Эрнест Питаваль

Красная королева

© ООО ТД «Издательство Мир книги», 2010

© ООО «РИЦ Литература», 2010

* * *

Глава первая. Граф Лейстер

I

Самым блестящим расцветом Англии по справедливости считают эпоху царствования Елизаветы, когда слияние реформации и языческого ренессанса вызвали к жизни новые могучие, неведомые дотоле силы, когда Англия одержала победу над предрассудками католической религии и уничтожила великую армаду Филиппа II, когда страна, вступив на новый путь, подарила миру такого поэта, как Шекспир, и такого философа, как Бэкон.

Дочь трагически погибшей Анны Болейн записала свое имя на страницы истории кровавыми и золотыми буквами. Елизавете было двадцать пять лет, когда корона украсила ее золотисто-белокурые волосы; ее высокая фигура отличалась грацией и величественностью; на красивом, хотя и не отличавшемся правильными чертами, лице несколько южного типа сверкала пара больших темно-синих глаз, в которых выражались ласковость и проницательная острота ума, когда она с королевской гордостью смотрела с высоты трона, но которые могли также пламенеть дикой страстью, если в ней задевалось тщеславие женщины.

Это тщеславие было большой слабостью Елизаветы; несмотря на все величие своей души, несмотря на всю свою гордость, она не прощала ни малейшей обиды, нанесенной ей как женщине. Елизавета хотела быть прекраснейшей женщиной своего времени: каждая лесть, касавшаяся ее внешнего вида, встречала благосклонный прием.

Елизавета была целомудренна до кончиков ногтей, как метко говорит историк. Ее высшей гордостью было слыть и быть девственной королевой. Она отказывала всем женихам, но никогда не оставалась без поклонников, с которыми ее чувственность вела кокетливую игру, возбуждающую всяческие вожделения и никогда не удовлетворяющую их. Было ли это следствием физического недостатка или болезни, но Елизавета в часы интимных бесед со своими фаворитами или льстецами являлась самой разнузданной и чувственной женщиной, хотя ее и нельзя было обвинить в фактическом падении, да и мужа брать она тоже не хотела.

Наряду с чувственностью она унаследовала от отца также высокомерие и вспыльчивость. Но именно эти черты характера, в связи с ее образованностью и возвышенностью ума, послужили к образованию фундамента мирового могущества Англии. Елизавета выбрала министрами самых умных и проницательных людей того времени – Уильяма Сесиля и Николая Бэкона, прекратила судебные преследования против еретиков, освободила всех заключенных, посаженных в тюрьмы за религиозные убеждения, и снова восстановила англиканскую церковь, не возобновив, однако, преследований против католиков. Во всех мероприятиях она руководилась желанием сделать Англию великой и счастливой, и только одна всеобъемлющая ненависть переполняла ее душу – это ревнивая ненависть к женщине, более красивой, чем она сама, и долженствовавшей стать ее наследницей, к женщине, бывшей и королевой, и ее соперницей на том же острове – к Марии Стюарт.

II

Королева Елизавета сидела в своем кабинете. Уильям Сесиль, барон Бэрлей, только что кончил свой доклад, когда Елизавета случайно посмотрела в окно и засмотрелась на сцену, все более и более приковывавшую ее внимание. Молодой, в высшей степени элегантно одетый, кавалер пытался заставить смириться пылкого коня, напугавшегося драбантов, охранявших ворота у въезда в парк. Лошадь становилась на дыбы, делала скачки в стороны; кавалер затягивал поводья, заставлял покрытую мыльной пеной лошадь подскакивать к воротам, у которых она снова вздымалась до того, что, казалось, вот-вот опрокинется на спину, снова делала скачок в сторону и снова отказывалась въезжать в парк. Но кавалер упорно все снова и снова подводил ее к воротам, с каждым разом все ближе подъезжая к намеченной им цели, и неизвестно было, чему более любоваться – силе и выдержке или смелости всадника. Собралась куча любопытных, которые приветствовали эту сцену возгласами одобрения, удивления или ужаса; временами казалось, что молодой человек неминуемо должен вылететь из седла и разбить себе голову о мозаичный пол, но всадник словно сросся с лошадью и как будто шутя управлял поводьями. Нельзя было представить себе ничего более грациозного, чем посадка и стан этого молодого человека; его лицо было скрыто от королевы, так как длинное перо берета свисало как раз на обращенную ко дворцу сторону.

– Этот молодой человек, – улыбнулась Елизавета, – кажется, хочет сделать карьеру. И ему посчастливилось, так как мы заметили его в удачный момент. Сесиль, знаете ли вы этого молодого человека?

– Ваше величество, – ответил Бэрлей, – от проницательности вашего взора никогда ничто не скроется! Этот молодой человек добивается чести быть представленным вам и теперь дрессирует лошадь пред дворцом в очевидной надежде быть замеченным прекраснейшими в мире глазами. Это Роберт Дэдлей, сын несчастного Гильфорда Варвика, супруга…

– Знаю, – перебила его Елизавета, и тень набежала на ее лицо при воспоминании о кровавом дне, когда в Тауэре упал топор палача на голову Гильфорда Варвика и его жены Джен Грей, а она сама была узницей своей сестры. – Сэр Роберт Дэдлей… Я хорошо помню его; это смелый мальчик из винчестерского турнира. Как это могло случиться, что он так долго не появлялся при дворе?

– Он всего несколько дней назад вернулся из Франции, куда скрылся в те дни…

Елизавета погрузилась в мечты и почти не слыхала ответа; воспоминания о Дэдлее вызвали в ее душе тысячи картин из времен ее юности. Гремели винчестерские трубы, мальчик Дэдлей облачился в ее цвета, и его безумная храбрость отомстила за нее издевательствам сестры.

– Ваше величество, – шепнул Бэрлей, которому этот момент показался благоприятным, чтобы замолвить словечко за своего фаворита. – Родовые имения Варвиков попали в другие руки, но графство Лейстер свободно; следовало бы отдать его сэру Дэдлею в вознаграждение за тяжелую участь…

– Конечно, Сесиль, конечно! Я не могу сделать ничего более достойного, как вознаградить тех, кто пострадал за меня и кому я обязана немногими светлыми воспоминаниями милой юности. Посмотрите-ка, вот что мне принесли вчера. Эту записку написала моя няня коменданту замка, когда мне было четыре года. Отец в то время ненавидел меня, так как я напоминала ему о смерти матери. Этот листочек – для меня реликвия; он постоянно будет напоминать мне, чтобы я не забывала восхвалять Господа за неисповедимые пути, которыми Он вывел меня из самой жестокой нищеты к пышнейшему трону земли. Прочтите это, лорд Сесиль.

Бэрлей прочел и тоже почувствовал себя взволнованным.

– «Почтительнейше прошу Вас, – читал он в записке, которая до сих пор хранится в архивах Виндзора, – всемилостивейше снизойти к нуждам моей крошки, так как у нее нет ни платья, ни кацавейки, ни шубы, ни белья, ни рубашек, ни платков, ни одеяла, ни матраса, ни муфты, ни шапочки».

– Вот как была я бедна тогда! И как я теперь богата! Сесиль, пошлите мне этого молодого человека! Елизавета Тюдор никогда не забывает тех, кто доставлял ей в юности часы радости.

Бэрлей глубоко поклонился и вышел из комнаты.

Елизавета подошла к окну и пробормотала, смотря на смелого всадника:

– Как он красив!.. Знает ли он, что я смотрю на него? В то время, когда он носил мои цвета, он был еще ребенком; но и тогда он умел ухаживать за дамой, как взрослый. Варвики горды, отважны и верны в любви. Один из Варвиков был супругом моей двоюродной сестры Джен Грей и рядом с нею обагрил кровью эшафот. Теперь мальчик возмужал в ссылке… Однако ведь это он, кажется, освободил Стюарт и был потом сослан? Он действовал с большой отвагой для своего возраста! Значит, он знает Стюарт? Он видел эту чудо-женщину? От него я узнаю, не потускнели ли черты ее лица от горя. Говорят, что она безутешна после смерти супруга.

Елизавета мельком взглянула в зеркало, и ее глаза заблестели в горделивом сознании, что ее гордого духа не сломили никакие лишения и горести и что ее глаза не плакали слезами слабости.

Бэрлей вернулся и доложил:

– Ваше величество, сэр Дэдлей ждет ваших приказаний.

– Пусть войдет!.. А, сэр Дэдлей! – воскликнула королева. – У вас не хватает терпения дождаться испрашиваемой вами аудиенции и вы упражняетесь под моими окнами в верховой езде? Вы хотите напомнить мне, что я все еще в долгу перед своим рыцарем винчестерского турнира? С годами вы не стали застенчивее! Но мне нравится откровенное почитание, если за ним чувствуется смелое сердце. Хотите поступить ко мне на службу?

Дэдлей был словно опьянен столь милостивым приемом, превзошедшим самые смелые ожидания. Тщеславие сердца говорило ему, что в данном случае дело заключается не в благодарности королевы, а в благоволении женщины. Он посмотрел на Елизавету взглядом, которым уже неоднократно вызывал у нее краску стыда на прекрасных щеках, как бы желая убедиться, достаточно ли силен в ней инстинкт женщины, неизменно податливой на сладкую лесть. Никогда еще в жизни он не ставил так много на карту, не дерзал так сильно, как в этот момент, когда его взор словно старался раздеть королеву, чтобы отыскать у женщины наиболее уязвимое место. И он увидел, как под пушистыми, огненными локонами запламенели щеки Елизаветы, как в блеске ее глаз засветилась страсть – этот первый привет любви, – и осознал, что в данном положении победителем является он.

– Ваше величество, – ответил Дэдлей, опуская веки, словно чувствуя себя ослепленным, – я не могу поступить к вам на службу!

Елизавета ожидала чего угодно, только не такого ответа, звучавшего почти оскорблением, так как она не могла представить себе никакого убедительного мотива для отказа. Ведь он сам искал возможности быть представленным ей и изо всех сил старался обратить на себя ее внимание; она милостиво пошла навстречу его домогательствам, и теперь этот молодой человек, который только-только успел получить разрешение вернуться в Англию, отказывается от милостей королевы? Может быть, она ошиблась, когда подумала, что идет навстречу его желаниям? Или он хочет поломаться и поставить известные условия? Она почувствовала легкое раздражение к Дэдлею, а вместе с тем в ее душе зародилось подозрение, которое могло возникнуть именно у женщины, а не у государыни.

«Ведь Дэдлей освободил Марию Стюарт, состоял на ее службе… быть может, он был одним из поклонников шотландской розы… Да, да, – кричал в ней внутренний голос, – очень возможно, что Мария просто прислала его затем, чтобы шпионить здесь и интриговать против Джеймса Стюарта. Бедный юноша! Он молод, неопытен, мечтателен и легко мог попасть в сети кокетки. Этого не должно быть! Он английский лорд. Нет, я не потерплю при своем дворе партизанов шотландской королевы!..»

Все это пронеслось в сознании Елизаветы. Она встала, заходила взад и вперед по комнате; от внутреннего волнения ее щеки вспыхивали все больше. Мария Стюарт была не только законной наследницей ее трона, но даже больше: если бы зашел вопрос о правах, то Мария уже теперь могла бы справедливо предъявить притязания на английскую корону. Дэдлей принадлежал к роду Варвиков, которых испокон веку называли «делателями королей». Может ли она потерпеть, чтобы Стюарты уже теперь начали образовывать в Англии партию, которая призовет их на трон, как только ей надоест королева Елизавета?

– Милорд! – воскликнула она гордым, строгим тоном. – Я предложила вам вступить ко мне на службу потому, что думала пойти в этом отношении навстречу вашим желаниям. Я поступила так в силу того, что когда-то прежде видела в вас преданность к дочери Генриха Восьмого, но не потому, чтобы стала ожидать чего-нибудь особенного от человека, изучавшего честолюбивую политику Медичи при дворе королевы, бывшей игрушкой в руках всех партий. Поэтому я с удовольствием беру назад свое предложение, но замечу вам, что не допущу пребывания английского лорда в лагере моих противников и что с вашей стороны было бы очень глупо надеяться, будто имения, отобранные у вашего рода декретом об изгнании, я верну обратно тому, кто собирается искать в Англии себе иного господина, кроме Елизаветы Тюдор.

Дэдлей заметил ее возбуждение и понял, что он достиг своей цели, а потому может дерзнуть гораздо более, чем надеялся прежде.

– Ваше величество! – ответил он, преклоняя колени и опуская взор долу. – Даже гроза вашей немилости не может заставить меня изменить своему решению. Но прошу только сказать мне, какой клеветник осмелился внушить моей всемилостивейшей монархине сомнение в моей верности и преданности? Если на земле существует такая держава, которая покушается на права вашего величества, тогда прошу поставить меня во главе вашего войска и послать туда, где польется первая кровь.

– Как? Так вы хотите служить в войске и только отвергаете тот пост, который я считаю за благо предложить вам? Встаньте, сэр Дэдлей!.. Встаньте и будьте так любезны объяснить мне, уж не из скромности ли вы отказываетесь от предлагаемого мною вам места?.. Ого!.. Уж не надеялись ли вы, что я назначу вас лордом-канцлером? Ну нет, я еще в своем разуме. Встаньте, сэр! – нетерпеливо продолжала она. – У меня есть и другие дела. Объяснитесь покороче и пояснее.

Дэдлей не вставал.

– Ваше величество! – сказал он. – Если вы хотите знать причину моего отказа, то позвольте мне оставаться на коленях. Это та поза, которая приличествует виноватому. Я должен сознаться в государственном преступлении…

– Так вот оно! Я так и знала!.. – пробормотала королева, и в ее душе всплыло новое подозрение.

– Вы знали это? – вскрикнул Дэдлей, и было ли это хорошо разыгранной радостью, или он и в самом деле дал волю своему торжеству, но он посмотрел на Елизавету таким сияющим, таким полным смелой надежды взглядом, что она смущенно и удивленно взглянула на него. – Вы знали это? О, что я говорю!.. Вы не можете, вы не должны даже догадываться, что заносчивый юноша, бывший когда-то на службе у дочери своего короля и видевший в ней только идеал всего прекрасного, унес ее образ с собой в изгнание и ныне с дрожью увидал на троне женщину, которую когда-то обоготворял. Ваше величество, теперь вы знаете, что Дэдлей Варвик – государственный преступник: я не могу поступить к вам на службу, потому что безумие любви довело бы меня до сумасшествия от пытки видеть вас постоянно и в такой непосредственной, но вместе с тем крайне далекой близости… Ведь я был бы способен постоянно видеть в вас идеал своих грез, а не королеву; поэтому-то я и боюсь ваших милостей, но не боюсь гнева. Пошлите меня в Тауэр, прикажите обезглавить меня, дерзкого, – и я буду благословлять вас.

Елизавета покраснела; как ни мало была она приготовлена выслушать подобное признание, смутившее ее на первых порах, она наконец сумела настолько овладеть собою, чтобы понять, что в этом глубоком самоуничижении Дэдлея заключался тонкий расчет.

– Браво, сэр Дэдлей! – улыбнулась она с насмешкой, хотя выражение ее лица говорило, что лесть не могла не коснуться ее сердца. – Вы прошли во Франции хорошую школу и даете мне великолепный образец своего уменья. Вы хотите поймать королеву любовным признанием, быть может, даже разделить с нами трон… Вы остаетесь на коленях потому, что хотели бы не стоять предо мной, а сидеть рядом со мной на троне!.. Значит, вы боитесь, что солнце нашего образа светит слишком ярко для вашего взора? Ну что же, я приговариваю вас смотреть на него до тех пор, пока вы не привыкнете к его блеску и не научитесь видеть в нем только королевский блеск.

Дэдлей, поцеловав край ее платья, воскликнул:

– Елизавета Тюдор слишком справедлива, чтобы требовать невозможного! Вместе с тем, раз Елизавета не отослала меня сейчас же в Тауэр, значит, она чувствует ко мне сожаление…

– Дэдлей, вы заходите слишком далеко! – воскликнула королева, взволнованная этим ласкающим, вкрадчивым тоном, который проникал ей в самое сердце. – Елизавета Тюдор не забыла, что прежде вы носили ее цвета, причем это было в то время, когда на это решались очень немногие. Если и ваше сердце вспоминает о тех временах, когда я была несчастлива, то я не стану сердиться, если теперь, когда обстоятельства переменились, вы и переступаете границы. Но все-таки попридержите свой язык!.. Елизавета очень снисходительна, но королева не всегда бывает расположена погружаться в воспоминания прошлого. Служите мне преданно и верно, и тогда вы приобретете возможность стать к Елизавете Тюдор настолько близко, насколько это доступно высшим чинам королевства. Теперь ступайте! Я найду способ ввести в надлежащие границы вашу страсть.

Елизавета повелительно подняла руку, и прежняя сердечность и теплота звуков ее голоса вдруг превратились в властный тон, так что Дэдлей почувствовал, что теперь он серьезно рискует навлечь на себя гнев государыни, если немедленно не повинуется ее приказанию. Довольный достигнутым торжеством, он глубоко склонился перед королевой и вышел из комнаты, не решаясь проститься полным страсти взором с женщиной, которой он только что признался в любви.

Елизавета мечтательно посмотрела ему вслед; это послушание удовлетворило ее гордость, и ее сердце всецело отдалось сладким ощущениям, в которые женщина погружается так охотно, когда нападает на достойный ее любви объект.

Наконец она позвонила и приказала позвать лорда Бэрлея.

– Милорд, – начала она, – вы говорили о том, что лорд Джеймс Стюарт просит избрать для Марии Стюарт супруга, который мог бы быть защитником протестантской церкви и направлять эту молодую, экспансивную особу. Ее супруг должен быть предан нам и ни в коем случае не должен стать, благодаря поддержке иностранных держав, опасным соперником нашего могущества. Он должен быть католиком, так как иначе Мария Стюарт не примет его предложения. Что бы вы сказали, если бы мы избрали для этого того самого смелого наездника, за которого вы только что ходатайствовали?

– Сэра Дэдлея? Ваше величество, у него очень симпатичная наружность, но если бы он показался шотландской королеве хоть сколько-нибудь достойным внимания и если бы он сам рассчитывал быть замеченным ею, то он либо сам последовал бы за нею из Франции, либо ему было бы предложено поступить к ней на службу.

– Милорд, если я сделаю сэра Дэдлея графом Лейстером – вы ведь говорили, что это графство свободно, – тогда он станет достаточно богатым и могущественным, чтобы иметь преимущество над любым шотландским лордом. Что же касается самой шотландской королевы, то она должна будет подчиниться нашему желанию, если шотландские лорды настоятельно потребуют от нее этого; да она и сама будет нам благодарна, что мы выбрали ей такого изящного кавалера. Что же касается его самого, то я рассчитываю на его преданность мне. Он согласится исполнить мое желание и стать супругом королевы Марии.

Бэрлей поклонился; у него не было никаких особенных поводов возражать против подобного решения.

– Прикажите изготовить указ, – продолжала королева, – я возведу сэра Дэдлея в звание графа Лейстера. Пока сохраните мой план в тайне, но поразузнайте о том, как настроен этот молодой человек, не завел ли он себе какой-нибудь интрижки и нравится ли ему шотландская королева. Но он ни в коем случае не должен узнать, что этот план придумала я. Сегодня вечером приготовьте мне доклад по этому поводу и позаботьтесь, чтобы сэр Дэдлей получил приглашение пожаловать вечером ко двору.

Бэрлей удалился, а Елизавета с нетерпеливым волнением, которое, впрочем, легко было понять, ожидала результатов этого доклада. Если, признаваясь ей в любви, Дэдлей руководился только честолюбием, тогда он ухватится за возможность разделить с шотландской королевой корону, а в отместку за его лицемерие Елизавета всегда найдет возможность наказать его, разрушив все его надежды. Если же он воспротивится этому, тогда он искренне любит ее, Елизавету, тогда он откажется от короны, чтобы оставаться в лучах сияния любимой женщины, а в таком случае он вполне достоин короны. Тогда он опасен ей, и шотландская корона должна будет утешить его за страдания отвергнутой любви. Но ведь, и став супругом Марии Стюарт, он не перестанет быть рабом ее воли, а жертвой, дважды приносимой сердцем, она обретет двойной триумф.

III

Обширные залы пышного королевского дворца были почти целиком переполнены гостями, а королева все еще не показывалась, заставляя ждать себя непривычно долго. Впрочем, двор, и в особенности женская его часть, имел достаточно материала, чтобы заполнить время этого ожидания.

Девственная королева была уже в том возрасте, когда первый цвет женской красоты достигает полной зрелости, а еще никто из придворных не мог бы назвать имя того, кто имел бы право похвастаться победой, заставив гордое, непреклонное сердце королевы поколебаться и задуматься, не пора ли избрать себе супруга и озаботиться законным наследником короны Тюдоров. Елизавета выбрала своими советниками самых знаменитых и популярных людей королевства, но это сделала королева, а не женщина. Сегодня же болтали что-то такое о смелом всаднике, который укрощал лошадь перед окнами королевы и потом получил долгую аудиенцию с глазу на глаз. Рассказывали, что он вышел от королевы с сверкающим радостью лицом и что она подарила ему богатое графство Лейстер. Рассказывали, что этот всадник был тем самым мальчиком, который на винчестерском турнире прицепил к своему шлему цвета Елизаветы, и когда теперь он ходил по зале, то при виде его никто – в особенности же прекрасная половина собравшихся – не сомневался, что вскоре можно ждать пышных свадебных торжеств.

Дэдлей был красив и статен, как никто; все дамы единодушно признали это, а все мужчины, от мала до велика, признали с завистью, раздражением или благоволением, что никогда еще им не приходилось видеть столь элегантного туалета на столь грациозной фигуре и что очарование этого почти девичьего лица имело совершенно своеобразный характер благодаря гордой и смелой осанке, пламенной страстности темных глаз и томной улыбке нежных уст, которая умела быть насмешливой, не становясь вызывающей.

Дэдлей граф Лейстер был одет во французском вкусе. Короткий, открытый спереди камзол, из которого выглядывали великолепные кружевные брыжжи, был из белого атласа, затканного серебром, точно так же, как и жилет и плотно обтянутые панталоны, а серебряные пряжки, белые шелковые чулки и башмаки с красными отворотами и бриллиантовыми пуговицами довершали вместе с богатой шпагой этот простой, но изящный туалет.

– Граф, – сказал Бэрлей, обращаясь к Дэдлею с новопожалованным титулом, – вашим туалетом вы доказываете, что отдаете предпочтение вкусу парижского двора. Надо полагать, что это самый изысканный вкус, раз его избрала первая красавица мира, шотландская королева.

Дэдлей тут же вспомнил, что, передавая ему лично патент на звание графа Лейстера, Бэрлей поздравил его и прибавил, что теперь он, наверное, скоро представит ко двору графиню Лейстер. Когда же Дэдлей очень уклончиво ответил на эту фразу, то Бэрлей заметил, что нисколько не удивился бы, если бы Дэдлей оставил свое сердце в плену во Франции. Дэдлей был достаточно умен, чтобы относиться к каждому своему слову с большой осторожностью, особенно после того смелого шага, которым он подошел к королеве.

– Милорд, – ответил он, – я ношу французские платья потому, что у меня не было времени найти английского портного.

– Вы уклоняетесь от прямого ответа, милорд. Я так много слышал о блеске французского двора и красоте Марии Стюарт, что с удовольствием выслушал бы мнение англичанина на этот счет. Но, быть может, я кажусь вам слишком навязчивым?

– О, вовсе нет, милорд. Я могу только подтвердить, что слухи не преувеличивают, если называют великолепие французского двора неописуемым.

– А шотландскую королеву там действительно так чествовали, как говорят? Она и на самом деле так хороша, что вдохновляет всех поэтов?

– Ее там очень чествовали, а поэтов везде достаточно много. Шотландская королева была образцом женской прелести, пока не потеряла супруга; с того времени я более не видел ее. Впрочем, у нее нет такой королевской осанки, как у нашей монархини, нет и гордого благородства, которым дышат черты королевы Елизаветы.

– Ваши похвалы кажутся очень холодными, когда вспоминаешь горячие, пылкие описания других. Но вы, наверное, нашли среди придворных красавиц такую, которая затмила перед вашими глазами весь блеск короны Марии Стюарт?

– Милорд, – улыбнулся Дэдлей, – ошибкой или, быть может, преимуществом юности является способность усматривать свой идеал везде, где хоть на момент вспыхивает мимолетная страсть. Но французские дамы слишком кокетливы, и хотя они и умеют очаровать, однако делают это только на короткий миг, так как жаждут массы триумфов и нетерпеливо порхают от одного к другому.

– А с шотландской королевой тоже дело происходило таким образом? Ходит много разных рассказов…

– Очень много лгут. Мария Стюарт любила только одного человека, и им был ее супруг.

– Тем хуже. Необходимо, чтобы она снова вышла замуж, так как ей понадобится мужская рука для защиты против мятежных лэрдов. И нашей королеве было бы во всяком случае желательно, чтобы шотландский цветок сорвал английский лорд.

– Тогда ей остается только послать на сватовство лордов. Однако я боюсь, что им всем откажут.

– Даже если это будут такие же мужчины, как и вы, которым достаточно только появиться, чтобы приковать к себе взоры всех женщин? Граф Лейстер, неужели вы упустили во Франции возможность проложить себе дорогу к трону и теперь вам придется удовольствоваться графством?

– Милорд, если вашими устами говорит что-нибудь другое, кроме насмешки, то я могу ответить вам, что мое честолюбие не покушалось даже и на графство, – ответил Дэдлей.

– Смелому принадлежит весь мир, – улыбнулся Бэрлей. – Однако вот и королева.

Елизавета появилась, окруженная истинно королевским великолепием, но никогда еще, как теперь, женщина в ней так старательно и явно не заботилась подчеркнуть все свои прелести. Красный бархат ее длинного платья был усеян белыми розами, в которых сверкали бриллиантовые росинки, белокурые волосы ниспадали на кружевной воротник и были переплетены усыпанными бриллиантами шнурками, а на высоком челе сверкала королевская диадема.

Когда государыня обвела взором присутствующих, то ее взгляд невольно остановился на Дэдлее; ей даже показалось, что ее воля была как бы связана, и она пошла в противоположную сторону и спросила вдруг, словно не заметив человека, стоявшего рядом с Лейстером:

– Где же лорд Бэрлей?

Все кинулись звать лорда.

Елизавета села на стул и приказала бальной музыке играть, а лорду Бэрлею – остаться подле нее.

– Исполнили ли вы данное мною вам поручение, лорд Сесиль? – начала она, понижая голос до шепота. – Дело не терпит отсрочки, но я не могу предложить его на обсуждение совета, пока мы не будем совершенно уверены, что Дэдлей не встретит отказа. Знаете вы что-нибудь по этому поводу?

– Ваше величество, граф Лейстер хитрее, чем можно ждать по его открытому лицу, или же ему нечего скрывать. Я навел справки и узнал, что в Париже он держался исключительно в обществе двух людей, от него же самого ровно ничего не узнаешь.

– Кто такие те, о ком вы говорите?

– Один – граф Сэррей, брат поэта, казненного в Тауэре; другой – шотландский дворянин, находящийся на службе графа Сэррея, некий Вальтер Брай.

– Значит, шотландец и, конечно, почитатель Марии Стюарт, помогавший Дэдлею при похищении королевы из Инч-Магома. Я хочу поговорить с этим господином; надеюсь, что мне легко будет вызвать его на откровенность.

– Ваше величество, не сделает ли единственный вопрос королевы излишним всякое расследование? Граф Лейстер еще не принес вам благодарности за оказанную ему вами милость.

– Сначала я хочу расспросить шотландца. Лорд Бэрлей, позаботьтесь, чтобы завтра, до заседания тайного совета, я могла поговорить с ним. Пусть придет также и граф Лейстер; но только он не должен знать, что я вызвала к себе шотландца.

Лорд Бэрлей поклонился, королева же снова окинула взглядом зал. Вдруг на ее лице вспыхнул румянец.

Дэдлей стоял, прислонившись к одной из колонн зала, и, казалось, весь ушел в созерцание танцующих; но от королевы не укрылось, что он тайком смотрел на нее и отворачивался каждый раз, когда видел, что его взгляд замечен. Вдруг он словно случайно приподнял берет. Своеобразная форма его бросилась Елизавете в глаза, она стала присматриваться и увидела, что он обвит голубым шелковым дамским рукавом. На винчестерском турнире он прикрепил оторвавшийся у нее рукав к своему шлему!..

Глава вторая. Голос совести

I

Поведем теперь читателя в элегантный дом, находящийся на западном конце Лондона. На белых подушках кушетки раскинулась пышная женщина и словно погрузилась в сладкие грезы. Внизу расхаживали лакеи, ливреи которых были разукрашены богатыми галунами; лестницы дома были уложены смирнскими коврами, великолепные комнаты тонули в роскоши. Что же касается будуара, в котором мы застали эту даму, то это был уютный, душистый футляр для жемчужины, которую он таил в себе. Изукрашенная богатой резьбой мебель была обита бархатом, тяжелые махровые занавеси закрывали окна, драгоценные ковры застилали пол, а в уставленном изящными безделушками камине пылало яркое пламя, красноватый отблеск которого играл на щеках мечтающей красавицы. Ни малейший звук не проникал с улицы в этот будуар, и уютной тишины не нарушало ничто, кроме трещания дров в камине и бурчания кипящей воды в серебряном чайнике. Чай был известен в Англии уже лет сто, но еще принадлежал к числу предметов роскоши. Дивный сервиз происходил из Франции; стены будуара были увешаны дорогими гобеленами той самой фабрики, которая и до сих пор доставляет великолепнейшие тканые картины. Всевозможные безделушки и предметы роскоши (все – исключительно продукты далеких стран и редкости) придавали бы будуару вид кабинета редкостей, если бы вся остальная обстановка не была до крайности уютна и комфортабельна.

Обладательница всех этих сокровищ отдыхала на кушетке. Легкое, душистое платье окутывало ее пышные формы, но на лице были видны исключительно искусственные краски; китайские румяна и французская пудра изгладили следы, наложенные временем, а может быть, заботами и пороком.

На столе стояла маленькая коробочка с целой грудой записок. Лорд М. прислал великолепное колье с пожеланиями счастья, капитан Р. – фрукты из Африки, адмирал Р. – редкости из Индии. Далее находились льстивые восхваления бедного поэта, благодарящего за щедрую поддержку, а еще далее – раздушенная записочка старого полковника.

Графиня Гертфорд мечтала. Все мрачные воспоминания своей юности она прогнала жизнью, наполненной роскошью, и теперь наслаждалась богатством, доставшимся ей по капризу кровавой Марии.

Да, бывшая Кэт Блоуер утопала в роскоши… Но кто мог сказать, что она была действительно счастлива? Женщина, когда-то стоявшая у папистского столба в Эдинбурге и потом коротавшая дни в пещере у ведьмы, вытягивала свое тело на мягких подушках, вдыхала индийские благовония и украшала себя шелком и драгоценностями. Это обманывало чувство в сладострастии наслаждения и опьяняло душу, когда она хотела вернуться мыслями к прошлому…

Правда, Екатерина дрожала перед бледной тенью Тауэра. Призрак Бэклея долго отнимал у нее покой ночей; долгое время она боялась, что человек, которого прямо от алтаря потащили в застенок, когда-нибудь разорвет свои цепи, появится около ее изголовья и закричит: «Отдай назад украденное, ты, эдинбургская ведьма!» Но из страха перед этим призраком она продавала свою любовь за защиту могущественных лордов, и когда Мария Тюдор умерла, когда открыли двери темниц, то Бэклея не выпустили на свободу, а переправили через шотландскую границу с указом, что возвращение на английскую землю будет для него смертным приговором.

А Вальтер Брай? А ее ребенок?..

Правда, если в тихие часы одиночества Екатерина иногда думала о возлюбленном своей молодости, то ужас сковывал все ее члены при воспоминании о мрачных страницах пережитого несчастья, и сердце сжималось холодным ужасом, когда она думала о человеке, кричавшем ей: «Опозоренная женщина должна умереть».

Она дрожала перед этой суровой добродетелью, перед этой словно из бронзы высеченной фигурой, которая требовала для нее смерти во имя того, что какой-то негодяй покрыл ее позором; она чувствовала, что недостойна любви Брая и что именно эта любовь послужила причиной всех ее несчастий, так как только из любви к Вальтеру она отвергла Бэклея. А что мог предложить ей он? Скучное существование среди мирных хозяйственных забот; никогда не пришлось бы ей испытать восторги сладострастия, праздновать сладкие триумфы кокетства, вызывать зависти толпы.

Воспоминания о Вальтере Брае заслонялись картинами пережитого горя; но ее ребенок?

Этот уродливый чертенок, призрак болот, танцевал перед ее глазами и смеялся ироническим хохотом, и дрожь охватывала Екатерину. Но вдруг раздавался нежный, мягкий голосок: «Меня томит голод и жажда… Да будут благословенны сострадательные!..» – и она снова с болью думала о нем.

Неужели это было ее дитя? Не было ли это адскими чарами, насмешкой сатаны? Ее ребенок выплывал из серого тумана болот с всклоченными волосами и острым взглядом, страшным, как чары ведьм, но вместе с тем у того существа, которое молило ее о хлебе, волосы были мягки, а тело нежно, хотя наряду с этим в ее ушах еще звучало насмешливое фырканье, раздавшееся тогда, когда голос природы проснулся во всей своей победной силе.

– Слишком поздно! – пробормотала Екатерина, как и тогда, но приятное довольство уже улетело от нее, мороз пробирал ее до мозга костей, дрожь сводила члены; ей казалось, что пол уплывал из-под ее ног, что вся окружавшая ее роскошь должна вот-вот рассеяться как сонная греза и ей снова придется ступать дрожащей ногой по болотам и взывать изо всех сил:

– Бабушка Гуг, где мой ребенок?

Ее ребенок!.. Материнская любовь никогда не отказывается от своего ребенка; пусть она и заглохнет на время, пусть сердце как будто и не чувствует ее лишения, но она никогда не пропадает совсем и в любой момент может вспыхнуть и разгореться ярким пожаром. Это та красная нить, которая связывает настоящее с прошлым и будущим, которая тянется от отца к внуку и образует племена и роды.

Чего бы только не дала теперь Кэт Гертфорд, чтобы иметь возможность посмотреть и обнять своего ребенка! Ей казалось, что она словно совершила преступление против самой себя в тот день, когда отказалась от своего ребенка – преступление против собственной плоти, которая умеет отомстить, как никто.

Где же мальчик? Быть может, он умер от голода, пока она утопала в роскоши, или, может быть, замерз, пока она нежилась на мягком шелку; быть может, его пытали и сожгли, как ведьмино отродье, в то время как она отдавалась тому самому лорду, который дал это кровавое приказание?

Через преданных ей лиц Кэт навела справки, населено ли еще развалившееся аббатство близ Эдинбурга, не слышно ли чего-нибудь о колдунье и ее ребенке. Ей принесли большое описание громадного процесса колдуний, с рассказом о том, как многих ведьм выставляли к папистскому столбу, а потом воздвигли большой костер, на котором и сожгли их всех во славу Божию. Среди многих незнакомых ей имен Екатерина нашла также и Гуг, черноволосую женщину, которая была в особенности одержима и мучима дьяволом. Ее пришлось три раза сечь розгами, пока она призналась.

Кэт стало страшно; она вспомнила о том времени, когда и ее тоже секли и привязывали к папистскому столбу, ей казалось, что она слышит вопли несчастных, видит, как пылает пламя костров, смыкаясь над обугленными телами, слышит иронические насмешки и восторги толпы, прерываемые жалобными стонами, детскими жалобными стонами, стонами ребенка, ее ребенка, которого лишила единственного существа, способного сжалиться над ним.

Кэт вскочила с кушетки. Изо всех углов на нее смотрели дьявольские рожи, словно из-под обоев вдруг выступили привидения, склонившиеся к ее ложу. В ужасе, затравленная укорами совести, она дико озиралась кругом, и под слоем румян и белил ее лицо просвечивало сероватой бледностью.

II

Прошло несколько мгновений, и Екатерина позвонила горничной. Когда та вошла, она сказала:

– Прикажите заложить экипаж, я должна выехать. Принесите свеч, пусть будет светло! Пошлите за лордом Джоржем!.. Я хочу смеха и шуток. К вечеру пригласите Шекспира с его труппой; пусть все утонут здесь в шампанском и пусть их восторги наполнят весь дом!

– Миледи, – испуганно прошептала камеристка, – там пришел какой-то человек, который хочет во что бы то ни стало переговорить с вами. Мы сказали ему, что вы сегодня не принимаете и ушли к себе в будуар, но он просил позволения подождать, пока миледи не соберется выехать из дома. Он только просил, чтобы вы увидались с ним, и тогда, по его словам, вы уже найдете время принять его.

Кэт удивленно взглянула на камеристку, словно желая прочесть на ее лице, друг ли или враг этот незнакомец. Был ли то любовник, который долгое время пренебрегал ею, а теперь хочет приготовить ей приятный сюрприз, человек, с которым она может смеяться и шутить и прогнать мрачных призраков с души, или это был враг, быть может, сам Бэклей или его посланный, человек, узнающий в гордой графине Гертфорд ту самую женщину, которую в Эдинбурге приковали к позорному столбу за колдовство и распутство? Каждый незнакомый человек пробуждал в душе Екатерины подобные муки совести, вечно дрожавшей и боявшейся, что прошлое еще отомстит за себя.

– Кто этот человек? Каков он собою? Сказал ли он, как его зовут? Я никого не принимаю, если мне не назовут сначала имени! – сказала Кэт, и ее голос дрожал от страха.

– Миледи, он не захотел назвать свое имя, но уверяет, что знает вас лучше, чем все английские лорды. Это кавалер; он одет во французское платье, но говорит по-английски с шотландским акцентом и с виду так мрачен и серьезен, словно Черные Дугласы шотландских болот и лугов.

При слове «шотландец» у Кэт задрожало все ее тело, а совесть ее мучительно волновалась; теперь же ее лицо побледнело как мел и колени подогнулись.

Как это камеристка могла увидеть в мрачном посетителе Дугласа? Ведь один из них был отцом ее ребенка. Неужели это он и явился, чтобы потребовать отчета в том, где этот ребенок? Неужели Бэклей додумался до такой жестокой мести, что обвинил похитительницу его имени и достояния в детоубийстве? Что же сказать ей, если Дуглас спросит: «Кэт, где мой ребенок?»

Но что если он явился не за тем, чтобы грозить, если он принес ей весточку о ее ребенке? Что, если настал наконец тот час, когда измученная совесть насладится полным покоем?

Но с доброй ли или с плохой вестью пришел он, а ему была известна ее тайна; одно только слово, – и графиня Гертфорд лишится всего своего очарования, титула, ранга и богатства. Что, если он уже разболтал о цели своего посещения? Ведь, приняв его, она подтвердит справедливость его слов и тогда погибнет.

Неужели же ради того, чтобы разрешить свои сомнения, она должна пожертвовать всем, что еще способно сделать ее положение сносным, что хоть на краткие часы могло прогнать призраки совести? Неужели ей снова придется спасаться бегством, быть исключенной из кругов знати, подвергнуться презрению поклонников и насмешкам своей челяди? Неужели она должна решиться на вечный позор, ради неверного утешения? И ей даже не давали времени пораздумать!.. Почему бы этому человеку не написать ей, почему он отказывается назвать свое имя? И к чему ему окружать себя такой тайной, если бы он пришел с доброй вестью? Он не уступает, не принимает отказа, он ждет. Разве это не грозный призрак для боязливой, измученной укорами совести души?

– Я не выеду сегодня! – воскликнула графиня Гертфорд. – Я не хочу никого видеть сегодня, особенно же шотландца. Пусть этот человек уйдет! Это или ошибка, или попрошайничество. Дайте ему денег, но пусть он уйдет.

– Миледи, он не похож на нищего. Он не принимает никаких отговорок.

– Что? Он не хочет уходить? Да что, в самом деле, разве я не госпожа в своем доме? Если он не слушается, то пусть дворецкий удалит его! Немедленно исполни мое приказание, а если кто-нибудь из моих слуг хоть на минуту поколеблется подчиниться моим распоряжениям, тот будет немедленно уволен.

Графиня повелительно махнула рукой, и камеристка ушла, покачивая головой. Она часто видела свою госпожу расстроенной, но никогда еще у графини не прорывался такой взрыв беспокойства со всеми явными формами глубокого ужаса.

Не успела камеристка уйти, как Кэт была близка к тому, чтобы вернуть ее обратно. Она чувствовала, что, таким образом действуя, вызывала подозрения и наталкивала прислугу на любопытствование, но никак не могла сообразить, к какому же решению прийти ей. Она, задерживая дыхание, прислушивалась и дрожала: а что, если вдруг незнакомец силой ворвется к ней. До ее слуха донеслись звуки спора.

Она подбежала к письменному столу. Лорд Т. часто признавался ей в любви, он мог бы помочь ей. Только одно его слово – и назойливый незнакомец исчезнет в тюрьме или его отправят на корабль, или прогонят за границу.

«Милорд, – написала она дрожащей рукой, – какой-то незнакомец силой добивается у меня приема. Защитите меня! Я предполагаю, что это месть изгнанного Бэклея, который преследует меня. Торопитесь, наградой вам будет моя любовь!»

Она сложила и запечатала записку, затем позвонила. Улыбка торжества озарила ее лицо.

В этот момент в комнату вбежала камеристка.

– Миледи, – закричала она, – это какой-то ужасный человек; мне даже кажется, что он покушается на вашу жизнь. Он обнажил меч, запер дверь и встал перед нею. Он говорит, что во что бы то ни стало должен увидеть вас!

Кэт улыбнулась, – и в этой улыбке можно было прочесть смертный приговор незнакомцу. С того момента, как она приняла твердое решение уничтожить назойливого посетителя только за то, что он был шотландцем и его прибытие сюда могло навлечь на нее позор; с того момента, как она твердо решилась смотреть, как на врага, на всякого, кто явится пробуждать в ней старые воспоминания, она бесповоротно отдалась в руки дьявола, ведущего человека от преступления к преступлению, чтобы сменой событий заставить забыть его о прошлом.

– Скажи этому шотландскому болвану, – воскликнула Екатерина, – что мне очень интересно посмотреть на человека, который хочет пробить путь к даме мечом! Только ему придется немножко подождать, пока я покончу со своим туалетом. Прикажи подать в гостиную вина и стаканы; а с этим письмом пусть сейчас отправится кто-либо к лорду Т.!

– Миледи, не лучше было бы, если бы письмо отнесли через черный ход, а вы пообождали, пока прибудет помощь. У незнакомца имеются пистолеты, а лакеи – большие трусы.

– Делай что тебе приказывают и не бойся ничего! – улыбнулась Кэт, хотя ее глаза сверкнули мрачным огнем. – Там, в шкафу, у меня имеется порошок, которым я сдобрю ему вино. Этот порошок усыпит его, и тогда нам легко будет справиться с ним.

– А если он не захочет выпить? Миледи, этот человек словно безумный: он говорит, что стоит ему выговорить одно только слово, – и никто не осмелится и пальцем дотронуться до него.

– Ступай, он выпьет вино! – воскликнула Кэт, а когда камеристка вышла из комнаты, она мрачно продолжала: – Да, да, его язык должен онеметь, прежде чем моя месть обрушится на его голову. Это Дуглас, или Бэклей, или даже Вальтер Брай… А!.. Одно-единственное слово может погубить меня и отпугнуть трусливых лакеев, которые никогда не решатся рискнуть за меня своей подлой жизнью, но это слово ему не придется выговорить!

Она торопливо подошла к шкафу, достала коробку и вынула оттуда капсулу с порошком.

– Это скует его члены и погрузит душу в вечный сон, а это вгонит горячечный бред в твой мозг!.. Посмотрим тогда, что будет болтать безумие и кто придаст его словам хоть какое-либо значение.

Она вошла в гостиную и высыпала содержимое двух порошков в вино, затем засунула за корсаж маленький кинжал и вооруженная таким образом подошла к порогу.

– Пусть введут незнакомца, – приказала она таким тоном, который ясно показал слугам, что им придется жестоко поплатиться за непослушание, после чего подошла к окну и встала таким образом, чтобы иметь возможность в отражении зеркала разглядеть незнакомца, как только он подойдет к порогу.

III

Открылась дверь, и на пороге появилась фигура, при виде которой вся кровь застыла у Кэт в жилах. Это была тень Вальтера Брая, какой она видела его в ужасных кошмарах. Так же грозно смотрело его бледное лицо, как и в тот момент, когда его передали в Тауэр в руки палача. Это был тот самый человек, которого она любила в ранние годы своей юности, ради которого она отвергла Бэклея и навлекла на себя позор. Это был тот самый человек, который в час самого безграничного отчаяния предстал перед ней словно ангел Божий, который освободил ее от папистского столба, избавил от коршунов и воронов, уже с нетерпеливым взором поджидавших свою жертву, сильная рука которого внесла ее на обрыв, низвергнув кровавыми копьями дугласовских всадников со скал. Но это был также ангел смерти, бессердечный и полный ледяной холодности, тот самый, который стоял около ее смертного одра и кричал: «В могилу обесчещенную женщину! Я отомщу за тебя, но ты должна умереть!»

Что ему было нужно от нее? С какой целью вышел этот призрак из могилы? Не завидовал ли он ее жизни? Какие права могли быть у него на нее, кроме прав насильника, убийцы, разбойника?..

Улыбка, с которой она думала приветствовать Дугласа или свести с ума посланного от Бэклея, замерла на устах Екатерины, но острый взгляд смертельной ненависти скользнул из ее глаз, когда она нашла наконец в себе силы побороть ужас при виде этого мрачного образа.

– Вальтер Брай! – пробормотала она. – Неужели это вы? Я дрожала от страха, что увижу лэрда Бэклея, которому я все еще не отомстила. Откуда вы? Почему вы сразу не сказали своего имени?

– Миледи, – ответил Брай, – я явился для того, чтобы требовать ответа, а не служить удовлетворением праздному любопытству.

– Вы даете мне почувствовать, что презираете женщину, которая любила вас и пострадала только из-за этой любви.

– Миледи, вам, как видно, живется очень хорошо, так что вам должно быть в высокой степени безразлично, уважаю ли я вас или презираю.

– Вальтер, вы ужасны! Но все-таки знайте, что я люблю все это богатство только за то, что украла его у Бэклея, и что я ношу его имя только потому, что он проклинает меня за это. Вальтер, не будем упрекать друг друга! Ведь я также могла бы поставить вам многое в вину, но к чему все это? Прошлое слишком печально, чтобы мне или вам могло быть нужно вызывать старые воспоминания. Вы хотели говорить со мной. Неужели вы сомневаетесь, что я немедленно приказала бы впустить вас, если бы вы сказали свое имя? Все, что у меня есть, принадлежит вам. Если мое имущество нужно вам для мести, – то – днем ли, ночью ли – я готова появиться там, где Бэклею должен быть конец. И тогда я сама готова умереть, тогда жизнь не имеет для меня больше никакой цены.

– Да благо вам будет, миледи, если вы действительно думаете так! В таком случае я готов мягче судить о женщине, честь которой была когда-то мне так же свята, как и моя собственная. Не хочу спорить, не хочу спрашивать. Быть может, это тоже было своего рода местью с вашей стороны, когда вы отдались Дугласу… А, вы покраснели? Так вы еще не разучились краснеть? Миледи, вы графиня, а в аристократическом мире несколько иначе смотрят на вещи. Там распутных девок не привязывают к позорному столбу; им закрывают позор щитом титула и накрывают их сверху гербом негодяя, достаточно подлого, чтобы торговать своим именем. Я не имею ни малейшего права делать вам выговоры, я не завидую лордам, которые ползают на коленях перед высеченной девкой. Приберегите краску стыда для тех господ, которые заплатят вам тем же. Я пришел ради других вещей. Бабушка Гуг доверила мне ребенка. Это был ваш ребенок, тот самый, которого вы прогнали из дома, чтобы он не выдал вас и не навлек на вас позора, так как этот ребенок был слишком уродлив для вас. Этого ребенка я ищу. У него на пальце надето кольцо, которое он должен показать вам в тот момент, когда вас одолеет раскаяние. Этот ребенок здесь, но, по всей вероятности, вы, графиня Гертфорд, припрятали его в какой-нибудь приют. Я требую, чтобы вы отдали мне его назад, и тогда я обещаю вам, что никогда мои уста не произнесут слова, которое обвинит или выдаст вас; я забуду о вашем существовании и вы будете для меня не более, чем придорожный камень, которого я избегаю на пути, не взглянув на него.

Кэт закрыла лицо. Она и не подозревала, что Вальтеру известен также и этот позор ее жизни и что бабушка Гуг доверила ребенка ему, который хотел убить ее, так как она была опозорена.

Но где же этот ребенок?

– Вальтер, – воскликнула она, и слезы хлынули из ее глаз, – ты воспитал моего ребенка! О, какой ты благородный, великодушный человек! Вальтер, мое дитя у тебя? Где же оно? Не скрывай, ведь ты хочешь просто обмануть меня, хочешь заставить меня поверить, будто оно умерло или пропало…

– Филли нет здесь? Если это лицемерие, если ты можешь лгать в такой час, то… О, Боже! Филли нет здесь…

Он схватился за стол, чтобы не упасть.

– Вальтер, – продолжала умолять Екатерина, – расскажи мне, как ты потерял ребенка; я стану искать его; все мое золото…

– Да будьте вы прокляты – и ты сама, и твое золото. Подлая! Я лучше убил бы Филли, чем обрек бы ее позору иметь такую мать, как ты. Но горе, горе тебе!.. За ребенка я буду мстить. Пусть все узнают про твой позор, пусть его ищет Дуглас. Мне не нужно твое золото, но я сделаю тебя несчастной и буду терзать, пока ты не заплачешь над собой и своим позором.

Его голос и жесты говорили о дикой страсти, и ужас все более и более овладевал Екатериной. Ненависть, страх, ужас прогоняли всякое нежное чувство, пробужденное его словами; она слышала теперь только его угрозы, видела в нем только человека, перед которым дрожала даже во сне, и бешенство с удвоенной силой вспыхнуло в ее душе.

«Этот негодяй еще осмеливается грозить! – зазвучала в ней мысль. – Что, я его служанка, его рабыня, что ли? Этот нищий собирается погубить меня, хочет выставить напоказ всему свету мой позор?.. А, Вальтер Брай, если ты сам требуешь борьбы, так вини же самого себя!»

