жестоко поплатившаяся за свои ошибки и увлечения Мария Стюарт.

Глава двадцать девятая

Эшафот

Поздно вечером 7 февраля 1587 года оба графа, на которых было возложено исполнение смертного приговора, двое лиц судебного ведомства и слуги при замке только что вышли от Марии Стюарт.

– Завтра, около восьми часов утра! – были последние слова графа Шрусбери Марии Стюарт, после чего все удалились от нее.

А в это время уже гулко гремели удары топоров в руках плотников, которые сколачивали эшафот в парадном зале замка.

Слуги Марии бросились к ней с громким плачем; хотя они не могли слышать все, что происходило между королевой и уполномоченными правительства, однако знали довольно, чтобы угадать остальное.

– Не плачьте, друзья мои, – сказала Мария, – ведь вы не захотите отравить мне последние часы жизни? Ступайте, позаботьтесь, по обыкновению, о моей пище; я чувствую аппетит.

Жалобы слуг замолкли; каждый из них пошел на свою работу, и вскоре скудный ужин королевы был готов. Сели за стол.

– Бургоэн, – сказала Мария своему врачу, – вы можете прислуживать мне, прочие пусть остаются здесь.

Королева приняла лишь очень немного пищи; ее обращение не изменилось против прежнего.

– Слышали ли вы, – спросила она Бургоэна, – что граф Кент вздумал поучать меня, чтобы обратить в свою веру?

– К сожалению, мне пришлось слышать это, ваше величество!

– Успокойтесь, мой друг, для моего обращения нужен человек науки, а не этот неуч.

– Однако с вами обошлись возмутительно грубо, ваше величество!

Мария улыбнулась.

– Неужели это способно удивить вас? – спокойно возразила она. – Эти прихвостни сделали бы то же самое с моей неприятельницей, если бы наши роли переменились. Налейте мне немного вина в бокал!

Бургоэн исполнил это приказание.

– Подойдите ближе! – обратилась Мария к своим слугам. – Я пью за ваше благополучие. Может быть, этот тост умирающей будет услышан.

Люди бросились на колени, простирали руки; многие плакали навзрыд.

– Пожалуй, когда-нибудь я была к вам несправедлива, – продолжала королева, – тогда простите меня. Я же довольна всеми вами. Не отступайте и после моей смерти от католической религии, как единственно истинной, а теперь дайте мне несколько часов покоя, чтобы я могла сделать свои последние распоряжения.

Слуги неслышно удалились, Мария осталась одна.

Мы упоминали о том, что несколько лет назад ею было составлено обширное завещание; теперь она написала краткое добавление к нему. В этом предсмертном завещании заключались только распоряжения, касавшиеся ее личного имущества, и были назначены суммы для выдачи ее слугам. После того королева написала письмо королю Франции Генриху, поручая ему уплату денежных сумм, бывших в ее распоряжении. Кроме того, ею было написано еще несколько писем. За этой работой Мария Стюарт просидела до двух часов ночи.

Около этого времени она объявила снова вошедшим слугам, что не хочет больше заниматься земными делами, но желает устремить все свои помыслы к Богу, после чего послала записку своему духовнику, находившемуся также в замке, но разлученному с ней, прося его с этой минуты молиться за нее. Затем она убрала в шкатулку свое завещание и письма к королю Генриху и другим лицам, разделила еще между своей прислугой принадлежавшие ей драгоценности и деньги, после чего велела почитать ей вслух из «Жития святых».

Старая нянька Марии, обыкновенно исполнявшая эту обязанность, выбрала историю несчастного разбойника.

– Постой, добрая Кеннеди! – воскликнула Мария Стюарт на одном месте, где описывались его страдания. – Он был великий грешник, но все-таки грешил меньше моего. И я молю Господа, в память Его страданий, вспомнить обо мне и помиловать меня, как Он помиловал разбойника в последний час его жизни.

Чувствуя себя утомленной и боясь совершенно обессилеть пред своим последним тяжким путем, королева легла наконец отдохнуть. Однако ей не спалось; когда служанки смотрели на нее, то замечали, что несчастная королева шевелила губами и молилась про себя. При наступлении утра она поспешила встать.

– Еще два недолгих часа, – с улыбкой сказала осужденная, – и земная плачевная юдоль останется позади меня. Помогите мне, мои верные слуги, нарядиться для моего последнего пути.

Она выбрала сама драгоценное платье и все принадлежности дамского туалета, служившие для большого парада, а для повязки на глаза назначила носовой платок с золотою бахромой.

Когда ее одели, Мария опять оделила свою прислугу мелкими подарками; ничто в ее внешности не указывало в ту минуту на близость рокового удара, от которого ей предстояло погибнуть. После того она прошла в свою молельню, опустилась на колени пред поставленным здесь маленьким алтарем и стала читать себе отходные молитвы.

Не успела еще она окончить их, как в дверь комнаты постучались, давая ей знать, что последний час настал.

– Скажите этим господам, – ответила Мария, – что я сейчас выйду.

Ответ был передан стучавшимся; но уже через несколько минут стук повторился, и дверь наконец была отперта.

В нее вошел местный шериф с маленьким белым жезлом в руке; он приблизился вплотную к Марии, которая, впрочем, как будто не замечала его, и сказал ей:

– Миледи, лорды ожидают вас; они послали меня за вами.

– Хорошо, – ответила королева, поднимаясь с колен, – пойдемте!

Когда она собиралась выйти из комнаты, к ней подошел Бургоэн с маленьким распятием из слоновой кости. Осужденная благоговейно приложилась к нему и велела нести его пред собою.