– Вальтер, – сказала она умоляющим голосом, и ее глаза со злорадством заметили, что он весь дрожит от возбуждения, – если ты хочешь всеми этими криками и шумом сделать всех лакеев свидетелями происходящей сцены, то ты никогда не узнаешь, где Филли, а если я когда-нибудь и найду ребенка, то укажу ему на тебя пальцем и скажу: «Вот человек, который сделал несчастной твою мать. Ей пришлось оттолкнуть тебя, так как иначе он убил бы тебя, как постоянно грозился убить твою мать». – Заметив, что на лице его отражаются самые разнородные чувства, она продолжала: – Ты всегда думал только о самом себе, Вальтер, и не умел обходиться с женщиной. Своей дикой необузданностью ты вооружил против себя дугласовских всадников, так что уже не мог защитить меня против них. Когда меня обесчестили, ты хотел убить меня вместо того, чтобы преследовать их. Перед тобой мне приходилось вечно дрожать, ты был мне не защитником, а врагом. Конечно, гораздо легче издеваться над женщиной и убить обесчещенную, чем отыскать лэрда Бэклея. Но недостойно с твоей стороны делать мне новые упреки за то, что я нашла себе другого защитника.

– Перестань, женщина или черт! – заскрежетал он зубами. – Ты приводишь меня в бешенство. Что, ты издеваешься над несчастьем, что ли, или смеешься над отчаянием? Не дразни меня долее! Я и так способен все разгромить вокруг. Но ты права! Недостойно угрожать женщине, хотя бы эта женщина и была холодной змеей, готовой ужалить. Ты была недостойна, чтобы я любил тебя и из-за тебя низвергнул в бездну дугласовских всадников.

– Вальтер, мне хочется верить, что только страдание делает тебя таким суровым и бесчувственным. Ты устал, пот выступил на твоем лбу. Освежись и потом спокойно выслушай меня. Я не буду защищаться, чтобы побороть твое презрение; я просто хочу доказать тебе, что ты не прав, делая мне упреки, будто я не люблю своего ребенка.

– Ты? Ха-ха-ха!.. – Он горько рассмеялся, принимая из рук Кэт кубок вина, после чего пробормотал: – Если здесь яд, так пусть у тебя на совести будет еще и убийство.

Он не заметил, как Екатерина побледнела и задрожала, с каким смертельным ужасом ее взгляд следил за его рукой, подносившей кубок к устам.

Вдали послышался шум тяжелых шагов и звон оружия. Брай уже опорожнил кубок до дна, одним духом вылив его содержимое в пересохшее горло. Но вдруг он насторожился.

– Это что такое? – спросил он, и в его глазах мелькнула угроза, тогда как рука схватилась за пистолет, высовывавшийся из-за пояса. – Берегись, Кэт, первая пуля достанется тебе, если ты поймала меня в засаду!

– Ты глуп, Вальтер!

– Я глуп, потому что позволил девке одурачить меня. Э… что это такое… а… вино… яд… ты дала мне яд в вине?..

Вальтер попытался поднять руку, но внезапная усталость вдруг сковала его, а разлившаяся по лицу бледность показала, что наркотическое действие яда уже начинало сказываться.

– Твои мысли путаются от излишней страстности, – улыбнулась Кэт. – Но скажи мне, сколько обещался заплатить тебе лэрд Бэклей, если ты выставишь меня на позор своими баснями?

– Подлая!.. Проклинаю!..

Брай согнулся и рухнул, словно опьяневший.

Кэт торопливо бросилась к порогу. Вошли полицейские.

– Вот этот парень, – сказала Кэт, причем ее лицо покрылось смертельной бледностью. – Я дала ему сонное питье, пусть он теперь выспится в тюрьме; мои слуги подтвердят вам, что он силой ворвался ко мне.

Лорд Т. явился часом позднее.

– Вы героиня! – воскликнул он. – Я слышал, что вы смелой хитростью и редким присутствием духа справились с человеком, которого испугалась целая орава ваших лакеев. Но кто это такой? Что ему от вас нужно?

– Милый лорд, это несчастный сумасшедший, который вбил себе в голову, будто я шотландская деревенская девка, его бывшая невеста, покинувшая его. Должно быть, по несчастной случайности, я очень похожа на нее. Он еще прежде неоднократно докучал мне, но теперь это сумасшествие принимает более опасные формы, так как он начинает грозить оружием.

– Я позабочусь, чтобы его обезвредили. Но как вы неосторожны! Ведь он мог убить вас здесь!

– Милорд, вы забываете, что он видит во мне свою возлюбленную. Я чувствую к нему глубокое участие; история этого несчастного человека очень трогает меня. Ведь я его соотечественница. Я надеялась, что мне удастся словами утешения успокоить его, но он окончательно взбесился.

– Ну, больше он вам не будет досаждать. О, если бы вы знали, каким неземным очарованием облекает вас это сочетание красоты со способностью питать глубокое сочувствие к несчастью! Но обязанностью ваших друзей является беречь вас от последствий вашей собственной доброты, где дело идет о вашей жизни.

Кэт улыбнулась – она победила. Но чего стоила ей эта улыбка торжества! Яд, который она подмешала к сонному питью, наверняка убивал нормальную жизнь мозга. От Вальтера Брая она себя обезопасила, но от укоров совести?..

Она не подозревала, что у Вальтера имеются друзья, знавшие его и ее историю; она еще могла торжествовать победу, благодаря которой язык ее врага должен был онеметь навсегда. Но этим врагом был как раз тот человек, который воспитал ее ребенка, который, быть может, один только был способен снова найти его.

Она вступила на путь преступлений, возврат был невозможен.

Глава третья. Возмездие

I

Королева Елизавета сидела и задумчиво смотрела в окно. Там, у ворот своего дворца, она увидала Дэдлея в первый раз с тех пор, как он вернулся из Франции, и сердце, которое не забыло рыцарского пажа винчестерского турнира, горячо забилось навстречу мужчине, снова взглянувшему на нее смелыми глазами пажа, так же отважно, так же гордо, так же требовательно.

«Если бы я была простой леди, то не было бы счастья выше того, как упасть в его объятия! – думала она. – Но я английская королева!.. Любовь ожесточила моего отца и заставляла его переносить свое дикое неистовство с одного объекта на другой. Да и мое сердце уже вспыхнуло гневом при одной мысли, что он мог нарушить в прошлом свою верность мне; ведь я убила бы любимого человека, если бы он осмелился обмануть английскую королеву словно самую обыкновенную женщину… Ха! Разве не сказала леди Бэтси Кильдар, что когда-нибудь любовь скует цепями и мое сердце? Значит, женщина является рабыней, когда любит, и королевой, когда справляется с этой страстью, а ведь я – королева… Неужели же я когда-нибудь превращусь в жалкую рабыню своего возлюбленного, которую отряхают, словно прах, когда увядают ее прелести? Нет, мне надо быть твердой, и тогда я достигну такого величия, которого не достигал ни один земной государь. Я должна подавить в себе единственную слабость, которой наделила меня природа, чтобы моя воля окрепла в борьбе; мне нужно умертвить свое жаждущее любви сердце, отравить его ядом жестокого издевательства, дать возлюбленному в супруги мою соперницу; мое сердце не смеет приобрести надо мной ту власть, которая обезличивает государей, делает справедливого тираном, сильного – рабом, гордого – ревнивым и доводить до порока, за который моя мать поплатилась жизнью! Что, если Бэрлей уже догадался об истинной причине вызова Брая – ревности, охотно прислушивающейся к каждой сплетне? Ведь тогда мои советники станут презирать меня и будут только притворяться почтительными, а на самом деле используют мою слабость, чтобы направлять мою волю по своему желанию. Нет, он обманется в своих ожиданиях, если собирался поймать меня на обычной женской слабости. Пусть он увидит, что я навожу справки только в интересах английской короны и хочу лишь узнать, подходящий ли Дэдлей человек, чтобы сделать Шотландию вассалом Англии. Я уже была готова стать жалкой? О, как слепа страсть, как велика опасность подпасть ее влиянию!»

Доложили о приходе лорда Бэрлея.

– Он один? Как? – с удивлением пробормотала Елизавета, причем ее лицо слегка покраснело. – Разве оказалось очень трудно найти этого Брая? Или, быть может, он знает слишком многое?

Через минуту вошел Бэрлей.

– Милорд, – воскликнула она, – где же тот человек, которого вы хотели представить нам? Правда, мы придаем мало значения всяким сплетням и пересудам, да и молодой человек должен был бы быть уж очень холодным и бесстрастным, если бы не пережил нескольких приключений при парижском дворе. Но нам важно знать, достаточно ли ловким выказал себя при этом дворе Дэдлей и каков он вообще при обхождении с дамами: теряет ли он слегка голову и забывает все и вся в грезах влюбленного мечтателя, или же его голова остается совершенно свободной даже тогда, когда сердце разрывается от боли. В Шотландии нам нужен ловкий, смелый и оборотистый человек. Но где же сэр? Через час уже начнет собираться совет, а я не люблю заставлять ждать.

– Ваше величество, соблаговолите выслушать меня. Данный случай, кажется мне достаточно важным, чтобы обратить на него ваше внимание, так как, по-моему, здесь затронуты интересы правосудия. Этот случай слишком необыкновенен, так что вы, ваше величество, может быть, разрешите мне вдаться в некоторые подробности.

– Говорите, милорд! Но к чему такое таинственное предисловие?

– Быть может, вы, ваше величество, припомните статсдаму королевы Марии Тюдор, которая довольно необыкновенным образом составила свое счастье в ту самую ночь, когда Гильфорд Варвик поплатился жизнью.

– Вы начинаете очень издалека, милорд! – промолвила Елизавета, нахмурившись при имени своей притеснительницы.

– Ваше величество, это необходимо. У архиепископа Гардинера была экономка-шотландка, которая вдруг превратилась в придворную даму. Лэрд Бэклей, которого король Эдуард возвел в сан графа Гертфорда, выдал Варвиков, своих благодетелей; он играл главную роль при том обмане, путем которого принцесса Мария Тюдор привлекла к себе голоса Лондона, так как показывал документ, где она будто бы обещалась перейти в протестантство…

– Милорд, я знаю все это. Господи Боже! Неужели вы собираетесь наставлять меня в истории прошлого царствования?

– Ваше величество, граф Гертфорд получил награду предателя от той, которой он доставил корону королевы. Королева Мария заставила его жениться на даме, о которой я упоминал выше, и перевести на ее имя все свое состояние, когда же он сделал это, то его заперли в Тауэр, где подвергли пыткам и заковали в цепи, пока милостью вашего величества он не был выпущен на свободу под условием никогда больше не появляться в Англии.

– Подлый негодяй не стоил веревки, чтобы его повесили. Но, милорд, я не знала тогда, что здесь оставалась его супруга. Разве она играет какую-нибудь роль по отношению к сэру Браю?

– Главную роль, ваше величество! Соблаговолите проследить нижеследующие положения.

– Говорите, говорите!

– Гардинер достал ее из Шотландии, сделал ее своей экономкой, а потом раздобыл ей придворную должность. Королева Мария сделала ее супругой и наследницей графа Гертфорда. Вчера сэр Вальтер Брай силой проник в дом графини Гертфорд, и она приказала арестовать его, после того как добрых полчаса переговорила с ним с глазу на глаз и потом подмешала ему в вино сонное питье. Человек, казавшийся по внешнему виду совершенно здоровым и только бывший сильно возбужденным и взволнованным при появлении в доме графини Гертфорд, теперь лежит в горячечном бреду. Графиня уверяет, что он всегда был сумасшедшим, помешанным на том, что она будто бы является его невестой, когда-то изменившей ему. Лорд Т. приказал заключить сэра Брая в тюрьму, где его и нашли мои люди. Среди его бумаг нашли письмо леди Бэтси Кильдар и многие другие письма, доказывающие, что он уже давно следит за лэрдом Бэклеем и за графиней Гертфорд. Показанию графини Гертфорд, будто Брай давно был сумасшедшим, противоречит то, что он был в дружбе с графом Лейстером; мне кажется, что он стал сумасшедшим только со вчерашнего дня, так как графиня Гертфорд могла дать ему так же свободно яд, как и сонное питье.

– Господи Боже! Милорд, вы правы, и я надеюсь, что сэр Дэдлей не замешан в эту историю. Пусть граф немедленно появится здесь!

Бэрлей вышел за дверь, кивнул стоявшему наготове лакею, и через несколько секунд перед королевой появился граф Лейстер.

II

Дэдлей был одет в очень скромный костюм, в высшей степени гармонировавший с тем ласковым, покорным выражением лица, которое он принял перед королевой. Было ли это знанием людей или инстинктом, но он чувствовал, что в Елизавете вечно борются два человека. Тщеславие женщины и тщеславие королевы, любезная слабость и закаленная долгим страданием сила соединялись в ней. Кто хотел покорить эту женщину, тот должен был действовать на обе стороны ее натуры. Властолюбие было не только самой выпуклой чертой характера Елизаветы, но и ее слабостью. И когда королева увидела перед собою того самого человека, который вчера преследовал ее смелыми влюбленными взглядами, а ныне стоял таким приниженным, то она почувствовала себя удовлетворенной и сквозь искусственную суровость ее тона невольно прорывались более нежные нотки, когда она, впиваясь в него своими большими глазами, сказала:

– Милорд Лейстер, мы вызвали вас сюда для того, чтобы расспросить вас о разных важных вещах, и требуем от вас, как верноподданного и вассала, чтобы вы откровенно и непреложно сообщили нам чистую правду, не считаясь с личностями и с родственными или дружескими связями. Представьте себе, что вы стоите перед судом; клянусь Богом, что, если вы промолчите хоть что-нибудь, я отдам вас под суд.

– Ваше величество, – ответил Дэдлей, – я не знаю, с каких пор моя королева стала сомневаться, что Варвик не доверит ее мудрости даже такой тайны, которую от него не могла бы вырвать никакая другая земная сила.

– Милорд, я предпочитаю доказательства преданности уверениям в ней.

– Тогда спросите меня, ваше величество, и я отвечу вам! Но сошлюсь опять-таки на сказанные мною слова. Я не знаю, что угодно вам, ваше величество, спросить у меня, но знаю, что существуют вещи, о которых я не в состоянии говорить в присутствии третьего лица, хотя бы этим третьим лицом был даже мой высокий и уважаемый покровитель, лорд Сесиль Бэрлей.

– Лорд Сесиль, соблаговолите обождать моих распоряжений в приемной! – приказала Елизавета.

Бэрлей поклонился и вышел из комнаты.

– Милорд, – начала королева, – скажите мне, что вы знаете о графине Гертфорд?

– Ваше величество, я не имею чести знать эту даму.

– Вы не знаете ее? Но ваш друг, Вальтер Брай из Дэнфорда, хорошо знаком с нею, и если вы подумаете, то, наверное, вспомните, что он говорил об этой женщине и своих намерениях касательно ее.

– Вальтер Брай? Ваше величество, это очень замкнутый человек; мне известна одна тайна его жизни, но с его уст никогда не срывалось ни одного звука относительно ее; то же, что мне известно, я знаю благодаря своему другу Роберту Сэррею.

– Значит, этот сэр Брай избегает людей и любит уходить в мрачные грезы? Быть может, это полоумный, одержимый навязчивыми представлениями?

– Ваше величество, это один из самых достойных людей, вернейший друг, а если он и таит мрачные планы, то потому, что сам пережил много тяжелого горя.

– Расскажите мне, что именно пришлось ему пережить.

– Ваше величество, сэр Брай любил одну девушку, которая отвечала ему взаимностью. Один из его врагов старался обесчестить девушку, а когда ему это не удалось, то он обвинил ее в распутстве. Эдинбургская толпа, подлая чернь и негодяи-всадники потащили несчастную за город, окунули ее в воду и привязали к позорному столбу. Появился Вальтер Брай; он отвязал несчастную, чтобы узнать от нее правду и услыхать имена тех, кому он мог бы отомстить за нее; затем он хотел умертвить полуживую девушку, так как думал, что для лишенной чести смерть должна казаться избавлением. Но одной старухе удалось вырвать из его рук жертву.

– Он и в самом деле хотел умертвить ее? – спросила Елизавета с большим интересом. – Почему он хотел ее убить? Потому, что она была виновата, или же он считал, что женщина, которую он любил, после всего происшедшего не достойна жить на свете?

– Он уверился в ее невиновности, но, не считая для нее возможным жить с позором, хотел убить ее.

– Это доказывает большую широту мыслей. Но как это ужасно! Этот субъект очень своевластен, но он мне нравится. Продолжайте!

– Он тщетно искал своего врага, но тому удалось скрыться в Англию. Когда Брай узнал, что его невеста еще жива, он, не обращая внимания, что находился в то время под преследованием, бросился к месту, где она, по слухам, жила. Я сопровождал его в этой поездке и могу подтвердить, что Брай глубоко возненавидел обесчещенную за то, что она предпочла смерти позорную жизнь. Она исчезла. Через некоторое время и мы тоже прибыли в Лондон. В ту самую ночь, когда моему отцу пришлось поплатиться сначала свободой, а потом и жизнью, Брай встретил своего врага в Виндзорском парке. Его враг успел вкрасться в доверие к дедушке, чтобы потом предать деда королеве Марии. Брай бросился в парк, чтобы добраться до врага, голос которого он услыхал, но его схватили и посадили в Тауэр. Как ему удалось спастись из Тауэра – об этом он не обмолвился ни словом ни мне, ни Сэррею. Но, наверное, это произошло с помощью старой шотландской колдуньи, потому что она привела его к себе в подземелье, где прятались и мы, Сэррей и я, и доверила ему мальчика, которого он полюбил, как сына. Очень возможно, что этот мальчик был сыном его невесты, которая позднее открыто ступила на путь позора; наверное не знаю, но мне кажется, что это так. Этот мальчик был нашим пажом во Франции. Он был очень предан и самоотвержен. Однажды он спас мне жизнь, когда нас преследовала Екатерина Медичи. Та приказала пытать его, но, благодаря заступничеству Марии Стюарт, удалось добиться его освобождения. Однако с тех пор наш паж исчез, и Вальтер Брай тщетно искал его по всей Франции и здесь. Я убежден, что в надежде, будто мальчик вернулся к своей матери, Брай явился к ней и потребовал от нее обратно ребенка.

– Как звали врага сэра Брая?

– Лэрд Бэклей, граф Гертфорд.

– А! – воскликнула Елизавета, слушавшая рассказ Дэдлея с напряженным вниманием, – тогда все ясно. Теперь мы знаем, что такое графиня Гертфорд, и понимаем, почему Брай вдруг выдан за сумасшедшего. Благодарю вас, граф Лейстер! Позовите лорда Сесиля!

Дэдлей поклонился и повиновался, хотя ему очень хотелось узнать, что означают все эти расспросы и странные слова Елизаветы.

– Лорд Бэрлей, – сказала Елизавета, когда Сесиль снова появился перед ней, – милорд Лейстер дал нам вполне удовлетворительные объяснения. Прикажите сейчас же арестовать графиню Гертфорд и поставить ей условием ее освобождения, чтобы она назвала яд, который она дала сэру Браю, потому что, если он умрет, ее голова скатится с плеч; пока же он не выздоровеет, она должна оставаться в цепях. Затем она должна выдать все, что ей известно о ее сыне, а мы прикажем навести розыски об этом со своей стороны. Что касается ее дальнейшей участи, то, быть может, мы предоставим решающее слово самому сэру Браю. Его немедленно освободите и приставьте к нему моего лейб-медика, который должен давать мне постоянные рапорты о ходе его болезни. Пусть ему отведут комнату в нашем замке или поместят где-нибудь на наш счет, пока он не будет в состоянии лично рассказать мне обо всем происшедшем. Лорда Т. привлеките к ответственности за превышение власти. В государственном совете мы с вами увидимся.

Бэрлей, поклонившись, вышел.

Тогда Елизавета милостиво обратилась к Лейстеру:

– Милорд, благодарю вас за первую службу, которую вы сослужили мне. Вы помогли мне проявить правосудие, и теперь я хочу подвергнуть еще более тяжкому испытанию вашу преданность. Ведь вы, кажется, говорили, что готовы пожертвовать для меня своею кровью и всем достоянием?

– Ваше величество, я, как милости, жду этого испытания!

– Хорошо же, милорд, вы должны устранить для меня опасного соперника и помочь увенчать победой первый важный шаг внешней политики. Дело идет о жертве, за которую вы будете щедро вознаграждены.

– Ваше величество, какая награда может быть для меня выше вашей милости и благоволения?

– Сначала выслушайте, чего я потребую от вас. Вы произвели впечатление на наших дам; вы умеете смело говорить с женщиной и прямо идти к цели, что обеспечивает вам победу. Наша родственница, Мария Шотландская, стала жертвой мятежных лордов и нуждается в опоре. Задачей английской политики должно быть, чтобы эта поддержка нашлась здесь, на острове. Человек, которого я рекомендую в качестве супруга Марии Стюарт, должен видеть будущность Шотландии в единении с Англией, а не в союзе с жалкой Францией. Он должен быть верным слугой Англии, и я выбрала для этого вас, граф Лейстер.

Елизавета произнесла последние слова дрожащим голосом, так как Дэдлей был поражен, или мастерски притворялся пораженным, и Елизавета не была бы женщиной, если бы не подумала, что разбила ему сердце.

– Сэр Дэдлей, – мягче продолжала она, видя, что он стоит, точно раздавленный неожиданным несчастьем, – ведь я назвала жертвой ту службу, которую требую от вас.

– Ваше величество, – ответил он, не поднимая взора, – я предлагал вам свою голову, но вы требуете большего…

– Милорд, мне говорили, что ваше сердце еще свободно. Мария Шотландская красива, а вместе с ее рукой вам достанется корона. – Взор Елизаветы впился в него, словно желая вонзиться в грудь и с дрожью подслушать там, что говорит его сердце. – Или, быть может, ваше сердце не свободно? – тихо спросила она.

Он взглянул, и от этого взора вся кровь хлынула в лицо королевы. Чувство глубокого торжества, которого она так жаждала, пронизало ее всю.

– Ваше величество, – с горькой усмешкой сказал Дэдлей, – разве это важно? Любишь, потом над тобой надругаются, а потом уже и не можешь любить, так как ничто так не разбивает сердца, как подобное издевательство. Если оно заслужено, тогда дело обстоит еще веселее – дурака выставляют на всеобщее посмеяние, если же оно не заслужено, то это, конечно, неприятно высмеянному и ему спешат заплатить за страдание и за жестоко растоптанные чувства предлагают чужую корону. Ваше величество, на ком прикажете мне жениться, если шотландская королева откажет мне?

– Лорд Лейстер!

– Ваше величество, вы сердитесь, так как я говорю с горечью и забываю, что стою перед королевой. Но, впрочем, какое вам дело до Дэдлея Варвика? Вы можете потребовать моей головы, но не вправе разбить мое сердце. Это может сделать только прекрасная Елизавета Тюдор. Она одна может запятнать свой образ, глубоко сокрытый в моей груди.

– Граф Лейстер, вы сошли с ума. Ведь вы говорите с вашей королевой!

– Вы были ею. Вы могли послать в Тауэр меня, дерзкого, если вас, как королеву, оскорбляло, что я осмелился поднять на вас свой взор. Вы не сделали этого, потому что не хотели поступить по-королевски, а, как кокетливая женщина, пожелали сначала поиграть с сердцем, чтобы потом растоптать его и надругаться над священнейшими чувствами.

Елизавета вскочила; ее грудь бурно колыхалась, глаза метали молнии. Ее рука совсем было коснулась сонетки, но она не решилась позвонить, так как Дэдлей не только не испугался ее угрозы, а, наоборот, только презрительно рассмеялся.

– Милорд, если бы я не думала, что вы вне себя, то это оскорбление стоило бы вам головы! – воскликнула она.

– Я ничего другого и не желаю! Ваше издевательство для меня ужаснее смерти. Если вы думали, что я дерзко забылся перед вами, когда ползал вчера на коленях, то вы могли отдать меня под суд. Но вы, как женщина, простили меня для того, чтобы иметь возможность поиздеваться надо мной, а это недостойно Елизаветы, нет, недостойно! Я смеюсь над вашим гневом, потому что знаю, что вы понимаете меня, хотя и притворяетесь, будто мои слова непонятны для вас.

– Дэдлей, вы только доказываете мне, насколько я забылась, насколько жестоко должна королева поплатиться своей гордостью, если она хоть немного поддастся женской слабости. С вашей стороны было бы благороднее пощадить меня и избавить от этого признания. Вы должны были почувствовать, что и мне самой стоило жестокой борьбы сказать вам: «Дэдлей, полюбите другую». Я-то вас хорошо понимаю, но вы не понимаете меня!..

Он бросился к ее ногам; как ни мягко звучали последние слова, но в них слышалась такая решимость, что он не мог сомневаться в крушении всех своих честолюбивых надежд.

– Елизавета, – шепнул он, прижимая к своим губам край ее платья, – вы правы, называя меня безумным; только безумец мог надеяться на то, на что надеялся я. Простите несчастному, который забылся на мгновение и в глубоком страдании произнес слова, за которые не может отвечать.

– Встаньте, Дэдлей! Довольно! И так было слишком много всяких объяснений. Я, как королева, не хочу краснеть перед вами. Я назвала свое требование жертвой и просила вас принести ее мне. Издевательство заключалось бы в том, если бы вам приказывали, а я просила вас! Я буду вдвойне уважать вас, если мне никогда не придется раскаиваться в том, что я позволила вам забыться в моем присутствии. Отправляйтесь в Шотландию, милорд, прошу вас об этом!

Дэдлей прижался губами к протянутой ею руке и произнес:

– Ваше величество, вы могли потребовать от меня даже чести, а не только разбитого сердца. Когда вы прикажете отправляться в путь?

– Государственный канцлер передаст вам мой указ. Прощайте, Дэдлей!

Он еще раз страстно прижался к ее руке и затем бросился вон из комнаты.

Елизавета с глубоким волнением смотрела ему вслед, но в ее взоре было больше торжества, чем страдания.

– Это была борьба, – пробормотала она, – но я все-таки победила. Леди Кильдар неудачно попророчествовала, заявив мне, что когда-нибудь любовь сломит и мою гордость. У меня гордость сломила любовь.

III

Когда Елизавета появилась в зале заседания совета министров, ее лицо сияло торжеством. Она заявила членам совета, что выбрала графа Лейстера в супруги шотландской королеве.

Один из членов совета осведомился, не позаботилась ли она о том, чтобы дать Англии короля, который мог бы обеспечить наследника престола.

– Милорды, – ответила Елизавета с гордой усмешкой, – посланник испанского короля испытывает мое терпение, продолжая дожидаться ответа, хотя я уже несколько лет тому назад дала ему таковой и не собираюсь менять его. Вообще, милорды, я бы любому иностранному принцу предпочла английского лорда, но в настоящий момент я еще не решилась, выйду ли замуж или нет. Если я выберу такого, который будет иметь хоть малейшее влияние на дела, то, благодаря женитьбе на мне, он получит достаточно власти, чтобы употребить это влияние во зло. Поэтому я твердо решила, в случае, если выйду замуж, не уступать будущему супругу ничего из своих прав, власти, имений и средств, предоставив ему единственную заботу о доставлении Англии наследника престола. Хотя вы часто предостерегаете меня от избрания в мужья одного из подданных, но в этом случае я не послушаю ваших советов. Но, нужно сказать, стоит мне подумать о замужестве, как все сердце разрывается у меня от боли, так как брак совершенно противен моей природе, и только благо моих верноподданных может вынудить меня на подобный шаг.

Елизавета говорила все с величием правительницы, сознающей, что она поборола в себе человеческие слабости. Теперь же она еще одерживала двойную победу над своей единственной соперницей: как королева и как женщина; она давала ей в мужья человека, бывшего всецело во власти ее, Елизаветы, чар. Ведь она не любила его пламенем разбушевавшихся страстей или скорбью тоскующего сердца; просто ее самолюбию льстило, что понравившийся ей человек упал к ее ногам, и только поэтому она стерпела дерзкое обращение Дэдлея. Она не потерпела бы, чтобы ее рыцарь винчестерского турнира, единственный человек, заставивший быстрее биться ее сердце, с обожанием отнесся к ее сопернице; теперь же она могла гордо и победоносно распоряжаться судьбой этого человека – он был ее рабом.

IV

В то время как в государственном совете обсуждался текст ответа Джеймсу Стюарту, который обратился к Англии с просьбой выбрать супруга для Марии Стюарт, так как он находил целесообразным для Шотландии, чтобы между нею и Англией существовали дружественные отношения, – Кэт Гертфорд была арестована.

Она покоилась на мягких подушках дивана, прихлебывала сваренный с пряностями шоколад и поджидала лорда Т., который должен был принести ей известие, что Вальтер Брай стал навсегда неопасен для нее. Как жаждало ее сердце этого известия, как кипела в ее жилах пламенная ненависть, когда она думала об угрозах, которые кинул ей в лицо этот призрак ее прошлого! Надо уничтожать своих врагов, чтобы совесть могла успокоиться; из гроба никто не встает вновь.

В коридоре послышался шум. Кэт пошла на этот шум торжествующая, хотя ее глаза поглядывали все еще с опаской. А что, если встретились какие-либо препятствия, если Брай мог выдать ее?.. О, нет, яды, приготовляемые Гуг, действуют наверняка!..

Но что это за шум? Ведь это звон шпор и бряцанье оружия!.. Это далеко не осторожные шаги боязливого требовательного любовника… Послышались грубые слова команды…

Кэт вздрогнула, приложила бледную щеку к скважине двери, стала напряженно прислушиваться, и ее глаза сверкали мрачным огнем, сквозь который просвечивался ужас. В то же время ее дрожащая рука уже искала засова, которым можно было бы припереть дверь.

– Именем королевы!.. – раздался в коридоре грубый голос полицейского. – Назад!

«Что же это такое? Неужели они явились арестовать меня? – подумала Кэт. – Да нет, это невозможно, сумасшедший не мог дать какие-либо показания… Просто пришли, чтобы забрать слуг и снять с них допрос!»

Екатерина снова стала прислушиваться. Но вот шаги раздались уже с другой стороны, дверь в спальню открылась и в нее дрожа вбежала горничная.

«Нет, это уж за мной, я пропала! Яд не подействовал! Брай донес на меня, и пришли за мною, чтобы спросить: „Где ребенок?” Мне грозит тюрьма, эшафот!.. Тюрьма?!»

Холод ужаса пробежал по телу Кэт; ее всю затрясло. «Мое нежное тело хотят бросить на жесткую солому, заковать мои мягкие руки в железные оковы, и не видеть мне ничего, кроме сырых, холодных стен, быть наедине со своей совестью, быть одной ночью, когда призраки выходят из могил?.. Но нет, я еще пока свободна!»

Мрачная улыбка насмешки исказила черты Екатерины.

«Там, в шкафу, стоят маленькие флаконы с ядами! Я умышленно припрятала их и неоднократно подумывала: пока еще поразит меня месть, я успею проглотить черноватую каплю… Живой им не получить меня; им не придется снова сечь меня и бросать в воду, чтобы долгое время держать в страданиях ужаса смерти!»

Она торопливо подбежала к шкафу. Звон шпор слышался все ближе и ближе… Но рука Екатерины уже схватила пузырек.

А вдруг еще есть спасение? Яд действует скоро, с ним играть не приходится, а смерть так ужасна, тем более что после нее будут Страшный суд и вечное проклятие. Умереть без исповеди и отпущения грехов?

Екатерина вздрогнула, и ее рука в нерешительности отдернулась назад… Но половица уже затрещала под ногами полицейского. Все завертелось перед глазами Кэт, чьи-то грубые руки схватили ее за плечи.

– Пощадите!.. – пробормотала она и упала в глубокий обморок.

Ей брызнули водой в лицо. Когда она пришла в себя, то увидела, как один полицейский старательно укладывал в ящичек все ее флаконы, а другой стоял перед ней, и в его глазах светилась злорадная насмешка.

– Мы поспели вовремя!.. – засмеялся он. – Прекрасная леди, вероятно, это и есть те самые яды, которые вы подмешали сэру Браю в вино? Поскорее опишите нам, какой именно яд вы дали ему и какое противоядие может еще спасти его, потому что королева приказала держать вас до тех пор в цепях, пока Вальтер Брай не выздоровеет, если же не удастся спасти его, то и вам придется сложить свою голову на плахе.

– Сжальтесь, я ничего не знаю! Клянусь, что королева введена в заблуждение. Этот человек уже давно был сумасшедшим; он угрожал мне…

– Прекрасная леди, вот наручники для ваших ручек. Посмотрите на них и пораздумайте, не выгоднее ли вам будет признаться во всем. Королева знает все. Вы трактирная служанка из Эдинбурга.

– Все это ложь, – простонала Кэт, – это подлая ложь. Сумасшедший говорит это для того, чтобы погубить меня.

– Сумасшедший ровно ничего не говорит; имеются еще и другие, видевшие вас у папистского столба. Где ваш ребенок? Признайтесь, иначе мы не имеем права щадить вас, и нам придется связать вас и отправить в тюрьму.

Кэт задрожала; холодный ужас сковал все ее члены. Полицейский положил наручники и веревки на стол.

– Клянусь Богом, я ничего не знаю о ребенке! – воскликнула она. – У меня украли его. Один Вальтер Брай виноват.

– Так, вероятно, за это-то вы и дали ему яд? Прекрасная леди, дайте противоядие! Это может спасти вашу жизнь.

– А вы обещаете, что меня оставят в живых? Поклянитесь мне в этом, тогда я исполню ваше приказание; иначе Брай умрет, как и я, без покаяния и отпущения грехов.

Полицейский схватил ее за руки. Она вскрикнула:

– Сжальтесь! Сжальтесь! Вот возьмите те капли в голубом флаконе. От приема их лихорадка сразу пройдет. Брай не станет ложно присягать. Он знает, что у меня украли ребенка. Я не убивала его. Я невиновна и только несчастна, благодаря ему!

Полицейский убрал наручники и произнес:

– Если ваше средство поможет, вам отведут лучшую камеру и не станут пытать. Королева справедлива; если вы невиновны, она вознаградит вас.

Во дворе стояла закрытая карета. Графиню свели вниз и заставили сесть в экипаж. Вооруженные всадники эскортировали его в Ньюгэтскую тюрьму.

Глава четвертая. Мария Стюарт и реформатор

I

Теперь вернемся к Шотландии.

Первый взрыв недовольства по поводу возобновления католического богослужения в Голируде был сдержан энергичным вмешательством лэрда Джеймса Стюарта, но слова реформатора Нокса: «Я скорее соглашусь видеть в Шотландии десять тысяч врагов, чем служение одной-единственной мессы», – звучали по-прежнему угрозой для государыни, которая была чужда своему народу, находила поддержку только в честолюбивых баронах и должна была дрожать перед тем, чтобы их честолюбие не сделало из нее игрушки партийных раздоров.

Она не обладала ни одним из качеств, которые хотели видеть в ней ее подданные. Даже наоборот, все ее очарование ставилось ей же в вину. Ее красота казалась подозрительной, так как в народе распространился слух, будто Мария приобрела во Франции привычку к ухаживаниям и легкомысленным любовным приключениям, что внушало ужас суровым, добродетельным шотландцам. И именно то обожание, которым окружали все во Франции королеву, отталкивало от нее шотландцев. Эта амазонка, эта любительница поиграть на лютне и продекламировать французские стихи, носившая корону в чудных локонах с большим кокетством, но без всякого королевского величия, любившая только поэзию да ухаживания, должна была править раздираемой партийными счетами страной, внушать уважение к закону мятежным лэрдам. Вдобавок еще она привезла с собой католических патеров и богослужение, весь этот столь ненавистный Шотландии религиозный аппарат, дружбу Гизов, коварство иезуитства.

«Прибытие королевы нарушило мирное течение нашей жизни, – так писал Кальвину Нокс. – Не успело пройти трех дней, как уже появились идолы в церкви. Некоторые влиятельные и почтенные люди пытались протестовать и высказывались, что их очищенная совесть восстает против того, чтобы земля, очищенная словом Божьим от чужеземного идолопоклонства, снова осквернилась. Но так как большинство приверженцев нашей веры было на этот счет иного мнения, то беззаконие восторжествовало и принимает все большее распространение. Уступившие оправдываются тем, что мы не имеем права препятствовать королеве держаться своего вероисповедания, говоря при этом, что и ты такого же мнения. Хотя я и оспариваю этот слух, но он настолько проник в сердца, что я не имею возможности настаивать, пока не получу от тебя известия, был ли этот вопрос предложен на рассмотрение вашей церкви и как отнеслась к нему братия».

Неудовольствие Нокса проявилось с полной нетерпимостью при торжественном въезде королевы в Эдинбург. В назначенный день Мария Стюарт направилась в город в торжественном шествии, под балдахином из фиолетового бархата, в сопровождении дворянства и наиболее знатных граждан. Шестилетнее дитя как бы из облаков спустилось перед нею на землю и, приветствовав ее стихами, передало ключи города, Библию и Псалтырь. Чтобы напомнить ей о тех ужасных карах, которые Бог посылал на идолопоклонников, на ее пути были выставлены изображения того, как земля поглощала нечестивых, в то время когда они приносили свои жертвы. Лишь с трудом умеренной партии удалось воспрепятствовать кощунственному изображению алтаря и священника, загоревшегося во время поднятия Святых Тайн. После радостного приема народа, приветствовавшего ее как королеву, и проявления религиозного фанатизма, угрожавшего ей как католичке, Мария возвратилась в Голируд, где ей поднесли от имени города большой серебряный вызолоченный ларец. Она приняла подарок со слезами на глазах, и по ее волнению можно было судить, как глубоко она страдала.

– Мое сердце разрывается, – рыдая, обратилась она к Марии Сэйтон, – они издеваются над моей верой и играют с куклой, носящей их корону.

– Мужайтесь, – прошептала фрейлина, – не унывайте! Час возмездия настанет, когда возле вас будет супруг, который твердой рукой смирит мятежников. Вы терпите во имя церкви, поэтому ищите утешения в молитве!

– Бедная Мария! – сказала королева, горько улыбнувшись. – А разве ты нашла утешение?

Мария Сэйтон вспыхнула, но твердым голосом возразила:

– Я имею то утешение, которое мне необходимо; а если моя душа страдает, то лишь потому, что я вижу, как вы несчастны.

– Чудная, родная Франция! – вздохнула Мария Стюарт. Но вдруг, как бы пробудившись от грез, она встрепенулась, ее глаза метнули искры, а губы искривились принужденной улыбкой. – Я сделаю, как они хотят, но это будет им же во вред. Они не увидят больше моего грустного лица, потому что не имеют сострадания к моим слезам. Я забуду то, что предано забвению, и постараюсь стереть грустные воспоминания; но муж, которого я себе изберу, должен сокрушить мятежников. Моей церкви объявляют войну, глумятся над моей верой; пусть так, но этой церковью я хочу одержать победу. Нас хотят видеть веселыми. Так будем же веселы, будем смеяться, вообразим себе, что мы на карнавале, в маскараде; ведь речь идет о том, чтобы потешить этих неуклюжих мужиков и строптивых лэрдов! Разве во Франции мы не научились покорять сердца? Неужели наши глаза не проникнут сквозь эти мрачные лица? Начну с Джона Нокса, этого сурового, непреклонного реформатора; неужели мягкий язычок женщины и улыбка королевы не приручат такого медведя? Быть может, эти суровые протестанты грозят слабой женщине церковным наказанием только из страха. Я буду льстить им, буду ласкова! Правда, я уже не та Мария, которую мой незабвенный Франциск заключил в свои объятия. Но, раз того требуют моя судьба и церковь, я снова стану улыбаться, забуду прекрасную Францию, как чудный сон. Ко мне, графы и рыцари! Спешите на турнир – и в награду вам рука королевы! Пусть гремит музыка, пусть все закружатся в веселом хороводе.

II

На другой же день Мария Стюарт объявила в тайном совете, что готова издать прокламацию, объявляющую народу, что относительно существующей в стране религии никаких изменений не будет предпринято и каждый общественный или частный акт, нарушающий это постановление, будет преследоваться смертной казнью.

Лэрды приветствовали это одобрением.

День спустя Мария вызвала к себе Джона Нокса. Он считался вожаком недовольных, и она надеялась покорить его личным влиянием. Она говорила с ним об обязанностях подданного и христианина вообще, доказывала ему, что он в своем произведении «Бабье правительство» восстанавливает народ против венценосцев, и убеждала его относиться более человеколюбиво к тем, которые расходятся с ним во взглядах на религию.

– Ваше величество, – возразил Нокс, – если отрицание идолопоклонства и наставление народу чтить Бога по Его слову вы считаете восстановлением народа против его венценосцев, то для меня нет оправдания, в этом я виновен. Если же действительное познание Бога и истинное почитание Его ведет подданных к повиновению добрым правителям, кто станет тогда порицать меня? Ваше величество, я обещаюсь быть довольным и спокойно жить под вашим скипетром, если вы не будете проливать кровь святых людей и не будете требовать от своих подданных большего повиновения, чем требует того Бог.

– Есть некоторое различие между сохранением своей веры и объявлением народу, что «ваши властители служат не Богу и потому их власть не от Бога». Есть разница между упорством в своей религии и революционным направлением.

– Но ведь люди, не исполняющие желания начальства, считаются врагами последнего?

– Они враги только в том случае, если выступают с оружием в руках.

– Но они обязаны так поступать, если Бог посылает им силу и средства на то.

– Значит, вы того мнения, что подданным дозволено восставать против своих властей, если имеется на то возможность, и что только слабость заставляет их повиноваться?

– Несомненно! – смело ответил фанатик.

Мария смотрела на своего собеседника с изумлением. Такое учение, подрывающее всякий авторитет, приглашающее подданных быть судьями своих властителей и побуждающее народ к восстанию, привело ее в ужас.

При этой своеобразной сцене присутствовал один только лэрд Джеймс Стюарт. Он постарался успокоить свою сестру и вернуть ей прежнюю бодрость духа; Мария Стюарт сделала вид, что одобряет мятежные слова Нокса, и, как бы подтверждая их значение, сказала:

– Так, я поняла вас! Мои подданные должны повиноваться вам, а не мне; они могут делать все, что желают, но не то, что я повелеваю им. Вместо того, чтобы быть их королевой, я должна научиться быть их подчиненной?

Нокс громко запротестовал и хотел отступить.

– Клянусь Богом, – возразил он, – я далек от того, чтобы освобождать подданных от их долга повиновения. Я желаю только одного: чтобы властители, как и их подданные, повиновались Богу, который внушает венценосцам быть отцами и матерями святой церкви.

Мария не могла примириться с тем, чтобы быть покровительницей религии, которую она только допускала, но в глубине души презирала. Она не выдержала и дала волю своим чувствам, которые скрывала до сих пор. Она с гневом возразила:

– Не вашей церкви буду я покровительствовать, но церкви римской, которую считаю единой истинной церковью Божией.

При этих словах Нокс также вышел из себя. Он стал доказывать королеве, что ее воля не есть право и что римская церковь не может быть непорочной невестой Христовой. Затем он стал подвергать римскую церковь жестокому осмеянию, доказывал ее заблуждения, ее пороки и предлагал доказать, что ее вероучение более выродилось, чем иудейское. Королева отпустила Нокса, указав ему на дверь.

Надежды Марии Стюарт на примирение с протестантами разбились об упорство реформатора; но послышались голоса, которые порицали и Нокса за суровое обращение с королевой.

С другой стороны, королеве старались доказать, как мало у нее власти проявлять негодование против такого человека, как Нокс. Городской голова Эдинбурга, Арчибальд Дуглас, издал приказ, по которому все монахи, священники и паписты под угрозой смертной казни должны были покинуть город; вместе с тем был возбужден вопрос, следует ли в общественных и гражданских делах повиноваться королеве, считающейся идолопоклонницей.

III

Между тем как Нокс распространял в городе слух, будто Мария Стюарт находится в полной власти патеров, Боскозель Кастеляр ликовал, узнав, что план Стюартов разрушен, а вместе с тем случайное знакомство, приобретенное в Эдинбурге, дало ему повод построить смелые планы о новом триумфе над Стюартом.

Старый граф Арран не явился приветствовать королеву, но прибыл его сын, пылкий мечтатель и любитель приключений. Увидав красавицу-королеву, он воспылал желанием завладеть этой женщиной, а вместе с нею и короной. Он обращался ко всем друзьям, склоняя их низвергнуть всемогущего Стюарта, возведенного королевой в звание графа Mappa, и принудить королеву избрать себе супруга.

Однажды, во время кутежа в корчме, Боскозель встретился с молодым графом Арраном, услышал, с каким воодушевлением тот произнес тост: «Да здравствует Мария Стюарт и долой каждого, кто хочет быть ее опекуном в этой стране!» – и сразу почувствовал симпатию к нему. Молодые люди быстро пришли к соглашению и предприняли решение собрать в древнем священном месте коронования шотландцев всех представителей горной страны, лэрдов, сохранивших верность католической церкви, и предложить врагам Стюартов – Гентли, Гордонам и Черному Дугласу – направиться в Эдинбург, обезглавить вожаков восстания, водворить порядок в парламенте и вручить Марии бразды правления. Боскозель должен был склонить Марию к одобрению этого плана.

Он явился в благоприятный момент, то есть именно тогда, когда Мария чувствовала себя глубоко оскорбленной пережитым унижением.

В первый момент она со страстным пылом ухватилась за этот план и уже мечтала о том, как во главе верноподданных вассалов явится победительницей в завоеванный город. Но не успел Боскозель удалиться, сияя от счастья, как ею овладело раздумье. Боскозель был пылок; он любил и видел все в розовом цвете; а что, если он ошибся, если лэрды обманули его, чтобы отнять у нее последнюю поддержку в лице Джеймса Стюарта?

Она намеревалась посоветоваться со своим духовником, как вдруг к ней вошел Джеймс Стюарт с нахмуренным челом. Королева вздрогнула, по его лицу она поняла, что он явился к ней с дурными вестями; но каково было ее удивление, когда он сделал ей то же предложение, что и Боскозель, но, конечно, с другой конечной целью.

– Хорошо было бы, – начал он, – если бы вы показались всей стране и с этой целью предприняли объезд всех графских владений. Вы достигнете этим двоякой цели: познакомитесь со своими врагами и таким выступлением против мятежных лэрдов приобретете уважение и власть.

Королева смотрела на него с изумлением. Не догадывался ли он о предложении Боскозеля, что требовал от нее того же самого, с той лишь разницей, что называл иные имена врагов?

– Кто же эти мятежные лэрды, – спросила она, избегая пытливого взгляда брата, – и откуда у меня власть смирить их, если реформатский священник безнаказанно дерзает оскорблять меня в моем дворце?

– Мария, – возразил Стюарт, – неужели вы больше доверяете французу, который хвастливо сбивает репейные шишки, чем тому, кто единственно может возложить на вашу голову венец? Граф Босвель напал на лорда Ормистона и ограбил его, как разбойник, а теперь они помирились и кутят вместе с Гордонами и Гамильтонами. Я знаю их планы и знаю, что примиряет их всех. Это зависть за то благоволение, которым я пользуюсь у вас, и за власть, которую вы предоставили мне. Вы хотите принять помощь тех, которые в Инч-Магоме лишили свободы вашу мать и вас; вы хотите протянуть руку сыну графа Аррана, чтобы не иметь тогда никого, кто защитил бы вас от этих друзей?

Мария побледнела.

– Простите! – воскликнула она. – Я была в отчаянии и поддалась убеждению первого человека, который предложил мне помощь. Будьте уверены, брат, что я доверила бы вам свой план раньше, чем покинуть Эдинбург!

– Ах, вы знали? – усмехнулся Стюарт. – Кастеляр так наивен, что попался в эту ловушку; он поверил, что шотландские лэрды будут для него таскать каштаны из огня. Я боюсь за вас, Мария. Этот человек обезумел в любви. Страсть ведет его уже к государственной измене. Берегитесь, как бы он не забыл когда-нибудь, что вы – коронованная королева! Простите меня, Мария, но, по-моему, верный и преданный слуга жертвует своей жизнью или, рискуя навлечь на себя даже немилость своей властительницы, решается открыть ей правду, но никогда не позволит унизить себя ради каприза. Именно последнее допустил Кастеляр в недавнем столкновении со мною. На такое унижение, по-моему, способна только безумная жажда обладания. Мария, вы не знаете этого человека, изнывающего в пожирающей его страсти. Он имеет основание ненавидеть меня, так как знает, что я употреблю все старание к тому, чтобы устранить от вас его и вообще французское влияние; он имеет основание быть недоверчивым ко мне, так как не знает моего плана и подозревает, что Джеймс Стюарт преследует свои собственные выгоды, а не интересы королевы. Он ненавидит меня и даже не доверяет мне, а между тем, по вашему желанию, протянул мне руку; это или недостойное лицемерие, на которое я считаю его способным, или рабская покорность в пылу безумной страсти, ищущей удовлетворения во что бы то ни стало, ценой чести и гордости. И вы, королева Шотландии, – та женщина, на которую он смотрит с вожделением. Берегитесь, Мария, смотрите беспристрастно, не прикрываясь дружбой! Если он примкнул к Босвелю, то, значит, надеется завладеть вашей особой. Берегитесь! Будь вы тысячу раз невинны, но подозрительный народ, требующий безупречной чистоты своих дочерей, осудит королеву, дающую хотя малейший повод к молве о ее легком поведении. Скажут, что Боскозель никогда не осмелился бы взглянуть на вас с вожделением, если бы вы не допустили этого.

– Довольно! – прервала его Мария, раскрасневшись и потупившись перед правдой слов брата. – Благодарю вас за дружеский совет, хотя и не могу признать справедливость твоего упрека. Правда, Боскозель питает ко мне более теплые чувства, но никогда не забывает почтения, подобающего королеве. Вы правы только в том отношении, что я принуждена французский этикет поставить в строгие рамки шотландских нравов. Во Франции никто не осуждает, если королева забавляется веселой беседой; там царит рыцарская любовь и никто не усмотрит ничего дурного в учтивых забавах. Я покорюсь и заведу прялку или уединюсь со своими дамами и буду читать псалмы.

– Это излишне, хотя таким именно поведением вы в короткое время завоевали бы сердце своего народа; но это противоречит вашему темпераменту и всем вашим жизненным привычкам. Я доволен, если мои предостережения достигли того, что вы на некоторое время устраните из своего интимного кружка человека, которого молва людская уже считает вашим любовником.

Мария вспыхнула, ее лицо выражало пламенное негодование.

– Джеймс, – воскликнула она, схватив брата за руку, – вы могли бы начать прямо с этого, вся предыдущая речь была излишня! Если молва зашла так далеко, что гласит, будто королева развратничает с одним из своих слуг, так пора открыть правду! Боскозель похож на моего покойного супруга и, когда я смотрю на него, мое сердце предается дорогим, приятным воспоминаниям. Любить его? Любить эту куклу, изображающую дорогой образ возлюбленного? Право же, это противоречило бы природе и священному чувству. Это была бы насмешка над покойным и над счастливыми днями моей жизни. Если мне суждено когда-нибудь полюбить кого-либо, то он должен прежде всего заставить меня позабыть моего покойного мужа. Боскозель должен уехать обратно во Францию, и пусть порвется последняя связь, приковывающая меня к чудным воспоминаниям моих юных дней!

– Мария, это была бы чрезмерная поспешность. Этот внезапный отъезд послужил бы признанием вашей вины, страха перед обнаружением тайны или даже тяжелой, насильственной разлукой с тем, кого вы любите. Докажите Шотландии, что Боскозель для вас – не более как верный слуга, но отнюдь не близок вашему сердцу как женщине. Посоветуйтесь с английским послом относительно выбора супруга. Станьте во главе войска, которое я поведу против мятежных лэрдов, и оставьте здесь Боскозеля и весь свой придворный штат; этим сразу будут опровергнуты все ложные слухи.

– Мне стать во главе войска, покинуть этот старый замок, увидеть горы Шотландии, вдыхать горный воздух и ароматы лесов? Джеймс, вы это серьезно думаете?

– Разве столь невероятно, что королева в сопровождении своих верноподданных отправится по владениям своих графов?

– О, это было бы восхитительно! – засмеялась Мария сквозь слезы. – Прочь отсюда, из этих стен! На коней, на коней, Джеймс! Там, в горах, мое сердце вздохнет свободнее и я снова найду радости жизни. Мы будем мчаться по болотам и лугам; мое сердце возликует в зеленых лесах и будет петь песни вместе с жаворонком! О, Джеймс, какое счастье сулите вы мне!

«Действительно, я был несправедлив; она любит этого француза лишь от скуки, – усмехнулся Джеймс Стюарт, выйдя от королевы. – Но теперь у меня есть средство властвовать над королевой Шотландии, и она будет счастлива в этой стране; ведь для женского сердца требуется очень немногое, чтобы считать себя счастливой».

IV

Стюарт прямо отправился к Боскозелю и застал его в тот момент, когда он собирался принести заговорщикам известие о том, что королева одобряет их план.

– Маркиз, у меня есть просьба к вам, – начал Стюарт, между тем как Боскозель смотрел на него с изумлением, не ожидая ничего доброго от такого внезапного появления своего врага. – Вы увидите сегодня графа Аррана, Босвеля и Гордона?

Боскозель побледнел. Не был ли лорд Джеймс в союзе с дьяволом, что узнал об их заговоре раньше, чем он принял форму окончательного решения?

– Моя просьба состоит в том, – продолжал Джеймс с иронической улыбкой, – чтобы вы посоветовали им покинуть Эдинбург раньше наступления ночи, так как королева собирается вскоре посетить их владения и во главе моего войска будет принимать поздравления лэрдов.

Боскозель стоял как пораженный громом. Он чувствовал, что Стюарт не только перехитрил его, но даже пристыдил, так как имел теперь полное основание обвинить его в государственной измене.

– Маркиз, – продолжал Джеймс, – весьма возможно, что несколько часов тому назад у королевы были другие намерения; но я убежден, что ваша преданность не позволит вам компрометировать Марию Стюарт, а это случилось бы, если бы люди узнали, что она по совету доброжелательного, но ослепленного человека на минуту склонилась в сторону людей, видящих в королеве Шотландии не более как красивую искательницу приключений, на которую может напасть на большой дороге любой искатель приключений и сделать ее дамой своего сердца.

– Милорд!

– Маркиз, всякое дальнейшее объяснение будет лишним. Королева отправляется со мною по графствам своей страны, и, где встретятся государственные изменники, их обезглавят. Так как вы состоите в дружбе с графом Арраном, то вам неудобно сопровождать королеву. Она знает, что вас обманули, что сами вы не могли иметь намерение предать Марию Стюарт в руки Гамильтонов, которые некогда держали в плену в Инч-Магоме ее мать и ее самое. Этих лэрдов нужно хорошо узнать, раньше чем протянуть им руку. Итак, с Богом! Маркиз, кто едет с арранцами, тот – враг королевы. Надеюсь, вы останетесь в Эдинбурге… Впрочем, как хотите…

При этих словах он поклонился и вышел из комнаты.

Боскозель готов был плакать от злобы и стыда. Он не подумал, что Гамильтоны могут обмануть его, что это давние враги королевы; он содрогнулся при мысли, что по его вине Мария могла попасть во власть Арранов; но вместе с тем его приводило в отчаяние, что именно Джеймс Стюарт явился ее спасителем, что этот человек снова торжествовал над ним. Боскозель увидел свое бессилие и свой позор. Он хотел бы ненавидеть этого человека и не мог, так как сознавал, что только тот один мог защитить Марию. Он видел, что враг щадит его, как будто он даже недостоин ненависти, и скрежетал от отчаяния и злобы.

Но королева должна была узнать, что его обманули; у ее ног он хотел вымолить ее прощение за безрассудное усердие. Пусть отныне ее единственным защитником будет Джеймс Стюарт, но, как женщине, ей никто не должен быть близок, кроме него.

Боскозель бросился бежать, гонимый дикой страстью, быстро вошел в королевские покои, прошел мимо стражи и проник в приемную, где его встретила Мария Сэйтон.

Пораженная его расстроенным видом и предчувствуя беду, она воскликнула:

– Что случилось?

– Я желаю видеть королеву! Где она?

– Вы с ума сошли, маркиз? Королева собирается в дорогу и никого не принимает.

– Я должен видеть ее.

Дверь отворилась, и на пороге показалась Мария Стюарт.

– Что здесь такое? – спросила она, краснея от негодования. – Как, маркиз, вы здесь? Кто позволил вам появляться без доклада?

– Мария! Я решился на это, как решился рядом с вами преклонить колени у ложа вашего умершего супруга. Неужели вы хотите быть в Шотландии строже, чем были во Франции?

– Да, Боскозель, – ответила Мария, тронутая потрясающими воспоминаниями, – если бы вы считались с моими обязанностями несколько более, чем со своими желаниями, то не злоупотребляли бы моей снисходительностью и не заставляли бы меня быть строгой с моими друзьями. В последний раз, маркиз, напоминаю вам: приучайтесь считаться с этикетом, исполнения которого я требую здесь, в противном случае мне придется отказаться от вашего общества.

– Мария!

– Маркиз, не забывайте, вы говорите с королевой! Я прощаю вам, что в своем усердии вы чуть не привели меня к гибели, но требую, чтобы вы держались в границах, как требую этого от всех, близких сердцу Марии Стюарт, но не имеющих права быть близкими королеве Шотландии. Удалитесь, маркиз!

Боскозель смотрел на нее, не веря своим глазам, ему казалось, что он бредит, но когда Мария повернулась к нему спиной, он не выдержал и воскликнул:

– Так не может говорить Мария Стюарт, это слова Джеймса Стюарта, вложенные в ваши уста. Вашему сердцу чужды эти слова, и вы напрасно стараетесь придать своему лицу выражение гордое и презрительное.

– Молчите! – сказала королева и повернулась к нему лицом, в котором выражалась борьба между гневом и прежней слабостью. – Я начну презирать того человека, который заставляет краснеть женщину за ее сердечную снисходительность. Вы недостойны названия мужчины, маркиз, так как не имеете даже власти над своей речью. Уходите!

Затем она возвратилась в свою комнату и заперла за собою дверь.

– Я не мужчина? – горько усмехнулся Боскозель, и его лицо приняло вдруг демоническое выражение. – Я не мужчина? Я докажу тебе это, ты будешь моею. Я не стану больше вздыхать, молить, пресмыкаться у твоих ног; я не хочу ни сострадания, ни снисхождения, я хочу тебя, тебя или смерти.

Глава пятая. Маркиз Кастеляр

I

Заговорщики вскоре получили известие, что королева намеревается посетить все графские владения в сопровождении графа Mappa, лэрда Джеймса Стюарта. Босвель и граф Арран сговорились поднять своих вассалов, взять королеву в плен и препроводить ее в замок Дэмбертон. Молодой граф, узнав, что речь идет об открытой войне против королевы, поскакал в Эдинбург, чтобы предупредить Марию. В пылу своего увлечения он мечтал, что она оценит его любовь, ради которой он, не задумываясь, готов был обвинить в государственной измене родного отца.

Он явился перед королевой в тот момент, когда она готовилась стать во главе войска, и, увидев ее, сразу бросился перед ней на колени и, как безумный, стал признаваться ей в своей любви. Мария гордо отвернулась от него, считая его слова бредом сумасшедшего или пьяного, но он ухватился за край ее платья, прижал его к своим губам и крикнул:

– Мария, услышь меня, и я возведу на эшафот родного отца и своих родственников. Ты одна будешь господствовать, царица сердец, и пусть погибнут все, кто не желает покориться твоей власти!

– Граф, удалитесь и проспите свой хмель! – сказала Мария скорее презрительно, чем сердито, затем вырвала от него край своего платья и обратилась к Боскозелю: – Маркиз, успокойте этого безумца!

Граф прочел в ее лице выражение глубокого презрения, и это ранило его, как отравленная стрела; он вскочил на ноги и воскликнул:

– А, вы презираете меня, потому что любите Боскозеля! Мария Стюарт не подаст руки шотландскому лэрду, потому что желает изображать вторую Мессалину, потому что Кастеляр – ее любовник!

Мария остолбенела, бледная и дрожащая; но когда она увидела, что Боскозель обнажил меч и хотел броситься на графа, она приказала ему отступить.

– Милорд, – заговорила она дрожащим голосом, между тем как Джеймс Стюарт, скрестив руки на груди, молча присутствовал при этой сцене, – ваш отец – изменник, и если я до сих пор щажу его, то только потому, что в его жилах течет кровь Стюартов. Вы же идете далее его; вы не только завидуете моей короне, вы посягаете на мою честь и, как трусливый негодяй, позорите женщину! Молчите! Звук вашего голоса противен мне; вы недостойны даже наказания, вы просто вызываете жалость как человек, лишенный здравого ума.

Молодой человек заскрежетал зубами от злости и стыда.

– Ваше величество, – воскликнул он, – разве позорно, что я люблю вас и что эта любовь довела меня до безумия и я готов служить вам против собственного отца? Скажите, что я достоин сожаления за то, что люблю любовницу француза.

Боскозель больше не мог сдержаться: он бросился на графа Аррана и готов был задушить его собственными руками. Но в этот момент граф выхватил кинжал и ударил его. Королева громко вскрикнула и лишилась чувств.

Безумца связали и увели. Когда же королева очнулась от своего обморока и увидела окровавленного Боскозеля, она громко воскликнула:

– Маркиз, он ранил вас?

– Рана незначительна, – ответил француз, сияя от торжества.

То был крик опасения и любви; все так и поняли это.

– Прочь отсюда! Мария, подумайте о своей чести! – строго произнес лэрд Джеймс.

Королева вздрогнула; по выражению лиц присутствовавших и по пламенному, ликующему взгляду Боскозеля она поняла, до какой степени она забылась. И краснея, и бледнея, она растерянно протянула руку Джеймсу Стюарту и дрожащим голосом простонала:

– Пойдемте отсюда! Лэрд Джеймс, спасите меня от самой себя!

На другой день королева покинула Голируд во главе отряда; но слух о сумасшествии Аррана и о словах королевы: «Боскозель, вы ранены?» – распространился с быстротой молнии. Шотландцы пожимали плечами и говорили, что она оставила его, чтобы люди поверили в лживость слов графа Аррана, а отсюда укрепилась уверенность, что француз наверное – ее любовник!

II

Между тем королева ехала во главе великолепной конницы в ярко блестящих панцирях; знамена весело развевались по ветру. В своем простодушии она уже забыла про случай в Голируде; радостно вдыхая свежий утренний воздух и весело шутя со своими дамами, красавица-королева мчалась по полям Шотландии, как будто все это принадлежало ей.

Кавалерия Стюарта настигла графов Босвеля и Аррана, и, прежде чем они успели оказать сопротивление, их препроводили в тюрьму Св. Андрея. Босвель успел скрыться и бежал в Англию.

Джеймс Стюарт направился тогда против Гордонов, которые также лелеяли мысль низвергнуть его.

По словам историка Минье, граф Гентли (Гордон) имел намерение женить на королеве своего сына. Когда же он во время какой-то ссоры с лэрдом Огильви ранил его на улице, в Эдинбурге, королева приказала ему отправиться в крепость Стирлинг. Он воспротивился и, собрав около тысячи всадников, решил дать отпор королеве. Граф Гентли укрепил свои замки и выжидал наступления Марии Стюарт. Она действительно направилась туда во главе небольшой армии, предводительствуемой графом Марром. Комендант замка Инвернес, принадлежавшего Гордонам, не впустил ее. Тогда она велела осадить замок, принудила его к сдаче и приказала арестовать коменданта.

Во время этого королевского объезда, бывшего вместе с тем военной экспедицией, Мария выказала редкое присутствие духа и переносила все трудности с большой бодростью. Она скакала верхом по диким местностям, переправлялась через реки, располагалась на отдых в степях и лесах, жалея, что она не мужчина и не может проводить ночи в поле, подложив под голову дорожную сумку, прикрывшись щитом и будучи вооружена длинным двусторонним боевым мечом.

Комендант крепости Инвернес, сопротивлявшийся королеве, был повешен на замковой башне, после чего Мария и ее брат спешным маршем отправились далее в путь. Джона Гордона заключили в темницу, а затем пустились преследовать старика Гентли. В равнине Конвики отряды встретились; завязалась горячая борьба, из которой королева вышла победительницей. Гентли пал вместе с лошадью и был измят под лошадиными копытами; его старший сын был обезглавлен, а младший по приказанию королевы был заключен в темницу впредь до достижения пятнадцатилетнего возраста, после чего был обезглавлен на том же эшафоте, где еще оставались следы крови его брата.

Могущество Гамильтонов и Гордонов было уничтожено; их имения были конфискованы и после переданы Джеймсу Стюарту, графу Марру, который получил звание графа Мюррея и пост канцлера Шотландии, став первым и самым могущественным лэрдом в стране.

III

В разлуке с Марией Кастеляр воспылал еще большей страстью к ней. Он считал себя любимым и думал, что Мария также страстно любит его, но борется и скрывает свое чувство, чтобы отвлечь подозрение шотландцев. Наконец она возвратилась, и достаточно было одного ее благосклонного взгляда, чтобы маркиз истолковал его как проявление любви и призыв к счастью. Вскоре разнесся слух, что ведутся переговоры, что лэрд Джеймс – граф Мюррей – подготовляет свидание двух королев и что Елизавета уже наметила человека, которого хочет предложить Марии в супруги.

Однажды на маленьком празднике, устроенном королевой, Кастеляр вручил ей стихотворение на французском языке, в котором в поэтической форме изложил весь пыл своей любви. Мария была счастлива, что ей удалось в Голируде устроить маскарад, напомнивший ей времяпрепровождение во Франции; она и не подумала об опасности встречи с Боскозелем. Оба они, замаскированные до неузнаваемости, двигались в пестрой толпе танцующих, сами принимали участие в танцах, а в антрактах слушали пение четырех трубадуров. Трех из этих трубадуров Мария вывезла из Парижа, а четвертый был итальянец с чудными глазами и красивым, звучным голосом. Его звали Давид Риччио. Бывший камердинер савойского посланника Моретта, он пользовался благосклонностью Кастеляра за свою скромность и поэтическое дарование. После пения снова начались танцы; королева танцевала много и была весела и шаловлива, как в счастливые дни своей юности.

После танцев она вышла в сад, чтобы освежиться; Кастеляр последовал за нею.

Они незаметно спустились во двор, а оттуда – в парк, заканчивающийся холмом, так называемой беседкой Артура, поднялись на холм и устремили свои взоры в мерцающую влажную даль. Королева опустилась на одну из скамеек и, сняв маску, задумалась, временами вздрагивая от внутреннего волнения.

О чем она думала? Быть может, о прекрасной Франции, где прошла ее юность в счастье и любви? Быть может, она мечтала о прошлом и боялась за свое будущее?

Боскозель опустился к ее ногам, схватил ее руки и стал покрывать их горячими поцелуями.

Мария заплакала.

– Ах, как бедно мое сердце! – вздохнула она.

Боскозель воскликнул в восторге:

– Мария, разве ты не королева? Кто может помешать тебе быть счастливой так, как желает твое сердце и как может только смертный осчастливить женщину? Будь моею, и я готов каждую твою слезинку осушить поцелуями; мои объятия вселят в твое сердце пыл и невыразимое блаженство.

Мария встрепенулась, как бы пробудившись ото сна. Она доверилась другу, пришла сюда затем, чтобы помечтать, а оказалось, что перед нею безумец.

Она вздрогнула, вырвалась и убежала, как испуганная лань. Маркиз бросился вслед за нею, но она скрылась во тьме.

– Ты дрожишь, ты колеблешься? – воскликнул он. – Значит, твое покоренное сердце чует своего повелителя и пугливо отстраняет блаженство объятий. Беги, но ты не уйдешь от меня! Я настигну тебя, и тогда в объятиях я заставлю тебя произнести робкое признание. Ты любишь меня и не в состоянии сердиться на меня! Вперед! Смелым принадлежит мир!

IV

Два часа спустя огни погасли в парадных залах Голируда, гости разошлись и настала тишина.

Королева оперлась на руку Марии Сэйтон. Холодная дрожь пробегала по ее членам, она думала о безумном Арране, который преследовал ее своею страстью и назвал ее любовницей Боскозеля.

– Что с вами? – озабоченно прошептала Мария Сэйтон. – Вы дрожите, быть может, вы больны?

– Да, я болею сердцем так же, как и ты, Мария! – пробормотала королева и залилась слезами. – Там, где я ищу дружбы, я нахожу пылкую страсть, а где ищу доверия, встречаю грубый обман. Ты тоже любила, но твой избранник не понял твоего сердца; мой любимый супруг умер, и меня не понимают мои друзья!

– Королева, вы несправедливы к себе, мне и всем, кто искренне предан вам, – возразила Мария Сэйтон, но не успела она окончить свои слова, как в комнату вошла Филли.

Все уже знали, что Филли, паж из Инч-Магома – девушка, и Мария Сэйтон взяла несчастную к себе в услужение. Лицо Филли было расстроено, и она жестами объяснила, что королеве грозит опасность.

– Откуда опасность? – спросила изумленная Мария Сэйтон, поняв наконец жесты Филли. – Неужели протестанты грозят снова воспрепятствовать нашему богослужению?

Филли покачала головой и указала на сердце.

– Кастеляр? – воскликнула Мария Стюарт. – Чего хочет этот несчастный?

Филли поползла вдоль стены, показывая, как украдкой можно пробраться в дом.

– Он скрылся или он хочет похитить меня? – спросила королева.

Филли покачала головой; но в этот момент залаяла собачка, любимица королевы, и стала царапаться в двери спальни.

Мария Сэйтон отворила дверь; собачка бросилась к постели королевы; когда ее полог подняли, оказалось, что там, спрятавшись, лежал Кастеляр.

– Боскозель! – воскликнула королева, бледнея от негодования. – Безумец, вы ищете моей гибели?

– Я не хочу твоей гибели, богиня моего сердца, но ты должна стать моею перед Богом и людьми. Скажи, что ты не любишь меня, – и твое сердце возмутится против этой лжи; прикажи убить меня – и ты будешь оплакивать меня!

– Назад! – крикнула Мария Стюарт, когда он протянул к ней свои руки. – О, боже, чем заслужила я такой позор, такой стыд?

– Ты плачешь, Мария? Неужели ты так слаба, что стыдишься своей любви?

– Молчите! Если я когда-нибудь дала вам повод лелеять такую безумную мысль, то я жестоко наказана за это. Любить вас? Ведь вам известно, что мое сердце всецело принадлежит моему возлюбленному, который покоится в могиле. Ваша любовь – позор, ваша дружба – предательство. Вон отсюда! Я презираю, я ненавижу вас!..

Боскозель побледнел, прочитав на лице королевы свой приговор. Вдруг его глаза блеснули и уста искривились.

– И меня ты гонишь так же, как Аррана! – мрачно пробормотал он. – Ты кокетка; ты торжествуешь и глумишься, погубив человека, доверившегося твоей лживой улыбке! Ты лжешь! Ты не любишь покойного, как не любишь никого. У тебя нет сердца, нет крови; ты змея, которая соблазняет, жалит, а затем скрывается! Но я не позволю издеваться над собою; ты будешь моею, чего бы то ни стоило мне, даже если бы мне пришлось продать душу дьяволу!

Мария Сэйтон оттолкнула его и погрозилась позвонить. Королева упала в обморок; ее сердце заныло от брошенного в ее лицо безобразного оскорбления.

Кастеляр стремительно выбежал.

– Злосчастный! – пробормотала она, очнувшись в объятиях Филли и видя, как Мария Сэйтон закрывала двери на задвижку. – И это мои друзья!.. Они отдают мою честь на поругание кальвинистам! О, Джон Нокс имеет право кричать: «Она – Иезавель; побейте ее камнями!» Но Боскозель заплатит мне за это своей жизнью; перед лордами и парламентом должен он доказать, что я хотя бы единым словом дала ему повод к такой дерзости, или же он должен умереть.

– Успокойтесь! – прошептала Мария Сэйтон, вся дрожа. – Он безумец и, наверное, теперь уже сожалеет о том, что сделал в пылу возбуждения. Говорите тише, чтобы придворные дамы не услышали вас.

– А, значит, моя честь должна зависеть от деликатного молчания моих слуг? – сказала королева, горько улыбаясь. – Я принуждена дрожать перед каждым звуком, который мог бы выдать мои неслыханный позор?!.

– Ваше величество, в передней нет никого, кроме леди Мортон, она же будет молчать так же, как и я; ведь ваша честь нам дороже жизни. Филли нема и предана вам. Пошлите маркиза в изгнание, покарайте его своим презрением, но не требуйте скандального процесса и суда людей непризванных.

– И это советуешь мне ты, Мария Сэйтон?! Я должна примириться с тем, чего не снесет ни одна женщина; тайну моего позора я должна разделить с этим презренным человеком, как его соучастница? Мария, он молился вместе со мною у гроба моего супруга, он был свидетелем моего горя, и он же считает меня развратной женщиной!..

– Ваше величество, ради вашей прежней дружбы к нему вы не должны возбуждать процесс. Вы были слишком снисходительны к нему, чтобы теперь судить его, как совершенно постороннего вам человека. Будь это не Кастеляр, а кто-нибудь другой, я позвонила бы и позвала бы ваших телохранителей. Но я знаю, что вы не в состоянии предать его смертной казни. Поэтому лучше, чтобы он бежал, но все же накажите его своим презрением.

– Мария, ты говоришь, что я не могла бы казнить его? О, я почувствую в этом даже наслаждение! Его кровь смоет последние воспоминания моей юности. Впрочем, нет, нет, пусть он бежит, я отомщу ему другим способом. Пусть он увидит, как я изберу себе супруга, как я смеюсь над ним, как презираю его. Завтра я поговорю с английским послом. Мне дали понять, что необходимо иметь покровителя; а Боскозель – единственный человек, способствовавший тому, что я свято хранила память умершего, – доказал мне, как уважают неутешную вдову. Я дам Шотландии властелина. Он положит конец всем гнусным клеветам. Я изберу себе человека, который разделит со мною королевскую власть; но им не будет ни один из тех, кто был некогда дорог моему сердцу и кто пренебрег моими душевными страданиями.

Королева ходила взад и вперед по комнате, в крайне возбужденном состоянии.

Внизу, в одной из гостиных комнат, сидел граф Мюррей. В то время как Мария Сэйтон старалась успокоить королеву, к нему вошел стрелок.

– Опять ты здесь? Черт возьми, отчего ты не на своем посту? – спросил Мюррей недовольным тоном.

– Милорд, маркиз возвратился в свою комнату!

– А, этот презренный к тому же труслив!

– Милорд, я притворился спящим, как вы приказали. Маркиз явился, тихо отворил решетчатую дверцу и поспешил по лестнице к потайному ходу, ведущему в спальные покои королевы. Я последовал за ним и держал стрелков наготове, чтобы по первому зову на помощь броситься туда и вонзить французу кинжал в грудь. Но собачка королевы забила тревогу, и дамы заметили француза.

– Дальше, дальше! Что сделала королева? Она не звала на помощь?

– Нет, милорд. Ее величество прогнала маркиза; я слышал громкий, резкий разговор, после которого распахнулась боковая дверь на галерее и маркиз стремительно вышел; леди Сэйтон заперла за ним двери.

– Хорошо, можешь идти! – сказал Мюррей. – Что она предпримет? – пробормотал он, беспокойно шагая по комнате. – Неужели этот человек все еще опасен? Был благоприятный момент избавиться от него, и ты не воспользовалась им, Мария. Твой зов о помощи спас бы твою честь. Что же ты думаешь делать? Предать его суду или, быть может, с позором изгнать его? Но, быть может, завтра ты уже раскаешься в своем решении, как сегодня побоялась пролить его кровь. Или, быть может, ты хочешь наказать его презрением? Это была бы чисто женская месть, а только кто поручится тогда за твое сердце? Нужно покончить с этим. Если ты не можешь справиться с ним, то я помогу тебе. Арестовать его? Нет, бесполезно: властным словом Марии он был бы освобожден и тогда окончательно погибло бы ее доброе имя. Умертвить его? Но тогда она будет оплакивать его. Нет, он сам должен погубить себя. Он должен предоставить Марии выбор – предать ли его эшафоту или пожертвовать собою.

V

На другое утро, когда королева появилась среди своих придворных, Мюррей был более чем когда-либо вежлив и предупредителен с Кастеляром и внимательно следил за выражением лица королевы, когда она вошла в зал и взглянула на Боскозеля.

Мария была бледна; было видно, что она волновалась; в тот момент, когда она увидела рядом Боскозеля и Стюарта, на ее устах появилась злобная улыбка. Она подошла к графу Мюррею и на его глубокий поклон ответила горделивой усмешкой. А Боскозеля не удостоила ни единым взглядом.

– Любезный лэрд Джеймс, – сказала она, – я склонна выслушать предложения английского посла и стремлюсь примириться с моей сестрой Елизаветой. Я чувствую потребность жить в дружбе с королевой Англии, и если она не требует ничего более, кроме того, чтобы я только пожертвовала своей связью с Францией, то я охотно уступлю ей. Франция слишком часто обманывала Шотландию, чтобы я считалась с нею ради моих чувств к одному человеку, который покоится во французской земле. Пришлите ко мне в кабинет лорда Рандольфа!

Затем она милостиво отпустила Джеймса Стюарта, прошла мимо Боскозеля, как мимо безжизненного изваяния, на которое он действительно походил в своей смертельной бледности, а затем милостиво поклонилась каждому из присутствовавших. Всеми было замечено, что Кастеляра, которому королева всегда оказывала предпочтение, на этот раз она не удостоила ни единым взглядом и что по окончании аудиенции маркиз поплелся как человек, потерявший рассудок.

Кастеляр готов был выдержать гневный взгляд королевы и даже рассчитывал вызвать его своим появлением. «Пусть она убьет меня, если не хочет внять мольбам!» – эта мысль засела у него в мозгу, когда он ночью вернулся в свою комнату, уничтоженный стыдом и бешеным отчаянием. Но такое ледяное презрение королевы, которое он увидел теперь, готово было свести его с ума.

«Она гонит меня, как лакея? Неужели я даже недостоин ее ненависти? – с отчаянием подумал он. – В таком случае она только шутила со мною, а я, глупец, не понял этого и не воспользовался вовремя, вместо того чтобы вздыхать у ее ног! Она не присуждает меня к изгнанию! Не желает ли она, чтобы я танцевал на ее свадьбе? Быть может, она рассчитывает показать своему супругу дурака, который годами изнывал, ловя ее улыбку, а она кокетничала и играла с ним, как с куклой, то прижимая к груди, то попирая ногами!»

Все кипело в нем, он готов был размозжить свою голову о холодный мрамор.

Вошел слуга и подал ему завтрак.

– Господин маркиз! – шепнул хитрый француз, принимая таинственное выражение лица.

– Что тебе?

– Господин маркиз, пока я доставал вино из погреба, на табурет, под чан, было положено письмо.

– Кем?

– В комнате никого не было, когда я вернулся. Но письмо адресовано вам.

Боскозель быстро схватил записку. Это был тонкий сверток, запечатанный воском; оттиск печати был сделан слабо, с очевидной целью, чтобы герб не был узнан. Почерк, по-видимому, был подделан.

«Смелость, – так гласили строки на французском языке, – оскорбляет, когда она не соединяется с осторожностью. Нескромная любовь отвергается вдвойне, если тайная не умеет найти пути к достижению цели. Неудавшаяся попытка отнимает мужество надеяться на более счастливый результат и заставляет пострадавшего прийти к решениям, быть может, не соответствующим его сердечному влечению. Настоящий кавалер не должен бы предпринимать ничего без уверенности победить или пасть. Сожгите эту записку! Она написана лицом, которое видело, как плакали прекрасные глаза».

При чтении этой записки кровь кипела в жилах Боскозеля, лоб горел, а сердце бешено билось в груди.

«Она любит меня! Это пишет доверенное лицо, которое видело, как она плакала! – думал он. – О, как я глуп в своем отчаянии!.. Разве она не должна была притворяться перед Сэйтон, Филли и всеми? Она не осмеливается протянуть мне руку, но ее сердце принадлежит мне; она страдает, как и я, а я, несчастный, не решаюсь рискнуть своей жизнью, чтобы прижать ее к своей груди, и мой ум не находит средства встретиться с ней наедине?!»

Немного спустя Кастеляр, которого еще недавно на аудиенции видели замкнутым, мрачным и убитым, прошел мимо придворных с гордо поднятой головой, приказал оседлать себе лошадь и вскачь понесся из ворот дворца.

VI

На следующую неделю предполагалась соколиная охота, которая должна была состояться в графстве Файф. Весь двор занялся приготовлениями, желая показаться во всем своем блеске; лэрды выписали своих сокольничих, пажи щеголяли новыми костюмами; из соседних замков были приведены самые породистые кони, каждый хотел выказать свое великолепие, своей роскошью затмить другого. Кастеляр единственный, казалось, не думал готовиться к охоте; каждый день во время аудиенции, при каждой встрече с Марией Стюарт, его видели мрачным, молчаливым, словно страшное несчастье тяготело над ним, а Мария никогда не удостаивала его ни словом, ни взглядом. Каждый догадывался о какой-то вине с его стороны, которую он должен был искупить смиренным раскаянием.

День охоты наступил: это было 14 февраля 1563 года. В замке Голируд весело зазвучали охотничьи рога, площадь перед дворцом наполнилась придворными лакеями и пажами в великолепных костюмах; породистые, разукрашенные золотом и бархатом кони нетерпеливо били землю копытами. Наконец появилась королева, окруженная своими дамами и придворной знатью, среди которой находились: граф Мюррей, Черный Дуглас, епископ росский, английский посол лорд Рандольф и много других благородных и родовитых рыцарей; недоставало только Кастеляра. Он стоял у окна, за шелковой драпировкой, весь бледный, и его глаза страстными, пожирающими взорами следили только за королевой.

Блестящий поезд покинул дворец; охота должна была продолжаться три дня; вслед за двором последовала королевская кухня, весь обоз с винами, буфетчиками, поварами, егерями, пажами и сворами собак. Резкие звуки рогов затихли, в замке Голируд водворилась тишина.

Тогда Кастеляр выбрался на двор, оседлал свою лошадь и несколько минут спустя исчез.

Охотничий замок в Бурнтислэнде был расположен среди леса. Высокая башня завершала с восточной стороны старинное здание, зубчатые стены которого мрачно высились над темной листвой вековых деревьев. В большой столовой все было заготовлено к пиршеству: там стояли золотые блюда, охотничьи кубки и бокалы; проворные руки работали на кухне, громадные туши жаркого висели на вертелах над раскаленными очагами; ждали знака, возвещающего приближение охотничьего поезда, и никто не обращал внимания на вход в башню; однако последний охранялся стрелком из королевской гвардии, прибывшей заранее для несения службы в замке.

Стрелок был тот самый, который принес графу Мюррею известие о первом дерзком покушении Кастеляра.

Какой-то человек выступил из леса и стал робко озираться вокруг; он, по-видимому, был ошеломлен, увидев стрелка, но вдруг, решившись, быстро подошел к нему и тихо спросил:

– Вы узнаете меня?

– Конечно, господин маркиз, но я думал, что вы на охоте.

– Нет. Я готовлю сюрприз. Можете ли вы молчать?

– Если мне хорошо заплатят, почему же нет?

– Вот вам двадцать золотых, не говорите никому, что видели меня, а теперь пропустите меня на башню.

– Господин маркиз, это будет стоить мне моей службы. Вы, конечно, не сделаете ничего дурного?

– Без сомнения, и, если это будет стоить вам службы у графа Мюррея, вы с двойным содержанием поступите ко мне.

Стрелок соображал недолго.

– Ваше слово в этом, господин маркиз? – спросил он.

– Даю слово, вы не пожалеете об оказанной мне услуге.

Стрелок пропустил маркиза.

Когда охотничий поезд прибыл, граф Мюррей проехал совсем близко мимо стрелка. Последний кивнул головой; Джеймс Стюарт знал достаточно, – в Голируде он тщетно ожидал этого знака в течение целой недели.

Королева Мария Стюарт была утомлена. Она не казалась веселой во время охоты. Раскаянье Кастеляра трогало ее, и все же ее мучило необъяснимое беспокойство, словно ей грозила какая-то опасность. Она упрекала себя, что не отправила Кастеляра во Францию; мрачная замкнутость маркиза с каждым днем тяготила ее все больше; она чувствовала свою вину перед ним, так как давала пищу его чувству. Она приковала его к себе, несмотря на то что угадала его любовь. Она требовала от него унижений, которые может вынести только влюбленный, и все это из-за каприза, так как она была настолько тщеславна, что надеялась во всякое время обуздать его страсть. Теперь Мария понимала, как заставила Боскозеля страдать, и ее образ действий показался ей вдвойне недостойным ввиду терпения, с которым он сносил смертельно-язвительное, холодное презрение, еще обостряя возложенное на него искупление вины. Он мог бы отомстить королеве, но он молчал, и только его глаза словно спрашивали, справедлив ли его упрек, что у нее нет сердца. Эти мучения были невыносимы.

Мария чувствовала, что не успокоится, пока Кастеляр не уедет из Шотландии.

Королева рано покинула столовую и направилась в спальню, примыкавшую к башне.

Когда она поднялась с места, намереваясь удалиться со своими дамами, Мюррей сделал знак Черному Дугласу следовать за ним.

Граф Мюррей выбрал комнаты, примыкавшие к покоям королевы. Коридор, в который выходило помещение Марии, охранялся стрелками.

– Вы чрезвычайно предусмотрительны! – улыбнулся Арчибальд Дуглас, увидев часовых, но Мюррей ничего не ответил, а прямо повел графа в свою комнату и приказал подать вина.

– Лэрд Дуглас, – начал он, – королева Англии посылает нам своего фаворита Дэдлея Лейстера. Что вы скажете на это? Мы должны прийти к соглашению насчет его приема, прежде чем он прибудет сюда.

– Вы знакомы с ним и, конечно, знаете, пригоден ли он к тому, чтобы спихнуть с нашей шеи французов. Чтобы он не вырвал власти из ваших рук, об этом вы позаботитесь уж сами.

– Неужели вы все еще боитесь влияния французов? Быть может, Боскозеля? Его дело я считаю поконченным! – произнес Мюррей.

– Я не боюсь его, но боюсь за королеву. Французы заодно с папистами, а весь этот сброд ненавистен стране. Но что случилось с Кастеляром? Его нет на охоте. Вероятно, вы знаете, что произошло, иначе вы не были бы так покойны?

– Он был дерзок по отношению к королеве.

– Мне жаль этого человека. Сердце едва ли может устоять, когда такая женщина склонится к вам на плечо, как это сделала Мария с Кастеляром. Она была неосторожна, и дьявол, как всегда, впутался в эту игру.

– Неосторожна, вы совершенно правы! – согласился Мюррей. – Но тем осторожнее должен быть мужчина, знающий, что он не может иметь право на подобную благосклонность. Но слушайте! Не заметили ли вы какого-то шороха за стеной? Неужели здесь есть тайная галерея и нас подслушивают?

Дуглас хотел посмеяться над его тревогой, как вдруг раздался резкий крик. Звуки шли из покоев королевы.

– Слышите? – прогремел Мюррей. – Берите скорей свой меч, Дуглас, вперед за мной!

Прежде чем приступить к ночному туалету, Мария Стюарт некоторое время болтала со своими дамами. Под предлогом усталости она покинула пирующих, а теперь ей как-то страшно было переступить порог спальни. Она сделала знак дамам следовать за ней. Старая мамка Анна Кеннеди подала ей ночное одеяние, но королева медлила надеть его. Еще ей надо было пошептаться кое о чем со своими любимицами. Наконец она решилась отпустить дам, но вдруг вздрогнула.

– Разве вы не слышите? – прошептала она, бледнея от страха. – Там, за обоями, какой-то шорох.

Дамы засмеялись.

– Ну, идите, идите! – кротко упрекнула их Мария. – Вы не верите в привидения, и ваши усталые глаза жестоко порицают меня.

Она поцеловала Марию Сэйтон и других. Анна Кеннеди осталась одна при ней, чтобы раздеть ее.

Мария склонила колени перед аналоем, но вдруг по всему ее телу пробежал трепет ужаса, и она промолвила:

– Там кто-то есть… я слышу шорох за обоями… там…

Анна Кеннеди прислушалась; до нее тоже донесся шорох; тогда она открыла дверь, желая вернуть уходивших дам.

В этот момент в стене открылась потайная дверь и Мария резко крикнула – перед ней стоял Кастеляр.

– Помогите! – простонала королева, почти теряя сознание от ужаса.

– Мария! – воскликнул Боскозель, бросаясь к ней и обнимая ее колени. – Я не отступлю!.. Выслушай меня или позови палача! Я хочу быть счастливым или умереть!

– Помогите! – закричала Анна.

Дамы поспешно вернулись.

– Позовите лэрдов! Помогите! – вопила Мария, отталкивая от себя обезумевшего маркиза.

В это время послышался звон шпор, и на пороге появились Мюррей и Дуглас.

– Предательство! – бледнея, прошептал Боскозель. – Я предан тобой, Мария!..

– Свяжите этого преступника, – приказал Мюррей вооруженным людям, прибежавшим на крики о помощи. – Суд должен произнести свой приговор, этого требует честь королевы.

Кастеляр был связан. Он не пытался сопротивляться, только его глаза пристально смотрели на ту, которая, как он думал, предала его.

Три дня спустя голова Боскозеля де Кастеляра пала на помосте эшафота, воздвигнутого публично на площади Св. Андрея. Королева предпринимала слабые попытки помиловать несчастного, но лэрд Мюррей объявил ей, что исполнение приговора будет единственным средством избавиться от злейших нападок на ее честь.

Кастеляр умер со словами: «О ты, наипрекраснейшая и жестокая женщина!» Он отказался исповедаться своему духовнику, но личный секретарь королевы, Давид Риччио, посетил его в тюрьме утром в день казни и принес ему прощение королевы Марии Стюарт. Перед судьями Кастеляр не сказал ничего, что могло бы скомпрометировать королеву, но сознался Риччио в своей страстной любви к ней и попросил сказать Марии, как билось для нее его сердце до самой последней минуты.

– Я знаю, – воскликнул он, – Мария любила меня, так как ее сердце жаждет любви и дышит страстью; но она не смела идти против своего брата и боялась, что мое сильное чувство может выдать тайну и набросить тень на ее честное имя, как я это и сделал в своем безумии. В этом мое утешение на пути к эшафоту; я искупаю свою вину, но не мог замкнуть тайну в моей груди, и это было моим несчастьем!..

Давид Риччио пожал его руку и тихо вздохнул.

Жалел ли он о несчастном или о самом себе?.. Обаятельность Марии Стюарт еще многих должна была ослепить и сделать несчастными. Она походила на цветок неземной красоты, благоухание которого приводило к блаженству, но и могло убить.

Глава шестая. Сватовство

I

Роберт Сэррей при своем возвращении в Англию расстался с Дэдлеем и отправился в свои родовые поместья, возвращенные ему милостью Елизаветы после отмены закона об изгнанниках. Перед отъездом в Лондон он не приминул сделать визит леди Бэтси Кильдар, и хотя ему тяжело было вызывать в себе печальные воспоминания, однако вид этой почтенной особы, все еще сокрушавшейся о казни его брата Генри, укрепил его в намерении держаться подальше от двора дочери Генриха VIII. Но уже в первые недели пребывания на лоне природы он почувствовал, что одиночество делается ему невыносимым. Полная приключений жизнь в юности и пестрая смена картин, хотя иногда и весьма печальных, все-таки имели свою прелесть. Соседям по имению Сэррей стал чужд, а спокойная жизнь богатого землевладельца имела мало привлекательного для человека, жившего при парижском дворе. Но еще более, чем к блеску и разнообразию, Роберт стремился к встрече со своими друзьями, Дэдлеем и Вальтером Браем. Конечно, бывали минуты, что он думал о Марии Сэйтон, но эта первая и единственная любовь его юности бывала так часто омрачена, что воспоминания о ней были скорей тягостны, чем сладостно-мучительны. Характер Марии Сэйтон никогда не был ясен для Роберта, а подозрения слишком часто бросали тень на прекрасный образ, чтобы в его сердце могла сохраниться святость чувств; однако мысль о Марии все еще, помимо его воли, наполняла его душу страстным томлением, печалью и скорбью. Первая любовь никогда не умирает окончательно в сердце человека; она была поэзией юности, о ней постоянно вспоминают с грустью.

Однажды, когда Сэррей собирался ехать на охоту, сторож на башне протрубил в свой рог, возвещая о посетителе. Роберт подошел к окну и увидел блестящий поезд из пажей и оруженосцев, скакавших в гору, по направлению к замку. Впереди всех ехал Дэдлей Варвик. Сэррей стремительно бросился к лестнице, чтобы встретить друга.

– Вели седлать лошадь, – сказал Лейстер, поздоровавшись с Робертом, – ты должен ехать со мной и быть свидетелем замечательно интересной истории!

– Расскажи!

– Прежде всего позволь представиться в новом звании: я – граф Лейстер.

– Поздравляю. Ты, значит, скоро нашел свое счастье при дворе.

– Счастье ли то, что я нашел, это еще вопрос; я пошел по льду, и мне интересно знать, далеко ли я доберусь. Я принес в дар Елизавете свои верноподданнические чувства, но сам дьявол не разберет этой женщины.

– Что же она подарила тебе? Графство Лейстер?

– Это сделала она как королева, а как прекрасная женщина предложила нечто большее, а может быть, и меньшее – это зависит от того, как ты себе объяснишь это. Я дал понять Елизавете, что люблю ее.

Роберт засмеялся:

– Ты, видно, особенно интересуешься королевами и не так прост, как кажешься!

– Не шути! Елизавета достаточно прекрасна, чтобы увлечь мужчину, и не заслуживает быть взятой в замужество только ради политики.

– О, да, да! Конечно, титул графини Лейстер более подходит к ней, если бы случайно она уже не была королевой! – воскликнул Сэррей.

– Ты смеешься, потому что совсем не знаешь ее и не понимаешь, какую прелесть придает честолюбие любви. Легко победить обыкновенную женщину, но высший триумф – заставить королеву покраснеть и стыдливо потупить свой взор.

– И это тебе удалось сделать с Елизаветой?

– Она не рассердилась, а это при ее гордости равносильно победе. Теперь, прошу тебя, обсуди все положение. Королева Елизавета в доказательство моей привязанности потребовала принести ей жертву, предложив мою руку другой. Как ты думаешь? Хочет она только испытать меня или, боясь все-таки оказаться слабой, находит нужным поставить преграду своему чувству?

– Быть может, верны оба предположения. Пощади и не заставляй меня разгадывать загадки женского сердца, а лучше расскажи о себе, меня это более всего интересует. Если ты действительно любишь Елизавету, было бы предательством с твоей стороны не сказать об этом той, которая будет носить твое имя. Впрочем, заставить влюбленного в себя жениться на другой – весьма оригинальный прием.

– Менее, чем ты думаешь. Если Елизавета действительно верит в мой успех, то она рассчитывает с моей помощью победить соперницу. Но ты прав, я сам должен уяснить себе, люблю ли я Елизавету или нет, а на это можешь ответить мне именно ты.

– Я? Да ты с ума сошел!

– Ты знаешь меня лучше, чем я сам. Ты знаешь, что прекрасные глаза способны зажечь во мне пламя, но знаешь также, что я честолюбив. Как ты думаешь? Может честолюбие заменить мне счастье любви, сильнее ли, могущественнее и продолжительнее оно, чем страсть, которая довольствуется мелкими победами?

– Милый Дэдлей, уже этот вопрос доказывает мне, что в Елизавете ты любишь лишь королеву, а то, что я слышал о ней, не позволяет питать надежду, чтобы когда-либо какой-нибудь мужчина победил в ней женщину и стал для нее более чем мимолетной прихотью.

– Кто знает! – пробормотал Дэдлей. – Она еще не любила. Я стою на перепутье, которое должно решить участь всей моей жизни. Я потомок Варвиков, мои предки добыли корону английским королям, служили опорой их престола. Если бы я подозревал, что Елизавета хочет испытать меня и дала мне это поручение в надежде на неудачу, тогда я мог бы требовать удовлетворения от ее сердца.

– Ты еще не назвал мне имени твоей будущей невесты.

– Я должен просить руки Марии Стюарт.

Сэррей уставился на него с удивлением, но вдруг язвительно засмеялся и воскликнул:

– Ах, я понимаю! Елизавета хочет сделать последний шахматный ход, завершить интригу Генриха Восьмого. Супруг несчастной королевы Марии должен обратиться в вассала Англии, в человека, которым Елизавета могла бы всецело управлять.

– Роберт, эта мысль и мне приходила в голову, заставляя предполагать, что Елизавета задумала в отношении меня совсем не испытание.

– И ты хотел пойти на это дело, обмануть несчастную шотландскую королеву, быть тайным агентом Елизаветы, помогая ей захватить наследство Стюартов?

– Роберт Сэррей, этого подозрения я не заслуживаю. Я сказал тебе, что я стою на распутье. Я не кукла, с которой можно играть. Если я стану супругом Марии Стюарт, я перестану быть вассалом Елизаветы, и она сильно ошибается, думая найти во мне покорного слугу. Но мне представляется, словно я сам должен посмеяться над этим проектом. Неужели Елизавета могла серьезно думать, что ее давнишний враг возьмет себе в мужья английского лорда, ее фаворита, и что Шотландия потерпит это? Я думаю, скорей меня посылают, чтобы я был отвергнут и Елизавета имела повод рассердиться, что не приняли ее совета; или, быть может, данное мне поручение имеет целью унижение, оскорбление. Словом, я не знаю, как мне вести себя, исполняя эту миссию; я не хочу повредить себе в глазах Елизаветы, но и не хочу выставить себя в смешном виде. Поэтому прошу тебя, поедем со мной! Ты легко разузнаешь, что будут скрывать от меня; ты можешь дать понять Марии Стюарт, что я не способен предать ее, если она на мне остановит свой выбор; ты также вовремя можешь подать мне знак прекратить переговоры, если не будет никакой надежды на успех.

– Я поеду с тобой, – ответил Сэррей после короткой паузы, – уже потому, что должен оказать эту услугу Марии Стюарт. Ради тебя, – продолжал он со смехом, – я не сделал бы этого, так как опасно быть советником человека, еще колеблющегося: которую из королев он может осчастливить своей рукой и сердцем… Но где же Вальтер Брай? Неужели он знал о твоей поездке и все-таки не поехал с тобой? Неужели Филли все еще не разыскана?

Лейстер рассказал уже сообщенное нами выше и добавил, что Вальтер еще лежит больной, но обещал приехать в Эдинбург, чтобы там навести справки о Филли, если в Лондоне ничего нельзя будет узнать.

II

Пока Сэррей занят своими приготовлениями к отъезду, опередим лордов в их поездке в Эдинбург. Смертный приговор над Кастеляром стоил много слез Марии Стюарт, и прошло несколько недель, прежде чем она оправилась от потрясающей катастрофы, которую навлекла сама. Она никогда не задумывалась над тем, какие серьезные и печальные последствия могла иметь интрига, которой предавалась она легкомысленно, из склонности к кокетству и тщеславию, и теперь пробовала развлечь себя разнообразными празднествами, балами, маскарадами и охотой. Но понятно, что подобный образ жизни еще более восстанавливал против нее строгих пуританцев. Требования о том, чтобы она вышла замуж, делались все настоятельнее. Одни хотели, чтобы супруг королевы противодействовал возрастающему могуществу Мюррея, другие желали ей мужа для избежания подобных историй, как было с Кастеляром. Сам Мюррей убеждал остановиться на выборе Елизаветы, так как боялся, чтобы Мария Стюарт в конце концов не вышла за какого-нибудь иностранного принца или шотландского лэрда, который мог бы лишить его власти.

Датский и шведский короли, сватавшиеся за Марию Стюарт, были отвергнуты. Кардинал Гиз горячо принялся за проект обручения Марии с доном Карлосом, сыном испанского короля, но Екатерина Медичи и Елизавета Английская воспротивились этому плану, боясь, что наследник Испании, Милана, Сицилии и Нидерландов, став шотландским королем, заявит претензии на английский престол. Эрцгерцог австрийский, герцоги Намюр и Феррара тоже предъявили свои кандидатуры, но получили отказ, а Мария тайно возобновила переговоры с Испанией, в то время как Лейстер был уже в пути, причем разрешила Мюррею написать Елизавете, что примет жениха из ее рук.

Нерешительность королевы, то искавшей примирения с Елизаветой, то прибегавшей к иностранному вмешательству против своих подданных, увеличилась еще от проповедей Джона Нокса.