Мария могла сделать лишь несколько шагов без посторонней помощи из-за болезни ног; поэтому и теперь двое слуг должны были поддерживать ее с обеих сторон.

Они довели королеву до последней комнаты, примыкавшей к залу, но тут стали просить, чтобы их отпустили, так как они не хотели вести свою государыню на смерть. Мария улыбнулась с довольным видом и промолвила:

– Благодарю вас, друзья мои! Будьте уверены, что на это найдутся другие желающие.

Двое слуг Полэта подоспели им на смену, и печальное шествие направилось в зал.

У лестницы, которая вела к нему, осужденная столкнулась с графом Шрусбери и Кентом.

– Эй, вы, назад! – грубо крикнул первый из них слугам королевы. – Не смейте ходить дальше!

Люди подняли крик и плач. Но так как это не помогало и графы настаивали на том, что никто не смеет входить в зал, кроме заранее назначенных ими лиц, то несчастные слуги Марии Стюарт, которых не допускали проводить ее, бросились на колени и стали целовать ей руки и платье.

После этой тяжелой сцены она окончательно вступила в зал, причем взяла в одну руку распятие, а в другую молитвенник.

В самом зале пред нею предстал Мелвилл, которому позволили проститься с нею здесь! Он склонился на колени и дал полную волю своей сердечной скорби.

Мария, обняв его, сказала:

– Ты всегда оставался верен мне, и я благодарю тебя за это! Вот тебе мое последнее поручение: сообщи подробно моему сыну о моей смерти; я знаю, ты сделаешь это!

– Какая печальная обязанность для меня! – промолвил Мелвилл. – Бог весть, хватит ли у меня сил исполнить ее!

Мария ответила ему довольно длинной речью, которая не прерывалась шерифом. Потом она, обратившись к Шрусбери, сказала:

– Милорд, я желаю, чтобы мой секретарь Курл был помилован. Его смерть не может принести пользу никому. Далее я прошу, чтобы служившие при мне женщины были допущены сюда и могли присутствовать при моей смерти.

– Это противно обычаю, – возразил граф Кент, – женщины легко могут поднять крик при столь важном деле.

– Не думайте этого, – ответила Мария, – бедные создания будут рады, если им позволят видеть меня в последнюю минуту.

Она говорила еще многое, желая достичь своей цели, и графы стали совещаться насчет ее просьбы. В результате их совещания получилось разрешение четверым слугам и двум служанкам Марии войти в зал.

Тогда королева попросила впустить из своего штата ее врача Бургоэна, аптекаря Годвина, хирурга Жервэ и еще одного человека, по имени Дидье, а из женщин – Кеннеди и Кэрол. Все эти лица вступили в зал, и осужденная уговаривала их смотреть молча на то, что будет здесь происходить.

Затем она поднялась на эшафот; Мелвилл нес шлейф ее платья. Оно было из алого бархата с черным атласным корсажем. Плечи покрывала атласная накидка, опушенная соболем. На шее был высокий воротник; к волосам пришпилена вуаль.

Воздвигнутый в зале эшафот был в два с половиною фута высоты и представлял собою квадрат, стороны которого имели двенадцать футов длины. Он был обтянут черным фризом, как и сиденье на нем, плаха, подушка пред нею.

Мария, нимало не изменившись в лице, вступила на роковой помост и заняла место на приготовленном для нее сиденье. Справа от него помещались графы Шрусбери и Кент, слева – шериф, напротив – два палача в черной бархатной одежде. Поодаль от эшафота, у стены, было указано место служителю Марии; перила отделяли сверх того эшафот от остального пространства зала, которое занимали двести дворян и местных жителей. Кроме них тут же выстроилась военная команда Полэта. Ворота замка были на запоре.

Когда все было готово, Биэль стал читать вслух приговор. Мария слушала молча, не обнаруживая волнения и не шевелясь. Лишь когда Биэль умолк, она перекрестилась.

– Милорд, – начала тогда осужденная, – я – королева по праву рождения, владетельная особа, неподвластная законам; я прихожусь близкой родственницей английской королеве и состою ее законной наследницей. Долгое время, наперекор всякой справедливости, держали меня в этой стране в заточении, где я подвергалась всевозможным бедствиям и страданиям, хотя никто не имел права лишать меня свободы. Теперь, когда человеческою властью и произволом, приближается конец моей жизни, я благодарю Бога за то, что Он сподобил меня умереть за мою веру. Вдобавок я умру пред собранием, которое будет свидетелем того, как я, даже пред лицом смерти, защищала себя – что делала постоянно и частным образом, и публично – от несправедливого нарекания в том, будто я придумывала способы погубить королеву Елизавету или одобряла покушения на ее особу. Ненависть к ней никогда не руководила моими поступками, а домогаясь своей свободы, я всегда предлагала самые действенные средства для умиротворения Англии и защиты ее от политических бурь.

Чиновники оставили речь Марии без ответа, и она начала молиться. При этом зрелище приведенный обоими графами протестантский пастор, декан Питерборо, доктор богословия Флетчер подошел к Марии.

– Миледи, – сказал он, – королева, моя высокая повелительница, прислала меня к вам.

– Я не колеблюсь в католической вере, – ответила Мария, – и приготовилась пролить за нее кровь.

Однако фанатик-пастырь вздумал обращать осужденную на путь своей истины, склонять ее к чистосердечному раскаянию и сокрушению о грехах. Мария была наконец принуждена спровадить его и заставить молчать.

Между тем в их пререкания вступили оба графа, что едва не повело к ожесточенному богословскому спору. Однако он был устранен самим деканом, который принялся громко читать отходную. Мария, в свою очередь, читала также вслух латинские покаянные псалмы, что подало повод к презрительному замечанию со стороны Шрусбери.