– Я слышу разговоры о замужестве королевы! – восклицал он, обращаясь к дворянам-реформатам. – Герцоги, братья государей, короли – все желают принять участие в этом деле. Запомните, милорды, день, в который я вам сказал это, и впоследствии засвидетельствуйте об этом. Если шотландское дворянство, служащее Господу нашему Иисусу Христу, даст когда-нибудь свое согласие, чтобы неверующий – а все паписты неверующие – стал супругом и повелителем нашей королевы, то Христос изгонит нас из этого королевства и призовет на всю страну Божью месть.

Мария упрекала Нокса, говоря, что ее замужество не касается его. Он отвечал ей, что, когда он стоит на кафедре, он более не принадлежит себе, а исполняет заветы Того, Кто повелел ему не льстить человеческим страстям, так как его обязанность – проповедовать Евангелие.

– Ну а зачем же вы вмешиваетесь в дело моего сватовства? Какую роль вы играете в государстве?

– Ваше величество, – смело ответил он, – я прирожденный подданный королевства, и если я не барон, не лэрд, то все же Бог, как бы я ни казался недостойным, создал меня полезным членом государства. И в качестве последнего я обязан, как и дворянин, предостеречь народ от опасности; с этой целью я сказал открыто и повторяю это теперь перед вами: если дворянство страны допустит себе дать согласие на ваш брак с неверующим, то этим отречется от Христа, откажется от веры и подвергнет опасности свободу государства.

В тот день, когда английский посол получил известие о поездке в Эдинбург графа Лейстера в качестве претендента на руку королевы, Мария Стюарт узнала, что король испанский отказывается от сватовства своего сына, не считая его подходящим человеком, который мог бы содействовать присоединению Шотландии к католической церкви.

Что касается переговоров, которые велись между Марией и Рандольфом, то смысл их был следующий:

«Королева, – написал Рандольф лорду Бэрлею, – дала мне аудиенцию, будучи в постели. Она провела в таком положении целый день, более из-за удобства, чем из-за нездоровья. Быть может, она нуждалась в отдыхе после одного из ночных празднеств, которые всегда отличаются большой пышностью и оживлением. На них присутствующим предоставляется все, что может служить усладой для тела и для души, но самое удивительное то, что королева появляется иногда в мужском платье. На днях, после охоты, я передал ей письмо королевы Елизаветы; она ничего не ответила, но, когда наконец я попросил ее поговорить о делах, она ответила: «Я вижу, что вам наскучило быть здесь. Я послала за вами, желая повеселить вас и показать, как я, подобно простой смертной, умею проводить время среди моего маленького общества. А вы хотите испортить мне все удовольствие, заставляя говорить о важных делах. Оставьте все это при себе. Если королева Елизавета хочет считать меня своей сестрой или дочерью, я охотно буду слушаться и почитать ее. Если же она хочет смотреть на меня только как на свою соседку и королеву Шотландскую, я согласна жить с ней в мире, но она не должна вмешиваться в мои дела и беспокоить меня». Вот какова Мария Стюарт. Ни один беспристрастный человек не может смотреть без участия на веселую жизнерадостность Марии, ее поэтическую смелость, ее благородную жажду деятельности, ее блестящие надежды. Тем глубже становится наша скорбь, тем трагичнее делается положение, когда мы замечаем, как легкомыслие и обольстительная внешность ведут к тому, что лучезарная фигура невинной женщины заволакивается все более густыми тучами до такой степени, что в течение едва двух лет она стала слыть между своими врагами за бесстыдную грешницу. Я доложил ей о желании королевы Елизаветы, чтобы она отдала свою руку графу Лейстеру. Она, по-видимому, обиделась и гордо ответила: «Неужели вы считаете достойным меня так унизить свое достоинство? Разве ваша повелительница поступает согласно своему обещанию считать меня за сестру или дочь, предлагая мне сочетаться с графом Лейстером. Связать себя узами с ее подданными?» Я возразил, что лорд достоин выбора, так как королева Елизавета отличила его большими почестями. Мария заметила, что именно в силу этого обстоятельства неправдоподобно, чтобы Елизавета без каких-либо задних мыслей отдавала ей своего фаворита, а если род последнего действительно достоин трона, то королева Англии сама могла бы предложить ему свою руку. В конце концов она обещала обсудить это предложение с графом Мюрреем».

Таково было положение дел, когда Дэдлей и Роберт Сэррей со своими свитами вступили в Эдинбург.

III

В гостинице, куда направлялись оба лорда, пировали оруженосцы и егеря могущественного дома Леннокс, когда поезд показался на улице.

– Посмотрите! – воскликнул старый сокольничий графа. – Вот едут новые гости, и накажи меня Бог, если на щитах не гербы Варвиков и Сэрреев. Бьюсь о заклад, что это женихи из Англии, но они получат такой же отказ, как испанцы и датчане. Вот будет потеха и, даст Бог, веселая игра! Мы должны быть вежливы и помочь английским парням выколотить их новые камзолы, прежде чем они поскачут назад, как облитые водой пуделя. Приготовьте мечи! По улице едет Сэйтон. Если эти англичане не дадут ему дороги, он в виде приветствия порадует их несколькими окровавленными головами.

Группа всадников, имевших в виде отличия зеленые дубовые листья на головных уборах, проезжала мимо гостиницы, а так как каждый шотландец искал, где только возможно, ссоры, то можно было с уверенностью предсказать столкновение между двумя отрядами ввиду того, что каждый из них предъявил бы свое право на середину дороги. Когда случай приводил к тому, что встречались два могущественных лэрда, редко обходилось без кровопролития при разрешении спора о первенстве, а здесь вдруг надменные Сэйтоны съехались на том же пути с англичанами.

Оруженосцы из гостиницы схватились за мечи и были наготове броситься по первому знаку на защиту Сэйтонов против враждебной партии, причем они, конечно, постарались бы сделать свалку по возможности всеобщей. Группа английских всадников занимала середину улицы. Дэдлей был в боевом вооружении, так же как и Сэррей; их свита не ждала ничего другого, как маленькой битвы, и разрешение этого вопроса должно было последовать тотчас же, так как предводитель Сэйтонов не делал никакой попытки съехать с пути.

– Место для Сэйтонов! – прогремел он еще издали, обращаясь к англичанам.

Но напрасно ждали шотландцы вызывающего ответа; оба английских лорда остановили своих всадников и коротким галопом поскакали навстречу Сэйтону.

– Приветствую вас, милорд Сэйтон! – воскликнул Дэд-лей. – Я рад видеть вас здоровым и надеюсь, что встреча с примирившимся со мной противником послужит мне хорошим предзнаменованием. Я прибыл в качестве гостя королевы и, надеюсь, также гостя Шотландии.

– Если вы – только гость и желаете остаться им, то и я приветствую вас с приездом, – ответил Сэйтон, весьма удивленный вежливостью своих парижских противников. – Конечно, я предпочел бы встретиться с англичанами, как врагами, на границе и там убить вас, но я обязан оказать вам гостеприимство, так как ни один Сэйтон никогда не потерпит, чтобы его упрекнули в неисполнении своего долга. Если вам это удобно, я провожу вас в свой дом, предоставив его в ваше распоряжение, пока вы не окончите здесь своих дел.

– Милорд Сэйтон, – засмеялся Лейстер, – я надеюсь не так скоро покончить дела, как вы это думаете. Впрочем, это должна решить королева Шотландская. Я принимаю ваше предложение.

– И я также, – сказал Сэррей, подавая руку Сэйтону. – Милорд, я чту в вас верного слугу государыни, которой я также когда-то посвящал свою службу, и если мы когда-либо встретимся с вами как политические враги, я желал бы, чтобы это произошло без малейшей личной вражды.

Георг Сэйтон пробормотал себе в бороду несколько непонятных слов и ответил на рукопожатие Сэррея с таким выражением в лице, которое ясно давало понять, что он охотно поднял бы брошенную ему перчатку, но все же настолько понимает приличия, чтобы ответить на вежливость вежливостью.

– Стройтесь! – скомандовал он своим всадникам. – Лорды Лейстер и Сэррей – мои гости, и кто только будет искать ссоры с их людьми, будет также иметь дело и с Сэйтонами. Покажите этим господам, что мы умеем жить и даже принять англичан, когда они являются к нам мирными гостями. Поворачивайте своих лошадей, поезжайте вперед и трубите в трубы, чтобы ленивые негодяи в доме Сэйтона приготовили все самое лучшее для приема гостей.

– На нас здесь смотрят не особенно дружелюбно, – сказал Сэррей Дэдлею, когда они, после очень официального приема, заняли свои комнаты в доме Сэйтона. – Повсюду в городе на нас смотрели мрачные лица, словно все эти люди охотнее приветствовали бы нас алебардами. Проект Елизаветы кажется мне немного смелым, и граф Мюррей мог бы встретить нас, если ветер не подул в другую сторону и он не посылает нас ко всем чертям. Но что заставило тебя просить Сэйтона о гостеприимстве? Этот надменный дурень вел себя так, точно мы обязаны ему жизнью за то, что он провел нас невредимыми через город.

– Ведь в Париже мы тяжко оскорбили его, а ты еще требуешь, чтобы он улыбался нам, – засмеялся Дэдлей. – Неужели было бы лучше, если бы мы вступили в драку с грубыми парнями и поставили королеву Марию Стюарт в затруднение относительно того, какое удовлетворение дать оскорбленным гостям? Мне доставляет громадное удовольствие принуждать к вежливости этого высокомерного молодца, да к тому же я сделал открытие, что у нас здесь не будет недостатка в развлечениях. Я видел у окна головку восхитительной леди, которая быстро исчезла при виде гневного взора Сэйтона.

– Ты думаешь о приключениях в то время, как хочешь сделать предложение королеве? – спросил Сэррей, у которого кровь залила все лицо при мысли о возможности встречи с Марией Сэйтон.

– Почему же нет? Когда человек уже приготовился к отказу, который он должен получить, может же он искать себе других развлечений!

– Ты неисправим. Но тише… сюда идет Сэйтон.

Георг Сэйтон вошел в комнату в сопровождении заведующего винным погребом и лакея, несших золотую чашу с вином и бокалы.

– Позвольте, милорды, поздравить вас с приездом, – сказал Сэйтон. – С вами ли еще паж, который ходил за мной, когда я лежал больной в вашей гостинице в Париже? Я наполню его карманы золотом.

– Милорд, – ответил Сэррей, – этот паж исчез, и желание отыскать его явилось одной из причин моей поездки сюда с графом Лейстером. Он – здешний уроженец…

– Значит, он – шотландец? Милорды, все мои служащие к вашим услугам. Если вам это удобно, я велю через час подать вам сюда ваш обед.

– Милорд Сэйтон, – ответил Дэдлей, у которого официальный тон хозяина вызывал насмешку, – если, как я надеюсь, мы для вас – приятные гости, докажите нам это и не стесняйтесь. Мы устроимся, сообразуясь с вашими удобствами и привычками, как вы это сделали в нашем скромном убежище в Париже. Мы будем являться к столу, когда ваша леди – в том случае, если вы уже связали себя приятными узами Гименея, – велит звонить в колокол.

– Я не женат, милорд, – ответил Георг, бросив на говорившего подозрительный взгляд, – и сожалею, что в моем доме вы должны отказаться от удовольствия блеснуть своей галантностью перед дамами.

– Как? – воскликнул Лейстер, не обращая внимания на предостерегающие знаки Сэррея и замкнуто-серьезное лицо Георга. – Неужели мои глаза обманули меня, когда я видел прелестную кудрявую головку в угловом окне вашего дворца? Значит, красавица была служанка и…

– Милорд, – резко прервал его Сэйтон, – у вас очень зоркие глаза. Дама, которую вы заметили, – моя сестра.

– В таком случае простите! Да и правда, было бы даже невозможно, чтобы такие благородные черты принадлежали служанке. Я был бы рад познакомиться с леди Сэйтон.

– Милорд, моя сестра, к сожалению, должна отказаться от этой чести; она не принимает незнакомых лиц, приехавших с юга.

– Лэрд Сэйтон, это звучит оскорблением.

– Граф Лейстер, не в шотландских обычаях оскорблять гостя-друга. Но я один приветствовал вас с приездом; простите, если моя сестра не нашла достаточных причин поступить так же, и будьте добры отнестись с уважением к ее желанию, не критикуя его.

– Я повинуюсь, милорд, но с сожалением. Приезжайте к нам, в Англию, и наши леди постараются своими прекрасными глазами так же глубоко ранить вас, как это сделала ваша сестра своей антипатией к англичанам. Впрочем, я считаю более достойным быть отвергнутым до знакомства, чем не понравиться.

Сэйтон ответил уклончиво и вскоре покинул своих гостей.

– Я надеюсь, – сказал Дэдлей, когда Георг оставил их, – что я еще когда-нибудь встречу этого молодца на ратном поле и сломаю ему шею. Этот высокомерный дурень боится, чтобы не заглянули слишком глубоко в светлые глаза его сестры и не поставили его в затруднение породниться с почтенным домом.

Молодые люди еще болтали, когда им доложили о приезде лорда Рандольфа. Привезенные им известия не предвещали Дэдлею особенно благоприятного приема у Марии Стюарт.

– Королева, – сказал посол, – противится браку, который ей будут навязывать; все зависит от того, чтобы вы при своем личном общении с нею рассеяли подозрение, будто вы фаворит Елизаветы; затем вы должны привлечь на свою сторону лэрда Мюррея; он здесь всемогущ.

– А как я могу расположить его в мою пользу?

– Вы должны показаться ему как можно незначительнее. Он честолюбив и не хочет быть третьим в государстве.

– Странно! В таком случае он должен был отсоветовать Марии избрать себе супруга.

– Он боится, что она предпочтет вам вашего соперника; вы еще самый подходящий для него претендент на руку королевы, так как не имеете никакого влияния в стране, и он надеется этим браком склонить Елизавету признать Марию Стюарт своей наследницей.

– А-а, надежды становятся все более блестящими! Но вы говорили о сопернике: кто это?

– Генри Дарнлей. Он прибыл вчера, вероятно, с целью опередить вас. Он сын графа Леннокса, из дома Стюартов; его отец сражался за Генриха Восьмого и вследствие этого получил в супруги племянницу короля, леди Маргариту Дуглас, дочь Марии Тюдор, вдовы Иакова Четвертого. Следовательно, Дарнлей – двоюродный брат королевы и имеет права на ее престол. Назло Гамильтонам – его смертельным врагам – Мария вернула ему его конфискованные поместья, и теперь он является соперником, с которым надо считаться. Говорят, Джеймс Мельвиль, его поверенный, через личного секретаря королевы, Давида Риччио, уже вел переговоры о сватовстве как с Марией, так и с королевой Елизаветой.

– Вот что! – вскрикнул Дэдлей, краснея. – Значит, королева Елизавета знала, что я найду здесь соперника?

– Она знала это, только она придает очень мало значения Дарнлею; она называет его хмелевой тычинкой и высказала мнение, что умная женщина никогда не возьмет в мужья человека хотя и красивого, но слабого и безбородого, скорей похожего на девушку, чем на мужчину.

– А Мария Стюарт? Она такого же невысокого мнения о нем? – спросил Дэдлей.

– Она никогда не видела его, – ответил Рандольф. – Мария Стюарт примет его только для того, чтобы иметь возможность сказать, что до окончательного решения делала выбор между вами обоими. Таким образом она вынудит королеву Елизавету на новые уступки.

Вскоре после этого Рандольф удалился, а Дэдлей воскликнул:

– Ах, что я слышу!.. Прелестная Мария, игравшая во Франции роль очаровательной невинности, пускается в интриги. Я еще, пожалуй, влюблюсь в нее. Необходимо все хорошенько выведать от этого Рандольфа. Если он заодно с Елизаветой и оба думают поймать меня в ловушку, то они очень ошибутся. А когда Мария Стюарт отдаст мне свою руку, тогда они убедятся, что я сумею быть королем.

Дэдлей изменился. Неопределенность положения заставляла его смотреть на окружающее недоверчиво. Теперь это настроение совершенно исчезло. Достаточно было сказать Дэдлею, что он должен завоевать сердце женщины и победить соперника, чтобы у него явилось желание борьбы; препятствие в деле любви скорее всего могло возбудить его страсть; а так как от этой победы зависело и удовлетворение его чувства тщеславия, то Дэдлей сразу почувствовал себя почти влюбленным в королеву.

За блестящим ужином, поданным в большой столовой, Мария Сэйтон отсутствовала, но Дэдлей даже не заметил этого. Все его мысли были заняты прекрасной королевой, и, едва успев вернуться в свою комнату, он сейчас же написал ей страстное послание. Он просил у Марии аудиенции и уверял ее, что с того самого дня, как он увидел ее в первый раз в Инч-Магоме, ее образ не покидал его. Его сердце готово было разорваться от ревности, когда она выходила замуж за французского дофина, но он утешался тем, что женщина, которую он боготворил, счастлива. Теперь же он надеялся, что она увидит в нем человека, который более всех других претендентов на ее руку понимает, насколько выше его стоит Мария Шотландская, и сильнее всех чувствует потребность посвятить ей всю свою жизнь, быть ее преданнейшим слугой, жить исключительно ее интересами.

Дэдлей отослал письмо и со своим же посланным получил ответ. Королева написала, что будет очень рада видеть человека, уже доказавшего ей на деле свою преданность и пользующегося доверием ее сестры Елизаветы. Но теперь она чувствует себя не совсем хорошо, а потому нуждается в тишине и покое. Ввиду этого она отправляется завтра же на несколько дней в Сент-Эндрью, где в полном одиночестве обсудит вопрос о своем будущем. По возвращении она сейчас же примет его, лорда Дэдлея, а пока просит его пользоваться ее королевским дворцом.

Дэдлей долго раздумывал над ответом королевы и в конце концов пришел к заключению, что этот внезапный отъезд Марии Стюарт для него более благоприятен, чем если бы она приняла его сейчас же.

IV

Сэррей вышел из столовой вместе с Дэдлеем и прошел в свои комнаты, находившиеся в нижнем этаже правого флигеля. Он попросил Сэйтона не провожать его и отослал слуг, которым было приказано посветить ему; да это было и лишним, так как на лестнице и по всей галерее горели многочисленные лампы.

Георг Сэйтон и его друзья остались в столовой и продолжали бражничать.

Стоя у окна лестницы, которая вела к его комнатам, Сэррей мог прекрасно следить за тем, что делалось за столом. Оживленные жесты пировавших доказывали, что веселье началось лишь по уходе неприятных гостей. У Роберта явилось тяжелое чувство, которое еще более усилилось, когда он увидел, что в столовую вошли и дамы, приглашенные, по-видимому, только после ухода Дэдлея и его друга. Одна из дам заняла место хозяйки за столом.

По ее сходству с Георгом и тому почтению, которое ей оказывали гости, не могло быть сомнения, что дама принадлежит к семье Сэйтон. Она была копией своей сестры Марии, такой же юной и свежей, какой была та в Инч-Магоме. Молодая девушка отличалась кротким, нежным выражением лица, у нее не было той своенравной, вызывающей улыбки, которая несколько портила Марию Сэйтон. Вся ее гибкая фигура поражала своей целомудренной прелестью.

Бесконечная тоска охватила сердце Сэррея. Вот та, которую он всегда любил и не мог забыть; это была даже не Мария Сэйтон в юности, а идеализированная Мария, приукрашенная пылкой фантазией влюбленного пажа. Легкий шорох у окна заставил Роберта отскочить и спрятаться в комнату. Краска стыда и негодования залила его щеки при мысли, что Георг Сэйтон скрыл от него это сокровище, как бы считая его недостойным знакомства со своей сестрой. Тысячу раз Роберт говорил себе, что заслуживает полного презрения за то, что пользуется гостеприимством человека, который ненавидит его, и в то же время чувствовал, что никогда не решится уехать из этого дома и готов перенести какие угодно унижения, если бы прекрасная сестра Марии удостоила его хотя бы мимолетной улыбкой. Он сидел неподвижно и смотрел в одну точку. Невеселые думы носились в его голове, сердце скорбно сжималось. Зачем ему суждено было полюбить именно шотландку, сестру Марии и гордого шотландского дворянина, ненавидевшего его всей душой? О, как хотелось Роберту услышать только одно слово с ее уст, упиться одним ее взглядом!

В комнатах становилось все темнее, но Сэррей не зажигал огня. Он чувствовал себя разбитым, его голова горела. Роберт давно похоронил свою первую любовь; от нее осталась лишь одна печальная тень, наполнявшая его душу легкой грустью. Теперь вдруг старая любовь воскресла, воплотилась в чарующий образ, и его сердце усиленно горячо забилось.

Внезапно послышались нежные звуки лютни. Роберт бросился к окну и тихонько открыл его. Мелодия, напеваемая женским голосом, слабо долетала до него, и ему казалось, что он слышит ласковый разговор благородной девственной души с ночными эльфами. Сэррей вслушивался в эти звуки, и они все сильнее очаровывали его. Это была не только мелодия песни; Роберту чудилась в этих звуках жалоба невысказанного чувства, тоска высших желаний; он как бы видел душу певицы! Нет, Мария Сэйтон никогда не могла бы петь так, никогда не могла бы вложить столько задушевной искренности в свой голос! Если бы Мария обладала такой глубиной чувства, как ее сестра, она не могла бы играть любовью Роберта, не могла бы так зло издеваться над ним!

Сэррей сознавал, что было бы безумием с его стороны поддаваться этой страсти, невольно закравшейся в его душу. Молодая девушка могла остаться для него лишь недосягаемой мечтой! Она была сестрой Георга и Марии, Георг же ненавидел его, а Мария посмеялась над его чувством и отвергла его, хотя, может быть, тоже любила!

«Нет, нет, поскорее уехать отсюда! – подумал Роберт. – Мне нечего надеяться на благосклонность этой очаровательной девушки, в особенности если она узнает, что я добивался любви Марии и был отвергнут ею. Еще если бы Мария была замужем, тогда можно было бы мечтать о лучшем исходе!»

В первый раз Сэррей подумал о том, что в отношении Марии к нему могло быть не только одно кокетство; может быть, в глубине ее души теплилось более нежное чувство к нему. Иначе чем объяснить, что она до сих пор не замужем? Почему она отвергла предложения всех поклонников при французском дворе? Как был бы счастлив Роберт раньше, если бы эта мысль пришла ему в голову! Теперь же она только испугала его.

Сэррей чувствовал, что задыхается в комнате, его тянуло на воздух. Приказав оседлать лошадь, он выехал из дома.

Близился рассвет. Легкий туман расстилался по долинам и лугам. Влажный холодноватый ветерок обвевал лицо. Вдали блестело море, и на темных зеленых волнах качался корабль. Точно призраки у Сэррея выползали из-за тумана далекие воспоминания. Вот там, у столба, стояла Кэт, и Вальтер Брай спустился с обрыва, чтобы ее освободить. На сером фоне зарождавшегося дня виднелись развалины старого аббатства. В той стороне стояла избушка старушки Гилль, которая своим предсказанием смутила Роберта, когда он пришел к ней с разбитым сердцем, простившись с Марией Сэйтон, уехавшей на испанском галионе во Францию. Сэррей вспомнил об Инч-Магоме, о своей первой любви, о своем верном друге, о вооруженном шествии по улицам Лондона. Какие богатые, пестрые картины в прошлом и как серо, бесцветно настоящее! В прошлом – стремления и надежды молодости, гордые мечты, горячая вера в Бога, людей и любовь! Теперь же Роберт был богат и занимал почетное место в обществе; все, что было прекрасного в прошлом, он променял, сам того не желая, на это внешнее благополучие и на внутреннюю пустоту.

Роберт быстро мчался через поля и луга все дальше и дальше, как бы стараясь сбросить с себя настоящее и вернуть потерянную молодость. Перед ним сверкало далекое, безграничное море с вечно сменяющимися волнами. Так же, как волны, надвигались на его душу воспоминания. Волны не знали, о чем они хлопочут, куда стремятся; не знал и Роберт, куда он мчится, где бесконечная цель, манящая его.

Проскакав несколько часов на своей лошади, Сэррей опомнился, лишь когда солнце взошло высоко и он почувствовал голод. Повернув лошадь обратно, он убедился, что отъехал далеко от Эдинбурга. Горячие лучи солнца начали припекать. Лошадь устала не менее своего всадника. Роберт остановился на опушке леса и, предоставив лошади свободу пастись, лег в тень под дерево. Прежние мечты охватили его. В тихом шепоте листьев леса ему слышались звуки нежной лютни и грустные мелодии чарующего голоса.

Вдруг вдали раздались звуки копыт, звонкий смех и веселый разговор. Преобладали женские, давно ему знакомые голоса. Роберт вскочил, хотел скрыться, но было уже поздно: его заметили. Из-за деревьев показалась целая кавалькада. Впереди всех ехала шотландская королева в синем бархатном платье, окруженная придворными дамами и кавалерами.

– Здесь есть кто-то посторонний! – воскликнула Мария Стюарт. – Ах, это вы? – прибавила она, узнав Роберта и слегка краснея. – Наш паж из Инч-Магома? Каким образом вы попали сюда, милорд? С вами случилось несчастье или вы просто заблудились?

Дамы и мужчины с любопытством смотрели на незнакомца; только одна из фрейлин оставалась в стороне, как бы не желая, чтобы Сэррей видел, как вспыхнуло ее лицо.

– Я хотел покататься верхом, ваше величество, – смущенно ответил Роберт, – но прекрасная погода и красивые окрестности увлекли меня, и я отъехал дальше, чем предполагал.

– Вы знали, что мы должны проехать в этом направлении, и хотели сделать нам сюрприз? – спросила королева.

– Я никогда не решился бы на это, ваше величество, – возразил Сэррей. – Притом откуда бы я мог знать, что вы поедете так далеко от Эдинбурга?

Королева тонко улыбнулась.

– Я знаю вас, милорд, еще из Инч-Магома и прекрасно помню, что вы умели перехитрить всякого, – проговорила она. – Сознайтесь же, что вы нарочно встретились на моем пути, чтобы замолвить словечко в пользу своего друга.

– Ваше величество, мое почтение к вам никогда не позволило бы мне вмешиваться в дела моего друга, – ответил Роберт, – даже в том случае, если бы графу Лейстеру пришла в голову нелепая мысль обратиться к вашему величеству чрез посредство третьего лица, которое вы, во всяком случае, помните меньше, чем его самого. Уверяю вас честью, что я совершенно случайно встретился с вами, что у меня не было ни малейшего представления о том, что вы поедете по этому пути. Скажу даже больше: если бы я подозревал, что могу встретить вас, ваше величество, я постарался бы вовремя скрыться.

– Вы не хотели бы встретиться со мной, милорд? – удивилась королева. – Почему?

– Чтобы не показаться вам навязчивым, ваше величество. Вам было известно о прибытии английских послов, и только от вашего желания зависело, когда и где нас принять.

– Ваши слова звучат несколько холодно для старого знакомого, – проговорила Мария Стюарт. – Вы знаете, что короли забывчивы, и хотите обвинить меня в этом пороке. В наказание за это извольте отправляться с нами в Сент-Эндрью, где я заставлю вас разделить с нами нашу уединенную жизнь.

– Ваше величество, меня будут ждать в Эдинбурге, – пробормотал Роберт.

– Вас, кажется, очень обидело мое подозрение, – засмеялась королева. – Или вы считаете наказание настолько строгим, что смущенно краснеете? Ну что ж, меня называют тиранкой, и надо доказать, что я такова на самом деле. Милорды, возьмите в плен этого господина; прекрасные дамы, окружите его и обезоружьте своей красотой!.. В таком виде мы доставим его в Сент-Эндрью. Там я на свободе сообщу милорду Сэррею свои планы насчет его друга. Пошлите кого-нибудь в Эдинбург сообщить, что граф Сэррей с нами; я не хочу, чтобы лэрд Лейстер побледнел от тревоги и потерял часть своей красоты. Моя сестра Елизавета никогда не простила бы мне подобного преступления. Садитесь на свою лошадь, граф Сэррей, не заставляйте нас ждать.

Роберту не оставалось ничего другого, как подчиниться этому приказанию.

– Милорд, – проговорила королева, когда Роберт, сев в седло, подъехал к ней согласно выраженному ею желанию, – я угадываю теперь, что привлекло вас сюда. Я хорошо помню, – шепотом прибавила она, – что мой паж в Инч-Магоме проявлял заметную склонность к романтическим мечтам. Ваша краска убеждает меня, что вы хотели скрыть то, что привело вас в эту местность. Не оглядывайтесь, мои дамы будут иметь достаточно времени, чтобы оценить вашу любезность. Прежде всего займитесь мною, – прибавила она, и ее голос вдруг стал необычайно мягок и ласков. – Я верила вам, будучи еще ребенком, и доказала вам свое доверие. Я уважаю вас. Вы были строгим тюремщиком, но поступали благородно по отношению к каждому. Я знаю, что вы сохранили свою привязанность, даже находясь при французском дворе. Вы не похожи на своего друга Дэдлея, который теряет голову при всяком пламенном взоре, обращенном на него. Я знаю, что вы не легко меняете свои взгляды и обещания, и потому напоминаю вам, что вы когда-то поклялись быть верным другом Марии Стюарт.

– Я сдержу эту клятву до самой смерти, ваше величество, – горячо воскликнул Роберт, – и буду счастлив доказать вам свою верность!

– Тогда докажите мне ее сейчас, – сказала королева, – хотя для этого вам придется несколько поступиться своей дружбой. Дайте мне совет! Я убеждена, что вы скорее промолчите, чем будете говорить против своего убеждения. Как вам известно, Шотландия разбилась на партии; дворяне заставляют меня выбрать себе мужа; пуритане требуют того же. Одни назначают мне в мужья одного, другие – другого. Мое же сердце не лежит ни к кому. Тяжелый долг королевы принуждает меня принести величайшую жертву для блага моей страны – заморозить свое сердце и отдать руку тому, кто более подойдет к роли мужа шотландской королевы. Мне хотелось бы узнать от вас кое-что о характере вашего друга, которого я знаю лучше, чем вы думаете. Скажите мне правду, любит ли сэр Дэдлей королеву Елизавету так, как она любит его? Я не спрашиваю вас ни о чем другом, так как вам, может быть, пришлось бы совершить предательство, чтобы ответить мне искренне. Что касается чувств вашего друга, то я думаю, что вы можете говорить откровенно, не нарушая долга чести.

– Вы назвали меня, ваше величество, своим другом, – ответил Сэррей, – и я хочу оправдать это название и отвечу вам не как королеве, а просто как Марии Стюарт. Я не знаю, любит ли королева Елизавета Дэдлея; я никогда не был при ее дворе и никаких сведений о нем не имею; относительно чувств Дэдлея к королеве Елизавете я тоже ничего не могу сказать. Я убежден лишь в том, что Дэдлей может любить только тогда, когда эта любовь удовлетворяет его честолюбие. Если для его тщеславия нет пищи, то его ничем другим нельзя удержать. Я думаю, что ни в чем не изменю долгу дружбы, если признаюсь вам, что Дэдлей боготворил бы королеву Елизавету, если бы у него была надежда получить и ее руку вместе с сердцем. Такую же пламенную любовь он может почувствовать и к вам, если вы возведете его на шотландский трон. А став вашим мужем, он никогда не изменит королеве шотландской ради другой женщины.

– Этого совершенно достаточно; благодарю вас, Сэррей! Теперь я более спокойна, – прибавила Мария Стюарт, – вы избавили меня от неприятного чувства подозревать графа Лейстера в двойной измене. Я очень рада, что это не так. Я могу принять его благосклонно, если даже и отклоню его предложение. Еще раз благодарю вас. Мне хотелось бы оказать и вам подобную услугу, успокоить вас в чем-нибудь том, что тревожит вас.

Королева испытующе посмотрела в лицо Роберта, и он вспыхнул от этого взгляда, так как догадался, на что намекает Мария Стюарт.

– Вы назвали меня, ваше величество, мечтателем, – произнес он, – и вы правы. Поддаваясь своей склонности к мечтам, я выехал из Эдинбурга, чтобы взглянуть на места, где я был в юности. Я увидел перед собой море, по которому скользили галионы, увозившие вас во Францию. В своих воспоминаниях я нашел лишь погибшие мечты и потерянные надежды. Я не нуждаюсь в утешениях. Я нахожу успокоение в сознании, что поступал правильно и что теперь тоже не мог бы поступать иначе. Я желаю лишь дожить до того дня, когда я в состоянии буду оправдать доверие благороднейшей королевы и своей кровью доказать ей мою преданность.

Мария печально покачала хорошенькой головкой и разочарованно посмотрела на Роберта, как бы ожидая, что он выскажет еще одно заветное желание.

– «Погибшие мечты, потерянные надежды», – сказала она, видя, что Сэррей молчит, – какие это грустные слова! Они доказывают, что ваше сердце разбито. В Инч-Магоме вы были веселее. Я завидовала вашему настроению, вы так смело и светло смотрели в лицо будущему. Доверьте мне печаль своего сердца! Скажите, что заставило вас разочароваться? Я слышала, что вы остановились в доме лэрда Сэйтона?

– Да, ваше величество, случай и каприз Дэдлея привели к этому! – ответил Роберт.

– Случай? Странно! – заметила королева. – Скажите, вы познакомились с Георгом Сэйтоном в Париже?

– Кажется, – небрежно произнес Сэррей.

– Кажется! – смеясь, повторила королева. – Разве у вас такая плохая память? Мне рассказывали, что он недостойным образом вызвал вас на поединок. Вы ранили его, а потом ухаживали за ним.

– Мне очень приятно слышать, ваше величество, что лэрд Сэйтон, болтая о дуэли, отдает себе должное, – проговорил Роберт. – Я не ждал от него такой откровенности.

– Я знаю это не от него и не от его сестры! – возразила королева. – Однако вы еще не поздоровались с Марией Сэйтон, а я злоупотребляю терпением лэрда Дарнлея, который, кажется, уже начинает выходить из себя от досады.

Мария Стюарт приветливо улыбнулась и движением руки отпустила Сэррея. Роберт придержал лошадь и уступил свое место Генри Дарнлею, графу Ленноксу.

Глава седьмая. Сент-Эндрью

I

Во время длинного разговора между Сэрреем и королевой у Марии Сэйтон было достаточно времени для того, чтобы оправиться от неожиданного появления Роберта.

Какие чувства пылали в ее груди, когда она увидела в полном расцвете красоты того человека, которого она так горячо любила, когда он был еще юношей! Это был тот самый паж, который на башне Инч-Магома боролся между долгом чести и любовью. Это был тот самый человек, который во всех своих поступках выказывал непоколебимую честность и верность, перед которым сконфуженно склоняли головы клеветники и недоброжелатели.

По-видимому, Роберт Сэррей не был счастлив. Мария Сэйтон видела это по его серьезному лицу и грустным глазам. Она догадывалась, что именно заставило Роберта покинуть Эдинбург и в одиночестве скакать по полям и лесам.

«Неужели в его сердце еще сохранился мой образ? Неужели память о прошлом заставила его вернуться в эти места?» – думала Мария Сэйтон, и сладкая надежда зашевелилась в ее сердце.

Она видела, что королева о чем-то шепталась с Сэрреем, заметила его смущение и легкий румянец на лице. Мария Стюарт знала тайну сердца своей фрейлины; не говорила ли она теперь о ней? Мария Сэйтон задрожала. Неужели увядшему цветку ее любви суждено раскрыться вновь? Если бы в часы одиночества она сама предложила себе вопрос о том, продолжает ли она любить Сэррея, она с полной искренностью ответила бы «нет». Но довольно было увидеть его, услышать его голос – и старое воскресло бы вновь.

Сердце Марии Сэйтон сильно билось, глаза сияли, а лицо горело ярким румянцем, когда Роберт отъехал от королевы и медленно подъезжал к ее свите. Его взор скользил по всей кавалькаде, как будто он не решил еще, на ком остановить его. Быстро, как стрела, пущенная из лука, скользнул его взгляд по лицу Марии Сэйтон и перешел на графа Мюррея, который, не отрываясь, смотрел на человека, удостоившегося длинной беседы с королевой. Лэрд Мюррей старался по выражению лица Роберта угадать результат разговора. Видя, что граф Сэррей чем-то озабочен, он решил, что план Роберта не удался, что королева отклонила его просьбу, и насмешливая улыбка заиграла на губах высокомерного лэрда.

– Добро пожаловать, милорд Сэррей! – обратился лэрд Джеймс к Роберту, когда тот подъехал к нему поближе. – Поздравляю вас с прекрасной мыслью захватить королеву врасплох и не дать ей таким образом возможности отвергнуть вашу просьбу. Надеюсь, что вы довольны результатом своего разговора и пошлете графу Лейстеру приятную весть, что его ожидают в Сент-Эндрью?

Сэррей почувствовал насмешку в словах Мюррея.

– Я по многим причинам не могу принять ваше поздравление, милорд, – ответил он. – Во-первых, я не искал встречи с королевой, во-вторых, я никогда не вмешиваюсь в политические дела, и, в-третьих, граф Лейстер слишком горд для того, чтобы прибегать к помощи третьего лица, – тем более что его надежды связаны с желанием английской королевы.

– Вы говорите, что не вмешиваетесь в политику, – иронически заметил лэрд Мюррей, – а между тем сопровождаете английских послов?

– Милорд, вы, кажется, сомневаетесь в том, что сказано совершенно ясно! – резко ответил Роберт.

– Прошу извинения! – с такой улыбкой проговорил Мюррей, точно снисходил к капризу своенравного мальчика.

– Я принимаю ваше извинение, – гордо сказал Сэррей, – и очень рад, что мне не приходится сомневаться в вежливости первого лэрда Шотландии.

Затем Роберт обернулся к Марии Сэйтон.

Он словно не заметил, что Мюррей в порыве злости пробормотал какое-то проклятие по его адресу.

– Леди Сэйтон, – обратился Сэррей к вспыхнувшей девушке, – королева разрешила мне выразить вам свое почтение. Она знает, что старые воспоминания, связывающие меня с королевой Шотландии, так дороги для меня, что я имею право приблизиться к ее двору без всякого политического предлога. Может быть, с моей стороны не будет слишком большой смелостью надеяться, что и вы признаете во мне преданного слугу королевы, верно служившего ей с первого дня, когда я должен был предупредить побег, до того момента, когда имел несчастье настолько прогневать вас, что вы не пожелали узнать меня.

– Я очень рада, милорд, что вы даете мне возможность в первую же минуту нашего свидания загладить свою ошибку, – в глубоком смущении и с потупленным взором ответила Мария Сэйтон. – Во всех случаях, когда я выражала сомнение в вашей привязанности к королеве, мне приходилось краснеть за свое сомнение. Вы своей преданностью неоднократно доказали, как я была не права по отношению к вам. Я недавно тоже узнала, что мой брат своим поведением довел вас до дуэли, и извиняюсь, что осмеливалась делать вам упреки по его же милости. Поэтому мне доставило особенное удовольствие, что вы согласились воспользоваться его гостеприимством.

В прежнее время несколько приветливых слов Марии Сэйтон наполнили бы душу Роберта блаженством, теперь же извинение гордой девушки и в особенности напоминание о гостеприимстве произвели на него неприятное впечатление.

– Вы ошибаетесь, леди Сэйтон, – холодно возразил Сэррей, – это не я, а граф Лейстер, случайно встретившись с лэрдом Сэйтоном, принял его приглашение для себя лично и своих спутников. Я никогда не ожидал и не рассчитывал быть дружески принятым кем-нибудь из членов вашей семьи, тем более когда я узнал, до какой степени мне не доверяют в ней. Ваш брат, приняв нас, исполнил долг вежливости, и это делает ему честь; но он поставил очень определенные границы своему гостеприимству, настолько определенные, что ваша сестра совершенно игнорировала его гостей.

– Ах, теперь я понимаю, в чем дело! – воскликнула Мария, слегка краснея. – Так вот почему у вас был такой холодно-сдержанный вид, делавший вас вовсе не похожим на прежнего пажа из Инч-Магома! Вас обидело, что Георг протянул вам руку в перчатке и не открыл дверей домашнего очага. Но вы не правы, если обвиняете в этом меня. Георг совершенно не знает иностранцев и особенно не любит англичан, вот и вся разгадка его поведения. Ну а теперь постараемся понять друг друга, милорд; ведь мы не желаем серьезно ссориться и уже довольно много времени потратили на взаимные обвинения. Я первая протягиваю вам руку примирения. Королева нуждается в преданных друзьях более чем когда бы то ни было, а я охотнее всего прибегаю к тем, кто уже успел доказать Марии Стюарт свою преданность. Вместо постоянных пикировок сделаемся честными союзниками для защиты несчастной королевы от козней недругов, будь они в лице лэрда Мюррея или королевы английской.

Мария Сэйтон проговорила последние слова шепотом, но так горячо, что напомнила Роберту те дни, когда она была его идеалом. Он несколько помолчал, а затем произнес:

– Чем же я могу теперь быть полезным королеве? Раньше ей грозила серьезная опасность, и тогда я мог каким-нибудь смелым поступком доказать ей свою преданность. Теперь единственная неприятность, ожидающая королеву, – это заключение брака без любви. Такого рода жертвы неизбежны для высочайших особ, и против этого мы бессильны.

– Шотландская королева не принесет в жертву политическим целям личной свободы. Она никогда не заключит брака, имея в виду лишь интересы политики. Она колеблется в выборе только для того, чтобы выиграть время. Мария Стюарт так же отвергнет претендента английской королевы, как это сделала с другими. Само собой разумеется, что королева Елизавета никогда не простит ей этого. Лэрд Мюррей тоже станет заклятым врагом Марии Стюарт, если она выйдет замуж за какого-нибудь шотландского лэрда.

– Этого не может быть, ведь лэрд Мюррей – родной брат Марии Стюарт! – заметил Роберт.

– Это не помешает ему сделаться еще более опасным врагом для шотландской королевы, чем граф Арран был для Марии Лотарингской, – возразила Мария Сэйтон.

– Народ сумеет защитить свою королеву от мятежников!

– Народ? – переспросила Мария Сэйтон с горькой улыбкой. – Народ ненавидит королеву за то, что она не разделяет его веры и не подчиняется обычаям страны. Поверьте мне, бедная королева беззаботно танцует на вулкане, забывая, что он каждую минуту может поглотить ее. Если у нее имеются друзья, то только те, которых она приобрела раньше.

– Или которых покорила теперь своей красотой, – смеясь, прибавил Роберт, глядя на оживленное лицо Дарнлея, говорившего с королевой.

Кавалькада подъехала к воротам замка Сент-Эндрью, и разговор графа Сэррея с леди Сэйтон прекратился.

II

Маленький старый дворец был окружен стрелками конвоя ее величества. Здесь было так мало места, что трудно было себе представить, как разместится весь двор на таком ограниченном пространстве. Однако никто не роптал, так как Мария Стюарт хотела именно здесь прожить несколько недель в тишине и покое.

Роберту отвели комнату во дворце, и он очень скоро почувствовал, что каприз королевы видеть его в Сент-Эндрью был для него в достаточной мере тягостным. Очевидно, она хотела сблизить его с Марией Сэйтон, пригласив его разделить их уединение. Однако ни Сэррей, ни фрейлина королевы не искали дальнейших встреч. Любовь Роберта погасла, и Мария Сэйтон ясно почувствовала это. Шотландские лэрды вежливо относились к гостю королевы, но не выказывали ни малейшего поползновения сойтись с ним поближе. Таким образом, Роберт жил во дворце, как пленник.

Однажды Сэррей стоял у окна и наблюдал, как распаковывали вещи, привезенные для королевы из Эдинбурга. Вдруг он услышал чей-то радостный возглас, поспешил выйти во двор и заметил молодую девушку, очень похожую на Филли, но она тотчас же скрылась в комнатах дворца.

– Вы кого-нибудь ищете? – спросил Сэррея чей-то мелодичный голос с иностранным акцентом.

– Да, одну молодую девушку, которая только что была здесь! – ответил Роберт. – Я даже думаю, не приснилось ли мне это, так…

– Нет, не приснилось, милорд Сэррей, – прервал его иностранец. – Я подозреваю, что эта молодая девушка напомнила вам вашего пажа.

Роберт с удивлением взглянул на итальянца, Давида Риччио, который был трубадуром и секретарем королевы.

– Откуда вы знаете это? – смущенно спросил он.

– Я знаю достаточно, милорд, для того, чтобы удовлетворить ваше любопытство. Филли сделалась самым доверенным лицом леди Сэйтон с того самого времени, как паж превратился в девушку и королева приняла под свое покровительство любимицу Кастеляра.

– Да благословит ее Бог!.. Филли – самое честное, благородное существо! – воскликнул Роберт. – Много тяжелого пришлось пережить ей в своей жизни, и, к сожалению, ни мне, ни моим друзьям не удалось улучшить ее судьбу. Я знаю одного человека, которого страшно беспокоит участь Филли; когда я сообщу ему, что королева взяла ее под свое покровительство, Мария Стюарт приобретет нового верного друга.

– Вы, вероятно, говорите о Вальтере Брае? – заметил Риччио. – Как видите, я достаточно посвящен в ваши дела. Значит, вы знали, что Филли – девушка?

– Да, синьор, я догадался об этом, – ответил Сэррей, – но уверяю вас честью, что для меня не было существа чище и священнее, чем эта девушка.

– Я верю вам, милорд!.. Королева поражалась вашим благородством и осуждала леди Сэйтон, когда та выражала сомнение по этому поводу.

– Леди Сэйтон слишком часто выражает сомнения!

Риччио смотрел на Сэррея, как бы ожидая от него дальнейших признаний, но сам не решался предлагать вопросы. Показался лакей и пригласил Роберта к королеве.

– Синьор, – обратился Сэррей к итальянцу, прежде чем последовал за лакеем, – у меня к вам просьба. Вы доверенное лицо королевы, намекните ей, пожалуйста, при случае, что у меня есть в Англии дела, требующие моего возвращения.

– Мы еще поговорим об этом, – быстро произнес Риччио, – услуга за услугу.

– Тогда я вечером приду к вам! – пообещал Роберт и поднялся по лестнице в апартаменты королевы.

Мария Стюарт была одна.

– Мне кажется, вы скучаете здесь, милорд, – обратилась она к Сэррею. – Чтобы развлечь вас, я приготовила вам сюрприз. Мой придворный колдун превратил вашего пажа, которого вы оставили в Париже, в прелестную, но немую девушку. Желаете вы видеть Филли?

– Я жажду обнять ее, ваше величество. Мои друзья и я обязаны ей жизнью! – сказал Роберт.

– Ах, какое это было грустное время, милорд! – воскликнула королева. – Самый ужасный день в моей жизни был тот, когда я вырвала Филли из рук ее страшного врага. Но, прежде чем вы увидитесь со своим бывшим пажом, я хотела бы знать, что вы думаете о будущем Филли.

– В этом деле решающий голос может иметь лишь тот, кому Филли была отдана еще ребенком! – ответил Роберт. – Во всяком случае, ваше величество, Вальтер Брай будет счастлив, когда узнает, что Филли находится под вашим покровительством.

– А вы любите Филли? – спросила королева. – Глаза вашего пажа сияют, как звезды, когда он слышит ваше имя.

– Филли дорога мне, как дочь, ваше величество, как дитя моего лучшего друга! – воскликнул Роберт.

– Вы, верно, никогда не любили, милорд?

– Нет, ваше величество, я любил, когда был молод, но вместе с юностью увяла и любовь.

В эту минуту в комнату вошла Мария Сэйтон. Услышав последние слова Сэррея, она зарделась ярким румянцем, но Роберт не заметил этого, так как его внимание было обращено на Филли. Он широко открыл свои объятия, и девушка, рыдая, бросилась ему на шею.

В тот же день вечером Сэррей вошел в комнату Риччио. Итальянец, весело улыбаясь, встретил его у дверей и обратился к нему:

– Вот вам и не понадобилось мое ходатайство; королева предупреждает ваше желание и просит вас передать это приглашение графу Лейстеру.

– Его приглашают сюда? – удивился Сэррей.

– Да! – спокойно ответил итальянец.

– Королева отдает ему свою руку?

– Боже сохрани! – воскликнул итальянец, и его прекрасные глаза засверкали. – Мария Шотландская никогда не подчинится Елизавете Английской.

– Этого и не было бы, если бы она сделалась женой Лейстера, – возразил Сэррей. – Но если королева отвергает его предложение, зачем же она приглашает его сюда?

– Милорд, королева питает к вам неограниченное доверие, а все то, что я слышал о вас, так глубоко трогает меня, что я решаюсь просить вашей дружбы, несмотря на то, что я простой человек, а вы высокорожденный лорд.

– Синьор, я ценю в человеке не его происхождение, а благородство характера!

– Я знаю это и ввиду этого позволяю себе высказать вам свои самые затаенные мысли. Вы друг графа Лейстера и потому можете оказать нашей несчастной королеве – самой прекраснейшей женщине во всем мире – большую услугу. Королева любит своего двоюродного брата, милорд; сообщаю это вам как величайшую тайну, – предупредил Риччио.

– Графа Дарнлея? – спросил Сэррей.

– Да, и он из всех претендентов самый подходящий для королевы. Он один в состоянии защитить ее от грозящей ей опасности.

– Это кажется мне странным, – выразил сомнение Роберт. – Мой кузен не похож на воинственного героя.

– Этого и не потребуется! Важно то, что королева выйдет замуж за человека, не возбуждающего ничьей ненависти. Королева-католичка. Если она отдаст свою руку Дарнлею, все католики – все эти графы Этоли, Сэйтоны и сотни других – будут на ее стороне. Римский папа и все католические государства протянут ей руку помощи и будут оберегать ее трон. Мюррей и Лэтингтон хотели бы, чтобы она вышла за англичанина. Мюррей прекрасно знает, что возведение шотландского лэрда в титул мужа королевы грозит ему полным падением, и поэтому он поддерживает графа Лейстера. Между тем если граф Лейстер явится в роли представителя шотландского народа, он не вызовет никакого доверия ни у кого и королева погибнет вместе с ним, лишившись поддержки католиков.

– Я понимаю вас, – заметил Роберт, – но совершенно не знаю, чего вы желаете от меня!

– Королева боится Мюррея, – продолжал итальянец, – она знает, что ее брат убьет Дарнлея раньше, чем она выйдет за него замуж, если только Мюррей пронюхает правду. Для того чтобы обмануть его, она прибегает к вашей помощи и приглашает сюда графа Лейстера под видом жениха. Не судите ее строго за этот обман! Подумайте, какими сетями опутывают эту несчастную, но дивную женщину! От нее отнимают счастье жизни; для удовлетворения личных честолюбивых замыслов приносят в жертву ее свободу! Разберите поступок своего друга – лорда Дэдлея. Что им руководит – любовь или честолюбие, истинное чувство к королеве или желание угодить Елизавете? Разве он, сильный мужчина, недостоин того, чтобы его перехитрила слабая, беспомощная женщина? Ведь отказ Марии Стюарт заденет только его тщеславие, а вовсе не сердце. Если королева обманет Лейстера, то этот обман будет больше относиться к Елизавете, так как граф является лишь игрушкой в ее руках. Разве можно назвать преступлением желание обмануть коварство Елизаветы для того, чтобы спасти Марию Стюарт? О, вы не знаете этого ангела! – воскликнул Риччио, сверкая глазами. – Вы не знаете, сколько перестрадала эта чудная женщина, как страшно унижали и мучили ее! Я видел, как Кастеляр истекает кровью! Я знаю, что значит честь, и тем не менее ни минуты не остановился бы перед преступлением, если бы знал, что могу этим облегчить жизнь Марии Стюарт. Вы смотрите на меня с удивлением? Вы, вероятно, думаете, что я настолько безумен, что позволил себе влюбиться в королеву? Ну что же, может быть, это и так! Но тогда это безумие – мое счастье, моя гордость, мое блаженство! Да, я молюсь на Марию Стюарт, люблю ее, как несчастный смертный любит недосягаемое солнце. Я люблю ее со всей страстью, какую только может вместить в себя человеческое сердце, и в то же время интригую против графа Лейстера; я хочу, чтобы она была женой человека, которого любит. Понимаете ли вы такое чувство? Нет, вы этого не понимаете; вы холодны как лед, вас не трогают ни слезы леди Сэйтон, ни нежная улыбка Филли…

– С чего вы это взяли? – прервал итальянца Роберт, и яркая краска залила его щеки. – Впрочем, я понимаю: вам хочется, чтобы меня любили, чтобы я проникся скорее этим чувством и помог вам пожертвовать дружбой, обмануть Дэдлея.

– Да, я хотел бы, чтобы вы прониклись моим чувством, милорд. Я хотел бы, чтобы вы поняли, что значит настоящая любовь, настоящая страсть; тогда вы протянули бы мне руку и сказали бы: «Да, я понимаю, я люблю так же, как и ты!»

– Я понимаю! – тихо прошептал Сэррей. – Вот вам моя рука, синьор. Я передам Лейстеру письмо королевы и скажу ему, что от его поведения зависит покорение ее сердца. Иначе я не могу поступить, не нарушив долга дружбы.

– Этого достаточно! Не следует только совершенно отнимать у него надежду! – воскликнул Риччио. – Вы говорите, что тоже любите? А между тем даже королева заметила, что холод вашего сердца заморозил стены замка. Кто же она такая? Доверьте мне свою тайну! Я люблю вас с этой минуты, как родного брата. Впрочем, что же я спрашиваю! Если вы не любите Марии Сэйтон, не замечаете Филли, то ваше сердце может принадлежать лишь одной женщине, – той, которую все обожают! Вы любите Марию Шотландскую!

Девственно-прекрасное лицо итальянца омрачилось; тревожное ожидание промелькнуло в его печальных глазах; но в них не было ни ревности, ни зависти, а было только глубокое скорбное участие к страданию другого.

– Я преклоняюсь перед Марией Стюарт, боготворю и люблю ее, как своего милостивого друга, – ответил Сэррей, – я не отталкиваю Марии Сэйтон, потому что любил ее всеми силами первой любви, но она сама убила мое чувство; я люблю Филли как дорогое несчастное дитя; но мое сердце томится страстной любовью к одной девушке, которую я видел лишь мельком, с которой я никогда не говорил и, вероятно, больше не встречу во всю мою жизнь. Ее образ разбудил в моем сердце юношеские мечты; я люблю этот образ всеми фибрами души, но никогда не могу даже мечтать о взаимности. Не спрашивайте меня, Риччио, могу ли я понять любовь!..

– Да, я больше не стану ни о чем спрашивать, но чувствую, что мы стали братьями. Вы тоже носите святыню в своем сердце. Желаю вам, милорд, быть более счастливым, чем я. Впрочем, я и не желаю другого счастья, так как мое страдание – вместе с тем и моя отрада. Мы, певцы, всегда стремимся к недосягаемому; тоска страсти – наша поэзия; а громкие звуки, которые слышат все, – жалоба нашей души.

Никогда еще Сэррей не пожимал настолько сердечно руки мужчины, как сделал это при прощании с Давидом Риччио, и, когда он скакал по болотам, в его сердце продолжали звучать слова:

«В моей душе вечно стонет жалоба».

Глава восьмая. Старая ненависть

I

Дэдлей Лейстер был немало поражен, когда узнал от гонца королевы, что его друг Сэррей приглашен в Сент-Эндрью, тогда как его, посланника королевы Елизаветы и претендента на руку Марии Стюарт, оставили в Эдинбурге, словно он являлся лишним, имеющим второстепенное значение человеком. Оскорбленное самолюбие невольно переносило дурные чувства на человека, которому было оказано предпочтение, и в душе поднималось подозрение, уж не стремится ли Сэррей сам к той цели, которую Елизавета наметила ему, Дэдлею?

Ему припомнилось предсказание, сделанное ему когда-то старухой Гуг в ее подземелье, и под влиянием вдруг родившегося подозрения первой мыслью Дэдлея было то, что Сэррей только потому и отговаривал его, что являлся его соперником, а значит, подло изменил обязанностям дружбы. И так поступал человек, которого он всегда считал образцом рыцарства, благородству мыслей которого он постоянно дивился! Тайком, предательски крадучись, он старался за спиной друга украсть его добычу, а теперь, быть может, сидел в Сент-Эндрью и рассказывал Марии, как граф Лейстер похвалялся милостями Елизаветы!.. Первым, кому Дэдлею удалось случайно излить свое недовольство, оказался Сэйтон. Он сообщил последнему, что его гость вытребован в Сент-Эндрью к королеве, причем даже не счел нужным известить об этом людей, на которых он, вероятно, уже смотрит, как на своих подданных.

– Посмотрим, – горько рассмеялся Сэйтон, – придется ли шотландская корона на английский череп; но до тех пор, пока на свете существуют Сэйтоны, голове, рискнувшей на подобную примерку, недолго удастся покрасоваться на плечах.

– У вас, конечно, имеется двойная причина ненавидеть Сэррея, – с горькой усмешкой сказал Лейстер, – он хвастался расположением вашей сестры, а теперь собирается прыгнуть выше герба Сэйтонов.

При этих словах лицо Георга исказилось бешенством.

– Клянусь святым андреевским крестом, – мрачно пробормотал он, – если вы лжете, я вырву у вас язык и прибью его к воротам, хотя мы и пили с вами из одного кубка. Если же вы говорите правду, то пусть я издохну, как собака, если не изобью Сэррея нагайкой до смерти!

Лейстер закусил губы; он понял, что зашел слишком далеко, и пристыженный, но вместе с тем и рассерженный этими словами схватился за шпагу.

– Милорд Сэйтон, – сказал он, – если бы я не видел, что ваши слова вызваны просто слепой яростью, то доказал бы вам, что англичанин отвечает оружием на угрозы. Но вы совершенно неправильно поняли меня. Роберт Сэррей никогда не произнес чего-либо оскорбительного для чести вашей сестры; ведь расположением благородной дамы всегда позволительно хвастаться, особенно когда являешься не кем-либо, а Сэрреем. И оскорбление имело бы место только с того момента, когда Сэррей изменил бы предмету своего обожания.

Сэйтон был вдвойне недоволен этим ответом. Граф затронул такую тему, которая, как надеялся Сэйтон, могла быть разрешена лишь с оружием в руках; он явно хотел раздразнить его, а теперь, когда вызвал на взрыв ярости, говорил опять-таки успокоительным тоном.

– Милорд, – ответил он, – не годится играть с порохом; у меня в жилах течет слишком горячая кровь, чтобы я мог вступить в переговоры о том, задевает ли или не задевает что-либо чести Сэйтонов. Будьте добры уважать мое гостеприимство и не говорить о таких вещах, рассуждать о которых я могу, только имея в руке меч или секиру. Для моей сестры, может быть, совершенно безразлично, состоит ли или нет в числе ее поклонников какой-нибудь лорд Сэррей, но я считаю оскорблением, если мне говорят, будто кто-нибудь из англичан может похвастаться, что леди Сэйтон забыла видеть в нем врага своей родины. Если бы сказавший это говорил правду, то мне пришлось бы вызвать его на смертельный поединок, если же он солгал, то я проучил бы его, как мальчишку.

С этими словами Сэйтон поклонился и вышел, оставив графа одного.

Дэдлей с насмешливой улыбкой посмотрел ему вслед, но сквозь искусственное презрение явно проглядывали стыд и ненависть бессильной злобы. Он готов был побить себя самого за то, что вызвал эту сцену и окончил ее, не вызвав Сэйтона на поединок, но чувствовал, что для этого у него не хватило бы мужества.

В таком настроении, которое с каждым днем становилось все невыносимее, его застал Сэррей. Неожиданно увидев друга, Дэдлей еще более смутился и забеспокоился; он смущенно пошел к нему навстречу, и ласковые слова приветствия, с которыми к нему обратился Сэррей, заставили всю кровь хлынуть в его лицо.

– A! – засмеялся Сэррей. – Ты уже чувствуешь, что я пришел с добрыми вестями! Ты, конечно, рассчитываешь на то, что я, как твой друг, подготовлю почву для исполнения твоих честолюбивых замыслов!

Дэдлей все более и более приходил в замешательство. Он даже и не догадывался, что испытующий взгляд друга с беспокойством старался прочитать на его лице, заденет ли тот маленький обман, который он приготовил для него, только его честолюбие или также и сердце?

– Помнишь ли, Дэдлей, – продолжал Сэррей, – как еще в моем доме я спрашивал себя, одобряет ли твое сердце те планы, которые замыслило твое честолюбие? Настал час решения. Загляни еще раз в свое сердце. Женщина, подобная Марии Стюарт, хочет быть завоеванной, а ее любовь должна быть заслуженной. Если в твоей душе горят одни только честолюбивые замыслы, то ты спокойнее можешь отнестись к решению, но если в дело замешано твое сердце, то когда-нибудь потом ты, может быть, станешь с большей горечью оплакивать победу, чем теперь – отказ!

– К чему такое торжественное предисловие? – ответил Лейстер. – Ты знаешь, что у меня любовь и честолюбие горят общим пламенем. Может быть, ты собираешься сделать мне какое-нибудь особенное признание? Быть может, прекрасные очи Марии растопили ледяную кору вокруг твоего сердца и ты собираешься принести великую жертву дружбе, отказавшись от своей страсти, если я признаюсь тебе в своей любви к ней?

– Что ты говоришь! Ты воображаешь, что я стал твоим соперником? Нет, будь уверен, что если бы даже Мария Шотландская была той женщиной, которую я мог бы любить, то корона на ее голове заставила бы для меня потускнеть блеск ее очей. Я спрашиваю тебя совсем по другим основаниям. Мария относится к тебе подозрительно потому, что тебя рекомендует Елизавета. От того, кого Мария выберет себе в супруги, она требует прежде всего любви, о тебе же ей известно, что ты – фаворит Елизаветы, что в Париже ты одерживал немало побед; она знает даже то, что я до сих пор скрывал от тебя, хотя теперь мне и придется открыть тебе это… Помнишь нашего пажа?

– Конечно! Разве ты опять нашел Филли?

– Да, я нашел ее. Она теперь в женском платье и находится на службе у королевы. Филли из-за тебя стала несчастной: она навлекла на себя ненависть Екатерины и подверглась пытке. Она спасла тебя, когда ты лежал в объятиях Фаншон.

– Это я знаю, и если я могу сделать что-нибудь, чтобы отплатить ей за услугу, то сделаю это с радостью.

– Дэдлей! Эта бедная девушка уже тогда любила тебя! Ты презрительно улыбаешься, быть может, втихомолку ты издеваешься над тем, что уродливое ведьмино отродье осмелилось поднять на тебя свои взоры. Но это ведьмино отродье рисковало жизнью за тебя. Филли чиста и добродетельна; это – благородная, верная душа. Но вот чего ты не знаешь: ее внешность была искусственно искажена, и теперь на ее нежное чело ниспадают шелковистые белокурые волосы, а глаз чарует волшебная стройность ее стана, и она по-прежнему любит тебя. Говорю это тебе в предупреждение. Прибавлю еще, что все в замке думают, что из нас троих для Филли всего милее был я, так как ее преданные уста ни разу не обмолвились ни единым словечком о тебе. Так смотри же, признаваясь королеве в любви, берегись показать ей, что понимаешь истинное значение взглядов Филли! У женщин острое зрение, и если Мария найдет, что ты среди ее служанок нашел ей соперницу, то тебе придется с большим позором покинуть Сент-Эндрью.

– Значит, королева приглашает меня туда?

– Я принес тебе письмо от нее, но сначала скажу тебе еще следующее. Филли священна для меня, как дочь лучшего друга.

– Ты просто невыносим с своими опасениями, ты словно завидуешь мне в чести завоевать симпатии сердца этого маленького чертенка.

– Мои опасения заключаются только в том, что ты не послушаешься моих предупреждений и повредишь этим только самому себе. Не пытайся опять, как и прежде, пользоваться услугами Филли и при ее посредстве узнавать намерения Марии.

– Ах, боже, как ты надоел мне с этой Филли! – нетерпеливо пробормотал Лейстер. – Где письмо королевы?

Сэррей передал приятелю письмо, и тот с громадным нетерпением вскрыл его; но едва успел он пробежать его, как лицо его засветилось торжеством.

– Она хочет видеть меня, хочет лично переговорить со мной, а потом уже решить. Теперь жребий брошен, и моя участь решена! – возликовал Дэдлей. – Да, стоит мне протянуть женщине хотя бы кончики своих пальцев – и она погибнет. Но я не хочу обмануть доверие Марии; она будет королевой моего сердца, и во главе ее войск я укажу Англии шотландскую границу. Сэррей, я буду королем и назову своим лучший цветок всего мира.

– Не торжествуй так преждевременно! – остановил его Сэррей с печальной улыбкой, потому что он знал, как горько придется Лейстеру разочароваться в своих розовых надеждах. – Одновременно с тобою руки Марии добивается также лэрд Дарнлей. До сих пор она только сообщила тебе, что хочет повидаться с тобою, а этого от нее мог потребовать посланник Елизаветы.

– Приз, который получаешь после трудной борьбы, особенно ценен! Роберт, неужели ты не веришь, что мне удастся взять верх над каким-то шотландским пьяницей? Клянусь Богом, я был бы способен приписать все это твоей зависти, если бы не видел примеров твоей непоколебимой добродетели. Нечто подобное уже приходило мне в голову, когда ты так неожиданно исчез и я узнал, что ты отправился в Сент-Эндрью. Я говорил относительно этого с Сэйтоном. Прости, это было неосторожно, но лучше, если ты узнаешь об этом от меня, а не от него! Мне стало не по себе, когда ты ускакал не простившись, но теперь я уже раскаиваюсь в своей неосторожности. Лэрд ответил мне, словно мужик, и мы чуть не обнажили мечи друг против друга…

– Из-за того, что он не хочет, чтобы рука Марии Стюарт досталась англичанину?

– Ну да! Кроме того, и он знает, что ты был поклонником его сестры.

Взор Сэррея так и впился в него, и он воскликнул таким тоном, который ясно показывал, какая буря бушевала в его груди:

– Неужели Сэйтон сказал тебе, что я любил его сестру? Неужели он решился хоть чем-нибудь опорочить имя Роберта Сэррея, и ты в ответ на это промолчал?

– Роберт, – в полном замешательстве ответил Лейстер, – лишь я один виноват, если он взбеленился. Мне очень захотелось намекнуть этому неотесанному парню, что тебе есть что порассказать о его сестре, а он вел себя так, как будто Сэйтон слишком высока для Сэррея.

– Дэдлей, всю жизнь я считал самой большой подлостью, если мужчина хвастается победами, которые должны быть для него священными. Ты знал, как я боролся со своей склонностью, как, наконец, я справился с нею, хотя и на всю жизнь сохранил воспоминание о ней, как о святыне… А ты подверг эту тайну грубому издевательству высокомерного болвана. Это разлучает нас; отныне наши дороги лежат врозь, потому что я уже никогда более не буду в силах доверять тебе; ведь тебе не дорога моя честь.

– Роберт…

– Не будем напрасно оскорблять друг друга. Тайна, которой я тебе не доверял, которую ты мог только отгадать, оказалась для тебя желанной причиной вызвать на ссору человека, надменность которого тебе отлично известна. И ты предал этим не только друга, но и Марию Сэйтон, да и меня самого выставил перед ней в некрасивом виде. Я не упрекаю тебя, так как могу обвинять лишь себя; ведь я уже давно должен был заметить, что натуры, настолько различные, как мы, должны сторониться интимного сближения друг с другом. Скажу тебе откровенно, что мне пришло это в голову еще тогда, когда ты легкомысленно говорил о том, кому бы – Елизавете или Марии – подарить тебе свое сердце. С того дня я в душе перешел на сторону тех, кто предостерегал от тебя Марию.

– Это не очень-то лестно! – засмеялся Лейстер, раздраженный тем, что Сэррей не оценил его откровенного признания, и оскорбленный тем, что тот порывал с ним дружбу. – Но твоя деятельность не увенчалась успехом!

У такого сердечного человека, как Сэррей, насмешка в подобную минуту, скорее всего, могла охладить теплоту чувства. Объясняя Лейстеру, что в дальнейшем их дружеские отношения невозможны, Сэррей почувствовал себя так, словно лишился части своей жизни; это была жертва, которую он приносил своему чувству чести; у него не было другого выбора, как или примириться со словами Лейстера и таким образом обречь себя презрению Марии Сэйтон, или же показать открытым разрывом, что эти слова являются простой болтовней, за которую он не ответствен. Но в то время как его сердце сжимала скорбная необходимость порвать со старым другом, тот позволял себе насмехаться, говоря, что он, Сэррей, напрасно старался помешать ему совершить недостойный поступок.

– Милорд Лейстер, – холодно ответил он, – имел ли я успех или нет, но я действовал как искренний друг, и если мне и хотелось ради собственного спокойствия иметь доказательство правоты своих действий, то теперь я имею таковые. Тот, кто так легко может расставаться с другом, как меняет любовниц, никогда не возвысится до понимания истинной дружбы… Ну, да что говорить!.. Шотландская или английская корона скоро заставит милорда Лейстера забыть о тех страницах прошлого, которые связывали его с Робертом Сэрреем.

С этими словами он вышел из комнаты, чтобы отправиться к Сэйтону.

Лейстер задумчиво смотрел ему вслед; он чувствовал себя так, словно от него отлетал его добрый гений, но оскорбленное самолюбие не позволяло броситься вслед за другом и просить его о прощении.

– Ступай! – пробормотал он. – Ты презираешь меня только потому, что еще не веришь в меня. Ты не подозреваешь, что мне не хватает только счастья, чтобы стать таким же человеком, как ты. Но, когда мою голову украсит шотландская корона, когда смеющийся взор Марии скажет тебе, что она счастлива, когда в злобном бессилии разразится гнев Елизаветы, тогда я протяну тебе руку и крикну, что не забыл того времени, когда мы с тобой были друзьями. Тогда я покажу своим вассалам человека, которого уважаю больше всех на свете!

II

Роберт Сэррей приказал слуге приготовить все к отъезду, а затем спустился вниз в большой зал и, найдя лакея, сказал ему, что желает переговорить с лэрдом Сэйтоном. Лакей ответил, что лэрд куда-то уехал верхом, но может вернуться каждую минуту, так что Сэррей решил обождать его в большом зале и не возвращаться к себе в комнату. Он был далеко не прочь воспользоваться случаем и вызвать Сэйтона на открытое объяснение, и как ни деликатна была тема, которую он собирался затронуть, но он считал гораздо достойнее самому объяснить Сэйтону все, что было между ним и Марией, не дожидаясь, пока тот начнет делать ему упреки.

Большой зал сэйтоновского замка был построен в готическом стиле. Мощные колонны вздымались кверху, а изящные арки и арабески придавали сводам красивый, величественный вид. Между колоннами висели нарисованные в натуральную величину портреты предков лэрда, и эта галерея вела к какому-то ходу, который, вероятно, соединялся с жилыми помещениями замка. Портреты предков были декорированы доспехами, щитами и оружием, а над темным, закоптелым портретом Арчибальда Сэйтона висело грубое оружие древних шотландцев – лук из дубового дерева, праща и сплетенный из волчьей травы щит.

Сэррей с напряженным вниманием всматривался в эти портреты. Он нашел портрет Марии Сэйтон, какой он знал ее в Инч-Магоме. Рядом с этим портретом висел другой, и кровь быстрее забилась в его жилах, когда нежным, мечтательным и задумчивым взглядом он уставился на изящную фигуру, опиравшуюся на лютню, словно она собиралась запеть своим дивным голосом ту самую нежную песню, которая наполнила его сердце тоской в ту ночь. «Джен Сэйтон» – гласила подпись, сделанная под портретом большими золотыми буквами. Сэррей читал это имя взором, а сердце тихим шепотом повторяло его за ним. Он забыл, где находился, зачем пришел в этот зал; он стоял погруженный в созерцание, и его душа тихо шепталась с этими прекрасными глазами о страданиях тоски. Этот образ, черты которого глубоко внедрились в его сердце, он должен был унести в одиночество своей жизни, и в его груди снова должно было проснуться старое страдание любви, с которым он так долго боролся.

Вдруг тихое шуршание шелкового платья заставило Роберта очнуться от грез; он испуганно поднял голову и увидал ту, о которой мечтал, словно портрет по волшебству ожил.

И Джен Сэйтон была поражена, встретив в галерее чужого человека; ее нежные, прозрачные щеки вдруг окрасились под огнем взоров Роберта ярким румянцем, и казалось, что на ее лице, обрамленном белокурыми локонами, занялась утренняя заря.

– Леди Сэйтон, – дрожа, произнес Сэррей, словно пронизанный неземным блаженством, дрожа, что эта греза вдруг растает перед ним, и пугливо и смущенно подошел к ней. – Леди Сэйтон, простите! Я ждал здесь вашего брата.

Джен улыбнулась, смущение незнакомца придало ей храбрости: ведь он был поражен, увидев ее, значит, он не подстерегал ее здесь и не хотел застать врасплох; очевидно, это был гость, которому надо было сказать «добро пожаловать».

– Милорд, – ответила девушка, – я видела, как брат только что проскакал вдоль улицы. Значит, он сейчас же будет здесь и примет вас.

Она кивнула Роберту головой и хотела удалиться, но мысль, что, быть может, он уже никогда более не увидит ее, придала Роберту храбрости использовать удобный случай.

– Миледи! – воскликнул он, и его взор призывал ее обратно, молил не покидать. – Ваш брат не обратится ко мне с приветствием, так как думает, что должен меня ненавидеть за то, что меня зовут Робертом Сэрреем и я англичанин!

Джен изумленно посмотрела на него, и ему показалось, что при его имени она испуганно вздрогнула, хотя и с любопытством окинула его взглядом.

– Вы граф Сэррей? – переспросила она.

– Да, леди, я гость вашего брата, хотя, к сожалению, не друг его. Миледи, возможно даже, что через несколько минут он будет смотреть на меня, как на смертельного врага, но, что бы вы ни услышали, что бы вам ни сказали, верьте моему слову – слову человека, высшим блаженством которого было бы, чтобы вы правильно судили о нем; будьте уверены, что я неизменно хранил самое полное уважение к вашему семейству и никогда не поступал недостойно.

– Милорд, – забормотала девушка, смущенная и пораженная этим бурным, страстным взрывом чувств, – я боюсь даже отгадывать, на что вы намекаете. Я верю, что вас оклеветали, что мой брат ошибается, но прошу вас: лучше уйдите с его дороги, не вызывайте его на объяснения, которые при его вспыльчивости могут повести к самым печальным последствиям!

– Миледи, не просите меня! Достаточно мельком высказанного вами желания, чтобы я счел священным долгом исполнить его. Но разрешите мне исполнить его так, как этого требует от меня моя честь. Вы боитесь, что мне еще раз придется скрестить с вашим братом оружие; но разве он не ваш брат и разве мог бы я когда-нибудь забыть, что ваши глаза станут оплакивать его, что ваше сердце возненавидит меня, если я подниму против него оружие? Нет, миледи, как когда-то я пролил свою кровь только ради того, чтобы услышать слово благодарности из уст вашей сестры, так и теперь я хотел бы заслужить ласковую улыбку, привет ваших прекрасных глаз, и соглашусь лучше сломать свой меч, чем поднять его против того, кого вы любите.

Раздался громкий звон шпор, и несколько вооруженных людей с громким топотом ввалились в комнату.

– Бегите, – дрожа, прошептала Джен, – брат возвратился с Дугласом; они вместе кутили, он не должен застать вас здесь.

Она еще говорила это, когда раздался голос Сэйтона.

– Где он? Клянусь святым Голирудским крестом, неужели он осмелился… А?! – перебил он сам себя, входя в этот момент в галерею. – Леди Джен Сэйтон принимает против моего желания графа Сэррея?

Лицо Сэйтона было очень красно, жилы на висках налились, мрачный взгляд предсказывал мало хорошего. Но Роберт со спокойной решимостью пошел к нему навстречу и произнес:

– Милорд, в этом виноват только я; я вошел в галерею, даже не подозревая встретить здесь леди Сэйтон. Но, раз это случилось, я надеюсь, что вы поверите, насколько я приписываю одному только счастью эту случайность и не льщу себя надеждой, что вы сочтете меня достойным быть принятым леди Сэйтон.

– Милорд, – возразил Сэйтон, приказав сестре удалиться, чему она, дрожа, повиновалась, – я слышал, будто вы приказали уложить свои вещи и хотите поговорить со мной. Если вы собираетесь поблагодарить меня за гостеприимство, которым вы мне обязаны, то избавьте себя от лишнего труда. Как только вы оставите мой дом, я последую за вами в надежде настичь вас где-нибудь за воротами; мне тоже надо поговорить с вами.

– Милорд, для этого и я искал вас здесь.

– Разговор, который я желаю иметь с вами, не может иметь место в зале, где священны законы гостеприимства.

– Но мой разговор может и должен иметь место тут! – решительно ответил Сэррей.

– А я не имею ни малейшего желания слушать вас. Милорд, не испытывайте моего терпения! Я выполнил свой долг, как ни трудно мне было это. На вашем месте я не стал бы искать меня дома, а предпочел бы ждать меня с двумя секундантами на лугу, вооруженным и верхом. Я с большим бы удовольствием приветствовал вас секирой, чем кубком, но я покорился вашему желанию и теперь немало радуюсь, что комедии пришел конец. Законы гостеприимства защищают вас от моего меча, пока вы не будете находиться в расстоянии часа езды от Эдинбурга. До того времени мы – друзья, но потом – враги. Правильно ли это? – спросил он, обращаясь к гостям, вошедшим в галерею.

– Таков обычай! А на дороге вы можете встретиться с Сэрреем, если у него хватит храбрости подождать вас! – ответил Дуглас при одобрении всех остальных.

– Милорд Сэйтон, – произнес Сэррей, – я не выйду из вашего дома, пока не дам вам оправдывающих меня объяснений, и раз вы сослались на свидетелей, чтобы они одобрили ваш образ действия, то я требую, чтобы они поддержали и меня в моей правоте.

– Выслушайте его, – улыбаясь, сказал Дуглас, – ведь это вас ни к чему не обязывает.

– Милорд, – ответил Сэйтон после короткого колебания, – никто не смеет сказать, будто Сэйтон нарушил законы гостеприимства. Говорите, сколько хотите; я и мои друзья, мы выслушаем вас.

– Больше мне ничего не нужно, – заявил Роберт. – Граф Лейстер сообщил мне, что он необдуманно высказался о моих отношениях к вашей сестре, леди Марии.

– Клянусь святым крестом, милорд, – заскрипел зубами Сэйтон, – вы осмеливаетесь…

– Я осмеливаюсь думать, что дворянин не имеет права считать другого дворянина подлецом, не выслушав его, а я был бы таковым, если бы когда-нибудь позволил себе говорить о вашей сестре иначе как с глубоким уважением. Я говорю это не для того чтобы стараться побороть ваше недоброжелательство ко мне, а лишь для того, чтобы сложить с себя всякую ответственность, которой вы могли бы потребовать от меня на основании слов графа Лейстера. Я никогда не стану драться с тем, кто защищает честь леди Сэйтон, и сам сделал бы то же самое, если бы кто-нибудь решился задеть ее. В силу этого я заявил графу Лейстеру, что порываю свою дружбу с ним, так как не могу быть другом человека, говорящего про леди Сэйтон без достаточного уважения. Вы видите, таким образом, что только я один являюсь оскорбленным; меня выставили хвастунишкой, и в этом отношении я могу считаться только с графом Лейстером и менее всего с вами. Я не стану драться на поединке с братом той, которую когда-то я объявил дамой своего сердца. Если же, – с этими словами он обратился к гостям Сэйтона, – здесь имеется кто-либо, кто имеет охоту обменяться со мною ударами меча, то я готов ждать его где бы то ни было.

– Я готов! – почти одновременно воскликнули граф Дуглас и Линдсей.

Сэйтон с раздражением поклонился ему. Он должен был отказаться от желанного поединка, так как получил требуемое удовлетворение.

– Милорд, – сказал он, тогда как Сэррей кланялся графу, – я с удовлетворением принимаю ваши объяснения, хотя мне и было бы приятнее разрешить недоразумение рыцарским поединком. Но только оскорбление давало мне право назначать гостю свидание за воротами; теперь мы поквитались с вами, и я надеюсь не попадать больше в такое положение, которое удержит меня от напоминания вам о нашей ссоре у собора Нотр-Дам.

– Я тоже надеюсь на это, хотя и понимаю это в другом смысле, чем вы. – С этими словами Сэррей поклонился и, приняв от хозяина прощальный кубок, как того требовал обычай, вышел из замка, чтобы сесть на своего коня.

Графы Дуглас и Линдсей последовали за ним со своими оруженосцами; у них не было никаких оснований выжидать, пока Сэррей отъедет на расстояние часа пути от замка.

III

Всадники вскочили в седла и собирались проехать под воротами замка веселой кавалькадой, словно дело шло о прогулке, а не о дуэли, как вдруг столкнулись с двумя другими всадниками, приближавшимися к сэйтоновскому дворцу. Последние, судя по внешнему виду, совершили длинный переезд, так как их платье было совершенно запылено, а лошади – в пене. По первому взгляду Сэррей узнал друга, приехавшего в сопровождении оруженосца, чтобы отыскать его.

– А, Вальтер Брай! – крикнул Роберт, не замечая, как при этом имени насторожился граф Дуглас, с любопытством посмотревший на новоприбывшего.

Сэррей поспешно пожал руку другу и шепнул ему, что нашел Филли.

Лицо Брая просветлело при этом, и хотя его взор мрачно и подозрительно скользил по всадникам, носившим столь ненавистные ему цвета Дугласа, но он с напряженным вниманием слушал, что рассказывал ему Сэррей. Когда тот окончил свой рассказ замечанием, что Брай не мог бы приехать в более подходящий момент, чтобы удалить Филли из близости Лейстера, Вальтер с удовлетворением улыбнулся и произнес:

– Я не разделяю ваших опасений относительно Филли, так как женщина, не способная оградить свою честь, заслуживает позора. Но я рад слышать, что вы не доверяете графу Лейстеру. Это фаворит Елизаветы, который прислан сюда погубить шотландскую королеву; еще есть время предупредить ее!

– Она предупреждена! – ответил Сэррей.

В этот момент к ним подъехал граф Дуглас, прозванный Черный Дуглас. Он испытующе впился взором в Вальтера Брая и спросил:

– Сэр, вы родом из Дэнсдорфа?

– Да, граф Дуглас. Меня зовут Вальтер Брай из Дэнсдорфа, и я еще ребенком мерялся оружием с дугласовскими всадниками.

– И вероятно, испытали на себе тяжесть их кулаков. Один из моих друзей, лэрд Бэклей, граф Гертфорд, просил меня повесить вас на первом же дереве, если вы покажетесь в Шотландии.

– Милорд, если лэрд Бэклей – ваш друг, то вы угодили рукой в помойную яму. Но обоим вам место на виселице, если храбрый граф Дуглас научил своих всадников нападать целой дюжиной на одного человека.

– Сэр, вы, очевидно, солгали, когда сказали, что мерялись оружием с дугласовскими всадниками, иначе вы знали бы, что дугласец сам лучше выступит против десятерых, чем набросится с несколькими товарищами на одного. Это вы хитростью заманили всадников моего отца к обрыву в Эдинбург?

– Да, я, и милорд Сэррей подтвердит вам, что дюжина ваших всадников преследовала единственного человека, который хотел защитить женщину от подлости вашего друга.

– Но позвольте! Ведь это была распутница, выпоротая перед тем у позорного столба.

– Это была мать вашего ребенка, милорд Дуглас, а ваш друг виноват в том, что ее признали распутницей.

– Мать моего ребенка? Вы с ума сошли или ваша шея хочет познакомиться с моей секирой?

– Милорд, у меня кулак чешется дать вам такой ответ, какого вы заслуживаете! – произнес Брай. – Лэрд Бэклей, ваш друг, преследовал ухаживаниями мою невесту, бедную девушку, подстерег ее на сеновале, и, когда она стала отбиваться от него, тогда он кликнул ваших всадников и обругал ее при них распутницей. Ее потащили к озеру, окунули в воду и привязали к папистскому столбу. Я вернулся из лагеря графа Аррана, услыхал о происшедшем и хотел прежде выслушать эту девушку, а потом уже отомстить. Ваши всадники бросились за мной вдогонку, и я заманил их к обрыву, потому что не хотел им давать убивать себя; лэрд удрал, боясь моей мести. Кэт, как звали девушку, нашла приют у одной ведьмы, и ей удалось, несмотря на преследования Бэклея, который выжег подземелье, добраться до вашего замка. Тогда вы окончательно опозорили ее там. Случаю было угодно, чтобы я воспитал и полюбил вашего ребенка. Но я говорю это совсем не для того, чтобы причинять вам лишние хлопоты; мне кажется, что уже ради вашей дочери я обязан убить единственного человека, который имеет право назвать ее незаконнорожденной.

– Не знаю, чему и верить! – пробормотал Дуглас. – Бэклей – негодяй, а вы были покровителем, а не погубителем его возлюбленной? Вы воспитали моего ребенка и вместо благодарности ищете ссоры со мной?

– Я ручаюсь за слова Брая, – вступился теперь в разговор и Сэррей, – и могу подтвердить все сказанное им; только мне было неизвестно, что дочь Кэт – ваш ребенок. Однако, раз Брай говорит это, значит, так оно и есть. Милорд, хотя вы и настроены против меня очень враждебно, но я считаю вас за слишком честного человека, чтобы не верить, будто вы просто обмануты негодяем Бэклеем; этот субъект обманул уже многих, а за последнее предательство своих благодетелей ему пришлось жестоко поплатиться; как раз та, которой он хотел предать их, наказала его за них.

– А мне он говорил, что его предала женщина! – произнес Дуглас. – Я не могу требовать от него, чтобы он дал мне доказательства, так как это калека, у которого пыткой сломали все члены. Но я откладываю свой поединок с вами, милорд Сэррей, пока не расследую все это. Если этот человек, – он указал при этом на Брая, – говорит правду, то я обязан ему благодарностью; пусть он узнает, что Дуглас никогда не стыдится исправить совершенную несправедливость! Ребенок, в жилах которого течет моя кровь, не должен краснеть ни перед кем.

– Милорд Дуглас, – заметил Брай, – если вы хотите признать вашу дочь, тогда я беру обратно свои слова и никогда больше не скажу про Дугласа, что он позорит свой герб.

Тем временем кавалькада достигла рощицы у ворот Эдинбурга, и лорд Линдсей нетерпеливо подскакал к ехавшим впереди и спросил, уж не до Лондона ли собираются они скакать, чтобы он мог сломать милорду Сэррею шею на английской почве?

Вместо всякого ответа Сэррей соскочил с лошади и обнажил меч. Линдсей последовал его примеру, тогда как по знаку, данному Дугласом, оруженосцы подхватили лошадей под уздцы.

Поединок продолжался недолго. Линдсей повел ожесточенную атаку, но ему пришлось убедиться, что Сэррей значительно сильнее его. У него уже сочилась кровью легкая рана, когда он сделал резкий выпад, который оставлял его самого без прикрытия, но вместе с тем неминуемо должен был свалить с ног Сэррея. Но уже по параду он заметил, что Сэррей знал этот прием; поэтому он отскочил назад, чтобы избегнуть удара врага, причем зацепился шпорами за корни дерева и упал на землю в тот самый момент, когда Сэррей сделал выпад. Не ожидая, чтобы так ожесточенно нападавший враг отступил, Сэррей тоже упал, и случаю было угодно, чтобы, падая, Сэррей наткнулся рукой на острие меча Линдсея. Меч выпал из рук Роберта, и кровь потоком хлынула из разрезанной жилы, забив из нее фонтаном.

Сэррей не был побежден, но был ранен; упал в обморок от потери крови, и Вальтеру только с трудом удалось наложить ему повязки и остановить кровотечение. Дуглас кликнул своих людей, приказал взвалить раненого на лошадь, и так как вблизи находился один из его замков, то все, за исключением Линдсея, вернувшегося с оруженосцами в Эдинбург, поскакали туда.

Глава девятая. Мария и Лейстер

I

Граф Лейстер тоже стал готовиться к отъезду, как только Сэррей оставил его. Он упивался блаженством при мысли о том, что теперь зависит только от него одного добиться цели своих честолюбивых надежд, и с того момента, когда увидел возможность, что Мария Стюарт протянет ему руку, не призывая в советники никого другого, кроме своего сердца, он уже чувствовал себя победителем. Тогда ее образ всплыл перед его глазами, и ему показалось, что с его души упало покрывало и его сердце всегда стремилось к ней, так как она – та женщина, на которую намекало пророчество предсказательницы.

Когда он спустился по лестнице, то случайно заглянул в окошко, через которое Сэррей впервые увидал Джен Сэйтон. Зал был полон гостей, в галерее стоял против Сэррея Сэйтон, а Джен с краской стыда на лице поспешно убежала.

– Ага! – улыбнулся Дэдлей Лейстер. – Так вот какова добродетель нашего героя! Младшая вытеснила у него из сердца старшую, а я еще думал, что это просто гордость борется в нем со старой любовью! И ведь он все-таки сумел добраться до нее, несмотря на все запоры, которыми думал оградить ее Сэйтон! Великолепно! Вот и истинная причина его гнева, когда он узнал, что я восстановил против него лэрда.

Для Лейстера было большим торжеством иметь возможность обвинить Сэррея; теперь ему уже нечего стыдиться своего предательства. Так, по крайней мере, он думал, и когда полчаса спустя, вскоре после отъезда Сэррея из замка, он вошел в зал, чтобы проститься с Сэйтоном, то, смеясь, сказал ему:

– Милорд, я ошибся: граф Сэррей совсем не домогается чести надеть на себя шотландскую корону.

– Знаю! – с ледяной холодностью возразил ему Сэйтон. – Он не так глуп. Кроме того, он вообще предупредил меня, что его друзья болтают больше, чем могут отвечать за это. Я вижу, что вы приготовились уезжать, желаю вам счастливого пути.

Насмешливый тон его слов и тихие смешки присутствующих доказывали Лейстеру, что малейшее его слово будет принято за вызов с его стороны. Но он далек был от мысли ставить на карту свою жизнь в тот момент, когда ему улыбалось будущее. Если он добьется руки Марии, то всегда успеет заставить Сэйтона поплатиться за надменность. Поэтому он сделал вид, будто не замечает насмешки в тоне Сэйтона, и простился с ним в самой любезной форме.

В тот же вечер он добрался со своими слугами до Сент-Эндрью.

Его принял граф Мюррей, который и повел его в отведенные для него покои.

– Милорд, – сказал он, – я счастлив, что королева решила повидаться с вами. Теперь от вас будет зависеть добыть себе корону и красивую женщину. Надеюсь, ваше сватовство увенчается успехом, так как в этом заключается порука мира с Англией и ее великой монархиней.

– Милорд, – ответил Лейстер, уже видевший в Мюррее человека, которого ему необходимо будет столкнуть первым долгом после вступления с его помощью на трон, – я являюсь сюда как жених; никакие желания, кроме желания стать счастливейшим из смертных, не смущают моего покоя. Я не государственный деятель и никогда не занимался политикой. Поэтому если бы мне предстояло стать не только супругом, но и первым советником королевы, то я отклонил бы от себя такую ответственную обязанность; но королева Елизавета сказала мне, что в вас я найду покровителя, друга и советника – словом, человека, который один только способен избавить эту несчастную страну от смут и раздоров.

– Я первый слуга королевы, – ответил Мюррей, – и охотно окажу вам помощь, если, – он подчеркнул последующие слова, – вы дадите мне гарантии, что и далее будете пользоваться моими услугами.

– Я готов, не читая, подписаться под вашим предложением! – засмеялся Дэдлей. – Влюбленный человек ненавидит дела.

Мюррей с удовлетворением улыбнулся: теперь ему казалось бесспорным, что он будет вертеть как угодно этим человеком.

II

В это самое время Мария Стюарт и Генри Дарнлей сидели за веселым ужином, причем королева, смеясь, вышучивала пошлого фата, любезности которого ей придется выслушивать, чтобы обмануть Мюррея. Благодаря изысканному воспитанию Дарнлея и его веселому нраву ему удалось уже прогнать заботливые морщины со лба королевы, и она думала только о том, как бы обмануть Мюррея и не выдать себя до тех пор, пока Дарнлей не приобретет достаточного количества приверженцев, чтобы открыто просить ее руки. Хотя она и чувствовала себя во многом обязанной Джеймсу Стюарту Мюррею, но ее уже тяготила необходимость зависеть от него во всех отношениях и смотреть на все его глазами. Что касалось управления Шотландией, то она с удовольствием вполне предоставила бы власть его твердой руке, которая была способна подавить партийные междоусобицы лэрдов; но он требовал ограничения придворной роскоши, совал нос во всякое развлечение, придумываемое королевой, и немедленно докладывал ей, что подозрительные шотландцы видят в этом распущенность нравов и французское легкомыслие. При каждом удобном случае он пугал Марию призраком революции, не умея, однако, избавить ее от оскорблений, наносимых приверженцам ее религии и ей самой религиозными фанатиками. Так, например, школьный учитель в Галдингтоне, желая восстановить своих учеников против католицизма, устроил для них представление с крестинами кошки. Мария не видела иного исхода, как выйти замуж, так как тогда ее муж станет тем человеком, который защитит ее от личных оскорблений. Но она не была бы женщиной, если бы думала только о том, чтобы избрать в мужья того, кого ей рекомендовал ее правитель-моралист вместе с ее соперницей, королевой Елизаветой. Она во что бы то ни стало хотела избавиться от его опеки, и теперь главное дело было в усилении партии, желавшей свергнуть Мюррея, чтобы он уже не имел возможности помешать ее браку с Дарнлеем.

Последний был как раз такой человек, который, по мнению Марии, был способен обеспечить ей радостную будущность. Он был очень симпатичен, имел благородную внешность и обладал всеми чарами юности. Следуя советам своей честолюбивой родни, он выказал незаурядную ловкость и вкрался в доверие к Мюррею, который не видел в нем опасного человека. По утрам Дарнлей слушал проповеди реформатора Нокса, по вечерам – танцевал с королевой и умел одновременно приобрести доверие как придворных лиц, так и двора. И вот, в то время как Мюррей работал над тем, чтобы Елизавета, в случае, если она умрет бездетной, объявила Марию наследницей престола, королева Шотландская все искуснее уклонялась от определенного ответа. Она вернула из ссылки изгнанного графа Босвеля, чтобы в случае необходимости опереться на него; точно так же через Дарнлея она завязала сношения с Гентли, состояние которых было конфисковано Мюрреем. Сам Дарнлей вербовал в свои ряды всех тех лэрдов, которые втайне оставались верными католической религии и клеймили подлостью самую мысль о возможности брака королевы Марии с англичанином.

III

Таково было положение вещей, когда Лейстер прибыл в Сент-Эндрью.

Мария слушала стихи, которые ей читал Дарнлей, и милостиво принимала его ухаживания, тогда как Лейстер плавал в честолюбивых надеждах и надеялся уже на следующий день быть принятым в торжественной аудиенции.

Настало утро, а вместе с ним и приглашение пожаловать к королеве в двенадцать часов. Дэдлей оделся со всем блеском и вкусом разорительных обычаев, бывших в моде при французском дворе; этим он хотел вызвать в памяти королевы веселые времена ее юности. Лейстер был одним из красивейших мужчин своего времени и, увидав теперь свое изображение в зеркале, сам нашел себя неотразимым. Когда он отправился в покои королевы, то два пажа предшествовали ему.

Мария Стюарт тоже принарядилась. Белые розы благоухали в ее волосах, грудь волновалась в облаках газа, а бархатное платье красиво обрисовывало грациозные формы ее тела; но прелестное лицо лучше всякого туалета сияло грацией юности. Ведь дело было в том, чтобы этому человеку, который стоял на коленях перед соперницей, а теперь был прислан ею в качестве жениха, показать во всей красе то, чего именно он добивался, а так как она заранее твердо решила отказать ему, то женское самолюбие требовало полного триумфа, чтобы он не мог равнодушно помириться с мыслью об отказе, да и не стал, чего доброго, по возвращении в Лондон рассказывать, что брак не состоялся из-за политических соображений.

Дарнлей неоднократно поддразнивал Марию, что Лейстер неотразим и что, побеждая сердца дам, он сам остается холодным и спокойным, так как ни одна не сумела задеть его сердце. Сэррей тоже сказал, что Дэдлей не умеет любить иначе, как питая честолюбивые планы. Таким образом, женское достоинство Марии положительно требовало от нее, чтобы она довела жениха до такого состояния, когда ему уже не придется лицемерить, признаваясь ей в любви.

Никогда еще Мария не была так прекрасна, как сегодня, когда насмешка дрожала в уголках ее губ, а из прекрасных глаз так и лучилась жажда торжества, когда она должна была получить новое доказательство неотразимости своего кокетства, чтобы потом похвастаться этим перед возлюбленным.

Вошел Лейстер. Он думал застать королеву во всей царственной пышности, так как ведь он был послом королевы к государыне. Но вместо повелительницы он встретил сиявшую только красотой даму, у которой изящество заменяло пышность, грация – внешние формы этикета; казалось, что он явился свататься к самой обыкновенной женщине, которая даст тот или иной ответ, только подчиняясь велениям своего сердца. Лейстер приготовил вступительную речь, но к этой интимной обстановке она не подходила. Вместо блестящей свиты он видел вокруг Марии ее статс-дам, веселые лица которых говорили о том, что они расположены гораздо больше к забавной шутке, чем к соблюдению строгого этикета. И он стоял, пораженный, ослепленный, очарованный красотой открывшейся ему картины.

– Добро пожаловать, милорд Лейстер! – сказала Мария с ласковой улыбкой, которой словно хотела ободрить его. – Мы очень хорошо помним вас, хотя с последнего нашего свидания и до сегодня прошло много горестных, печальных минут. В то время мне и в голову не могло прийти, что когда-нибудь вы явитесь ко мне в качестве посла моей строгой сестрицы Елизаветы, с мечом в одной руке и обручальным кольцом – в другой. Но я не расположена говорить о политике и, чтобы не слишком обижать посла, принимаю вас, как старого друга.

Дэдлей преклонил колено и воскликнул:

– Ваше величество, ничто не может так ласкать мой слух, как это имя. С дрожью принял я поручение королевы Елизаветы; оно казалось мне каким-то издевательством, и все-таки я не мог отклонить его, так как оно вело меня сюда. Я рисковал показаться пошлым дураком, но решился на все, лишь бы снова увидать ту, которая чаровала своей красой всю Францию!

– И которая с того времени сильно постарела и испытала много горя! – подхватила королева. – Признайтесь, граф Лейстер, что вы сильно колеблетесь говорить печальной вдове такие вещи, которые вы, избалованный успехом, привыкли расточать только самым свежим цветам юности. Правда, моя рука держит в себе венец, но это – терновый венец, и я не могу сердиться, если в тайниках своей души вы уже желаете, чтобы я отослала вас назад и сказала своей сестре Елизавете, что для самого красивого мужчины Англии Мария Стюарт слишком стара и представляет собою слишком незначительную цель честолюбивых стремлений.

– Ваше величество! – пламенно воскликнул Лейстер, очарованный улыбкой, которая ясно показывала, насколько мало сама Мария верит своим словам. – Если бы я встретил вас пастушкой на шотландских лугах и ваш взор приказал мне оставить вас, то и тогда я покорился бы! Правда, мое сердце было бы разбито и я вернулся бы на родину с чарующим образом в душе, образом, который навеки стал бы источником страданий моего сердца. Было время, когда вы недосягаемо высоко стояли надо мною; тогда я мечтал о вашем благоволении, как влюбленный пастушок, который стремится к солнцу, но не думает осмелиться когда-нибудь взглянуть на его сияние. Но этому пастушку показали дорогу, ведущую к солнцу, и в его душе с прежней страстностью проснулась жажда стремления. Пусть все называют это безумием, но он уже не в силах думать ни о чем ином, кроме того, чтобы приблизиться к солнцу и сгореть в пламени его лучей!

Мария Стюарт с торжеством улыбнулась, но в этой улыбке была не насмешка, а скорее сомнение и робкое участие, словно она раскаивалась, что вздумала играть с этим сердцем, если поклонение, о котором говорил Лейстер, было на самом деле искренним. Сердечная доброта королевы не позволяла вводить кого-нибудь в обман, если последний был бы только жестоким развлечением, а не наказанием.

– Милорд Лейстер, – сказала она, дав своим статс-дамам знак, чтобы они отступили назад, – будьте откровенны! Ведь вас привлекает сюда одно только честолюбие, и я, право, не стала бы порицать вас за это! Ведь корона заключает в себе так много заманчивого!.. Поэтому говорите со мною без этого льстивого тона, и тогда мы можем договориться с вами до чего-нибудь. Ведь я знаю, что вы заставили поколебаться мою сестру Елизавету в ее решимости не делить английского трона с мужем. Ей принадлежит ваше сердце, она красивее, могущественнее и счастливее, чем я. Так будьте же откровенны!