Королева ответила кротко, но решительно и продолжала молиться, чтобы в заключение предать свою душу Христу. Наконец она поднялась с колен, и палачи приблизились к ней.

Однако Мария велела им отступить и подозвала своих служанок, чтобы с их помощью раздеться. Когда ее голова, шея и плечи были обнажены, она еще утешила плачущих женщин и, отпустив их, села на табуретку. Палач на коленях просил у нее прощения за то, что должен совершить, и Мария простила ему, как и всем, наносившим ей обиды. Затем она опустилась на колени пред сиденьем. Палачи придали правильное положение ее голове, склоненной на плаху, и, пока Мария молилась, последовал первый удар топора, пришедшийся вместо шеи по затылку. Лишь при втором ударе голова Марии Стюарт скатилась с ее царственных плеч.

Шериф поднял ее кверху и торжественно возгласил, озираясь кругом:

– Боже, храни королеву Елизавету!

– Пусть все ее враги погибнут таким же образом! – подхватил пастор Флетчер.

– Аминь! – прибавил чей-то голос (он принадлежал графу Кенту).

Итак, Мария Стюарт, королева Шотландии, злая тень Елизаветы, пятно на ее величии, перестала существовать.

Обезглавленный труп казненной был завернут в черное сукно. Ее драгоценности и платья сожгли, а всякий след ее пролитой крови уничтожили.

Любимую собачку Марии, незаметно проскользнувшую на место казни, не было возможности отогнать от ее бренных останков.

Замок Фосрингей оставался запертым, пока не было написано сообщение о совершении казни. Отправленный с ним гонец прибыл 8 февраля 1587 года в Гринвич. После полудня того же числа слух о казни шотландской королевы распространился в Лондоне, где снова ударили во все колокола, зажгли иллюминацию и стали пускать фейерверки.

Так кончилась жизнь многострадальной, некогда дивно прекрасной королевы Шотландии. Судьба жестоко насмеялась над этим дивным цветком красоты, который, казалось, создан был лишь для украшения жизни и для наслаждения ею, но память о нем останется вечной в мире.

Эпилог

Наш роман, собственно, окончен. Все главные действующие лица, совершив предначертанный им Провидением круг действий, сошли с арены жизни. Но остались еще другие участники этой мрачной трагедии, которые играли в ней тоже далеко не маловажную роль. О них-то мы теперь и поведем свою речь.

Наибольшее внимание из всех них привлекает к себе, конечно, могучая соперница несчастной Марии Стюарт – английская королева-девственница Елизавета. В наших романах, посвященных истории жизни дивного цветка красоты – Марии Шотландской, в своей юности соединявшей на своей голове короны Франции и Шотландии и претендовавшей на трон Англии, Елизавета, эта действительно исключительная женщина, играла такую же крупную роль, как и сама Мария, павшая ее жертвой.

Пред нашими читателями в достаточной полноте прошла жизнь Елизаветы, и нам остается сказать сравнительно немногое о последних часах ее существования.

Мы видели Елизавету юной девушкой на Винчестерском турнире, впервые познакомившейся с тем человеком, который впоследствии на довольно долгое время сумел затронуть ее сердце. Елизавета в то время почти не пользовалась никаким значением, так как тогда ей даже еще не были возвращены права законной дочери Генриха VIII, a вместе с этим и право на английский трон. Но то, чего не было у нее в то время, явилось через несколько лет. Пред нами пронеслись годы кровавого царствования Марии Тюдор; мы видели те интриги, которые были направлены против Елизаветы, и наконец ее вступление на престол Англии. С этого момента началась ее борьба с Марией Шотландской, а вместе с тем борьба в ней чувства долга с любовью. Последняя не пощадила ее сердца и захватила его образом Дэдлея, которого она затем пожаловала званием графа Лестера. Долг победил в ней любовь; она пожертвовала последней ради того, чтобы оградить в неприкосновенности свою власть повелительницы большого государства. Елизавете удалось достигнуть этого, но тяжелая внутренняя борьба оставила по себе резкие следы на ее жизни и характере. Неудовлетворенные потребности сердца искали для себя чего-либо равнозначащего и развили в ней и ревность, и подозрительность. Эти два последние чувства и привели к тому, что она промучила в течение девятнадцати лет в тяжелом заключении бывшую шотландскую королеву Марию, наконец подписала смертный приговор ей и – правда, после долгих колебаний – выразила, хотя и не прямо, свое согласие на лишение ее жизни.

В предшествующей главе мы видели, как совершилось это тяжкое дело, положившее свою мрачную, грозную печать на Елизавету.

На другой день после казни Марии во дворце Елизаветы произошли большие перемены: Берлей без объяснения причин был отрешен от должности премьер-министра, Лестер получил приказание не являться ко двору и только Валингэм по какой-то странной, необъяснимой случайности не попал в немилость.

По-видимому, этими мерами Елизавета хотела снять с себя подозрение в соучастии в убийстве шотландской королевы. Но маневр не помог ей, и иностранные державы не переставали открыто высказывать свое возмущение неслыханным преступлением, совершенным по приказу королевы. Сторонники несчастной казненной тоже не переставали тайно возбуждать за границей ненависть к английской королеве и настаивали на том, что Мария Шотландская должна быть достойно отмщена. Однако вступить в открытые враждебные отношения с Елизаветой никто из европейских монархов не решался, и даже сам шотландский король, сын Марии Стюарт, по-видимому, окончательно махнул рукой на злодеяние и был в это время занят сватовством, так как намеревался вступить в брак с датской принцессой.