– Ваше величество, – ответил Дэдлей, и звук его голоса задрожал искренностью и правдивой бурностью чувства, – мое сердце принадлежит только вам одной, и никогда еще я не обоготворял женщины так, как вас. Клянусь своей честью, если когда-нибудь я буду иметь счастье назвать своей эту прекрасную ручку, то не буду знать иной политики, кроме той, которая сделает вас великой, могущественной и счастливой! Я не игрушка в руках вашей соперницы.

– Значит, мои сведения неверны? Значит, не правда, что вы надеялись и пытались подойти поближе к сердцу Елизаветы?

Лейстер даже не подозревал, что этот вопрос был предложен ею только для того, чтобы узнать, следует ли вводить его в заблуждение или нет. Он думал, что Мария высказывает подозрение, не собирается ли он и в качестве ее супруга оставаться вассалом Елизаветы.

– Ваше величество, – ответил он, – язык придворных полон поверхностной любезности, а каждая дама требует, чтобы льстили ее женскому самолюбию. Но кто же может признать королеву Елизавету красивой, если видел вас? Ведь это значило бы предпочитать осенние туманы цветущей, сияющей весне! У королевы Елизаветы нет сердца, это ледяная царица, вы же – цветущий май!

– Граф Лейстер, вы способны были бы вскружить мне голову, – улыбаясь, ответила Мария, хотя незаметная тень недовольства легла на ее черты, – если бы я только что не узнала от вас, как вы считаете необходимым говорить с государыней, чтобы льстить ее женскому самолюбию.

– Ваше величество, неужели вы не способны расслышать голос сердца и приравнять холодные, банальные фразы к пылу искреннего чувства?

– Я думаю о том, сколько женских сердец уже завоевали вы и как Елизавета сумела разглядеть вас…

– Еще ни одна женщина не захватывала одним взглядом всего моего сердца, чтобы я, как теперь, был способен забыть все на свете…

– Значит, я срываю первый цвет вашей любви, граф Лейстер? Ну а если я дам ему завянуть?

– Тогда ему не расцвести вновь…

– Вы опасны, граф! Я оградилась против вас твердым решением продать свою свободу только тому, кто завоюет мою любовь, а вы ведете себя не как посол, а как пламенный поклонник. Горе мне, если вы обманете меня. Народ притесняет меня, заставляет во что бы то ни стало выбрать супруга, а я могу принести супругу в приданое только заботы, тяжелые обязанности и сердце, которое противится браку. Проверьте себя еще раз, прежде чем потребуете такого объяснения, которое наложит на вас известные обязательства. Если на ваше решение влияет хоть отчасти честолюбие, то лучше бегите прочь, так как лэрд Мюррей не потерпит, чтобы мой супруг вырвал у него из рук бразды правления. Тогда вы избавите и меня от неприятной задачи отказать фавориту Елизаветы.

– Ваше величество, лэрд Мюррей только что получил мои уверения, что я во всем буду следовать его советам.

Лейстер не мог бы более ярко, чем этой фразой, доказать Марии, что в его словах сказывается самое наглое лицемерие, и она должна была употребить усилие, чтобы подавить в себе недовольство и не указать ему с насмешкой и презрением на дверь.

– Я подумаю о вашем предложении, граф, – промолвила она. – До свидания.

Дэдлей глубоко поклонился ей, и как ни неожиданно оборвался вдруг их разговор, но он вышел из комнаты с радостным убеждением, что решение Марии может быть только благоприятным его домогательствам. Ведь она выслушала его признания в любви и дала волю ревности!..

Ах, если бы только он мог слышать слова королевы, сказанные ею после его ухода, и видеть тот взор, которым она проводила его!

– Лицемерный мальчишка! – с горькой усмешкой презрения пробормотала королева ему вслед. – Теперь я насквозь вижу Елизавету, и это ты научил меня понимать ее! Как мало уважает она меня, если думает, что достаточно быть красивой куклой, чтобы завоевать мое сердце! Она посылает человека, у которого на языке одни только сладкие слова да поддакивания, словно дело идет о том, чтобы завлечь девчонку обещаниями! А мне еще жаль его, я еще боюсь причинить ему страдание, разочаровав его в женщине, к которой он подошел с таким обожанием! Лицемер. Раб Елизаветы и холоп Мюррея должен стать моим господином? Вы думаете вскружить мне голову надеждой на любовные забавы, словно мое сердце жаждет одних только наслаждений! Елизавета жертвует своим любовником, чтобы утолить вожделения шотландской королевы, и этот совет исходит от Мюррея. Это высшее издевательство, это переполняет чашу оскорблений! Но это к лучшему: по крайней мере, теперь я хоть знаю своих врагов.

Статс-дамы, давно уже не видевшие своей повелительницы в таком волнении, подбежали и стали сокрушенно спрашивать, не сказал ли ей Лейстер чего-нибудь неприятного.

Лицо Марии судорожно исказилось принужденной улыбкой напускного веселья, и она воскликнула с той грозной веселостью, которая звучит бичующим гневом и иронией:

– Мы стоим на очень плохом счету! Всем известно, что мы охотно танцуем и поем, что при французском дворе мы научились ценить сладкий язык придворной лести и что легкие нравы угоднее нам, чем деревянные формы строгого этикета. Отчаявшись как-нибудь иначе образумить меня, сестра Елизавета, пожимая плечами, вошла в соглашение с моим строгим опекуном и братом Джеймсом, и плодом их мудрого совещания о том, как бы обезвредить меня, явилась мысль пойти навстречу моим вожделениям. Елизавета заходит в своем участии так далеко, что посылает ко мне самого красивого мужчину Лондона, своего фаворита, который в совершенстве изучил искусство заставить женщину замолчать, пользуясь для этого поцелуями и поддакиваниями. Милорд Лейстер готов снизойти до того, чтобы любить меня, тогда как лэрд Мюррей будет приводить в исполнение приказы Елизаветы, касающиеся блага нашей родной страны. Таким образом меня избавляют от всех забот, и на мою долю остаются только те радости, которые способен доставить своей милочке прекрасный граф Лейстер!.. Но, к сожалению, у меня другой вкус, чем у сестры. Пусть меня все предадут, пусть я стану Иезавелью своей родины, но я все-таки не хочу, чтобы моим супругом стал отставной фаворит Елизаветы. Позовите лэрда Дарнлея! Прикажите зажечь свечи и позвать музыкантов! Пусть меня проклинают за то, что мое сердце жаждет радостей жизни, но я, по крайней мере, хоть отведаю этих радостей. Отныне ворчливое лицо Мюррея уже не будет больше пугать меня и никакие угрозы пуритан не заставят смолкнуть нашу веселость, а если они осмелятся восстать – пусть застанут меня танцующей с розами радости в волосах и румянцем удовольствий на лице.

IV

Через несколько часов все залы были залиты потоками света и раздавалась бальная музыка. Лейстер был тоже приглашен принять участие в королевском празднике.

– Теперь вы должны во что бы то ни стало завоевать сердца всех и каждого ловкой фразой, – шепнул ему Мюррей. – Вы искусны во французской обходительности, а грацию вашего танца прославляют решительно все. Королева, кажется, в хорошем расположении духа, а у женщины это обыкновенно означает то, что она уже наполовину побеждена.

Лейстер не заставил два раза напоминать себе об этом; он сгорал от нетерпения приобрести триумф, всю сладость которого он мог оценить только теперь, когда снова увидал Марию.

Он увидал, что королева говорила с лэрдом Дарнлеем и, казалось, шутливо поддразнивала его, и услыхал ее слова, обращенные к Дарнлею:

– Сегодня я не буду танцевать; я хочу смотреть и вручить победителю приз. А, – улыбнулась она, когда ее взгляд словно только сейчас заметил Лейстера, – вот и милорд Дэдлей. Граф Леннор, у вас опасный соперник! Милорд Лейстер, представляем вам милорда Дарнлея, графа Леннора, нашего преданного кузена; вы увидите, что в Шотландии тоже имеются грациозные танцоры. Изберите себе даму среди присутствующих и встаньте в пару против нашего кузена; пусть это будет турниром грации, как это было в Версале.

– Я не решусь выйти на турнир с милордом Лейстером, – возразил Дарнлей, – самое большое, если мне удастся не очень отстать от него.

– Милорд Дарнлей, – ответил Дэдлей, – победителем может быть только тот, кого озаряет милость нашей государыни.

– Тем хуже для меня!.. Известное дело, что кузены становятся лишними, когда являются женихи!

Взор Дэдлея засиял радостью; он не мог иначе истолковать слова Дарнлея, как в том смысле, что в присутствии Лейстера каждый другой жених, не исключая и его самого, Дарнлея, должен отказаться от всякой надежды. Он попросил королеву указать ему даму, с которой он должен танцевать, так как единственная, которую он хотел избрать, если бы ему было предоставлено право свободного выбора, отказалась от этого удовольствия. Мария указала ему на леди Сэйтон.

Когда Лейстер повел Марию Сэйтон в бальный зал, Дарнлей куда-то исчез, и так как музыка еще не начинала танца, то у него было несколько минут, чтобы поболтать со своей дамой. Ему было очень важно приобрести как можно более друзей среди приближенных королевы, и он не мог бы умнее начать это по отношению к Марии Сэйтон, как взяв за исходную точку разговора свою дружбу с Сэрреем.

– Прекрасная леди, – начал он, – надеюсь, что я не совсем незнаком вам; мы встречались с вами в Париже и еще ранее – в Инч-Магоме.

– Я хорошо помню об этом.

– Милорд Сэррей, провожавший меня в Эдинбург, много рассказывал мне о вашей преданности королеве в те печальные дни. Я очень завидовал, что ему удалось в то время дать королеве доказательства своей верности; ведь в то время я был просто орудием в его руках, его помощником.

– Королева не забыла никого из тех, кто ей был предан, – заметила Мария Сэйтон, – а я, в свою очередь, была очень рада, узнав, что вы воспользовались гостеприимством моего брата.

– Лэрд Сэйтон был так любезен, что пригласил к себе моих друзей и меня, – сказал Лейстер, – я только очень жалею, что он лишил нас удовольствия познакомиться с вашей сестрой. Впрочем, мой друг Сэррей оказался в этом отношении счастливее меня.

– Неужели моя сестра приняла его, а вас нет?

– Нет, она не приняла никого из нас, – ответил Лейстер, – очевидно, ваш брат не хотел ни с кем разделить славу гостеприимного хозяина. Мы видели вашу сестру лишь из окна. Мое сердце несвободно, поэтому оно глухо ко всем очарованиям, как бы они ни были велики, а Сэррей, конечно, не мог остаться равнодушным; он начал искать случая, чтобы представиться вашей сестре и выразить ей свое почтение, и, по-видимому, нашел этот случай. В момент отъезда я видел их вместе, и для меня стало ясно, почему мой друг предпочел остаться в Эдинбурге.

Расчеты Лейстера оказались верными. Он думал, что лучше всего добьется доверия Марии Сэйтон, если возбудит ее любопытство и ревность, причем делал вид, будто не имеет ни малейшего представления о том, что Сэррей интересовался ею.

– Держу пари, – продолжал он, – что мой друг не без задней мысли решил сопровождать меня в Шотландию. Если я буду иметь счастье получить руку королевы, то у меня не будет более горячего желания, как привязать и Сэррея узами любви к вашей родине. Надеюсь, что я не показался вам слишком нескромным, – вдруг прервал он себя, как бы только что заметив смущение своей дамы, – ведь я высказываю только предположение, выражаю лишь свое желание…

– И оно, надеюсь, не сбудется, – возразила Мария Сэйтон, с трудом удерживая волнение. – Если даже предположить, что Джен ответит взаимностью вашему другу, то мой брат ни за что не согласится, чтобы она вышла замуж за англичанина. Кроме того, лорду Сэррею прекрасно известно, что Георг питает к нему антипатию и очень стоек в своих мнениях о людях. Думаю, что увлечение лорда Сэррея не из серьезных, так как он никогда раньше не видел моей сестры и слишком скоро влюбился. Во всяком случае, вы хорошо сделали бы, если бы посоветовали ему направить свои ухаживания в какую-нибудь другую сторону.

– Вы пугаете меня, миледи! – воскликнул Дэдлей. – Теперь я могу вам сознаться, что меня поразило волнение Сэррея при упоминании вашей фамилии, кроме того, он как-то необыкновенно рассеян в этот приезд. Я не решился бы коснуться этого вопроса, если бы не был убежден, что мой друг серьезно влюблен в вашу сестру; впрочем, он настолько скрытен, что ни за что не доверил бы тайны своего сердца даже лучшему другу. Он старается всеми силами избежать малейших столкновений с вашим братом, и все это служит доказательством, что мое предположение верно.

– В таком случае, ваш друг слишком чувствителен, слишком быстро поддается обаянию женской красоты! – насмешливо заметила Мария.

– До сих пор я не замечал этого за ним! – возразил Лейстер. – Он даже смеялся надо мной, когда я уверял его, что мое обожание королевы началось с того самого момента, когда я увидел ее в первый раз. Он старался убедить меня, что мужчина может лишь тогда любить женщину, если надеется на ее взаимность, всякая же другая любовь, по его мнению, – лишь фантазия, самообман.

Мария Сэйтон смотрела на Дэдлея с удивлением. Его слова походили на правду. Неужели Сэррей, завидуя счастью Лейстера, обманул королеву? О, на какую только низость не способен этот человек, если, не стесняясь, повторяет те же признания младшей сестре, которые делал уже старшей?

– Мы еще поговорим об этом! – быстро прошептала она Дэдлею, услышав первые звуки музыки, приглашавшей присутствующих становиться в пары для менуэта.

Дарнлей стоял рядом с дамой, одетой в какой-то причудливый наряд, с маской на лице. Пестрая ткань обвивала гибкую фигуру незнакомки, не скрывая ее грациозных форм. Густая сетка покрывала ее волосы, так что нельзя было разобрать их цвет. На этой сетке, а также на груди и руках замаскированной фигуры блестели дорогие бриллианты.

Дэдлей осмотрелся во все стороны и, не видя нигде королевы, решил, что под маской скрывается Мария Стюарт, пожелавшая танцевать с ним визави.

Темные глаза женщины горели, как звезды, через разрезы маски. Каждое ее движение было полно неги, грации и страсти. Она то кокетливо манила к себе Дэдлея, то весело, насмешливо убегала от него, то, словно подчиняясь магической силе любви, бросалась в его объятия.

Зрители, окружавшие танцующих, не могли скрыть свое восхищение. Похвалы по адресу маски раздавались все чаще и громче. Лейстер слышал, как некоторые говорили:

– Так могут танцевать только влюбленные, это воплощенная страсть!

Граф не сомневался, что с ним танцует королева, и его лицо сияло от счастья, а сердце усиленно билось. В конце танца, вместо того чтобы даму, танцевавшую с ним визави, поблагодарить глубоким поклоном, он бросился на колени и прижал ее руку к своей груди. Он не заметил в своем увлечении, что круг расступился и впереди показалась Мария Стюарт со злой усмешкой на устах.

– Ты – моя королева! – громким шепотом прошептал Лейстер, все еще не видя Марии Стюарт и крепко прижимая к своей груди руку своей дамы в маске.

Все гибкое тело замаскированной фигуры задрожало; она слегка вскрикнула и, закрыв лицо руками, как бы боясь, что румянец смущения пробьется сквозь черную ткань, быстро выбежала из комнаты.

Дэдлей удивленно оглянулся. Он заметил насмешливую улыбку Дарнлея, и даже сдержанный, мрачный Мюррей не выдержал и улыбнулся; к довершению всего позади Дэдлея раздался веселый смех королевы:

– Браво, милорд Лейстер! Вы придумываете новые фигуры!.. Вы так увлеклись танцами, что в нашем присутствии признали вторую королеву, которую вы так благоговейно приветствовали, точно само небо послало ее вам!

– Ваше величество, – пробормотал Дэдлей, не веря своим глазам, – я никак не ожидал, я думал…

– Милорд Лейстер не мог предположить, что кто-нибудь другой скрывается под маской, а не королева Шотландии, – пришел на помощь Дэдлею Мюррей, – только одна королева могла позволить себе этот маскарад.

– Именно я и придумала его, – смеясь, воскликнула Мария Стюарт, не обращая никакого внимания на недовольные взгляды мрачного Мюррея. – Но я не понимаю, почему Филли не сняла вовремя маски, как я ей приказала. Куда же она скрылась? Сходите же, лорд Дарнлей, за своей дамой. Я хотела устроить вам сюрприз, милорд Лейстер, и нашла, что самым подходящим и приятным визави будет для вас ваш прежний паж, превратившийся в прекрасную девушку.

– Так это была Филли? – пробормотал Дэдлей, все еще не поборовший своего смущения. – Так это была Филли?

Вдруг он вспомнил слова Сэррея, предостерегавшие его от любви Филли, и кровь горячей волной прилила к его сердцу.

– Филли упала в обморок! – тихо проговорил вернувшийся обратно Дарнлей.

Хотя эти слова были сказаны почти шепотом, но Лейстер услышал их.

– Пожалуйста, Мария, позаботься об этом несчастном ребенке, – обратилась королева к Марии Сэйтон, – прикажи позвать моего лейб-медика. Я заставила бедную малютку сыграть эту комедию, поэтому не сердитесь на нее, милорд Лейстер. Во всем виновата я одна. Мне хотелось пошутить, и я никак не предполагала, что ваш вид так подействует на Филли.

Затем Мария Стюарт взяла под руку лорда Дарнлея и удалилась с ним.

– Вас дурачат, милорд Лейстер, – прошептал недовольным тоном Мюррей, – но не выказывайте неудовольствия – иначе все погибнет. Королева любит подобные сюрпризы и находит остроумными тех людей, которые весело смеются над этими пошлостями.

– Я и не обижаюсь на шутку ее величества, милорд, – ответил Дэдлей, – тем более что она дала мне возможность встретиться с особой, которая, исключая королевы, наиболее интересна для меня.

– Может быть, вас умышленно свели с ней, чтобы заставить вас увлечься?

– Тогда я, по крайней мере, буду знать, чего мне держаться, – заметил Дэдлей, – и не стану играть смешную роль.

– Никто и не посмеет над вами смеяться, – решительно сказал Мюррей, – но по крайней мере до тех пор, пока мои слова будут иметь здесь некоторое значение.

Дэдлей промолчал. Он чувствовал, что его подвергли испытанию и он потерпел полнейшее фиаско. Но откуда королева узнала тайну Филли, ту тайну, о которой он сам не имел ни малейшего представления? Несомненно, молодая девушка любила его, и теперь он был опьянен ее свежим чувством! Он видел даже сквозь ткань маски обворожительную улыбку Филли; он ощущал теплоту ее стройного тела; он весь был охвачен пламенем страсти. Вместо того чтобы возненавидеть Филли за то, что она оттолкнула от него королеву, Дэдлей жаждал всеми силами души нового свидания с молодой девушкой. Что это было: колдовство, дьявольское наваждение?

V

За ужином Дэдлей был рассеян и молчалив, зато королева казалась веселее, чем когда бы то ни было. Она как будто задалась целью обворожить Лейстера своим остроумием, избрав мишенью для своих острот лэрда Дарнлея. Таким образом она как бы давала удовлетворение Дэдлею; а он был восхищен королевой, но тем не менее не переставал думать о Филли.

Мария Сэйтон сидела по правую руку Лейстера; воспользовавшись моментом, когда королева беседовала с Мюрреем, она постаралась возобновить со своим соседом прежний разговор.

– Я думаю, – начала она, – что маленький чертенок, танцевавший сегодня с вами визави, был бы так же опасен и для вашего друга, лорда Сэррея.

– Нет, миледи, Сэррей не поставил бы себя в такое смешное положение, в каком очутился я, – возразил Лейстер. – У него имеется предо мной то преимущество, что он никогда не увлекается. Он всегда поступает разумно, потому что не поддается исключительно влечению сердца.

Когда ужин окончился и гости разошлись, королева, не стесняясь, подняла на смех обманутого претендента на ее руку.

– Шутка Дарнлея была великолепна! – воскликнула она. – Генри выиграл пари. Он уверял меня, что серьезный Сэррей мог действительно принять своего пажа за уродливого мальчика, но что касается Лейстера, то он, конечно, давно прозрел, с кем имеет дело. Господи, что за темперамент у этого человека!.. Только что он клялся, что умирает от любви ко мне, и тут же бросается на колени перед нашей горничной, как будто перед ним королева Елизавета, его давнишняя страсть! Этот несчастный прямо с ума сходит в своей любви к женщинам! Он обожает весь женский пол и готов расточать свои клятвы перед каждой юбкой.

– Не судите его строго, ваше величество! – серьезно вступилась за Дэдлея Мария Сэйтон. – Он мог легко принять Филли за вас, так как вы с ней одного роста. Судя по всему тому, что я слышала, я нахожу, что его оклеветали. Лорд Лейстер умеет глубоко чувствовать, и вы, ваше величество, оскорбили его.

– Вы заступаетесь за него? – удивленно спросила королева. – Неужели его защитницей является Мария Сэйтон, та самая Мария, которая опровергала все хорошее, что говорил Роберт Сэррей о своем друге?

– Не говорите мне о Сэррее, ваше величество! – воскликнула Мария Сэйтон. – Ни в ком не пришлось мне так разочароваться, как в этом господине.

– Я уже слышала это от вас неоднократно, – заметила королева, – но потом вы каждый раз брали свои слова назад.

– Потому что я раньше не замечала в нем полнейшего отсутствия какого бы то ни было чувства! Не требуйте от меня, ваше величество, дальнейших объяснений и последуйте совету вашего самого преданнейшего друга: не играйте сердцем лорда Лейстера!.. Лучше ушлите его отсюда… Вспомните о несчастном Кастеляре!

При упоминании этого имени Мария Стюарт смертельно побледнела. Она молча протянула руку своей фрейлине и направилась в спальню.

Глава десятая. Немая

I

Дэдлей вышел из апартаментов королевы и прошел через длинный коридор в отведенные для него комнаты; он не заметил, что одна из боковых дверей, примыкавших к коридору, тихонько открылась и чья-то фигура, робко озираясь вокруг, последовала за ним, чуть слышно ступая на кончиках пальцев. Придя в свое помещение, Дэдлей отпустил ожидавшего его лакея и, сев в кресло, начал вспоминать события прожитого дня.

Покорить сердце Марии Стюарт оказалось не так легко, как он прежде предполагал, но тем заманчивее казалась ему эта победа. Ужасная шутка, которую позволила себе Мария Стюарт, произвела на него очень неприятное впечатление, но за ужином это впечатление рассеялось под влиянием любезности и остроумия королевы. Лейстер был принужден сознаться, что никогда не встречал более обворожительной женщины, чем шотландская королева. Но несмотря на все ее чары, образ Филли не покидал Дэдлея; ему все время казалось, что прекрасная маска спрашивает: «Разве я не лучше королевы? Разве мои объятия недостаточно горячи? Ведь мне от тебя ничего не нужно, кроме любви!»

«Да, она любит меня, – подумал Лейстер, – болезненная ревность заставила ее согласиться на ужасную шутку! Но насмешка надо мной Марии Стюарт так подействовала на бедного ребенка, что она лишилась чувств».

– Филли! – со вздохом произнес он, и в его глазах загорелась страсть.

Вдруг дверь тихонько отворилась, стройная фигурка проскользнула в комнату и упала к ногам Дэдлея.

Не видя еще лица склонившейся перед ним девушки, граф Лейстер догадался, что перед ним Филли. Он быстро поднял ее и заметил, что слезы блистали на ее прекрасных глазах, а гибкое, стройное тело трепетало от волнения.

– Филли, это ты? – воскликнул Дэдлей. – Зачем же ты обманула меня? Но как ты прекрасна! Отчего ты дрожишь? Ты плачешь, Филли? Я не сержусь на тебя! Я знаю, что тебя принудили к этой грубой шутке. Скажи мне хоть одно ласковое слово, Филли!.. Скажи, что ты сожалеешь о своем обмане, и я стану перед тобой на колени, как во время танцев в зале. Поверь, что я не по ошибке преклонился перед тобой, принимая тебя за королеву; я поклонялся твоей красоте!

Филли заплакала еще сильнее прежнего. Ее горячие слезы падали на руки Дэдлея, а волнение ее молодой груди и пламенный румянец щек без слов говорили о ее чувстве к Лейстеру.

У него кружилась голова от счастья и восторга, и он шепотом спросил девушку:

– Отчего ты ничего не говоришь, Филли? Клянусь тебе, что нисколько не сержусь на тебя!.. Если бы ты даже вонзила кинжал в мое сердце, я не мог бы сердиться на тебя, а поцеловал бы твою жестокую, но прекрасную руку. Скажи мне, что ты не ненавидишь меня, и я буду торжествовать над ошибкой королевы, которая, желая осмеять меня, доставила мне величайшее счастье.

Филли указала пальцем на свой рот, и Лейстер вдруг вспомнил о тех страданиях, которые потерпела несчастная девушка по его милости.

– О боже! – воскликнул он, содрогаясь от ужаса. – Как я мог позабыть об этом? Но тем дороже ты для меня, – прибавил он, привлекая к себе молодую девушку. – Твои глаза говорят, твоя улыбка обворожительна. Филли, хочешь быть моей? Я предпочту твое сердце всем королевам в мире. Что может быть выше любви прекрасной, чистой женщины? До сих пор я не знал настоящей любви, так как принимал холодный отблеск солнца за настоящее солнце. Ты, Филли, – скромная, душистая фиалка, которая успокаивает раненое сердце, исколотое колючими шипами розы. У тебя я найду отдых от окружающей меня пустоты! Ты для меня будешь храмом, я буду молиться на тебя, ты вернешь мне веру в добродетель! Когда мою душу будет соблазнять тщеславие, ты спасешь меня от соблазна, как уже спасла раз мою жизнь. Как добрый гений, ты появилась сегодня предо мной и не допустила, чтобы я принес в жертву ненасытному честолюбию собственное сердце. Несмотря на весь свой блеск, Мария Стюарт – ничто в сравнении с тобой! Своим обманом – заменив себя тобой – она отдала тебе целиком мою любовь, и никогда я не выпущу тебя из своих рук.

Филли отрицательно покачала головой; горькая улыбка скользнула по ее губам, и по этой улыбке и грустному выражению глаз можно было судить, как глубоко страдает молодая девушка от того, что не может ничего ответить Лейстеру.

– Ты не хочешь любить меня? – продолжал он. – Ты, может быть, боишься, что я изменю тебе, изменю той, которая по моей милости даже лишена возможности упрекнуть меня в чем-нибудь? Или ты думаешь, что моими устами говорят благодарность, участие, сострадание, но не любовь? Филли, я сам перестал бы верить в себя, если бы мог назвать то чувство, которое питаю к тебе, каким-нибудь другим именем, а не настоящей глубокой любовью! Я знаю, ты могла бы возразить мне, что я пылал страстью к Фаншон, что мое сердце усиленно билось в присутствии Елизаветы, что я опускался перед тобой на колени с нежной мольбой, думая, что танцую с Марией Стюарт. Все это, может быть, и правда, но уверяю тебя, что ни к кому из них я не ощущал такого блаженного благоговейного чувства, какое испытываю, обнимая тебя, мою бедную Филли. Все эти герцогини и королевы вызывали во мне тщеславное чувство, возбуждали желание нравиться; на первом плане у меня всегда было честолюбие, но теперь о нем нет и помина. Для меня не будет большего счастья, как сознание, что я любим тобою! Как я буду гордиться твоей любовью! Никогда еще я не видел так ясно, что гнался за каким-то призраком, не находя настоящего пути к счастью; теперь же я нашел его. Я в своем тщеславии тешил себя несбыточными мечтами, строил воздушные замки и пропускал настоящую жизнь. Теперь мое неспокойное сердце найдет наконец приют, и его даст мне любовь женщины, не желающей ничего, кроме моего счастья, рисковавшей своей жизнью для моего спасения. Твоя чистая, целомудренная любовь, Филли, будет для меня храмом; в нем я услышу благовест мира и всепрощения. Перед целым светом я признаю тебя королевой своей души и никогда не расстанусь с тобой.

Филли освободилась из объятий Дэдлея и со страхом смотрела на него.

– Ты, может быть, боишься, что на меня обрушится гнев Елизаветы, когда она узнает, что я увез тебя вместо того, чтобы домогаться руки Марии Стюарт? – спросил он. – Или, может быть, ты думаешь, что королева шотландская обидится, узнав, что претендент на ее руку влюбился в ее горничную? Что касается Елизаветы, то я очень радуюсь, представляя себе, как она огорчится, когда Мария Стюарт пошлет ей ироническое послание с уведомлением, что мой выбор пал на тебя. Это будет для нее достойной наградой за ее интригу. С королевой шотландской мне очень легко разойтись, нисколько не обидев ее, я даже могу уехать отсюда под тем предлогом, что оскорблен видимым предпочтением, которое Мария Стюарт оказывает лэрду Дарнлею, не стесняясь моим присутствием.

Фили утвердительно кивнула головой.

– Ты тоже заметила, что королева отдает предпочтение Дарнлею? – спросил Лейстер. – Ты думаешь, что это не минутный каприз, не кокетство красивой женщины, а заранее обдуманный план?

Филли снова утвердительно кивнула головой. По ее лицу было видно, что она могла бы сказать еще очень многое и с нетерпением ждет дальнейших вопросов.

– Королева любит Дарнлея?

Фили кивнула головой и сделала Дэдлею знак говорить тише.

– А меня пригласили для того, чтобы посмеяться и позабавиться на мой счет?

На этот раз Филли сделала отрицательный жест головой. Лейстер сначала удивленно взглянул на нее, а затем вдруг сообразил, в чем дело.

– Ах, понимаю! – воскликнул он. – Хочешь сказать, что королева обратилась ко мне для того, чтобы обмануть кого-то. Не лэрда ли Мюррея?

Филли, улыбаясь, утвердительно кивнула головой.

– Теперь для меня все ясно! – продолжал Дэдлей. – Королева очень хитра и желает обратить посланника Елизаветы в марионетку. Благодарю тебя, Филли, за то, что ты избавила меня от глупейшей роли.

Филли приложила руку к губам и умоляюще смотрела на Лейстера. Он сейчас же угадал ее мысли и спросил:

– Ты хочешь, чтобы я молчал и продолжал делать вид, что ничего не замечаю, чтобы таким образом не выдать Мюррею тайного замысла его сестры?

Филли ласково обняла его, как бы желая вознаградить за ту жертву, которую у него просила.

– Разве я могу отказать тебе в чем-нибудь? – нежно прошептал Дэдлей. – Я все сделаю так, как ты прикажешь; я согласен даже показаться смешным, если ты обещаешь мне уехать вместе со мной отсюда. Если ты согласишься быть моей, то мне не страшны ничьи насмешки.

Филли снова задрожала и старалась освободиться из объятий Дэдлея.

– Ты отказываешь мне, Филли, ты боишься меня? – с упреком проговорил он. – Неужели я такой скверный человек, что ты, пожертвовавшая для меня всем, не можешь верить моей чести и искренней любви к тебе?

Филли со слезами взглянула на Дэдлея и, схватив его за руку, крепко прижала к своим губам.

– Ты веришь мне? – радостно воскликнул он. – Чего же ты боишься? Тебя пугает королева? Если она не пустит тебя по доброй воле, то я все равно увезу тебя. Кто же страшит тебя еще? Вальтер Брай или Роберт Сэррей? Но какое они имеют право распоряжаться твоим сердцем? Или, может быть, тебя смущают толки и пересуды, которые поднимутся в обществе, когда узнают, что я отдал тебе предпочтение пред королевой? Можно избежать этих толков; я не желаю оскорблять королеву и буду в этом отношении очень осторожен. Мой преданный слуга проводит тебя в Англию. Я найду в пределах моего графства почтенную семью, которой поручу хранить тебя, мое сокровище, до тех пор, пока я освобожусь от придворной службы. Там, на свободе, мы будем наслаждаться тихой семейной жизнью среди прекрасной природы. Еще до моего возвращения в Лондон мы повенчаемся, и никто не осмелится косо взглянуть на графиню Лейстер. Ты согласна на это, Филли? Хочешь сделать меня счастливым? Если ты прогонишь меня от себя, я опять пущусь в тщеславный свет, буду пить, чтобы заглушить сердечную тоску, и с нетерпением ждать того момента, когда удар шпаги более удачно попадет в меня, чем тогда, когда ты спасла меня от преследований Медичи.

Филли начала было колебаться, но последнее напоминание отняло у нее силу сопротивляться. Она позволила Дэдлею обнять ее и осушить ее слезы поцелуями.

Было уже около полуночи, когда Филли ушла от любимого человека и осторожно пробралась по коридору в свою комнату. Она вышла от него такой же чистой и непорочной, какой вошла к нему, но пламя страсти зажглось в ее крови, и сердце забилось сладкой надеждой.

Лейстер тоже чувствовал себя счастливым, но как будто сам еще не верил тому, что произошло. Мысль, что Мария Стюарт хотела посмеяться над ним, глубоко оскорбила его. Елизавета послала его в Эдинбург, а шотландская королева предпочла ему лэрда Дарнлея и заставила играть глупейшую роль. Теперь ему предстояло вернуться к Елизавете, сообщить ей о своем поражении и тешить себя вновь несбыточными честолюбивыми мечтами.

Лейстер получил почти отвращение к своему прежнему плану достичь высокого положения, пользуясь расположением женщин. Ему заманчиво рисовалась теперь простая, скромная жизнь в своем графстве вместе с очаровательной Филли.

Правда, Филли не принадлежала к аристократическому кругу, но для Дэдлея это не имело значения, так как он решил не показываться больше при дворе. Конечно, было бы лучше, если бы Филли обладала речью, но она лишилась языка из-за него же, а потому он должен был забыть об этом недостатке, тем более что прекрасные глаза Филли говорили красноречивее всяких слов.

II

На другое утро Лейстер призвал к себе своего доверенного слугу Томаса Кингтона.

Последний принадлежал к числу тех слуг, которые стремятся поступить в богатый дом, где изучают обычаи и привычки своих господ и затем, нажив состояние, сами становятся барами. Кингтон прекрасно знал все слабые стороны своего господина, был посвящен в некоторые семейные тайны и потому пользовался большим доверием Дэдлея.

– Кингтон, – обратился к своему слуге Лейстер, когда тот вошел в его комнату, – я ищу человека, который был бы ловок, храбр, молчалив и настолько предан мне, что в случае нужды рискнул бы своей жизнью для меня.

– Милорд, если вы пожелаете осчастливить меня своим доверием, – начал Кингтон.

– Да, я подумал о тебе, – прервал его Дэдлей, – потому и позвал тебя. Я знаю, что ты достаточно ловок и умен для того дела, которое я хочу поручить тебе, но сомневаюсь, хватит ли у тебя храбрости…

– Испытайте меня, ваше сиятельство, – предложил Кингтон.

– Мне нужен человек, который не растерялся бы перед опасностью, старался бы умно обойти ее и ни в каком случае не скомпрометировал бы меня.

– Я понимаю, ваше сиятельство, вам нужен такой человек, который решился бы сделать за вас то, что в данную минуту вы сами не можете выполнить, причем никто не должен знать, что дело исполняется по вашему приказанию. Да для того и существуют слуги, ваше сиятельство! Настоящий слуга должен предугадывать желание своего господина; если он угадает верно, то получит за это награду, если ошибется, то должен безропотно перенести наказание.

– Мне нравится твой образ мыслей, – улыбаясь, заметил Дэдлей. – Скажи же мне, что прочел бы настоящий слуга в моих глазах в этот момент? Какое у меня желание?

– Вы желали бы, милорд, чтобы я нашел двух или трех ловких наездников, которые не побоялись бы самого черта и смяли бы копытами своих лошадей всякого шотландского лэрда, встретившегося на их пути. Я должен вместе с этими наездниками препроводить за границу молодую женщину и позволить себя повесить, если ее украдут по дороге.

– Ты, верно, находишься в сношении с дьяволом! – смущенно воскликнул Лейстер. – С чего ты взял, что я хочу увезти какую-то женщину?

– Весь двор говорил о том, что вчера над вами пошутили; слуги Мюррея хохочут, и я знаю человека, у которого чешутся руки от желания рубить головы этим зубоскалам… Камер-юнгфера королевы очень красива; она любит вас, ваше сиятельство, и вы, желая отомстить за глупую шутку, хотели бы увезти в Англию эту молодую девушку.

– Это ты все сам угадал? – недоверчиво спросил Дэдлей.

– Я слышал, милорд, как вчера вечером открылась дверь вашей комнаты, а через час я видел, как по коридору быстро промелькнула женская фигура и скрылась в апартаментах ее величества.

– Ты просто шпион! – резко заметил Лейстер.

– Конечно, милорд, – спокойно согласился Кингтон. – Граф Мюррей и лэрд Дарнлей следят за вами, и я должен был позаботиться о том, чтобы никто не узнал о посещении молодой девушки, иначе сегодня же донесли бы обо всем королеве.

– Вот как? Эти лэрды следят за мной? – удивился Лейстер. – А ты уверен, что никто не заметил Филли?

– Я схватил бы всякого, кто осмелился бы показаться в коридоре, ваше сиятельство! – ответил Кингтон.

– Ты поступил бы правильно! – похвалил его Дэдлей. – А ты слышал, о чем мы говорили?

– Нет, я не стараюсь проникнуть в те тайны, в которые меня не желают посвящать!

– И ты об этом не пожалеешь! – произнес Дэдлей. – Ты знаешь, королева предполагает не принять моего предложения, так как любит графа Дарнлея.

– Нет, милорд, она просто боится графа Мюррея и, чтобы освободиться от него, остановила свой взор на лэрде Дарнлее! – возразил Кингтон.

– Возможно! Во всяком случае меня она не хочет избрать своим мужем, а я не имею ни малейшего желания играть глупую роль. Я найду случай сказать королеве, что понимаю ее тактику, и постараюсь уехать раньше, чем ей вздумается отослать меня. Но прежде всего мне необходимо увезти отсюда Филли. Я люблю эту девушку и ничего не пожалею для тебя, если ты сумеешь выполнить тот план, который я задумал. Никто не должен знать, что я принимаю участие в побеге Филли, иначе меня с насмешкой и позором выпроводят из Шотландии. Филли знает, что ее увезут; ты должен сопровождать ее и благополучно доставить в Лейстер. Там ты найдешь для нее приличную квартиру и будешь обращаться с ней, как с невестой твоего господина. Она ни в чем не должна терпеть недостатка и каждое ее желание должно быть исполнено немедленно. Но самое главное – это то, чтобы никто не нашел ее. Ни королевы, ни ее лэрдов нечего опасаться в этом отношении, – их не особенно будет беспокоить отсутствие девушки; но есть двое господ, которые употребят все усилия для того, чтобы разыскать Филли. Я скажу им, что послал тебя по делу в Лейстер, и попрошу обратиться к тебе за справками, если у них явится подозрение, что Филли скрывается в Лейстере. Ты, конечно, так поведешь дело, что они ни в каком случае не найдут Филли. Я дам тебе с собой письмо, в котором приказываю всем своим служащим беспрекословно повиноваться тебе.

– Все устроится по вашему желанию! – воскликнул Кингтон. – Ручаюсь вам за успех своей головой. Однако я должен знать имена тех господ, от которых вы предостерегаете меня.

– Одного из них ты знаешь; это лорд Сэррей, а другой – сэр Брай из Дэнсфорда, по происхождению шотландец…

– Я его тоже знаю; это тот самый господин, который должен был вместе с вами представиться королеве английской и не мог сделать это, потому что графиня Гертфорд подлила ему яд в вино.

– Какой черт сообщает тебе все? – с удивлением вскрикнул Дэдлей.

– Я состою, ваше сиятельство, в дружбе с камердинером лорда Бэрлея, – спокойно ответил Кингтон.

– Я вижу, что ты для меня настоящее сокровище! Сто гиней будут в твоем распоряжении, если я найду Филли в Лейстере.

– Я заслужу эту награду, милорд. Не соблаговолите ли вы написать мне сейчас же обещанное полномочие, и я тогда возьмусь за дело, не медля ни минуты. Хорошо было бы, если бы вы отпустили меня поскорее. Не следует, чтобы мой отъезд отсюда совпал с моментом исчезновения девушки.

Дэдлей написал нужные бумаги; Кингтон простился с ним и через час выехал из Сент-Эндрью, а еще через два часа вернулся, но уже в другие ворота и в совершенно неузнаваемом виде. Он сбрил бороду и так загримировался, что никто не узнал бы в нем камердинера графа Лейстера. Он вошел в один из кабачков самого низшего разбора, где сидели разного рода темные личности, среди которых Кингтон рассчитывал найти для себя подходящих помощников, и выдал себя за арендатора, желающего приобрести лошадей. Со всех сторон послышались советы, куда следует обратиться. Кингтон так щедро угощал своих советчиков пивом и вином, что через несколько часов многие из них свалились под стол. Только один из всей компании, несмотря на то что выпил много, не поддавался действию алкоголя.

– Почему вы не выпьете еще пива? – предложил Кингтон, с интересом рассматривая этого человека.

– Потому что не хочу напиться допьяна и желаю знать, что заставляет вас быть щедрым! – ответил незнакомец.

– Я уже сказал вам, что я арендатор; мне нужны лошади и я угощаю в благодарность за ваши мне указания, где найти хороших лошадей! – промолвил Кингтон.

– Рассказывайте это кому-нибудь другому! – возразил незнакомец. – Вы не арендатор нашего округа, так как наши арендаторы знают, что за лошадьми не к чему приезжать в Сент-Эндрью.

– В таком случае вы, может быть, считаете меня заговорщиком, желающим похитить королеву?

– Из-за королевы ссорятся лэрды, – смеясь, ответил шотландец, – но скоро все заржавленные кинжалы будут пущены в ход по ее милости. Что касается вас, то вы, вероятно, преследуете какую-нибудь девушку. Если это не Бэтси Шмид, то я готов помочь вам; за приличную монету я даже не прочь продать свою голову.

– Тогда вам не придется сражаться с лэрдами! – шутливо сказал Кингтон. – Вы на чьей стороне: на стороне лорда Мюррея или католиков?

– Я всегда на стороне тех, кто мне лучше платит! – заявил шотландец.

– Это нечестно!

Оскорбление было настолько неожиданным, что в первый момент всадник не поверил своим ушам.

– Что вы, ссоры ищете, что ли? – воскликнул он, хватаясь за меч.

Кингтон, пожав плечами, презрительно сказал:

– Оставьте в покое этот вертел, или я почешу вам затылок своим клинком.

Всадник встал, обнажил меч и смерил Кингтона вызывающим взглядом.

– Вы первый, – сказал он, – кому Ричард Пельдрам не обрезал на память ушей, как только получил оскорбление. Но я сделаю это сейчас.

Кингтон так же быстро обнажил свой меч; едва он успел выступить против всадника, как тот бурно перешел в нападение, и его бешенство росло по мере того, как он все более и более убеждался, что противник в значительной степени искуснее его. Он слепо наносил удары, и Кингтон, смеясь, парировал их. Наконец, словно ему надоела эта забава, он ловким финтом вышиб у Пельдрама оружие из рук.

– Довольно! – улыбнулся Кингтон. – Я только хотел убедиться, можете ли вы и в пьяном виде как следует держать меч в руках. Я привык испытывать храбрость тех людей, которых приглашаю на службу. Хотите поступить ко мне?

Пельдрам был сильно сконфужен своим поражением, но неожиданное предложение так поразило его, что он забыл об оскорблении, вызвавшем ссору.

– Сэр, – ответил он, – у вас довольно-таки странная манера нанимать людей, и если ваш кошелек так же щедр, как и меч, то об этом стоит поговорить. Но я, Ричард Пельдрам из Обистипэля, не пойду на службу к первому встречному; прежде чем я последую за вами, вам придется доказать мне, что вы принадлежите действительно к знати.

– Дурень, если вы последуете за мной, то будете носить цвета первого лорда Англии. Но какое вам дело до этого, раз вам будет щедро заплачено за труды?

– Ну, мне очень много дела до этого! Раз я буду носить чьи-либо цвета, то хочу иметь возможность гордиться своим господином, иначе я предпочитаю драться за свой счет и риск. Вы не лорд, так скажите же мне, кто ваш господин?

– Почему вы думаете, что я не лорд? – спросил Кингтон.

– Это видно по всем ухваткам, и как бы вы ни швыряли на все стороны деньги, а я головой ручаюсь, что вы никогда не носили пэрской короны.

Кингтон почувствовал себя уязвленным в своем самолюбии и решил понизить сумму жалованья, которую перед тем уже надумал было дать Пельдраму.

– Вы правы, – сказал он, – я не лорд, но из наших переговоров ничего не выйдет, если вы захотите узнать имя моего господина ранее того, как мы перемахнем за границу. Так вот, хотите поступить ко мне на службу или нет?

– Кто начинает с малого, доходит до большего. Если в качестве вашего слуги я окажусь слугой лорда, то я буду доволен.

В денежной стороне переговоров Пельдрам оказался гораздо менее требовательным, чем этого ждал Кингтон, и, столковавшись с ним и приказав нанять надежного оруженосца и ждать за два часа до полуночи у Эдинбургских ворот перед Сент-Эндрью, он вышел из кабачка, чтобы дать знать графу, что для увоза все приготовлено и он будет ждать даму в десятом часу вечера у выхода из дворца.

III

Филли покинула графа в состоянии такого блаженного опьянения, которое, рассеиваясь, оставляет в сердце тоску и переполняет его пламенным желанием. Для бедной немой любовь была растеньицем, которое тихо и нежно взращивалось тоской, расцветая и наполняя в часы одиночества сердце освежающим ароматом, способным убаюкать душу сладкими грезами. Когда из пустынных болот, где она гонялась за дичью, Филли вывели на шум жизни; когда ее послали в дом той самой женщины, которая когда-то валялась в подземелье, а теперь умывалась в тазах из червонного золота; когда родная мать брезгливо отшатнулась от уродца и при виде своего ребенка почувствовала только стыд и боязнь, как бы ребенок не обокрал и не скомпрометировал ее, – тогда в сердце Филли словно лопнула струна, жалобный звук которой истерзал ей душу. Старуха Гуг приготовила ее к такому приему. Филли увидела, что ее презирают, подозревают, отталкивают. Бесконечное страдание переполнило ей душу, и когда бабушка Гуг передала ее незнакомым мужчинам, Филли показалось, будто ее выталкивают в холодный, бездушный мир, словно птицу, которая окрепла крыльями и которую отец и мать выталкивают из гнезда. Она должна была принадлежать чужим; все узы, которые прежде связывали ее, теперь были порваны. Дрожа от страха, она подошла к этим мужчинам пугливо, недоверчиво и ждала самой злой судьбы, жестоких слов и холодного издевательства, а вместо всего этого встретила то, что никогда еще не доставалось ей в удел, а именно внимательность и любовь!

Серьезный Вальтер Брай обходился с ней как отец; во всей его суровости, во всем его замкнутом, наружно холодном существе было что-то, что переполняло сердце Филли благоговением. И когда она разглядела всю его доброту и увидела, с какой искренней сердечностью он относится к ней, то поняла, что может верить в него, как в Бога. В Сэррее она полюбила благородство духа, глубину искреннего чувства; он стал для нее другом, братом, и в нем она видела идеал гордой мужественности и силы характера. К Браю и Сэррею она приближалась с неизменным почтительным страхом, но Дэдлей… тот был ей ближе всех.

В нем она видела юность, честолюбие, улыбку жизни. Брай и Сэррей следили за Дэдлеем, как за сыном, которого надо оберегать и приключения которого способны вызвать у серьезных людей только улыбку. И Филли чувствовала себя с этой неразлучной троицей так, как если бы выросла около них; она делила с ними их опасности, была их вестником, оружием, недреманным оком. Как дрожала она за Дэдлея, с какой радостью поставила она на карту свою жизнь, только чтобы спасти его! Благодарность переполняла душу Филли, а преданность делала счастливой; она сознавала, какую пользу приносит друзьям, и это было ее гордостью.

Она и не заметила, как в ее сердце прокралась любовь, пока последняя не вспыхнула страстным пожаром. Дэдлей почти не обращал на нее внимания; утопая в объятиях сирены, он был единственным, не догадывавшимся о ее женском поле, тогда как по ее жилам бурным потоком стремилась кровь, нанося на щеки краску первой стыдливости, а в сердце стоном звучал шепот: «Ведь ты тоже женщина, ты тоже могла бы любить и заслужить любовь!»

Филли пожертвовала собою для Дэдлея, и на одре страданий для нее было громадным утешением сознавать, что она страдает и терпит ради возлюбленного.

Теперь она снова увидала его. Каким пламенем загорелась ее кровь, какой бурей заволновалась грудь, когда ее взор покорил его!.. Но как она дрожала, что он разглядит ее маску и потом презрительно отвернется от служанки. Она не находила себе места, пока не бросилась к его ногам и не открыла ему обмана. А он?.. Он не оттолкнул ее, он узнал ее и возобновил свои клятвы, он обнял, поцеловал ее и воскликнул:

– Беги со мной, стань моей женой!

И эти слова опьянением страсти вознесли Филли на седьмое небо, и когда, сидя в своей комнате, она погрузилась в сладкие воспоминания, то одна мысль: «Он любит меня!» – отгоняла прочь всякие сомнения и думы. Что ей за дело до уверений Дэдлея? Какое дело было ей до того, лорд ли он или пастух? Для нее он был человеком, которого она любила, за которого была готова тысячу раз пожертвовать жизнью. За себя Филли нисколько не боялась. Что значила бы для нее ее жизнь, что могла бы она потерять, если бы он отвернулся от нее? Вся ее жизнь была в его улыбке, теперь она была его собственностью. Чем бы ни собирался он сделать ее – женой или служанкой, она должна была повиноваться с радостью или слезами, блаженством или смертью в сердце!

Глаза Филли смеялись и плакали, душа расплывалась в блаженстве и страхе…

Графский слуга подал ей следующую записку:

«Будь в десятом часу у выхода парка и последуй за тем, кто назовет тебе мое имя!»

«Я должна бежать отсюда? – подумала Филли. – Но ведь королева была моей благодетельницей, Мария Сэйтон, Риччио, все обращались со мною с самой сердечной ласковостью, и всем им я, несомненно, покажусь неблагодарной и презренной, если я тайно покину замок».