Более решительно выступил против Елизаветы испанский король Филипп. Он когда-то делал предложение Елизавете, но был отвергнут. Это, пожалуй, было главной причиной того, что Филипп так сильно ненавидел английскую королеву. В течение тринадцати лет он готовился к войне с Англией и, хотя в течение этого времени несколько раз было достаточно основательных причин для открытия военных действий, он не начинал ничего, так как чувствовал себя еще не вполне подготовленным. Главным оружием в войне с Англией должен был быть флот, и Филипп соорудил огромное количество судов, которому дал название «Непобедимой армады». Большое количество судов находилось наготове в лиссабонской гавани. Кроме того, сюда же прибыли суда из Италии и даже Америки. В общем, здесь находилось 135 кораблей, на которые были посажены 8 тысяч матросов и 20 тысяч солдат. Провианта был сделан запас на полгода. С этими-то средствами Филипп решил выступить против Англии. Кроме того, в Нидерландах еще деятельно готовился к войне герцог Пармский, находившийся там наместником. Вся Европа притихла, когда прошла весть об этих страшных приготовлениях. Так как газет в то время еще не было, то известия передавались лишь устным путем и в частных письмах, причем преувеличениям и легендам не было конца.

Елизавета, конечно, не теряя времени, принялась с своей стороны за приготовления. Прежде всего она немедленно вернула находившихся в изгнании Лестера и Берлея и обнародовала в стране воззвание, чтобы все способные носить оружие были готовы достойно отразить врага. Но приготовления Англии еще далеко не были закончены, когда в 1587 году Филипп отправил в море свою Непобедимую армаду. Но тут пришла на помощь Англии сама природа. Страшная буря, поднявшаяся в Бискайском заливе, загнала суда в северные гавани Испании.

После того как разбросанные ветром суда собрались и произвели необходимые починки, прошло немало времени, и только 30 июля 1588 года армада снова вышла в море. Если бы испанский флот сразу напал на английский, когда приблизился к берегам Англии, то морское могущество Англии, во всяком случае, было бы уничтожено. Но Филиппом был дан категорический приказ вступить в бой с неприятелем только после соединения испанского флота с эскадрой герцога Пармского. Этот-то приказ и явился главной причиной гибели испанского флота.

В ожидании союзника армада отправилась в Па-де-Кале и стала там на якорь. Сюда постепенно уже начали прибывать нидерландские корабли. Но в ночь с 8-го на 9 августа разразилась роковая буря, а командующий английским флотом Дрейк в то же время произвел атаку на испанские суда и заставил их выйти в открытое море. Как раз именно в этот момент поднялся смерч. В результате уже к утру пятнадцать испанских судов были разбиты в щепы, большая же часть флотилии была раскидана бурей в разные стороны, и отдельные суда старались вернуться домой, обогнув неприютные берега Шотландии. Но гонимые бурей корабли должны были выбрасываться на берег, где приходилось, и в одной только Ирландии их оказалось около двадцати. Короче говоря, вся Непобедимая армада была совершенно уничтожена расходившейся стихией, даже ни разу не сразившись с неприятелем, и в целости осталась только нидерландская эскадра герцога Пармского.

Таким образом, королева Елизавета как бы одержала полную и блестящую победу над врагом.

Филипп довольно покорно принял весть о гибели своего флота и простил своего адмирала. Он обнародовал воззвание, в котором говорил, что не замедлит предпринять новый поход на Англию, но это были только слова, так как касса государства была совершенно пуста и о новой войне нечего было и думать.

И вот волею судьбы, к концу 1588 года, Елизавета достигла такого могущества и силы, что уже никто из европейских монархов не мог и думать вступить с нею в открытую борьбу.

Мстителям за смерть Марии приходилось теперь искать другие пути.

В течение последующей жизни Елизаветы было несколько случаев покушений на ее жизнь. Из этих случаев мы приведем лишь два, чтобы показать, к каким коварным и хитрым средствам прибегали ее враги.

Однажды наместнику Нидерландов, герцогу Пармскому, попалось в руки письмо придворного врача Елизаветы, в котором тот просил лейденский университет прислать ему в помощь молодого хирурга, так как стареющая королева все чаще и чаще прибегала к кровопусканию, которое в те времена считалось одним из самых радикальных средств против всяких болезней и недомоганий. Письмо попало к герцогу Пармскому совершенно случайно, но он не преминул воспользоваться им для своих целей. Среди находившихся в его распоряжении военных врачей он нашел такого, который окончил лейденский университет, был ирландец родом и ненавидел Елизавету, так как по ее приказу были казнены его предки. Он давно пылал мщением и рад был случаю снова вернуться в Англию чтобы там, находясь вблизи королевы, отмстить ей за смерть своих родственников. Было решено, что он отправится в Англию под видом врача, отправленного факультетом лейденского университета, а чтобы это имело более достоверный характер, он должен был пред отъездом побывать в Лейдене и взять у знакомых профессоров рекомендации к лейб-врачу Елизаветы.

Патрик, так звали врача, дал слово герцогу Пармскому, что при первом же удобном случае отравит или убьет каким-нибудь другим способом королеву. Приехав в Лондон, он представился придворному врачу, сумел ему понравиться и был в скором времени представлен королеве Елизавете.