Но этого хотел он, Дэдлей, а ведь только ему принадлежала ее душа. И эта душа с полным, слепым доверием отнеслась к плану и приказанию Дэдлея.

Когда настал назначенный час, Филли выскользнула в парк и вышла за ворота. Кингтон уже ждал ее там, и едва только подал он ей знак, как она последовала за ним; через несколько минут они увидели за воротами Пельдрама с приготовленными лошадьми.

Кингтон помог Филли сесть в седло, и кавалькада тронулась в путь. Он напрасно пытался заглянуть в лицо своей спутницы – Филли подняла воротник и наглухо закрылась им.

Когда всадники проскакали бешеным карьером около двух часов и могли считать себя в безопасности от всякого преследования, Кингтон, сдерживая бег лошади, начал говорить комплименты Филли по поводу ее выносливости. Он во что бы то ни стало хотел завязать с нею разговор и, представившись новой возлюбленной своего господина преданнейшим слугой, приобрести влияние, которое очень легко дается в подобных случаях, но был немало разочарован, когда не получил ни малейшего ответа, и Филли только сделала знак, словно желая, чтобы лошади опять поскакали прежним быстрым карьером.

– Вам нечего бояться, леди, – сказал Кингтон. – Сэр Пельдрам, мой шталмейстер, ведет нас по такой дороге, которая не придет в голову нашим преследователям, если таковые даже и имеются. А когда мы оставим позади замок Дугласа, тогда будем уже в совершеннейшей безопасности. Видите ли вы там на горизонте башню? Это сторожевая башня Черного Дугласа. Авось мы доберемся до нее еще до восхода солнца. Тогда нас спрячет в своих недрах лес, которым мы и проскачем вплоть до границы. Поэтому разрешите теперь дать отдохнуть лошадям; может случиться, что им понадобятся все их силы, чтобы быстро миновать сторожевую башню. У дугласовских дозорных острое зрение, а его всадники любят затевать ссору.

– Но мы нисколько не боимся! – вмешался в разговор Пельдрам. – Мне будет очень жалко, если не подвернется случая обменяться в честь прекрасной леди парой ударов меча.

– Сэр Пельдрам, – возразил Кингтон, – мы постараемся избежать всякого столкновения, потому что дело заключается вовсе не в том, чтобы нам показывать свою отвагу, а в том, чтобы благополучно доставить эту леди в Лейстер. Леди, скажите ему сами, – обратился он к Филли, – что его задирчивость нигде не могла бы повести к худшим последствиям, чем в этой скачке!

Филли сделала жест согласия.

– Чертовски гордая барыня! – буркнул в бороду Пельдрам, но Филли, которая поняла, что ее молчаливость может быть объяснена в дурную сторону, показала на свой рот и печально покачала головой.

– Граф, вероятно, приказал вам не отвечать на наши вопросы? – шепнул Кингтон.

Но когда Филли еще раз покачала головой, то он вдруг вспомнил, что и в тот вечер, когда подслушивал разговор графа с возлюбленной, он не слышал ее голоса.

– Как? – воскликнул он. – Неужели вы немы?

Филли утвердительно кивнула, причем немного отвернула воротник и еще раз показала на свои губы.

– Ужасно! – вздрогнул Кингтон, ослепленный красотой Филли, но с этого момента его взгляд с совершенно иным выражением останавливался на спутнице.

У него мелькнула мысль, что граф Лейстер ни в коем случае не мог сделать немую своей женой, а если в порыве страсти он и дошел до того, что обещал ей это, то несчастье Филли должно было отвратить его от исполнения данного обещания. Значит, Филли неизменно будет обманута и должна будет считать себя счастливой, если кто-нибудь другой протянет ей руку; тот же, кто сделает это, окажет большую услугу графу и обяжет его благодарностью на всю жизнь, потому что обман несчастной калеки мог бы навлечь в случае его оглашения большие неприятности.

Кингтон уже видел широко распахивающиеся перед ним ворота блестящей будущности; теперь дело было в том, чтобы старательно беречь сокровище, которое должно было в будущем вложить в его руки тайну и честь его господина; теперь надо было во что бы то ни стало приобрести расположение Филли, так как этим можно было бы заложить очень прочный фундамент для будущего.

IV

Тем временем всадники приближались к замку Дугласа. Этот замок был расположен на скалистом утесе, отвесно и мрачно выдвигавшемся из темного фона леса; на стенах стояли пушки, перед воротами развевался флаг Дугласа.

Когда всадники подъехали на сотню шагов к замку, то привратник затрубил в рог.

– Теперь дайте шпоры лошадям, – воскликнул Кингтон. – Мы должны быть в лесу ранее того, как эти любопытные парни насторожатся и спустятся с замковой горы, если им придет в голову спросить нас, куда мы идем. Но что это? – воскликнул он в тот самый момент, когда лошади понеслись полным карьером. – Из замка выезжают два всадника, словно они поджидали нас? Но это не Дуглас и не его оруженосец; перевязь зеленого цвета…

– Это гость, посетивший Дугласа, – ответил Пельдрам. – Он идет очень медленно, нам нечего его бояться, бешеная же езда может только пробудить его подозрения.

– Дайте шпоры! Никто не должен встретиться с нами. Вот видите! Он скачет быстрее…

Кингтон стеганул нагайкой лошадь Филли, однако в тот же момент она так сильно натянула поводья, что конь даже вскинулся на дыбы. В одном из всадников Филли узнала Брая и, забыв все и вся, спустила капюшон, желая дать своему покровителю знак приветствия.

Но Кингтон бешено схватил ее лошадь за поводья и воскликнул:

– Леди, вы с ума сошли, что ли? Никто не должен видеть вас, хоть бы это был ваш родной брат. Вы этим выдадите графа Лейстера, испортите его план и погубите все! Знайте: каждый, кто встретит нас во время этого бегства, является нашим врагом; голова графа Лейстера будет поставлена на карту, если кто-нибудь узнает, что он, посол Елизаветы, похитил статс-даму Марии Стюарт. Неужели вы хотите, чтобы пролилась его кровь?

Он снова надвинул на голову Филли капюшон, обнажил меч и перерезал поводья ее лошади, а затем дал такой удар лошади, что та в бешенстве рванулась вперед и в несколько прыжков достигла лошади Пельдрама.

– Стой! – загремел Вальтер Брай, когда увидел всадников, промчавшихся мимо него в бешеной скачке.

Однако Кингтон ударил булавой по голове его лошади, так что та рухнула на всем скаку, увлекая за собой и всадника, не ожидавшего подобного ответа.

– Филли! – простонал Брай, стараясь выбраться из-под придавившего его коня. – Филли, – пробормотал он, видя, что всадников и след простыл, – неужели ты стала такой же распутницей, как и Кэт Блоуэр?

Оруженосец помог ему выбраться из-под лошади и под руку повел обратно в замок, так как Брай был не способен сесть верхом на другую лошадь.

В комнате для гостей, в сторожевой башне, лежал Сэррей. Друг только что простился с ним, так как ему не давало покоя нетерпение поскорее разыскать Филли. У окна сидел человек, преждевременно состарившийся. Его руки и ноги висели, как тряпки, словно омертвевшие, лицо было бледно и покрыто глубокими морщинами, волосы были совершенно седы, а взор тускл. Рядом с ним стоял человек в полном расцвете жизни и здоровья. Оба они смотрели в окно, видели всадников, заметили, как рухнул вниз Вальтер Брай. Лицо здорового омрачилось, дикая страсть вспыхнула во взоре, он распахнул окно и крикнул на двор: «На коней, все на коней!» – а затем бросился из комнаты.

Сидевший на кресле больной тоже выпрямился, но в его взоре заиграли злорадство и хитрая злобность.

– Брай сброшен с седла, – крикнул он Сэррею, – молитесь за вашего друга!

Насмешка и радость звучали в этих словах тем ужаснее, что вся эта мрачная фигура олицетворяла собою одно сплошное отчаяние и все-таки радовалась несчастью другого.

Однако Сэррей не успел выехать из замка, так как Брай с помощью оруженосца приподнялся из-под лошади, а затем приблизился к сторожевой башне.

– Дуглас погнался за ними, – мрачно пробормотал он, и его кулак судорожно сжался. – Ты был прав, Сэррей, в своих предчувствиях, когда торопил меня скорее ехать в Сент-Эндрью. Теперь уже поздно спасти Филли, но, клянусь Богом, я отомщу за нее!

– Ты говоришь о Филли? Но, бога ради, что же случилось?

– Она проскакала мимо меня. Она меня узнала, хотела поздороваться со мной, но стыд заставил ее проехать поскорее мимо, а ее подлый обольститель ударил мою лошадь железной палицей. Подлец скрыл свое лицо, но моя ненависть узнает негодяя и поразит его.

– Брай, ты фантазируешь! Дэдлей не решится на это!

– Ага, значит, ты тоже угадываешь, кто этот обольститель! Ты вслух называешь имя, которое я проклинаю про себя!

– Я делаю это, зная твою подозрительность. Но Дэдлей не решится употребить насилие!

– Он не решится вступить в открытый бой, поэтому-то он предательски и убил моего коня. Это он; никто другой не отгадал бы во мне врага; но клянусь всем тем горем, которое доставила мне Кэт Блоуэр, клянусь этой искалеченной собакой, которая жрет из милости хлеб своего палача, что я кровавой местью отомщу за дочь Кэт, что мой кинжал пронзит подлое сердце обольстителя и что никакой Дуглас, никакая королева не встанут между мной и намеченной жертвой, как здесь между призраком Бэклея и моей местью.

Лэрд Бэклей – это и был калека – насмешливо повел плечами. Мысль о том, что дочь Кэт и Дугласа стала такой же распутницей, как и ее мать, сразу утешила его за разбитую жизнь и за то презрительное великодушие, с которым Брай подарил ему жизнь, и освежило его жаждущее мести сердце.

Брай увидал эту насмешливую улыбку и мрачно буркнул:

– Змея таит в себе яд, а все-таки жаль было бы растоптать ее. Этот яд хорош, этот яд непреложен, так как его породила ненависть. Мы дураки, Сэррей, если верим в добродетель! Найди себе жену, а я убью ее ради тебя, чтобы она не успела обмануть тебя и подарить тебя ребенком, происходящим не от тебя!..

Глаза Вальтера дико сверкали, словно в припадке сумасшествия. А по лесу раздавались звуки рожка Черного Дугласа, призывавшего своих людей к погоне за беглецами.

Глава одиннадцатая. Отказ

I

Бегство Филли было скоро обнаружено в замке Сент-Эндрью, но вызвало гораздо меньше разговоров и привлекло меньше внимания, чем этого опасался Дэдлей. Никто не заподозрил его в таком поступке, который был бы слишком большим оскорблением для королевы, и мысль, что Филли увезена Сэрреем по соглашению с нею самою, показалась особенно вероятной, когда узнали, что Роберт внезапно выехал из Эдинбурга. Вскоре общее внимание было отвлечено другими, более важными делами. Дарнлей заболел страшной горячкой, и Мария Стюарт не отходила от больного, ухаживая за ним. Этот экстравагантный шаг, наносивший неизгладимый удар всем пуританским взглядам шотландцев, не оставлял сомнения, что Мария изберет в супруги именно Дарнлея, отказав послу Елизаветы. Лейстер был вполне приготовлен к этому, как вдруг его пригласили пожаловать к королеве.

Он застал ее в ее будуаре, очаровательную, как никогда, и был принят так сердечно, что в тайниках души даже пожалел, почему до сих пор не предпринимал никаких мер, чтобы завоевать это сердце, пока оно не было покорено другим.

– Граф Лейстер, – сказала Мария Стюарт, – я глубоко раскаиваюсь, что проказливое настроение и необоснованная подозрительность вызвали меня на шутку, глубоко оскорбившую вас. Я видела в вас посла Елизаветы, которая обольщается надеждой, что ей достаточно послать ко мне блестящего кавалера, чтобы мое сердце было покорено. И мысль, что вы разделяете ее точку зрения, заставила меня сыграть веселую шутку над вашим честолюбием. Простите мне эту шутку, а для того, чтобы доказать вам, насколько я не хочу долее обманывать вас, я признаюсь вам в том, что до сих пор должна была скрывать от всех и каждого и что уж никак не должно было дойти до ушей посла Елизаветы: я решила избрать себе в супруги лэрда Дарнлея. Теперь вы знаете мою тайну; выдав ее моим врагам, вы можете погубить и меня, и Дарнлея, так как у меня еще нет власти защитить его против Мюррея. Тем не менее я предпочитаю лучше действовать неразумно, чем обманывать того, кто искренне или нет, но еще так недавно признался мне в своей любви. Я не желаю мужа, которого мне навязывает Елизавета, и именно потому, что я верю вам и очень уважаю вас, милорд, я и говорю вам это прямо. Сердитесь на меня, как на королеву, но не питайте злобы ко мне, как к женщине, только следовавшей велениям своего сердца и с большим отвращением игравшей роль, взять которую на себя она должна была в силу горькой необходимости.

Никогда еще Мария Стюарт не была так прекрасна, как в этот момент, никогда еще очарование ее прелести не было так увлекательно и мощно, как теперь, когда она говорила от чистого сердца, в глубоком волнении задевая самые чистые струны чувств Лейстера.

Он бросился перед ней на колени, впился в нее пламенным взором, схватил ее руку и, покрыв ее бесчисленными поцелуями, воскликнул:

– Ваше величество, вы наносите смертельную рану моему сердцу, но в то же время проливаете на нее целительный бальзам. Вы дарите меня своим доверием, и никогда еще ваше сердце не приобретало лучшего друга, чем в этот час. Я всецело отдаюсь вам. Пусть поднимают на смех посла Елизаветы; достаточно будет, если вы поймете меня. Несмотря на то что мои самые радужные надежды потерпели крушение, я буду думать только о вашем счастье; я постараюсь обмануть Мюррея и примирить всех в Лондоне с мыслью о том, что шотландский трон достанется Генриху Дарнлею. Никогда еще в жизни я не любил ни одной женщины так, как вас, и чувствую это я особенно остро именно теперь, так как готов отказаться от вас ради вашего счастья. Пусть наградой мне будет только ваша улыбка! Если же вы будете счастливы, то вспомните меня и скажите: «Дэдлею я обязана за то, что он проложил дорогу к моему счастью!»

– Так и будет, лорд Лейстер, – взволнованно сказала Мария Стюарт, и слеза повисла на ее ресницах, – я буду знать, что около Елизаветы находится один из моих вернейших друзей, и никогда не забуду того, что он сделал, чтобы обеспечить мне мое счастье.

Рука королевы ласково скользнула по волосам коленопреклоненного Дэдлея, а затем она вдруг схватила коробочку, вынула оттуда маленький портрет-миниатюру и, подав ее Дэдлею, с очаровательной улыбкой шепнула ему:

– Вот мой портрет; его постоянно носил мой муж Франциск. Возьмите его с собой вместо меня!

Лейстер прижал портрет к губам, еще раз взглянул на королеву пламенным взором отвергнутого поклонника и затем поспешил уйти из комнаты.

– Филли утешит меня, – пробормотал он, – теперь это решено; и так, очевидно, пожелало Провидение. Что такое любовь женщины и честолюбие! Никогда, никогда Елизавета не могла бы предложить мне то, что сказала Мария и что плача предложила Филли. В ее объятиях я буду счастлив, счастливее тебя, Мария Стюарт, так как меня не придавливает своею тяжестью никакая корона, никто не будет оспаривать у меня красавицу Филли!

Но казалось, будто судьба захотела немедленно ответить Дэдлею на эти слова.

Перед воротами замка послышались звуки фанфар, и пред резиденцией королевы показался Черный Дуглас в сопровождении Брая, Сэррея и вооруженных солдат.

Лейстер сразу догадался, что привело их сюда, и непреодолимый ужас пронизал его от головы до пят: эти люди могли узнать о бегстве Филли только в том случае, если беглецы пойманы; но ведь в таком случае он будет заклеймен позором, подвергнется презрению Марии Стюарт и гневу Елизаветы как изменник!

Только наглая ложь и могла спасти его. Что значили в сущности показания слуги (если Кингтон предал его) против слов его, лорда? Филли нема. Если она любит его, то кто мог бы заставить ее знаком указать, что виновник ее бегства – он; если же она любит его далеко не так горячо, чтобы потерпеть из-за него стыд, – ну, тогда ему совершенно не стоит страдать из-за нее, тогда она должна погибнуть ради его спасения.

II

В тихом Сент-Эндрью вызвало немало толков и пересудов то необыкновенное обстоятельство, что на улицах показался отряд вооруженных всадников. Сама королева была страшно поражена, когда ей доложили, что лорды Дуглас и Сэррей настоятельно просят принять их.

Королева колебалась, открыть ли отряду ворота или отказать в приеме. В этот момент в комнату вошел Мюррей, и, как ни ненавистен был ей образ этого человека, все-таки в его присутствии она почувствовала себя спокойной.

– Что нужно этим лордам? – спросила она. – Неужели здесь больше не уважают воли королевы? Я не желаю давать здесь аудиенцию!

– Если вы, – поклонился ей Мюррей, – разрешите мне, то я прикажу поднять мосты и распоряжусь, чтобы стрелки не подпускали на расстояние выстрела ни одного вооруженного. Я не думаю, разумеется, чтобы лорды замыслили что-нибудь злое, но пусть это послужит уроком другим не приближаться к королевской резиденции с вооруженной силой, если они имеют какую-либо просьбу к королеве!

– Вы думаете, что они явились не с дурными целями? Так к чему же тогда эта вызывающая строгость? Вы не любите Дугласа. Но я все-таки хочу выслушать лордов, если они отправят назад вооруженных людей.

– А если они откажутся? Я не верю Дугласу!

– Я же верю ему, раз около него находится Роберт Сэррей! – возразила королева.

– Я узнал, что лорды Сэррей и Лейстер поссорились. Законы гостеприимства ограждают посланника Елизаветы от всяких нападок.

– А вы боитесь последних? – улыбнулась Мария, которая успокаивалась все более, по мере того как Мюррей нахмуривался. – В таком случае я надеюсь, что не буду поставлена в неприятное положение сказать лордам что-либо оскорбительное, так как лорд Лейстер, наверное, сам сумеет защититься от любых нападок, не прибегая для этого к моей защите. Прикажите впустить лордов! – обратилась она к дворецкому.

– А что, если лорд Лейстер, возмущенный непристойной шуткой, сыгранной над ним, ответил шуткой же, причем его месть поразила особу, при посредстве которой вы насмеялись над ним? Что, если лорд Сэррей явился требовать справедливости и удовлетворения? Неужели вы отдадите под суд посланника Елизаветы, чтобы весь мир узнал, как вы с ним обошлись?

Лицо Марии побагровело.

– Если правда – то, на что вы намекаете, – промолвила она, – тогда и могущество Елизаветы не спасет и не защитит ее посла. В своем рвении укрепить союз Шотландии с Англией вы забываете о своем звании первого лэрда нашего королевства и что в ваши обязанности входит мстить за наносимые мне оскорбления!

Маршал открыл двери и доложил о появлении лордов Дугласа и Сэррея и сэра Брая. Дуглас преклонил колено перед королевой, и взгляд его темных глаз уставился на красивую женщину с любопытным и наглым удивлением.

– Что привело вас сюда, милорды? – спросила Мария, умышленно отворачиваясь к Сэррею. – Очевидно, случилось что-либо очень из ряда вон выходящее, если вы даже не уважаете нашего желания пребывать здесь вдали от всяких дел и забот!

– Ваше величество, – ответил Сэррей, видимо, крайне истощенный продолжительной ездой, – нас привела сюда необходимость обратиться к вашему правосудию!

– А я, ваше величество, – произнес Дуглас, – явился сюда с жалобой, и, как вы немедленно увидите, обстоятельства требуют, чтобы сначала изложили сущность обвинения у вашего трона, а уж потом сами стали искать виновного. Одна из девушек, служившая при вашем дворе, похищена…

– Это я знаю, милорд, – прервала его Мария, – она похищена или убежала. Вам известны какие-либо подробности?

– Она похищена. Сэр Брай узнал ее, но предательский удар похитителя, поразивший лошадь сэра Брая и сваливший ее, лишил его возможности догнать негодяя. Я проследил путь беглецов и открыл, что они спаслись через английскую границу.

– Это еще не доказывает вины похитителя. Говорите яснее, милорд! Кого вы обвиняете?

– Ваше величество, я обвиняю лорда Дэдлея Лейстера! – заявил Дуглас.

– Остановитесь, милорд, – перебила его королева, – граф здесь, и ваше обвинение должно быть высказано ему в лицо.

– Он здесь? – удивленно воскликнул Дуглас, бросая на Брая взгляд, который ясно доказывал, как поразила его эта новость.

– За это я ручаюсь, – ответил Мюррей, между тем как королева приказала позвать Лейстера. – Кроме того, напоминаю вам, что здесь, во дворце, английский посол не должен подвергаться злобным обвинениям, так как он находится под защитой законов гостеприимства Шотландии!

Дуглас остановился в нерешительности.

Но тогда вперед выступил Брай и воскликнул:

– А я настаиваю на обвинении, пока граф Лейстер не докажет своей невиновности!

– А отчего вы молчите? – обратилась к Сэррею королева. – Или вы думаете, не способен ли лорд Лейстер забыть то уважение, которым он обязан по отношению ко мне?

– Ваше величество, обстоятельства складываются так, что лорд Лейстер должен оправдаться ради своей собственной чести, и я страстно надеюсь и желаю, чтобы он оказался в состоянии сделать это!

В то время как Сэррей договаривал эту фразу, вошел Дэдлей.

– Милорд Лейстер, – воскликнула Мария, и в ее взгляде было что-то, пронизавшее Роберта до мозга костей, – вас обвиняют здесь в увозе недавно исчезнувшей девушки нашего двора!

– Ваше величество, – ответил Лейстер, – старая история, что друзья, превращаясь во врагов, особенно озлобленно преследуют нас. Не знаю, о какой именно девушке идет речь в данном случае, но глубоко чувствую все оскорбление, наносимое мне подобным подозрением. Это просто недостойный поступок, цель которого – лишить меня вашего благоволения. Поэтому и говорят просто «девушка», не называя имени.

– Милорд, – раздраженно ответила королева, – меня очень удивляет, что вы хотите представиться, будто не слыхали о том, что девушка, скрывшаяся из этого нашего замка, – именно та самая, которой вы на недавнем балу были восхищены настолько, что даже перенесли на нее предназначенное нашей особе поклонение!

– Ваше величество, вы говорите о Филли! Но это невозможно! Ведь в этом случае лорд Сэррей не был бы среди моих обвинителей. Я ни минуты не сомневался, что он отвез Филли к тому, кому она была вручена еще ребенком, то есть к сэру Вальтеру Браю, которого вы, ваше величество, видите здесь перед собой.

Лейстер сказал все это без малейшего смущения, и королева вполне уверилась в его невиновности. Но именно то, что успокаивало королеву, увеличивало подозрения Сэррея и Брая, так как последним должно было казаться странным, почему Дэдлей с таким равнодушием говорит о Филли, раз имеет основания предполагать, что ее похитил кто-нибудь другой, так как тот самый факт, что оба они явились с обвинением против него, доказывал ему, что не они увезли Филли.

– Я спрашиваю лорда Лейстера, – вступил в разговор Брай, не обращая ни малейшего внимания на присутствие королевы и грозные взгляды Мюррея, – не уезжал ли он сам из Сент-Эндрью или не посылал ли в Англию кого-нибудь из своих преданных слуг в течение последней недели?

– Ваше величество, – обратился Лейстер к королеве, снова недоверчиво взглянувшей на него, – если вы питаете хоть малейшее сомнение в моей невиновности, то я готов, не обращая внимания на свое звание английского посланника, признать своим судьей каждого встречного, так как мне лучше потерять мою жизнь, чем ваше уважение. Но мне кажется, что не будет соответствовать как вашему, так и моему достоинству, если я, претендент на руку вашего величества, стану отвечать человеку, который является каким-то конюшим или вообще наемником лорда Сэррея.

– И который более заслуживает имя дворянина, чем вы, милорд! – воскликнул Брай, хватаясь за меч. – Если я назову пастуха своим другом, то буду отвечать ему, как надлежит порядочному человеку!

– Молчите, сэр! – остановила его королева, причем ее голос выдавал скорее благоволение, чем гнев. – Лорд Лейстер прав; в присутствии шотландской королевы он никому не обязан ответом, кроме ее самой. Милорд, – обратилась она затем к Лейстеру, – дело идет о том, чтобы вы оправдались в оскорбительном для вашей чести подозрении. Не посылали ли вы в Англию кого-нибудь из ваших слуг и не думаете ли вы, что ваш посланный мог увезти Филли?

– Ваше величество, – ответил Дэдлей, – я посылал многих слуг, но после исчезновения Филли – ни одного. Мне очень горько, что вы разделяете подозрение моих завистников и врагов. Человека, надеявшегося близко стать к вашему сердцу, позорят из-за какой-то сбежавшей девчонки, которая несколько лет следовала за мной в качестве пажа, самоотверженно жертвовала собой ради меня и моих тогдашних друзей. Так неужели возможно, чтобы я похитил ее – может быть, даже при помощи насилия? Клянусь Богом, это обвинение так оскорбительно, а повод так ничтожен, что мне просто хочется отказаться от всякого ответа, особенно ввиду того, что никто из этих господ не имеет на девушку больше прав, чем и я сам. Правда, она дочь невесты сэра Брая, но едва ли его дочь, а графиня Гертфорд, как теперь зовут мать Филли, никого так не ненавидит, как сэра Брая. Поэтому я нахожу, что он присваивает себе права, которых у него фактически нет!

– Ничего он себе не присваивает, – перебил Лейстера Дуглас, – это я требую отчета, а сэр Брай только помогает мне отыскать виновного. Я же имею подозрение на вас, милорд Лейстер, и это подозрение становится сильнее еще оттого, что вы отвечаете уклончиво, и я готов подтвердить его с мечом или копьем в руках!

– Это вызов, – улыбнулся Дэдлей, – но вся его цель, кажется, заключается только в том, чтобы удалить меня из непосредственной близости к вам, ваше величество. Поэтому я не отвечу на него до тех пор, пока не узнаю, какие права имеете вы, лорд Дуглас, на исчезнувшую!

– Права отца! Филли – моя дочь, и я признаю ее, если найду ее невинной и чистой, но жестоко проучу обольстителя, если она обесчещена.

– Милорд! – воскликнул Лейстер. – В таком случае я не только не подниму брошенной вами перчатки, а протяну вам руку. Я отказывался давать вам какой бы то ни было ответ, так как до сих пор видел только злобное недоверие и враждебный умысел; но вы все получили бы от меня удовлетворительный ответ, если бы спрашивали приличным образом, но отвечать на злобное обвинение мне казалось ниже моего достоинства. Однако раз у вас имеется право на Филли большее, чем мог бы иметь кто-либо другой, право человека, собирающегося оказать ей величайшее благодеяние, то я пойду вам навстречу. В день исчезновения Филли мной был послан мой камердинер Кингтон с распоряжениями, касавшимися графства Лейстерского. Но после Кингтона я уже никого не посылал. Я готов присоединиться сейчас же к вашим розыскам, но меня приковывают к месту более высокие интересы. Если же у вас все-таки имеется хоть малейшее подозрение, то я уполномачиваю вас осмотреть и обследовать все мои имения и замки.

– Мне было бы приятнее, – возразил Дуглас, – если бы вы поклялись своей честью в том, что не имеете ни малейшего понятия о месте пребывания Филли и не только не знаете ее похитителя, но даже не догадываетесь, кто это.

Слова Лейстера рассеяли малейшие следы недоверия у королевы; но теперь она с напряженным вниманием уставилась на него, давая кивком головы понять, что одобряет предложение Дугласа.

Дэдлей был не в состоянии скрыть свое замешательство, и Дуглас, заметив это, прибавил с торжествующей улыбкой:

– Мне кажется, что для вас, граф, несравненно достойнее рассеять всякое подозрение своей клятвой, чем вынуждать нас рыскать по вашим имениям, так как если даже наши поиски и останутся безрезультатными, то это докажет не вашу невиновность, а только ловкость ваших слуг.

– Милорд Дуглас, – возразил Лейстер, – вы говорите здесь о виновности или невиновности, как будто вы или кто-нибудь другой здесь являетесь моим судьей. В этой стране я не признаю никого над собой, кроме ее величества королевы. Но так как это дело задевает мою честь и может навлечь на меня подозрение в том, что я злоупотребил гостеприимством всемилостивейшей королевы, то я готов поручиться своей честью, что с моего ведома или желания чести Филли ничего не угрожает и не будет ничего угрожать, что с моего ведома ни один из моих слуг не употребил против нее насилия и что я кровно отомщу, если нечто подобное случится. Уверяю, наконец, что честь и благо Филли очень близки моему сердцу, но если она добровольно сбежала с кем-либо из моих слуг или если я услышу, что она добровольно избрала себе супруга, то каждое преследование против такового или нее самой я буду считать личным оскорблением, и, смотря по тому, где будет находиться Филли, буду призывать на нее защиту и покровительство английской или шотландской королевы. Вместе с этим я объявляю, что считаю разговор оконченным. Я предоставляю вам право произвести расследование, но прошу ее величество королеву шотландскую приказать своим вассалам и гостям уважать во мне английского посла и претендента на руку ее величества.

– А я, – сказал Мюррей, – в качестве первого лэрда королевства объявляю, что каждого, кто осмелится напасть на графа Лейстера, будь то в самом замке или где-либо на шотландской территории, я прикажу арестовать и отдам под суд. Верительные грамоты королевы Елизаветы и честь Шотландии налагают на меня обязанность сделать это.

Марии Стюарт было очень на руку найти в данном положении опору против обвинителей, так как Лейстер ясно намекнул, что в этом обвинении он видит клевету и способен принять все это за оскорбление со стороны ее самой. Однако ее самолюбие было задето выступлением Мюррея, который совершенно игнорировал ее присутствие, и она, покраснев от негодования, воскликнула:

– Лэрд Джеймс! Ваше рвение опережает наше решение; первый лэрд моего королевства должен дожидаться моих приказаний! Милорды, – обратилась она затем к Дугласу и Сэррею, – объяснения графа Лейстера кажутся мне вполне удовлетворительными, и я прошу вас избавить меня от неприятного положения, в которое я была бы неминуемо поставлена, если бы мне пришлось принимать здесь определенное решение или брать под свою защиту английского посла.

Дуглас преклонил колено и воскликнул, очарованный улыбкой красавицы:

– Я повинуюсь, ваше величество, принимаю поручительство графа Лейстера и жду от него, что он не оставит без наказания преступления, если таковое совершено кем-нибудь из его слуг.

– Я же, – сказал Сэррей, – воспользуюсь разрешением фафа Лейстера поискать Филли в его имениях и если, как я надеюсь, подозрение окажется необоснованным, я буду просить графа о прощении.

– Благодарю вас, милорды, – ответила королева. – Но сэр Брай все еще молчит?

– Ваше величество! – ответил Брай, выражение лица которого стало совсем мрачным. – Я явился сюда для того, чтобы выслушать ответ графа Лейстера на обвинения лорда Дугласа, и этот ответ не только не уменьшил моих подозрений, но, наоборот, увеличил их. Поэтому я не обвиняю и не принимаю никаких поручительств в том, виноват ли граф или нет, и никакие угрозы лэрда Мюррея и никакое ваше заступничество не удержат меня от того, чтобы не поразить виновного!

– Так вас арестуют, сэр Брай! – воскликнул Мюррей, топая ногой.

– Попробуйте! – произнес Вальтер, презрительно пожимая плечами. – Тогда скажут, что лэрд Мюррей продался не только английской королеве, но и лорду Лейстеру!

– Ах ты, мужик! – заскрипел зубами Мюррей и схватился за меч.

Но Дуглас тоже схватился за оружие и воскликнул:

– Сэр Брай находится под моей защитой! Вы еще не повелитель Шотландии, да и не будете им никогда, пока я буду жить на свете.

– Милорд Джеймс, – вступила теперь в разговор и Мария, втихомолку обрадовавшаяся, что у Мюррея появился еще один враг, – вы во второй раз забываетесь; надеюсь, вы не возмечтали, что являетесь хозяином в замке, который принял под свой кров вашу королеву?

– Ну а если бы он и дошел до этого, – сказал королеве Дуглас, – то моя конница живо избавила бы вас от такого хозяина!

Лейстер имел все причины вмешаться и потушить начинавшуюся ссору, так как не мог допустить, чтобы Дуглас стал его врагом. Мысль, что тот признает Филли своей дочерью, уже пробудила в нем счастливую идею довериться во всем Дугласу и снискать его расположение; он мог бы стать тогда независимым и от Елизаветы; вследствие чего связью с могущественнейшим шотландским лэрдом нельзя было пренебречь.

– Милорды! – воскликнул он. – Я не могу примириться с тем, чтобы моя особа послужила предметом ссоры между вернейшими вассалами ее величества королевы. Я сам готов был бы защитить сэра Брая, если бы его вздумали арестовать, потому что он был моим другом и в моих интересах всецело доказать ему, что он не прав, питая против меня позорные подозрения. Простите, – обратился он затем к Мюррею, – нужно знать сэра Брая, чтобы понимать, что даже и в его буйстве неизменно проглядывает порядочность!

На этом было кончилось, и Мария отпустила их всех.

– Это или подлая змея, или мы были по отношению к нему жестоко несправедливы! – пробормотал Брай.

– Поедем вместе в Лейстер! – просто ответил Сэррей.

III

Королева осталась в глубокой задумчивости, когда лорды вышли из комнаты. Она заметила, с каким выражением мрачного упорства и зловещей угрозы удалился Мюррей, и инстинктивно чувствовала, что наступает момент кризиса, из которого она должна выйти победительницей, если не хочет погибнуть навсегда. Она поняла, что Мюррей стал ее смертельным врагом и что кто-нибудь из них – он или она – должен уступить место другому; победить же мог только тот, кто был бы в состоянии застать другого врасплох.

Мы упоминали еще раньше, что Мария вернула из изгнания графа Босвеля, смертельного врага Мюррея, чтобы в случае крайней необходимости иметь возможность воспользоваться его поддержкой против лэрда Джеймса; через Риччио она втихомолку завязала сношения с графом Этолем, Ленноксами, Рутвенами, Линдсеями и другими могущественными лэрдами, тайно продолжавшими исповедовать католическую религию, а теперь вдобавок еще стяжала расположение Дугласа. Не прошло нескольких дней после вышеописанной сцены, как, еще раз выслушав уверения в помощи своих союзников, королева вызвала к себе графа Мюррея. Граф стал зачастую уезжать куда-то, и все его поведение становилось полно скрытых угроз. В комнате королевы он появился вооруженным с ног до головы. Его лицо было очень серьезно; он отлично сознавал всю важность момента, так же как и королева, его сестра.

Сегодня должно было быть сказано решительное слово. Интриги Марии были известны Мюррею, ее брак с Дарнлеем означал для него его падение. Но этот брак навлек бы на Марию вражду Елизаветы и открытую войну с ним, Мюрреем. Он был опорой ее трона, он заставил мятежных лэрдов уважать ее волю – так неужели же он работал для какого-то Дарнлея? Неужели он должен был уступить дорогу пошлому фату, который только и умел, что завоевывать сердца пустых бабенок? Неужели он должен был отказаться от своих планов довести дом Стюартов до английского трона?

Мария видела в Мюррее только докучного опекуна, человека, обязавшего ее благодарностью за услуги, цель которых казалась ей подозрительной и слишком хлопотливой. Кому, собственно, служил он – ей ли или себе самому? Он заставил смириться враждебных и мятежных лэрдов; но не сделал ли он этого только потому, что они были его врагами, и вовсе не из преданности ей, а для того, чтобы лично играть роль хозяина в Шотландии? Нельзя было отрицать, что он значительно поднял в стране престиж короны, но что было ей до этого, раз она по-прежнему должна была оставаться пленницей? Правил он, она же только подчинялась ему во всем. Но он пошел и далее; он хотел распоряжаться не только судьбами государства, но и ее рукой. Во всем остальном Мария готова была уступить, лишь бы избежать разрыва, но эта претензия ясно показывала ей, что Мюррей видит в ней пустую куклу, которой может распоряжаться по своему усмотрению.

Оба подступили друг к другу с твердой решимостью довести дело до полного поражения противника. Королева опиралась на свое право монархини и женщины, Мюррей – на сознание своей необходимости и возможности в любой момент раздавить королеву. Однако он не подумал о том, что женщина, подобная Марии Стюарт, скорее даст себя убить, чем уступить врагу, которого она стала ненавидеть за то, что он вмешался в вопрос ее сердца.

– Джеймс Стюарт, – начала Мария, втайне вздрогнув при виде его мрачной, полной неотступной решимости физиономии, – я отлично умею ценить то, чем вы были до сих пор для меня, и положение, которое я создала вам в королевстве, доказывает, что я всегда видела в вас опору своего трона.

– Я очень рад, если это убеждение вы почерпнули из сознания, что ваш трон все еще нуждается в такой опоре; ведь все, на что я отважился, пойдет прахом и навлечет на вас опасности вместо спокойствия, если вы лишите меня доверия ранее того, как основанное мною здание будет доведено до конца. В нашей стране, раздираемой партийными ссорами, вы должны образовать собственную партию, во главе которой вы будете в силах объявить войну всем остальным, между тем как колебание между отдельными существующими партиями сделает вас игрушкой всех их. Вы поручили мне создать для вас такую партию и видели успешность моих стараний. Теперь уже никто не решается помешать служениям католических обеден; надменные лэрды укрощены, корона приобретает прежний престиж, и последний возрастет до небывалой высоты, если удастся осуществить союз с Англией, над созданием которого я работаю.

– Вот об этом-то союзе я и хотела поговорить с вами. Елизавета – вовсе не искренний друг нам, а кроме того, проявляет такой интерес к проектируемому вами союзу, что невольно возникает подозрение в ее истинных намерениях. Получили ли вы гарантии в том, что я унаследую английский трон, если Елизавета умрет бездетной?

– Королева Елизавета пока еще не решилась окончательно, и мы не смеем настаивать на скорейшем решении. Но вы, без всякого сомнения, унаследуете ее трон, если она не оставит прямых наследников, а ведь она неоднократно и категорически заявляла, что никогда не выйдет замуж!

– В этом пункте женщинам нельзя доверять! Елизавета слишком настойчиво желает моего брака, так что у меня невольно возникают сомнения, а что, если я изберу в мужья указанного ею человека, она переменит фронт и лишит меня единственной награды, ради которой я еще была бы согласна пожертвовать сердцем политике.

– Ни одна королева не должна следовать движениям сердца, если у нее возникают хоть малейшие сомнения, что это может противоречить политической мудрости. Королева не смеет отдаваться женской слабости; страна требует от нее, чтобы путем брака она извлекала политические преимущества, и справедливо назовет преступлением, если, выбирая себе супруга, королева забудет, что на ее голове красуется корона!

– Это было бы в том случае, если бы я избрала английского вассала, – быстро и раздраженно возразила ему Мария. – Милорд Мюррей, вы сами высказываетесь против вашего совета.

– Лорд Лейстер перестанет быть английским вассалом в тот самый момент, как только сделается вашим супругом, и принесет вам с собой союз с Англией. Наоборот, лорд Дарнлей – только красивый мужчина, и если ваш выбор падет на него, то это вызовет пересуды о том, что шотландская королева влюбилась в авантюриста.

– В авантюриста, который гораздо могущественнее, чем были вы, когда я сделала вас первым лэрдом королевства!

– Если бы в то время вы дали этот титул графу Ленноксу, то это так и осталось бы простым звуком. Вы можете давать чины и звания, но не то уважение, которое добыл этому званию мой меч. Но я вижу, куда вы клоните. Едва-едва только успели вы почувствовать себя твердо на троне, как уже думаете, что можете сбросить тягостную маску. Берегитесь! Ваш трон еще не так прочен! Только мой кулак и сдерживает мятежных лэрдов, а мне повинуются, лишь веря в то, что я забочусь о том, чтобы вы не забыли своих обязанностей перед короной. Вас терпят, но не любят! Во мне одном страна видит поруку того, что католическая религия не будет навязана стране, что распущенные французские нравы не будут объявлены достойными подражания. Меня боятся, так как в минуту необходимости я буду в состоянии призвать могущественную помощь Англии. Но все это рушится, если вы оскорбите Елизавету, не послушаетесь моих предупреждений и злоупотребите едва-едва окрепшей властью, чтобы изменить прежним обещаниям и открыто покровительствовать католицизму. Вам не поможет даже и то, если вы вздумаете устранить меня и, соединившись с католическими лэрдами, дать первое место в королевстве тому, кто не имеет за собой никаких заслуг, кроме смазливого личика да талантов уличного певца!

– Милорд Мюррей, – резко перебила его королева, – приказываю вам говорить с уважением о том, кто почтен моим вниманием и отличием! Я рада сегодняшней беседе, так как поняла истинное значение ваших заслуг. Так вы, значит, приобрели власть и уважение не мне, а себе, и я – ничто, если пойду против вас? Все, чего вы добились, – лишь терпимость по отношению ко мне, да и то лишь ради вас? Значит, я – королева милостью лэрда Мюррея? Клянусь Богом, за такое жалостное существование не стоит продавать свою свободу человеку, которого я не люблю. Нет, лэрд Джеймс, тогда я уже лучше попробую, не окажет ли другая партия мне более существенную поддержку, чем ваша! Я вручу свою судьбу тем, которые не потребуют от меня ручательства в определенном направлении моих поступков. Словом, я люблю лорда Дарнлея, отдам ему свою руку, как свободная королева, и посмотрю, кто решится помешать мне, королеве, сделать то, что имеет право делать каждая нищенка, а именно следовать сердечной склонности в выборе супруга!

– Ваше величество, – возразил Мюррей, гордо выпрямляясь, – я предупредил вас, а там действуйте, как желаете! Я никак не могу примириться с таким поступком, который сводит на нет все то, над чем я так неустанно и долго работал. Необдуманное желание женщины, не видящей пропасти под своими ногами, вызывает во мне только сожаление о невозможности силой пойти наперекор ему. Но ни просьбы, ни угрозы не заставят меня помогать вашей собственной гибели. Все иностранные государи, которым вы по политическим основаниям отказали в своей руке, почтут себя оскорбленными вашим выбором, английская королева тоже будет глубоко обижена. Дарнлей известен как враг реформатского учения, и ваш народ получит новое доказательство справедливости своих подозрений, что вы не собираетесь соблюдать данные вами обязательства. Я не стану повиноваться вам и сделаю все что могу, чтобы заставить вас отказаться от вашего намерения, которое способно только погубить вас!

– Значит, вы хотите перейти на сторону моих врагов! Но я не потерплю бунтовщиков, кто бы это ни был!

– Испытайте свою власть, и, когда вы победите, я признаюсь, что ошибся!

Марии хотелось плакать от бешенства и бессилия… Она понимала, что Мюррей не посмел бы быть таким наглым и вызывающим, если бы не сознавал, что без него ей не обойтись. Она умоляла его, заклинала кровью их общего отца, но он оставался твердым и непоколебимым!

IV

Мария чувствовала себя разбитой, когда Мюррей ушел от нее, не выказывая ни малейшего намерения пойти на уступки. Кризис наступил.

Но что же делать, как быть? Она не ожидала такого открытого, ледяного упорства, правда, она рассчитывала на сопротивление Мюррея и боялась получить двусмысленные обещания, но это ледяное «нет» брата, человека, бывшего до сих пор ее единственной солидной опорой, показывало ей всю опасность того, что она замыслила, и без всяких прикрас обрисовало перед ней ее истинное положение в Шотландии. Победить или умереть – таков должен был быть отныне пароль!

– Теперь я ясно вижу, – пробормотала она, – что он сам собирается надеть себе корону на голову. Он не рискнул бы моей немилостью, если бы не рассчитывал добиться всего!

Если бы она могла предположить, что дело примет такой оборот, то никогда не решилась бы раздразнить до такой степени Мюррея. Но теперь она уже не могла пойти назад, не теряя последней тени самостоятельности. Она должна была сломить человека, который до сих пор один только поддерживал ее, и ее положение было самое отчаянное, так как ей приходилось бороться за свое существование.

Теперь Мария всецело поддалась влиянию Риччио, который работал за Дарнлея и пробовал снискать к нему расположение лорда Рандольфа, посла Елизаветы. В то же время она была настолько неосторожна, что открыто выставила напоказ свое освобождение из-под опеки Мюррея.

Тем временем Мюррей не оставался бездеятельным. Он появился в Эдинбурге во главе отряда в шесть тысяч всадников, чтобы захватить возвращенного Марией из ссылки графа Босвеля, которого он обвинял в покушении на его жизнь. Затем он вступил в союз с графом Эрджилем и герцогом Шаттелеро, обещал протестантскому духовенству защиту и завязал сношения с Елизаветой, прося у нее помощи против Марии.

Последняя между тем предложила тайному совету Шотландии вопрос, согласен ли будет ее брак с Дарнлеем с интересами страны, и совет ответил утвердительно; в то же время она направила к английской королеве надежного посла, который должен был указать Елизавете, что Дарнлей является тоже англичанином и родственником. Графов Эрджиля и Мюррея она приказала вызвать на суд, но те не явились.

«Марию, – сообщил Рандольф, – народ настолько презирает, она так далека от него, что, без сомнения, надо бояться самых несчастных последствий, если не подоспеет скорая помощь. Никогда мне не приходилось видеть столько горделивости, столько надменности и тщеславия, столь высокомерных взглядов и столь пустого кошелька! Если бы Мария не была настолько объята любовной дурью, то она сама поняла бы то, что не скрыто ни для кого. Дарнлей – болван; он не сдерживает своих страстей и уже теперь видно, чем он станет далее. Я нахожу, что Мария крайне переменилась благодаря своей любви к Дарнлею, она поставила свою честь под сомнение, свое положение – в опасность, а страну привела на край гибели. Высокомерие Дарнлея оскорбляет и отталкивает всех и каждого».

Королева Елизавета была вне себя, когда узнала, что Мария отвергла графа Лейстера, и в бешенстве забыла, что сама рекомендовала его в мужья ей; по крайней мере, французскому посланнику, графу Полю де Фуа, она сказала:

– Никогда я не могла бы подумать, что у шотландской королевы такое низменное сердце, чтобы выйти замуж за сына своего вассала!

Посол Елизаветы передал Марии такое же самое представление, но она ответила следующее:

– Недовольство моей доброй сестрицы поистине странно, так как выбор, который она так порицает, сделан сообразно с ее желаниями, переданными мне через лорда Рандольфа. Я отказала всем иностранным претендентам и приняла предложение англичанина, происходящего из королевского рода обоих королевств, первого принца крови Англии. Поэтому я страшно удивлена запоздалым неодобрением выбора, одинаково соответствующего интересам обоих королевств.

В ответ на это Елизавета приказала посадить в Тауэр мать Дарнлея, графиню Леннокс, а самому Дарнлею – вернуться в Англию.

– Я признаю своей королевой только ту, – ответил Дарнлей, – которую уважаю и люблю. Ваша повелительница просто завидует моему счастью. Я здесь нужен и потому не вернусь обратно.

В тот же день Лейстер получил прощальную аудиенцию. Мария Стюарт предполагала сейчас же вслед за этим посетить замок Ливингстон. Она была в амазонке, когда Лейстер вошел к ней, и нетерпение поскорее совершить вместе с возлюбленным прогулку и поскорее окончить тягостную аудиенцию ясно сквозило на ее лице.

– Милорд Лейстер, – промолвила она, – надеюсь, мы расстанемся друзьями. Постарайтесь примирить со мною мою сестру Елизавету, которая столь возмущается, что я полюбила одного из моих и ее вассалов.

– Ваше величество, – произнес Дэдлей, – я сегодня же могу доставить вам доказательство моей дружбы. Вы хотите ехать в замок Ливингстон и рассчитываете попасть туда к трем часам. Значит, в два часа вы будете у Кинросского ущелья?

– Совершенно верно! Но к чему клонятся ваши расспросы о дороге?

– Я лишь хотел убедиться из ваших слов, что не ошибся. Мне удалось разузнать, что лэрд Мюррей, герцог Эрджиль и де Шаттелеро уговорились между собою ждать вас в два часа в Кинросском ущелье.

– Они не осмелятся на это! Милорд, вы обвиняете моего брата в государственной измене?

– Точно так, ваше величество. Между заговорщиками условлено увезти вас в Лохлевин, а лэрда Дарнлея убить. Ваш брат будет тогда править за вас государством. Вы видите, что я действую в ущерб собственным интересам и защищаю моего счастливого соперника от предательства.

– Милорд, неужели вы говорите правду?.. Но нет!.. Каким путем узнали вы о заговоре?

– Мне самому предложили участвовать в нем.

– И вы сказали «нет»? Милорд, я никогда не забуду этого. Зачем мне пришлось оценить вас в тот момент, когда мы расстаемся навеки! Назовите мне человека, поручившегося в справедливости этого известия.

– Ваше величество, вы удостоверитесь в том сами, если отправите гонца в Кинрос. Я не смею выдавать ничего более, и вы не потребуете этого от меня, когда сообразите, в какое положение поставил бы я себя, если бы мне привелось выступить свидетелем на судебном следствии. Тот, кто доставил мне эти сведения, – человек надежный.

– Тогда храните свою тайну и примите благодарность за предостережение от женщины, которой не дают лелеять память единственного любимого ею человека, которая живет, как чужая, посреди своего народа и видит счастье только в прошлом, а впереди – мрачное будущее. Помните, что я сердечно уважаю вас, и благодарите Бога, что Он избавил вас от участи стать моим супругом. Я предчувствую, что Дарнлею придется дорого поплатиться за мою благосклонность; здесь умерщвляют людей, которые мне дороги, и ненавидят тех, кого я люблю. Прощайте, милорд, и припомните эти слова, когда со временем в Англию донесется весть, что печальная судьба постигла меня!.. Для меня не цветут цветы в этой суровой стране.

Дэдлей поцеловал руку Марии; он не предчувствовал, что ему суждено увидеть вновь ее прекрасную голову лишь в тот день, когда палач украсит ее для плахи!