В первое время его обязанности состояли в том, что он помогал главному врачу при кровопусканиях, которые, как мы уже сказали, королева делала себе регулярно почти каждую неделю. Самому делать эту операцию ему еще не разрешали, и поэтому для исполнения своего плана он должен был ждать более удобного случая. Так прошел почти год. В этот промежуток времени Патрик вполне освоился со своей ролью и наконец ему стали поручать в некоторых случаях самостоятельное производство операции кровопускания. Но Патрик не торопился убивать королеву. Спокойная жизнь при дворе, хорошее жалованье, а в особенности дочери придворного врача, с которыми он подружился и теперь только хотел окончательно сделать выбор одной из них, для того чтобы сочетаться браком и остаться на постоянное пребывание в Англии, полюбившейся ему в значительной степени, – все это останавливало его и заставляло откладывать со дня на день осуществление своего намерения. Неизвестно, как разрешилось бы это положение, если бы к этому времени в Лондон не приехал посланный герцога Пармского, который заявил ему, что герцог ждет от него исполнения его намерения и дает ему месячный срок, если же к этому времени королева не будет отравлена, то он раскроет его инкогнито, и тогда за все возможные последствия путь он пеняет на себя.

Это подействовало на Патрика. При следующем же визите к королеве он явился с отравленным ланцетом. Однако его волнение при операции было так велико, что вместо того, чтобы ударить по руке Елизаветы, он сделал насечку ланцетом на собственном пальце и с криком: «Я отравлен!» – пустился бежать домой за противоядием.

Само собой разумеется, что окружающие Елизавету придворные поняли, какой опасности подвергалась королева. За врачом сейчас же устроили погоню, а попутно арестовали и того врача, который рекомендовал его королеве.

На суде выяснился весь адский план Патрика, и он вместе с главным врачом был казнен.

Вторая попытка отправить на тот свет Елизавету тоже не обошлась без участия герцога Пармского, который вообще старательно соблюдал интересы своего короля Филиппа и постоянно отыскивал средства и послушных людей для исполнения часто преступных желаний испанского короля.

Придворный повар королевы Елизаветы как-то случайно познакомился с каким-то неизвестным ему человеком, который стал часто захаживать к нему на кухню, постоянно расхваливая искусство повара, действительно великолепно готовившего. Этот незнакомец несколько раз спрашивал рецепт того или другого кушанья, и повар с удовольствием рассказывал ему, как надо готовить, хотя, конечно, не выдавал всех секретов своего искусства. На кухне в те времена всегда толклось много постороннего народа, который любовался на приготовления королевского обеда.

Однажды королеве готовили рагу. Новый приятель повара стал уверять всех, что он знает новый рецепт рагу, которое вкусом будет лучше, чем то, что всегда готовит повар. Понятно, эти заявления вызвали насмешки со стороны зевак и снисходительную улыбку старшего повара. Слово за слово – и наконец повар, задетый за живое, предложил своему приятелю встать к плите и начать стряпать. Тот, по-видимому, только и ждал этого. Подвязав передник, он начал готовить и распоряжаться младшими поварами, и через какой-нибудь час рагу его приготовления было готово. Все с нетерпением ждали этого момента и подошли, чтобы попробовать. Действительно, рагу было хорошо, но не так все-таки, как его приготовлял опытный придворный повар. Он взял кастрюлю и начал прибавлять последние специи, прежде чем подать рагу к королевскому столу.

В это время из толпы выступил стоявший все время молча какой-то человек. Он приблизился к старшему повару и объявил ему, что кушанье подать нельзя, так как оно отравлено, – он сам видел, как приготовлявший его человек высыпал туда яд.

Видя, что его тайна раскрыта, новый знакомый повара упал на колени и принес чистосердечное раскаяние. Он сказал, что находится на службе у герцога Йоркского и сделал все это по его внушению. Отравителя, конечно, немедленно отправили в Тауэр, а герцога Йоркского решено было схватить и привести на суд.

На суде раскрылись все обстоятельства этого мрачного дела.

Подосланный от герцога Пармского человек сумел убедить герцога Йоркского, что он имеет права на английскую корону больше, чем сама королева Елизавета, и что если ему удастся устранить Елизавету, то он может рассчитывать на поддержку испанского короля для вступления на английский трон.

Действительно, в старинных церковных документах Йоркского герцогства имелись указания на родство герцогов с королевским родом, и герцог Йоркский, находившийся в бедности, сразу же прельстился мыслью, что при некоторой удаче он может совершенно изменить свою судьбу. Однако открыто восстать против любимой народом и могучей королевы он не рискнул и решил прежде всего хитростью и лукавством устранить соперницу. Для этого он подговорил своего верного слугу, и тот отправился в Лондон, чтобы там проникнуть в число королевской челяди и во время приготовления пищи совершить попытку к своему гнусному делу, описанную нами в вышеприведенных строках.

Узнав, что попытка отравить королеву не удалась, герцог Йоркский немедленно же обратился в бегство, думая достигнуть границы Шотландии и там ускользнуть от правительства Елизаветы и ожидавшего его наказания.

Но Валингэм, который все еще находился во главе английской полиции, не дремал; он без промедления отправил за ним погоню; герцог был настигнут и, несмотря на выказанное им отчаянное сопротивление, был арестован и отведен обратно в Лондон. Ему сделали очную ставку со слугой, и так как в те времена даже в Англии еще широко применялась при допросе пытка, то герцог скоро повинился в своем преступлении и вместе со слугой был повешен на одной из лондонских площадей.

Эти покушения хотя и не достигали цели, все же сильно влияли на королеву Елизавету, которая с годами стала подозрительной и жестокой. Ее веселость, ее любовь к развлечениям мало-помалу совершенно исчезли и даже страсть к нарядам, которая всегда была одною из главных черт характера королевы, тоже как будто умерла в ней.

Такой застаем мы ее при начале нового – семнадцатого – столетия.

К этому времени королева сильно постарела и, конечно, немало подурнела. Вместе с ней подурнел и постарел двор, при котором теперь не осталось ни одного молодого, нового лица.

Многих из приближенных Елизаветы уже не было: одни умерли, другие удалились окончательно на покой. Не было около нее ни Лестера, ни Берлея. Место премьера занял сын Берлея, человек, выросший при дворе, знакомый со всеми его тайнами, но как государственный деятель далеко уступавший отцу. Из прежних знакомых остался только один Валингэм, который теперь пользовался неограниченным влиянием на королеву.

Лестера, как мы сказали выше, уже не было: он скончался раньше Елизаветы. Все последние годы его жизни протекли так же, как и те, которые уже известны читателям из всех предшествующих глав романов. Порою он занимал блестящее положение, вызывавшее к себе зависть многих, порою же впадал в немилость и в течение долгого периода не получал приглашения к двору. Все это зависело от тех порывов, которые с годами все более и более развивались в Елизавете. Она не забыла ему той измены, которую он позволил себе по отношению к ней, вступив в брак с Филли. Правда, бесследное исчезновение последней одновременно с провалом Кенилвортской башни несколько примирило с ним Елизавету, но ему не удалось снова завоевать себе ее сердце настолько, чтобы она согласилась на брак с ним, и он так и умер, не дождавшись осуществления своих честолюбивых планов.

Казалось, что сердце Елизаветы было уже вполне закалено против опасных стрел Амура. Однако, несмотря на всю ее изумительную силу воли, и ее не миновала горячая вспышка нежного сердечного чувства, которая очень часто замечается у многих стареющих женщин, в особенности у тех, которые в своей жизни насильственно подавляли в себе голос природы.

Однажды в штате ее придворных вдруг появилось новое лицо – граф Эссекс, который, вернувшись из Шотландии, сразу произвел впечатление на Елизавету, так как она, несмотря на свою старость, все еще обладала пылким сердцем.

Королева старалась приблизить Эссекса ко двору, но он упорно отказывался от этой чести и только по необходимости являлся на приемы Елизаветы. Последняя давно потеряла, что может пленить мужчину – молодость и красоту, и ее кокетство с Эссексом производило на последнего отталкивающее впечатление. Все прозрачные намеки, делаемые королевой, оставались с его стороны без ответа, как будто он их не понимал. Но Елизавета хотя и сознавала, что ее время прошло, все же не хотела смириться, в глубине души думая, что граф остается к ней холоден только потому, что увлечен кем-нибудь другим.

Для раскрытия тайны была пущена в ход всемогущая полиция Валингэма. Преданные министру лица отправились на разведки и вскоре действительно узнали, что Эссекс посещал какой-то домик на окраине города, где, как узнала полиция, проживала молодая дама. По приказу министра один из полицейских пробрался к окну в то время, как в доме сидел граф Эссекс, и записал его разговор с дамой.

Этот разговор дал Валингэму важные улики против графа и его возлюбленной, так как парочка насмехалась над смешными претензиями уже изрядно старой королевы покорить сердце Эссекса.

В это время в Ирландии разразилось восстание. Находившийся там наместник королевы не вполне соответствовал требованиям момента, и государственный совет решил отправить туда кого-нибудь более энергичного. Молодой Сесиль Берлей воспользовался этим, чтобы спровадить от королевы графа Эссекса, к которому он питал непримиримую вражду, так как его личные попытки ухаживания за королевой не имели никакого успеха и он думал, что, если будет убран долой с глаз соперник, ему будет легче покорить сердце Елизаветы.

Но и Эссексу этот план был как нельзя на руку. Он все время рвался подальше от двора, чтобы спокойно наслаждаться своею любовью, и, когда был поднят вопрос о том, кого отправить в Ирландию, он стал просить королеву послать его.

Елизавета сперва долго колебалась согласиться на эту просьбу, но, когда на государственном совете в пользу этой посылки высказался и Валингэм, она с болью в сердце решила расстаться с любимым человеком.

Эссекс отправился в Ирландию, а свою возлюбленную отослал к себе в замок, с намерением время от времени посещать ее там. Конечно, после отъезда Эссекса Валингэм доложил королеве обо всем, что ему удалось узнать относительно любовного увлечения графа. Оскорбленная королева приказала немедленно арестовать соперницу, на которую ее променял Эссекс. Но исполнить это было довольно трудно, так как возлюбленная графа в это время уже переехала в его замок и врываться в него без особого на то повода было нельзя.

Тем не менее хитрый Валингэм и здесь нашел возможность услужить королеве. Близ замка он расставил полицейских, которые неотступно следили за каждым шагом молодой женщины.

Между прочим, во время своего пребывания в замке молодая женщина познакомилась с одной девушкой с соседней фермы и почти каждый день посещала ее, конечно, без всяких провожатых, так как расстояние было невелико и к тому же кругом в окрестностях замка все носило отпечаток полного мира и тишины. Но именно этими-то прогулками и воспользовались люди Валингэма. Однажды женщина, уйдя из дома, больше уже не возвратилась туда. Напрасно слуги графа искали ее по всем окрестностям, молодая женщина пропала буквально-таки бесследно, точно провалилась сквозь землю.

Конечно, об этом странном и печальном событии было немедленно дано знать графу. Однако он, занятый усмирением мятежа, не мог пока ничего предпринять. Но тут произошло событие, которое заставило его сразу же принять более решительные меры.

Несколько дней спустя после момента внезапного исчезновения его возлюбленной от королевы пришло письмо, в котором она в довольно резких выражениях требовала его принять более решительный образ действий по отношению к повстанцам.

Это письмо окончательно возмутило графа Эссекса. Он пробыл всего несколько месяцев в Ирландии и, понятно, еще не мог достигнуть каких-нибудь особых результатов. Письмо королевы показалось ему личным оскорблением, которое он не захотел оставить без ответа.

Он решил отправиться лично в Лондон, чтобы оправдаться от обвинений в бездействии, которые с несправедливостью бросала ему в лицо Елизавета.

Когда граф Эссекс появился во дворце, королева приняла его холодно, но не особенно строго.

– Вы прибыли, – сказала она, – передать мне лично отчет о положении дел в Ирландии; пожалуйста, говорите, что у вас есть.

Эссекс повиновался, и Елизавета ничем не выдавала своего гнева.

Сделав полный доклад о положении дел в Ирландии, граф тотчас же отправился к Валингэму, чтобы узнать, где находится его возлюбленная, и тот из расположения к графу сообщил ему, что она находится в Тауэре и ее обвиняют в оскорблении величества.

Когда граф Эссекс на другой день появился во дворце, королева не приняла его и через слугу приказала графу немедленно отправиться во дворец к лорду Берлею, где он и должен находиться, пока ей не будет угодно принять его вновь.

Таким образом Эссекс неожиданно для самого себя стал пленником.

В этом странном и неприятном заключении он провел несколько дней и наконец, по совету друзей, написал королеве письмо, в котором просил у нее прощения за свой необдуманный шаг и обещал впредь не давать ей повода сердиться на него. Елизавета приняла письмо, но вместо ответа приказала образовать комиссию, которая должна была рассмотреть дело графа.

Собравшаяся комиссия, обсудив все обстоятельства, признала графа виновным в непослушании и приговорила к заключению, пока его не постигнет милость королевы. Впрочем, эта милость не заставила себя ждать, Эссексу была возвращена свобода, но ему было приказано не покидать Лондона и своего дворца.

Елизавета, по-видимому, была довольна, что сломила гордость своего непокорного вассала, и надеялась опять приблизить его к себе.

Но граф, претерпев столько унижений, уже не помышлял примириться когда-нибудь с Елизаветой.

Первым его делом было написать письмо королю Иакову; он сообщил последнему обо всех тех поступках, которые совершила Елизавета с целью умертвить своего наследника, так как она ненавидела его. Кроме того, в этом письме Эссекс настаивал, чтобы Иаков объявил войну Англии, и обещал поддержку многих влиятельных людей. Отослав это письмо, граф стал обдумывать план спасения из Тауэра своей возлюбленной.

При помощи слуги ему удалось подкупить смотрителей тюрьмы, которым было вменено в обязанность наблюдать за заключенной. При их содействии леди Анна, как звали возлюбленную Эссекса, вновь получила свободу и тотчас же была отправлена во Францию.

Вскоре после отъезда пришел ответ от короля Иакова. Чрез своих лондонских агентов он успел собрать сведения, что война с Англией ему теперь невыгодна, и потому в письме Эссексу он советовал оставаться спокойным и до времени ничего не предпринимать.

Однако бездействие было совершенно не в характере Эссекса, и потому он с радостью ухватился за предложение своего приятеля Каррея, который предложил ему поднять знамя восстания на свой риск и страх. Оба, не теряя времени, приступили к осуществлению задуманного ими плана. Как могло нечто подобное зародиться в голове графа Эссекса – совершенно непонятно. Казалось бы, каждому было ясно все безумие этой затеи, но граф ничего не видел и не слышал. Он ревностно занимался вербовкой людей и покупкой оружия и наконец в одно прекрасное утро выехал из дома в сопровождении нескольких сот оборванцев и бродяг, которые за деньги согласились идти за ним.

Во главе этой жалкой банды граф Эссекс задумал произвести государственный переворот в Англии и свергнуть с престола ненавистную ему королеву Английскую.

Предводительствуя этой толпой, граф прямым путем направился к Сент-Джеймскому дворцу, предполагая белым днем захватить в плен королеву Елизавету. Остановившись пред дворцом, граф произнес зажигательную речь и решительно повел своих оборванцев на солдат, которые стояли пред дворцом, недоумевая, что должны они делать при виде этой наступающей банды.

Неизвестно, чем кончилось бы это, если бы в этот момент среди солдат не появился Дигс, который в то время занимал должность, исправляемую до него Кингстоном. Он подошел к стоявшему в нерешительности офицеру и проговорил:

– Сэр, прикажите солдатам атаковать бродяг, я же в это время арестую их предводителя…

По команде офицера солдаты взяли наперевес свои пики и решительно двинулись на толпу. В ту же минуту раздались крики, в рядах повстанцев произошло замешательство, а затем большинство их поспешно обратилось в самое постыдное бегство.

Дигс между тем подошел к Эссексу и самым спокойным тоном предложил ему следовать за ним. Нужно предположить, что Эссекс временно помешался от пережитых волнений, иначе ничем нельзя объяснить его поступки. Он спокойно сошел с коня и покорно пошел во дворец за Дигсом.

Там происходило как раз заседание совета министров в присутствии королевы. Когда в один из залов был введен Эссекс, к нему вышел Валингэм. Он вежливо поздоровался с Эссексом и заявил, что хотя королева и уведомлена о его прибытии, но принять его сейчас не может и просит подождать, пока она освободится; до тех же пор она приказывает графу провести время в Тауэре, куда его отведет Дигс.

Эссекс вежливо раскланялся и пошел за Дигсом, сопровождаемый еще дюжиной полицейских. Он вошел в Тауэр так спокойно, как будто это был его собственный дом.

Королева, которая из окна зала следила за приближением Эссекса с толпой буянов, сперва была близка к обмороку, но, когда Валингэм сообщил, что все уже устранено и Эссекс отведен в Тауэр, она вернула себе все мужество и приказала учредить комиссию, которая рассмотрела бы причины бунта и строго покарала бы виновных.

Комиссия собралась через четыре дня и, рассмотрев дело о бунте, приговорила графа Эссекса к смертной казни. Когда ему сообщили об ожидавшей его участи, он остался совершенно спокоен и объявил с непоколебимой уверенностью, что королева никогда не допустит того, чтобы его казнили. Напрасно немногочисленные друзья советовали ему просить королеву о помиловании, хлопотать; Эссекс оставался спокойным и отвечал на все советы, что его и так все равно не казнят.

Королева Елизавета, по-видимому, смотрела на дело иначе. Правда, она не сразу подписала смертный приговор Эссексу и, подписав, не отдала его тотчас же Берлею, но в то же время и слышать не хотела о помиловании своего бывшего фаворита.

Леди Сиваж попыталась было замолвить пред королевой словечко о несчастном узнике, но поплатилась за это опалой. Елизавета приказала ей немедленно удалиться от двора и не показываться больше на глаза.

С этим печальным известием леди Сиваж прибыла в Тауэр к графу Эссексу. Но узник и тут не выказал беспокойства и не потерял уверенности. Вместо всяких разговоров он снял с пальца кольцо и попросил леди Сиваж передать его королеве.

– Но я же не являюсь более ко двору, – ответила леди, выслушав эту просьбу.

– Разве у вас там нет друзей? – спросил ее граф Эссекс.

На это леди ответила:

– Друзья-то, пожалуй, найдутся. А что я должна им сказать?

– Ничего. Пусть только передадут это кольцо, – ответил граф.

Эссекс недаром оставался все время непоколебимо уверен, что Елизавета простит его. Когда он еще был пажом, она обратила внимание на его внешность и, посылая в Шотландию в качестве члена посольства, дала ему в виде особой милости кольцо с своей руки, сказав, что стоит ему только послать это кольцо ей обратно – и всякое его желание будет исполнено. Не посылал же он его ранее, потому что хотел произвести наибольший эффект и сильнее подействовать на своих врагов.

Однако, к его величайшему удивлению, помилование не приходило, и наконец настал день казни. Эссекс смело вступил на эшафот, в глубине души все еще, вероятно, рассчитывая, что его помилуют.

Пред казнью он произнес речь, в которой восхвалял справедливость и мудрость королевы, обвиняя себя в разных проступках. В промежутках он все еще посматривал вдаль, не едет ли долгожданный им гонец с вестью о помиловании.

Наконец он с решительным видом склонился на плаху, и через минуту его голова уже скатилась на землю, заливая ее кровью этого безумца.

Почти в тот же момент явилась королева. Смерть Эссекса так подействовала на нее, что она заперлась во внутренних комнатах и в течение нескольких дней никто не имел к ней доступа.

Кроме Елизаветы большое горе выказывала еще одна из приближенных придворных дам королевы, а именно графиня Ноттингемская.

Эта история с кольцом выяснилась только через два года, когда захворала леди Ноттингем, и на смертном одре поведала Елизавете, что леди Сиваж просила ее передать королеве кольцо от графа Эссекса, но она, по приказанию мужа, удержала кольцо у себя. Это открытие произвело потрясающее действие на Елизавету. Она как-то сразу осунулась и в течение целых суток не принимала пищи. По распоряжению придворных явился врач, но он не мог ничего добиться от королевы. Елизавета и на следующий день ничего не ела и не спала. Окружающие королеву лица были страшно смущены. Елизавета отказывалась принимать даже лекарства, все время была погружена в мрачную задумчивость и сидела только на полу.

Было грустно и страшно видеть эту могущественную королеву охваченной безумием. Бессмысленно глядя пред собою, она сидела на полу с кольцом Эссекса, зажатым между губами, и только изредка произносила два имени: «Роберт и Мария».

Никто не мог заставить ее раздеться и лечь в постель и лишь с трудом удалось подложить ей подушки. В течение десяти дней и десяти ночей оставалась в таком положении королева, совершенно не принимая пищи.

Наконец 24 марта 1603 года смерть избавила ее от дальнейших мучений. Елизавета умерла семидесяти лет от роду, процарствовав сорок пять лет.

Content

Эрнест Питаваль
На пути к плахе

Глава первая Монаршее гостеприимство

Глава вторая Четсуорт

Глава третья Высшая политика

Глава четвертая Совещание в Эскуриале

Глава пятая Открытие

Глава шестая Ценная голова

Глава седьмая Временное затишье

Глава восьмая Тайная полиция Валингэма

Глава девятая Насилие

Глава десятая Тюремщик

Глава одиннадцатая Бабингтон

Глава двенадцатая Заговор Бабингтона

Глава тринадцатая Деяния Кингстона

Глава четырнадцатая Новый чудовищный процесс

Глава пятнадцатая Обвинение Марии Стюарт

Глава шестнадцатая Судебное заседание

Глава семнадцатая Попытка вмешательства

Глава восемнадцатая Демонстрация Валингэма

Глава девятнадцатая Пропавший жених

Глава двадцатая Морди

Глава двадцать первая Хорошие советы

Глава двадцать вторая Эдуард Мак-Лин

Глава двадцать третья Мак-Лин в Лондоне

Глава двадцать четвертая Ужасная ночь

Глава двадцать пятая Охота

Глава двадцать шестая Интерес

Глава двадцать седьмая Без верных слуг

Глава двадцать восьмая Ошибка в расчете

Глава двадцать девятая Эшафот

Эпилог