Глава двенадцатая. Невеста лорда

I

В графстве Лейстер расположено местечко Кэнмор, служившее в старину любимым местопребыванием графов Лейстер, но уже около пятидесяти лет не посещавшееся лордами. Старинный замок, некогда укрепленный, стоял среди парка исполинских дубов, а так как этот парк долгое время был лишен всякого ухода, то он заглох. Аллеи, пролегавшие в нем, частью заросли; густой подлесок делал парк непроходимым, а высокая каменная ограда защищала его от любопытных посетителей. От ворот тянулась единственная дорога, которая вела сквозь чащу к замку; ее обрамляла высокая живая изгородь из остролистника. Однако и эта длинная аллея заросла травой, и, кто вступал на нее, тому невольно казалось, что он приближается к заколдованному замку, который в своем мрачном уединении служит обиталищем призраков, так как ничто не выдавало здесь присутствия живого человека. Между тем большой фруктовый сад и огород, к которым вела дорога и на которых, на тщательно обработанной земле, возделывались плоды и овощи, равно как приветливый дымок, поднимавшийся порою над заброшенным замком, указывали на то, что там жили люди.

Графский замок производил мрачное, зловещее впечатление. Его стены были источены временем, дубовые ставни заперты, ржавые железные засовы заложены на дверях, а колючие сорные травы густо разрослись перед крыльцом, точно угрожая уязвить ногу непрошеного пришельца, забравшегося в эти заповедные места. Посреди фруктового сада, шагах в двадцати от заднего фронта замка, стоял массивный дом, где жил управляющий имением, и довольно было одного взгляда на запущенный сад, на обветшалый замок, чтобы явилась догадка, что в лице этого управляющего посетитель встретит нелюдимого, угрюмого старика, который, одряхлев вместе с развалиной, помышлял и разрушиться заодно с нею.

Однако подобное предположение оказывалось ошибочным. Человек, охране которого доверили замок Кэнмор, был мужчина в расцвете силы, за сорок лет, высокий, коренастый; он имел красавицу-дочь, нежно любимую им, и мог бы устроить для себя более веселый приют, так как от него зависело превратить кэнморский парк в настоящий рай. Однако мрачная тень лежала на широком лбу этого человека, а когда его взор не прояснялся при виде любимой дочери, то горел мрачным огнем, устремляясь в пространство с сосредоточенной и горькой печалью.

Управляющий вел таинственный образ жизни, загадочный для всех обитателей Кэнмора. Его никогда не видали за пределами парка; он никогда не сообщался с соседями, не посещал кабачков; не видывали его также и за работой. Этот нелюдим никого не пускал в замок, а если какой-нибудь любопытный отваживался постучаться в ворота парка, то его спроваживали резкими словами. О красоте его дочери рассказывали чудеса; эта девушка, казалось, была обречена отцом на вечное заточение, а так как окрестные жители отыскивали причину его нелюдимости и не находили ее, то в околотке носились всевозможные слухи. Так, говорили, будто бы на Тони Ламберт была напущена «порча» с детских лет и она тупоумна; другие утверждали, что отец боится показывать ее, так как у нее лошадиная нога. По мнению третьих, сам Ламберт совершил убийство и дочь принуждена стеречь его, потому что когда на него находит злой час, лишь она одна в состоянии отогнать беса-искусителя от этого безумца. Одним словом, стоустая молва изощрялась в придумывании всяких ужасов.

Был вечер. Тони сидела за самопрялкой и пела песню; Ламберт, стоя у окна, смотрел задумчивым взором в ночную темноту так мрачно, точно завидовал буре, яростно налетавшей на обветшалые стены; ему как будто хотелось, чтобы старинный замок внезапно рухнул в потемках под завывания ветра. Вдруг раздался громкий, нетерпеливый звонок у ворот парка.

Джон Ламберт вздрогнул, словно очнувшись от угрюмого забытья.

– Не отворите ли вы, отец? – спросила Тони. – Должно быть, это проезжие; они, наверно, заблудились дорогой и, промокнув на дожде, ищут приюта. Укажите им по крайней мере дорогу к гостинице, если не хотите принять их.

– Принять? – горько рассмеялся Ламберт, и его подозрительный взор пытливо остановился на дочери. – Тебе, видно, хочется этого; ведь для тебя сущее мученье вечно сидеть одной с твоим отцом!

– Я хотела бы, чтобы вы поменьше предавались печальным думам, которые точат вам сердце! – ответила Тони вздыхая. – Попробуйте-ка развлечься немного и сойтись опять с людьми, своими ближними.

– Чтобы они обобрали меня и обманули, похитив у меня последнее достояние? – с горечью возразил Ламберт. – Чтобы они отняли тебя у меня, как ту, другую, и чтобы я сгнил тут один, как заброшенное дерево в болоте? Ступай к воротам сама, отвори, заведи шутки да прибаутки с пришлыми людьми; пусть они любуются тобою и соблазнят тебя! Посмейся над моими сединами, как сделала та, другая.

– Отец, – воскликнула Тони, – замолчи! Ты ужасен! Никогда не покину я тебя, никогда не причиню тебе горя… Прости, что я необдуманно разбудила страшное воспоминание! Нет, я не хочу видеть людей, потому что они сделали тебе зло и разбили твое сердце.

Колокольчик дернули вновь так сильно, что Ламберт с проклятием вырвался из объятий дочери и крикнул:

– Постой, я натравлю на них собак, если это опять какие-нибудь любопытные, которые стараются проникнуть сюда под предлогом ненастья. Нечистая сила помогает им найти ворота, хотя я обсадил их живой изгородью. Это вовсе не заблудившиеся проезжие, а мошенники, подбирающиеся к моей жемчужине! Но я покажу им!..

Ламберт сорвал винтовку со стены и вышел вон из дома.

– Эй, Ламберт, старый волк! – раздалось за воротами. – Отворишь ли ты наконец или нам выломать ворота, чтобы поискать тебя в твоей берлоге?

– Имейте терпение! – отозвался управляющий, скрежеща от ярости зубами, когда услыхал, что его кличут по имени, и убедился, что кто-нибудь из деревенских жителей привел к нему гостей. – Дайте мне только отодвинуть засов, чтобы раскроить вам череп.

Ворота заскрипели на ржавых петлях. Ламберт лишь приотворил их и уже готовился сорвать с плеча ружье, чтобы преградить вход незнакомцам вооруженной силой, и вдруг различил перевязь с цветами Лейстеров.

– Кто вы? – спросил он человека, стоявшего у ворот.

– Отворяйте! В замок пожаловали гости. Разве вы не узнаете Томаса Кинггона?

– Я достаточно знаю его, чтобы спросить, какими судьбами он еще не вздернут на виселицу. Что вам тут понадобилось? Замок Кэнмор – не убежище для людей вашего разбора.

– Молчите и посторонитесь. Неужели мне придется проложить себе дорогу мечом, когда я приехал с поручением от вашего господина? Должно быть, вам надоело быть управляющим Кэнмора? Поторопитесь! Приготовьте постели для ночлега, лучшую комнату в замке для приезжей леди, а для нас – в вашем доме.

– Лучшую комнату? – горько рассмеялся Джон. – Поищите-ка ее сами, авось найдете такую, где не свили себе гнезд летучие мыши. Скажите мне, однако, – прошептал он, видя, как Пельдрам вводил в парк лошадь Филли и свою собственную, – не рехнулся ли лорд? Почему ему вздумалось послать в Кэнмор леди? Разве он не знает, что вот уже двадцать лет, как в замок не заглядывала ни единая человеческая душа?

– Вот именно потому-то он и посылает сюда леди. Она должна скрыться от всех, а тут самое подходящее место для этого. Это я порекомендовал вас.

– Черт бы побрал вас за это! – проворчал Ламберт, снова запирая ворота парка и посматривая любопытными, недоверчивыми взорами на леди, которая дрожала от холода, закутанная в плащ для верховой езды.

Тони была немало удивлена, когда ее отец вернулся с незнакомыми ей людьми, и поспешила предложить свои услуги полузамерзшей Филли, тогда как ее отец повел непрошеных гостей в соседнюю комнату и с ворчанием принялся угощать их пивом.

– Вы сами видите, – произнес Кингтон, предварительно посвятив Ламберта в суть дела, – что невозможно найти лучшее убежище для похищенной девушки. Вы будете еще благодарны мне за свое счастье, потому что лорд до безумия влюблен в немую леди и в награду за вашу услугу охотно исполнит самое ваше сумасбродное желание.

– Покойный лорд дал мне торжественную клятву никогда больше не переступать порога Кэнмор-Кэстля, – мрачно возразил Ламберт.

– Но ведь его нет больше на свете, а с ним вымер и весь графский род; наследство Лейстеров перешло во владение к лорду Дэдлею Варвику. Уж не потребуете ли вы от него, чтобы он исполнял нелепое обещание, данное прежним владельцем какому-то человеку, которого сэр Дэдлей и в глаза не видывал? Неужели вам недостаточно того, что он не спрашивал целые годы, куда девались доходы с имения, что он предоставил в ваше пользование замок, точно вы здесь – хозяин?

– Кингтон, – возразил на это Ламберт, когда Пельдрам вышел из комнаты, чтобы расседлать и поставить на конюшню лошадей, – вы отлично знаете, что обещание, данное мне покойным лордом, вовсе не было нелепостью, что этим граф Лейстер уплатил мне священный долг. Вам известно, что здесь произошло; вы были единственным свидетелем того, что я не стал удерживать Бэтси, когда она вздумала похоронить в здешнем пруду себя и свой позор. И только Бог знает, помогали ли вы негодяю, соблазнившему ее, или нет.

– Вы дурак, Ламберт; в то время я был еще мальчишкой и не пользовался доверием молодого лорда. Это я удержал вас, когда вы хотели вонзить ему в сердце кинжал, так как мне было известно, что младший брат лорда отомстил бы вам. Забудьте старое! У вас есть дочь, и, как я успел заметить, она – ангел красоты. С богатством, накопленным вами, она достойна какого-нибудь лорда.

– Да будет проклят тот час, когда вы увидали ее! Кингтон, вы знаете меня. Берегитесь приближаться к Тони; я не хочу, чтобы и она была похищена у меня!..

– Стерегите ее, как вам угодно! Я еще не собираюсь жениться, а от такой невесты оттолкнул бы меня будущий тестюшка. Никто не должен найти здесь привезенную мною леди, вот все, чего я требую. Слышите? Никто.

– Понимаю! Леди похищена у ее близких, и я, которому знакомо горе отца, потерявшего родное детище, должен спрятать беглянку?

– Вы сумеете скрыть ее, потому что если эту леди разыщут, то лорд выгонит вас вон из Кэнмор-Кэстля, и вы лишитесь возможности держать свою дочь взаперти. Тогда он потребует у вас отчета в доходах с Кэнмора, а пока вы будете сидеть в тюрьме за их утайку, вашей дочери придется просить милостыню у чужих людей.

– Вашей леди не найдет у меня никто, можете положиться на это! – угрюмо произнес Ламберт. – Пускай другие страдают, как страдал я; мне-то что за дело! Это касается лорда, а не меня.

Разговор был прерван возвращением Пельдрама. Однако Кингтон мог быть спокоен теперь насчет того, что Ламберт постарается укрыть Филли, так как заметил, какое страшное действие произвели на управляющего его угрозы. Да и что могло сильнее напугать этого человека, как не опасность быть выгнанным из своего приюта и увидать, как его родная дочь, которую он берег, как скупец свое сокровище, будет внезапно лишена отцовской защиты и отдана на жертву любопытству праздных людей, соблазну и бедности? Но Кингтон упустил из вида, что у нелюдимов, порвавших с внешним миром и предавшихся тупому раздумью, всякая угроза вызывает непримиримую ненависть к тем, которые покажут им, что они держат в своих руках их судьбу, и что эта ненависть сосредоточивает все свое пожирающее пламя в одном стремлении уничтожить того, кто им угрожает.

II

Когда на следующее утро Кингтон с Пельдрамом покинули дом, пообещав прислать для леди нескольких надежных служанок, Ламберт вошел в комнату дочери, чтобы познакомиться с девушкой, вверенной его охране, и присмотреться хорошенько к той, ради которой было нарушено и подвергалось опасности его уединение.

В сердце Джона кипела ненависть. Прихоть лорда превращала его в орудие чужих пороков, вводила жертву сладострастия под одну кровлю с его невинной дочерью, превращала Тони в служанку падшего создания. Его дочери приходилось услуживать той, которая порвала семейные узы и, обремененная родительским проклятием, подкупленная золотом и сладкими речами, отдала свою честь на поругание соблазнителю. Более тяжелый удар не мог постичь его отцовское сердце; ему приходилось теперь ежеминутно опасаться, что нечистые желания проснутся и у Тони, что уста приезжей леди брызнут губительным ядом, который жадно поглотит неопытная девушка, чтобы погибнуть, в свою очередь, по ее примеру.

Когда Ламберт вошел, картина, представившаяся ему, как будто подтверждала все его опасения. Молодые девушки, по-видимому, успели подружиться. Они сидели рядом, обнявшись, как будто погруженные в задушевную беседу. Но едва Филли заметила вошедшего, как вскочила с места, бросилась к нему, схватила его руку и поднесла к губам с таким видом, точно умоляла его стать для нее отцом и покровителем.

Джону хотелось оттолкнуть ее прочь, но он не посмел. Он намеревался приветствовать леди с холодной учтивостью, сделать самого себя невыносимым для нее своей строгой бдительностью, а ее пребывание в Кэнморе отвратительным; теперь же он почувствовал, что, пожалуй, существует более верное средство избавиться от этой гостьи.

– Леди, – сказал он, вырвав у нее свою руку, – вы забываете, что видите перед собою слугу лорда, который обязан исполнять все ваши приказания и не имеет права допустить только одно: чтобы вы завязали сношения с внешним миром, откуда вырвал вас лорд. По словам сэра Кингтона, лорд Лейстер приказал не отступать ни перед какими расходами, чтобы жизнью в полном довольстве заменить вам то, что, вероятно, утрачено вами. Я сам устрою для вас комнаты в замке; скоро прибудет необходимый вам штат прислуги; с вами будут обходиться так, как если бы вы были невестой лорда.

Филли покачала головой.

– Отец, – воскликнула Тони, – леди немая, но мы отлично объяснились с нею. У нее нет ни родителей, ни родственников, граф был ее благодетелем, а теперь хочет возвысить ее до звания своей супруги. Однако она отказывается от всякой роскоши; ей не нужна никакая служанка, кроме меня, и наша гостья предпочитает поселиться у нас вместо мрачного замка.

Строгий взгляд Ламберта заставил Тони замолчать.

– Леди, – обратился он к Филли, – если действительно ваши желания таковы, то я весьма сожалею, что не могу исполнить их. Я должен сообразоваться с приказаниями графа.

Немая посмотрела на него с боязливой мольбой; она давала понять жестами, что граф одобрит все ее поступки.

Управляющий подал дочери знак выйти из комнаты.

– Леди, – начал он после ее ухода, и его взор пытливо остановился на красивой девушке. – Вы действуете неблагоразумно, не извлекая выгоды из графской благосклонности. Может быть, вы рассчитываете доказать ему своею нетребовательностью, что любите его не за титул. Разве вы не знаете, что любовь богачей щеголяет расточительностью и что нашему лорду должно показаться обидным, если вы отвергнете приношения, сделанные вам в доказательство его любви? Неужели вы не видите, что такого кавалера, как граф, надо привязать к себе внешними качествами?

Филли отрицательно покачала головой и приложила руку к сердцу.

– Неужели вы действительно еще так неопытны, так невинны, чисты, что ваша любовь полна простодушного доверия? – воскликнул Ламберт, озадаченный выражением ее лица. – В самом ли деле граф обещал на вас жениться и вы думаете, что он может сдержать свое слово?

Филли гордо выпрямилась, точно угадывала подозрения Ламберта и обижалась его недоверием. Когда же он сострадательно улыбнулся, она схватила перо и написала на листке бумаги:

«Я буду служанкой графа Лейстера или его законной женой, в зависимости от того, как он решит относительно меня; но я не могла бы любить его, если бы не питала к нему доверия».

Ламберт прочел эти строки, и выражение лица Филли убедило его красноречивее написанных ею слов, что он видит перед собою решительную, но безобидную натуру, а детски прелестные черты несчастного создания, лишенного дара слова, и ее кроткий, молящий взор захватили его сердце и глубоко растрогали его.

– Леди, – продолжал он, причем его глаза смотрели теперь на девушку с горькой печалью и почти с нежным участием, – мне, как наемному слуге лорда, надлежало бы молчать и не расшатывать вашего невинного доверия к нему. Но я не могу быть слугой его пороков; я отец и испытал на собственном детище, как доверие становится проклятием для невинного сердца. Выслушайте меня! У меня была дочь, по имени Бэтси, в то время единственная. Я служил управляющим этого поместья; тогдашний владелец, граф Лейстер, не посещал Кэнморского замка из-за проклятия, тяготевшего над этим графским жилищем. Эту историю я знал по рассказам моего отца. Отец графа, о котором идет речь (его звали Рудольфом), имел красивую, молодую жену. Он любил ее, как кумир своей души, и гордился, видя, что она являлась предметом восхищения, внимания и зависти. Графиня же была кокеткой; ей нравилось кружить головы и запрягать мужчин в свою победную колесницу. Однако брат графа Рудольфа, Вильям, не поддавался ей; на каждом турнире он бился с ее рыцарями и вышибал их из седла. Это подстрекало графиню победить гордеца, и она пустила в ход все искусство обольщения, чтобы очаровать его. Вскоре оказалось, что сэр Вильям недаром избегал ее взоров; что он выказывал ей лишь притворное презрение из боязни обнаружить, какая страшная зависть к брату глодала его сердце. Говорят, будто он признался невестке, что его страсть обуздывается только страхом перед кровосмешением; но она поклялась, что на следующем турнире Вильям наденет ее цвета. Что обещала за это графиня деверю, осталось навсегда неразгаданной тайной.

Турнир состоялся. Граф Вильям, обыкновенно сражавшийся против рыцарей графини, выбивал теперь из седла каждого, кто не носил ее цвета. Все были удивлены, когда он объявил ее царицей красоты, хотя тут же присутствовала дама, за которой он ухаживал раньше. Графиня одержала победу над соперницей и появилась на банкете в короне, которую прежде носила та; граф Вильям, как победитель на турнире, сидел за столом справа от нее. Когда провозгласили тост, она внезапно сняла корону со своей головы и насмешливо сказала, что хотела лишь показать, как легка победа над храбрым мужчиной, что она охотно уступает сэра Вильяма обратной прежней даме его сердца, вследствие чего он может снова возложить на себя те цвета, которые прославлял до настоящего дня.

При этой насмешке, отдававшей его на всеобщее посмеяние и доказывавшей, что ее кокетство только тешилось им ради торжества тщеславия, сэр Вильям побледнел от ярости; когда же он увидал, что его брат, принявший все происшедшее за шутку, улыбнулся, то кинулся на него и всадил ему в сердце кинжал с восклицанием:

– Я не дам тебе торжествовать!

Едва совершилось ужасное дело, как преступник раскаялся в нем. Оцепенев от ужаса, он озирался вокруг широко раскрытыми глазами, словно Каин.

– Вот кто убийца! – внезапно воскликнул он, указывая на графиню. – Она обманула меня! – и залился диким хохотом, так как безумие поколебало его рассудок.

С того дня графы Лейстеры не вступали больше в замок; графиня содержалась там в заточении до самой смерти, и толкуют, будто ее призрак бродит в полночь по заброшенному замку.

Лет восемнадцать назад сын графа Отто, третьего брата и наследника графства, прибыл сюда. Он заблудился на охоте и решил остановиться у меня, чтобы не входить в замок. Он увидал мою Бэтси, привлек к себе ее сердце, уговорил ее видаться с ним тайком от меня и, дав девушке священный обет жениться на ней после смерти своего отца, отнял у нее девичью честь в том проклятом замке. Бэтси верила ему, пока не узнала, что лорд сделал несчастными и других девушек, пока не убедилась, что он изменил ей. Тогда она с отчаяния нашла смерть в пруду при замке.

Однако граф Отто не избег проклятия, тяготевшего над его домом и заслуженного им самим низостью: он также пал от руки родного брата, когда отнял у него любовь одной женщины. Весь графский род вымер, – будь он проклят!

Между тем новый граф носит имя Лейстеров и, домогаясь руки шотландской королевы, в то же время присылает вас сюда, в Кэнмор-Кэстль, где было посеяно проклятие и где оно взошло, а мне, отцу несчастной Бэтси, вверяет свою жертву. Доверяете ли вы любви лорда, который сватается к королевам? Думаете ли вы в самом деле стать леди Лейстер или хотите, чтобы новое преступление в Кэнмор-Кэстле породило проклятие для нового поколения?

Филли с трепетом прислушивалась к этому рассказу; зловещий страх сперва проник ей в душу, но чистосердечное доверие одержало верх над сомнением; она схватила руку Ламберта, пожала ее, точно желая уверить его в своем искреннем сочувствии, а потом поспешила написать следующее:

«Он не погубит меня, я верю в его сердце».

– Господь да благословит вашу веру, но да укрепит также и вашу силу, леди! – печально пробормотал Ламберт. – Я не знаю еще графа, но предостерег вас на всякий случай!

В замке были приготовлены комнаты для Филли. Кингтон прислал двух горничных, однако немая гостья не нуждалась в них. Тони предупреждала все ее желания. Молодые девушки подружились между собою, и Ламберт как будто ожил, видя, как горячо привязалась Тони к новой подруге, которая с каждым днем становилась все милее и ему самому.

III

Протекло несколько недель без всякого известия от графа; тревоги Кингтона относительно возможности розысков Филли также казались совершенно неосновательными, потому что никто еще не покушался нарушить замкнутость Кэнмор-Кэстля непрошеным посещением. Наконец в один холодный зимний день зазвенел колокольчик у ворот парка, и когда Ламберт отворил, то увидал перед собою Пельдрама. Последний сообщил ему, что на днях, вероятно, явятся двое мужчин, которые, с разрешения графа, приступят к поискам Филли; однако сэр Кингтон надеется, что ее не отыщут, и просит Ламберта вспомнить о последствиях, угрожающих ему в противном случае. От самого графа, по словам Пельдрама, не было никаких известий.

– Не беспокойтесь! – возразил Ламберт. – В потайных ходах старого замка не найдут никого, кто вздумает там спрятаться. Однако довольно странно, что граф дает разрешение производить обыск, если желает кого-нибудь спрятать!

Пельдрам, пожав плечами, сказал с хитрой усмешкой:

– Не знаю, но причину, кажется, нетрудно отгадать. Леди, пожалуй, должна исчезнуть навсегда после того, как надоест графу, а в таком случае придется очень кстати, что замок предварительно обыщут и не найдут в нем никого.

Ламберт вздрогнул и невольно сжал кулак.

– Ну, тогда, может быть, найдется и неожиданный мститель! – проворчал он, запирая за Пельдрамом ворота. – Ведь меня наняли в укрыватели, а не в убийцы!

Несколько часов спустя раздался новый звонок; у ворот остановился одинокий всадник. Он был закутан в черный плащ, и только по золотым шпорам можно было признать в нем рыцаря.

– Отворите! – нетерпеливо крикнул он, когда Ламберт принялся медленно отодвигать железные засовы. – Это вы Джон Ламберт?

– Я, господин, а что вам угодно?

– Я граф Лейстер. Ведите меня к леди, которая спрятана здесь.

– Вы ошибаетесь, господин, здесь нет никакой спрятанной леди. Кроме того, чем вы можете доказать, что вы действительно граф Лейстер?

– Знаком ли вам герб Лейстеров? – спросил Дэдлей, показывая Ламберту свой перстень. – Это моя печать. Еще раз, где леди?

– Милорд, она в замке.

– Ведите меня к ней, я тороплюсь.

Управляющий повиновался строгому приказанию. Он не смел сомневаться, что видит перед собою лорда, – кольцо было настоящее; кроме того, все сомнение рассеялось у него, когда Филли при входе графа кинулась в его объятия.

– Ступайте! – сказал Лейстер Ламберту, заметив его у дверей. – Зачем это вы обнажили кинжал?

– Чтобы поразить вас, если бы вы оказались мнимым владельцем Кэнмор-Кэстля!

– Вы надежный страж и будете награждены мною за вашу верность.

– Вознаградите ее в лице вашей невесты, милорд; она завоевывает сердца успешнее вашего золота.

Угрюмый Ламберт придал слову «невеста» особое ударение, и Лейстеру показалось, будто он читает угрозу в его строгом взоре. Он подал ему знак удалиться, после чего сказал Филли, все еще покоившейся на его груди и не выпускавшей его из объятий:

– Я вижу, что ты, несмотря на свою немоту, сумела расположить к себе этого нелюдима. Да и как могло быть иначе? – воскликнул он, с упоением любуясь ею. – Ты так прекрасна, как все королевы на свете, взятые вместе.

Дэдлей сбросил плащ и сел на диван; он хотел привлечь к себе Филли, но она тихонько отстранила его и села на ковер у его ног.

– Зачем не хочешь ты прильнуть к моему сердцу? Филли, теперь я твой. Теперь я могу вполне упиваться твоею любовью. Еще одна кратковременная отлучка, – мне надо побывать при лондонском дворе для того, чтобы сложить с себя придворное звание и откланяться Елизавете, – и тогда я буду твоим нераздельно, тогда ничто не разлучит нас более; я велю распахнуть настежь ворота этого замка и покажу всем возлюбленную моего сердца. Но ты сегодня холодна и неласкова? Почему уклоняешься ты от моих объятий? Ах, ты пылаешь и заставляешь меня томиться? Злая чародейка, неужели я должен изнемогать от жажды твоих лобзаний?

Дэдлей хотел насильно привлечь к себе разгоревшуюся девушку, но она отбежала прочь. Робкая, трепещущая, с пылающим лицом, готовая бежать, как лань, вспугнутая охотником, стояла она перед ним, и тревога ее сердца как будто взывала: «Пощади меня!» Граф с досады топнул ногой.

– Что это значит, Филли? Уж не сделалась ли ты кокеткой? Разве ты не хочешь принадлежать мне и нарочно прикидываешься недотрогой теперь, когда меня привело сюда страстное желание обнять тебя перед отъездом в Лондон? Филли, неужели тебе вздумалось рассердить меня? Должен ли я подумать, что ты разлюбила меня и потеряла ко мне доверие?

Дэдлей простер объятия и хотел насильно привлечь к себе девушку, но она упала на колени и смотрела на него с такой мольбой, что граф с удивлением уставился на нее взором и не смел прикоснуться. Вся пылая, Филли как будто молила с трепетом о пощаде; томление, любовь, тоска, преданность, но вместе с тем смертельный страх и испуг отражались в ее взоре.

– Ты боишься меня, ты склоняешься на колени? – воскликнул Дэдлей. – Разве не по твоей воле похитил я тебя? Неужели ты раскаиваешься, что подарила мне свое сердце?

Она вскочила и, кинувшись к столу с письменными принадлежностями, написала:

«Я готова пожертвовать ради тебя своей жизнью; позволь мне быть твоею служанкой, но пощади мою честь!»

Зардевшись от стыда, Филли протянула Дэдлею листок бумаги и убежала.

– Проклятье! – проворчал он, комкая бумагу, и в его чертах отразилось разочарование. – Ее, очевидно, надоумили и научили расчету. Ах, она держится за полученное обещание и напоминает мне о нем! Это уже расчетливая любовь, а не беззаветная преданность невинного сердца, – единственное, что могло пленить меня в этой девушке, что заставляло забывать ее происхождение и убожество и обольщало меня мечтами об идиллическом счастье. Невинному простодушию я принес бы всякую жертву, пренебрег бы ради него и своим честолюбием, и будущностью, и знатностью. Но ты еще вовремя сбросила маску, Филли, и это образумит меня!

Раздосадованный граф мерил шагами комнату, и у него уже мелькала мысль велеть оседлать лошадь и двинуться в дальнейший путь, как вошла Филли с целью накрыть стол и принести угощение. Она двигалась робко и боязливо, и Дэдлей заметил, что она смотрит на него издали несмелым взором. Сочтя это новым ухищрением кокетства, он отвернулся от нее в сторону.

Филли принесла кушанья, но так как граф не думал больше заговаривать с нею, то она тихонько приблизилась к нему, схватила его руку, прижала ее к своим губам и пригласила его знаком к накрытому столу.

– У меня нет охоты к еде! – угрюмо сказал он. – Я сегодня же ночью пущусь дальше.

У Филли вырвалось тихое рыдание; когда Дэдлей поднял на нее свой взор, то увидел ее всю в слезах.

– Ты плачешь? – воскликнул он. – Кто же из нас огорчил другого: ты или я? В Сент-Эндрью ты явилась ко мне, и твой взор говорил только о любви. Тогда ты доверяла мне; тогда твоя душа не ведала подозрений, а теперь ты принимаешь меня с недоверием, и я раскаиваюсь, что увез тебя. Ты хочешь быть моей служанкой? Неужели, по-твоему, это пристойно и твоя честь не пострадает от этого? Тебе не мешало бы подумать об этом, прежде чем ты последовала за моим слугой. Что должен я теперь сделать? Брай и Сэррей ищут тебя и поклялись отомстить. Если бы ты любила меня, я посмеялся бы над ними и возразил бы им, что твоя любовь – мое право. Теперь же ты сомневаешься, держишь себя недотрогой, избегаешь моих объятий, хотя тебе хорошо известно, что я пылаю страстью, что ради тебя я рисковал головой.

Филли бросилась на ковер и обняла его колени. Дэдлей видел, как разгорелись ее щеки и взволновалась грудь; это прикосновение заставило его вздрогнуть, как от электрического удара, а ее тихий плач и безутешная скорбь дали ему почувствовать собственную жестокость. Чего только не вынесла и не выстрадала она из-за него, а он высказывал еще сомнение в ее любви! Как простодушно доверилась ему она и чем отблагодарил он ее? В пылу страсти он подал ей надежду, а теперь сердился, что Филли поймала его на слове. Конечно, казалось почти безумием, что он, имевший виды на королеву, хотел жениться на несчастной немой и возвысить ее до звания графини Лейстер; но теперь, когда прихоть прошла, когда он помышлял уже вновь о приеме в Лондоне, он готов был безжалостно разбить мимоходом бедное сердечко, доверившееся ему, и сделать Филли еще несчастнее, чем она была когда-либо раньше!

Граф ужаснулся этого и почувствовал теперь, как легкомысленно он поступил. Действительно, он рисовал себе дорогой счастье насладиться в объятиях Филли, а после того поехать в Лондон и, смотря по собственной прихоти, жить там или наслаждаться в Кэнмор-Кэстле. Правда, у него мимолетно мелькнула мысль жениться на Филли, если Дуглас признает ее своею дочерью, но эта мысль была внушена ему страхом перед мщением Брая и появлялась лишь тогда, когда Дэдлей говорил себе, что Елизавета поставит ему в вину его неудавшийся план женитьбы на королеве Марии и что ему лучше всего удалиться в свои поместья. Но теперь, когда Филли напомнила ему о своей чести и потребовала от него самого высшего – его свободы, не обращая внимания на то, что она была низкого происхождения и немая калека, ему показалась слишком большой та жертва, принести которую он раньше считал за счастье.

– Филли, – сказал он, – я поступил безрассудно. Увлечение ослепило меня, но еще не поздно исправить случившееся. Я нашел человека, который согласен заменить тебе отца; я отправлю тебя к нему, или – еще лучше – пускай найдут тебя здесь Вальтер Брай и Сэррей, не прекращающие разыскивать тебя. Я охотнее сознаюсь во лжи и не побоюсь их мщения, лишь бы ты не думала, что я способен злоупотребить твоим простодушным доверием.

Филли смотрела на него, бледная и дрожащая, точно эти слова были для нее смертельным приговором. На одну минуту ее взоры устремились в пространство, и вдруг, с быстротой молнии, она выхватила из-под платка на груди маленький пузырек и поднесла его к губам.

– Филли, остановись! – воскликнул Дэдлей, дрожа от страха. – Разве ты последовала за мною для того, чтобы убить себя? Или ты только угрожаешь и хочешь сказать мне, что согласна скорее умереть, чем покинуть меня? Напиши мне, чего ты требуешь, и я исполню твое требование.

Молодая девушка печально покачала головой и, подойдя к столу, написала:

«Я согласна скорее умереть, чем причинять тебе заботы. Я отравлюсь раньше, чем допущу, чтобы Вальтер Брай нашел меня. Я люблю тебя так горячо, что расстаюсь с жизнью ради твоей пользы. Я позволила привезти себя сюда, так как верила, что ты можешь любить меня, как клялись мне в том твои уста и взоры. Но я ошиблась. Я убегу, и никогда ни единый человек не узнает от меня, что ты сделал меня несчастной».

Написав это, Филли стремглав умчалась из комнаты.

IV

Дэдлей обежал весь замок, но не нашел Филли. Ему сказали, что Филли кинулась бежать по коридору; тогда он помчался в парк, звал ее по имени, но никто не подал ему голоса. Напрасно кликнул он Ламберта и велел обыскать парк, напрасно он сам рыскал вокруг – Филли нигде нельзя было найти. Когда же Дэдлей вспомнил ее прежнюю ловкость, то оставил надежду догнать эту девушку, раз она не хотела откликнуться на его зов.

– Филли, – звал он, – моя невеста! Филли, я никогда не покину тебя, клянусь тебе в том! Филли, вернись назад, я люблю тебя, как никогда не любил другой женщины!

Холодный пот выступил на его лбу. Где она найдет себе пристанище? Да и вообще могла ли она искать приют, не выдавая виновника своего несчастья? Что, если ее найдет Брай, блуждая по окрестностям?

О, каким жалким представлялся себе граф! Как гнусно обманул он доверие девушки, как жестоко играл ее сердцем! Теперь он почувствовал, чем была для него Филли, поверил чистоте ее любви, и ему приходилось трепетать, что его грубость, пожалуй, довела девушку до самоубийства!

Ламберт насмешливо улыбался. Лейстер читал по его глазам, что этот человек торжествует, презирает его и как будто говорит:

«Я ожидал этого. Ты задумал соблазнить девушку, а потом бросить ее, но она скорее простится с жизнью, чем решится на позор. Вот убивайся теперь и плачь! Ты ее убийца, но она не дала тебе натешиться над собою!»

Вдруг граф внезапно воскликнул:

– Где потайные ходы, которые вы указали леди на случай, если бы сюда явились посторонние? Она, пожалуй, спряталась там.

– Они заперты, ваше сиятельство, и леди еще не знакома с ними. В случае нужды и в последнюю минуту я успел бы показать их ей!

– Ты лжешь, это ты виноват в ее побеге! Ты советовал ей требовать от меня супружеского союза?

– Милорд, мне сказали, что леди – ваша невеста. Как осмелился бы я выразить сомнение в этом?

– Клянусь Богом, ты дорого поплатился бы за такую дерзость! Леди заручилась моим словом, и только бес попутал меня подвергнуть ее испытанию. Я с ней пошутил, а яд подозрения, влитый в ее сердце тобою или Кингтоном, принудил ее к бегству, прежде чем я успел сказать, что с моей стороны то было шуткой. Теперь достань мне леди, откуда хочешь, и все будет забыто.

– Милорд, я не думаю, чтобы она бежала ради угрозы вам или ради шутки. Дай бог, чтобы я ошибался, но меня томит ужасное предчувствие. На Кэнмор-Кэстле нет благословения Божьего.

Лейстер смертельно побледнел и уставился испуганным взором на Ламберта.

– Милорд, здесь один из графов Лейстеров некогда убил родного брата из-за женщины, и призрак этой несчастной является в старом замке, вследствие чего никто из графского рода не осмеливался больше переступить порог наследственного жилища. Только один из них приехал сюда и обесчестил мою дочь; его убил опять-таки родной брат, а моя дочь… унесла свой позор на дно вон того пруда…

– Факелов скорее! Где находится пруд?.. Ах, и ты еще говорил ей о позоре?

Граф кинулся бежать со всех ног, точно сумасшедший. Ламберт принес фонарь и обошел с ним берег пруда. Лейстеру ежеминутно мерещилось платье Филли, всплывавшее из темной глубины; однако они не нашли ни малейшего следа беглянки.

Граф вернулся обратно в замок, велел показать себе постель Филли, бросился перед ней на колени, молился и плакал. Он чувствовал себя совершенно разбитым. Ужасаясь собственного поступка, уничтоженный и мучимый невыразимым страхом, лежал он словно в лихорадке; малейший шорох, собственное дыхание заставляли его вздрагивать; ему казалось, что перед ним должен появиться призрак самоубийцы.

Каким прелестным казался теперь образ Филли Дэдлею! Как детски доверчиво смотрели на него ее глаза, как счастливо могла устроиться их жизнь вдвоем и как презрительно оттолкнул он от себя несчастную девушку, ставшую из-за него калекой!

– Я ее убийца! – мрачно бормотал он про себя. – Я порвал узы дружбы, а теперь уложил в могилу ту, которая меня любила!

Вдруг ему померещилось, что кто-то промелькнул по комнате. Дэдлей поднял взор; пламя свечи мерцало, точно от сквозного ветра, а на столе блестел листок бумаги.

Граф кинулся туда и схватил дрожащей рукой бумагу. Она была исписана почерком Филли. Он вскрикнул от радости, и слезы ручьем хлынули у него из глаз.

«Не беспокойся обо мне! – гласили эти строки. – Я бежала лишь с целью избавить тебя от горя. Я хотела жить для твоего счастья, но не для того, чтобы сделаться для тебя обузой и причиной забот. Когда ты покинешь Кэнмор-Кэстль, я попрошу у Ламберта пристанища для себя. Я останусь здесь на житье и буду молиться о твоем благополучии. Поезжай ко двору, будь счастлив и не беспокойся обо мне!.. Я благодарю Бога за то, что Он развеял мою мечту, прежде чем мое сердце успело поверить ей!»

– Филли, – воскликнул Дэдлей, – ты слышишь меня, хотя я и не вижу тебя! Даю тебе священную клятву, что не двинусь отсюда, пока ты не простишь меня, не придешь в мои объятия и не поклянешься быть моей женой. Если же ты не согласна поверить моей любви, если ты презираешь меня, то я буду искать смерти. Тогда Вальтер Брай найдет меня безоружным, и я скажу ему, что увез и обманул тебя. Я стану насмехаться над ним до тех пор, пока он пронзит мне кинжалом сердце, потому что я не хочу жить без тебя!..

Дэдлей взывал напрасно: его мольба оставалась без ответа. Он безуспешно отыскивал ощупью потайную дверь, упрашивал и грозил. Замок был погружен в глубокое безмолвие; загадочный листок бумаги был занесен в комнату как бы случайно, словно порывом ветра или призраком.

Наконец Лейстер отказался от дальнейших усилий.

Теперь он все-таки мог вздохнуть свободнее: Филли была жива, она не замышляла самоубийства. Это служило утешением Дэдлею, но вместо недавнего страха его томила тоска по Филли. Ну что если она сдержит слово и не покажется больше? Он чувствовал, что у Филли хватит твердости характера на это; все картины прошлого всплыли в его воспоминании: если эта девушка сумела молчать на пытке, то неужели его мольбы способны поколебать ее решение? Было несомненно, что она проникла мыслью в глубь его сердца и разочарование убило ее любовь. Но насколько горячее пылала теперь в нем страсть, чем не пожертвовал бы он, чтобы загладить происшедшее сегодня между ними!

Забрезжило утро. Изнуренный бессонницей, граф забылся сном, как вдруг торопливые шаги заставили его очнуться.

– Звонят у ворот парка! – воскликнул вошедший Ламберт. – Прикажете отворить, милорд?

– Отворяй!

– А если найдут мертвое тело, милорд?

– Филли жива. Ты солгал мне: ей были знакомы потайные ходы. Торопись, и кто бы ни были прибывшие сюда, веди их ко мне, если они потребуют этого.

Лейстер нарочно говорил громко. Он надеялся, что Филли услышит его слова, и, чтобы предоставить ей случай сообщить ему что-нибудь, удалился на несколько минут из комнаты.

Дэдлей не обманулся в своем ожидании: когда он возвратился назад, то нашел листок, на котором было написано:

«Отрицай мое присутствие здесь! Я лишу себя жизни, если буду причиной того, что Брай поднимет на тебя меч».

Лейстер надеялся на лучшее, однако и эти слова избавили его от немалого беспокойства. Теперь он не колебался более, как ему поступить и благополучно выпутаться из беды, если посторонние лица, звонившие у ворот парка, окажутся его бывшими друзьями.

Подойдя к окну, он увидал Вальтера Брая и лорда Сэррея, ехавших со своими оруженосцами через парк; но вдруг его щеки зарделись – он увидал мирового судью графства Лейстер, сопровождавшего их.

Однако, спустившись вниз и достигши двора раньше, чем всадники спрыгнули с коней, он воскликнул:

– Милорд Сэррей, я приветствовал бы вас, как желанного гостя Кэнмор-Кэстля, если бы вы явились не в сопровождении мирового судьи. Что значит, что вы разъезжаете по моему графству с чиновником, носящим шарф королевы?

– Милорд, – возразил Сэррей, – если бы я знал о вашем пребывании в Кэнмор-Кэстле, то не пригласил бы чиновника, но мне сказали, что управляющий поместьем не открывает ворот никому из посторонних.

– Милорд, вы имели мое полномочие и могли обратиться к сэру Кингтону; но, по-видимому, вы предпочли ехать в качестве обвинителя через мои владения, вместо того чтобы вежливо воспользоваться моим разрешением. На таких условиях Кэнмор-Кэстль для вас закрыт, а данное мною полномочие отнято назад. Если вы пожалуете в качестве гостя, то я от души буду приветствовать вас, но при данных обстоятельствах я напомню мировому судье моего графства о его долге.

– Он именно исполняет свой долг! – запальчиво возразил Брай, тогда как Сэррей как будто собирался уже повернуть назад свою лошадь. – Во имя королевы и законов Англии я требую обыскать этот замок!

Дэдлей, презрительно усмехнувшись, сказал:

– У английских лордов иные законы, чем у шотландских крестьян. Сэр, – обратился он к мировому судье, – по чьему приказу явились вы сюда?

– Я сопровождал благородного лорда Сэррея и сэра Брая по их требованию, так как лорд Сэррей предъявил мне полномочие вашего сиятельства, которое разрешало этим господам произвести здесь розыски.

– Значит, у вас нет указа королевы Англии, в силу которого вы могли бы обвинить меня, как лорда здешнего графства? Нет? Ну так позаботьтесь прежде всего привезти сюда указ королевы, и Кэнмор-Кэстль распахнет перед вами свои двери; теперь же я требую, сэр, чтобы вы напомнили лорду Сэррею и сэру Браю, что было бы нарушением мира в стране, если бы они со своими слугами вздумали пойти здесь наперекор моей воле, и что я кликну клич жителям Кэнмора, чтобы те посадили их в башню, в случае их отказа последовать вашему предложению. Сэр Ламберт, набатный колокол у вас в исправности?

– Мой слуга ожидает вашего знака, чтобы ударить в него.

– Звоните! – с зубовным скрежетом воскликнул Брай, который после отказа лорда показать свой замок был почти уверен, что Филли скрывается тут. – Звоните на здоровье! Мой меч найдет дорогу к сердцу изменника!

Он спрыгнул с коня и хотел обнажить оружие; в этот момент мировой судья коснулся его своим жезлом, в знак того что он подлежит суду, если не окажет повиновения. Но еще грознее этого прикосновения для взбешенного шотландца было вмешательство Ламберта; тот направил на него пистолет с взведенным курком и воскликнул:

– Один шаг, сэр, и вы будете убиты!

Тут как раз на башне замка зазвонил колокол, звон которого призывал к оружию всадников Кэнмора, а двое слуг с винтовками показались в дверях дома управляющего; третий привел шестерых громадных догов на своре, которых стоило только спустить, чтобы они кинулись на чужих.

– Вальтер Брай! – воскликнул Сэррей, увидав эти приготовления. – Я приказываю вам следовать за мною. Мы явились сюда с целью воспользоваться разрешением лорда Лейстера, но не с тем, чтобы нарушать спокойствие в стране. Милорд Лейстер, эти мероприятия доказывают мне ваше предательство. Перед троном королевы принесу я жалобу на вас. На коня, сэр Брай! Милорд Лейстер ссылается на закон, и закон должен судить его.

С этими словами он швырнул свою перчатку под ноги Дэдлею в знак того, что объявляет ему борьбу на жизнь и на смерть.

– Милорд Сэррей, – возразил тот, не поднимая перчатки, что означало, что он не принимает объявления войны, – вы заблуждаетесь. Только вот этому бешеному человеку, – тут он указал на Брая, – хотел я показать, что противопоставляю силу силе. Слезайте с коня, прикажите сэру Браю и оруженосцам откупорить за мой счет лучшую бочку эля в Кэнморском пабе, а сами пожалуйте в замок. Я не желаю ничего лучшего, как доказать вам, что вы неверно судили обо мне, и если неприязненная подозрительность все еще лишает меня вашего доверия, то пусть мировой судья сопутствует нам. Я обещаю даже последовать за вами в Лондон и там ответить на предъявленное мне обвинение, если мое объяснение не удовлетворяет вас.

На такое предложение можно было ответить лишь согласием; в нем было все, чего только могла требовать подозрительность. Даже Брай пришел в замешательство. Ведь все-таки могло случиться, что Лейстер оказался бы невиновным!

– Милорд, – воскликнул он, тогда как Сэррей спрыгнул с коня без дальних рассуждений и подобрал с земли свою перчатку, – хорошо, я покину Кэнмор-Кэстль с оруженосцами и даю вам слово, что буду считать себя вашим должником, если милорд Сэррей после объяснения с вами скажет мне, что мое подозрение против вас было неосновательным.

После этого он повернул назад свою лошадь, кивнул оруженосцам и покинул Кэнмор-Кэстль в ту минуту, когда всадники лорда уже приближались к парку с боевыми секирами. Ламберт приказал им угостить на счет лорда чужих оруженосцев, а Дэдлей повел Сэррея с судьей в замок.

– Милорд, – начал он, введя их в парадный зал, – я удалил сэра Брая, потому что не желаю держать ответ пред человеком, который в своей горячности забывает границы звания. Но вам я готов объяснить все с полной искренностью. Допустим, что вы не нашли бы той, которую ищете, в Кэнмор-Кэстле; тогда ваше подозрение не рассеялось бы вполне; вы могли бы подумать, что я нашел для нее более надежное убежище. Допустим теперь, что я мог бы назвать вам место, где приютилась Филли; дали ли бы вы мне тогда слово прекратить всякие поиски и уговорить сэра Брая последовать вашему примеру, в особенности если я дам вам доказательство, что Филли не подверглась никакому насилию и довольна своей участью?

– Значит, вам известно, где она находится?.. – воскликнул Сэррей. – Вы сказали неправду королеве Шотландии и мне!

– Я ручался своей честью лишь за то, что она не подверглась никакому насилию.

– На основании такого двусмысленного обещания я не могу успокоиться, а еще того менее поручиться за сэра Брая. Если Филли добровольно доверилась вам или одному из ваших слуг, то зачем же не позвали вы ее самой в свидетельницы? Почему вы отрицали истину перед шотландской королевой и с какой стати все эти тайны?

– Очень просто! – произнес Лейстер. – Допустим, что мне было известно о похищении Филли, что я сам устроил его или только допустил. Ведь это послужило бы шотландской королеве предлогом отвергнуть меня и мое искательство, свалить всю вину на мои плечи; Елизавета же получила бы право привлечь меня к ответственности, чего мне следовало бы опасаться еще и теперь, в случае если бы кто-нибудь заронил в ее душу подозрение на этот счет.

– И это, конечно, – главная причина вашей уступчивости? – презрительно усмехнулся Сэррей.

– В причинах, руководящих моими поступками, я обязан дать отчет только самому себе. Если вы предпочитаете принести на меня жалобу, вместо того чтоб воспользоваться моим доверием, то в добрый час! Тогда мы посмотрим, защитит ли меня Елизавета Тюдор или нет. Представляйте свои доказательства, потому что я потребую у королевы справедливого возмездия тому, кто клевещет на меня голословно.

Сэррею не понадобилось долго раздумывать, чтобы прийти к убеждению, что Лейстер в случае надобности не остановится перед убийством, чтобы сделать невозможным всякое доказательство его вины, прежде чем жалоба достигнет трона Елизаветы.

– Милорд, – ответил он, – я принимаю ваши условия и готов поручиться за Вальтера Брая, если вы убедите меня, что Филли не подверглась никакой несправедливости и никакому насилию. Обязываюсь к тому своею честью, опасаясь, чтобы вы не заставили поплатиться Филли за каждый шаг, сделанный нами для ее защиты или мести за нее.

– Я не спрашиваю, что дает вам право на подобное подозрение, но желал бы знать, почему вы думаете, что Филли менее дорога мне, чем вам? Вы сами предостерегали меня от свидания с Филли и говорили мне, что она любит меня, я свиделся с нею, и когда я увидал ее, то мне стало страшно, что королева Шотландии примет мое брачное предложение.

– Значит, вы сами похитили Филли?

– Да, я сам, и вы дали мне слово, что умолчите о том даже перед сэром Браем, если я потребую этого.

– Да, если вы докажете мне свою невиновность.

– Это будет, когда вы убедитесь, что я не прибегал к насилию. Знаком ли вам почерк Филли? Вот, читайте!

Дэдлей вынул из кармана листок, на котором Филли написала, что желает быть его служанкой.

– И вы не стыдитесь показывать мне это? – вспыхнул Сэррей. – Вы хвастаетесь тем, что обольстили ее?

– Милорд Сэррей, я не подражаю вам, не перехожу от одной сестры к другой и не повторяю здесь клятв, данных в другом месте. Пусть мировой судья засвидетельствует вам, бесчестно ли с моей стороны, в видах собственной безопасности, при неблагоприятных теперешних обстоятельствах, не объявлять пока публично, что я намерен сделать увезенную мною девушку графиней Лейстер?

При первых словах графа лоб Сэррея омрачился, но удивление, вызванное последним признанием, заставило его молча уставиться взором на Лейстера.

– Графиней?.. – запинаясь, пробормотал он. – Вы хотели…

– Ввести хозяйкой в свой дом ту женщину, которую я люблю. Вам и Вальтеру Браю Филли внушила только участие, но в моих глазах она стоит выше всякой другой женщины; ради меня она страдала, за меня рисковала своей жизнью, и потому я обязан ей большей благодарностью, чем вы оба. Я имею на нее большее право, чем вы, и только ваше подозрение, ваши преследования виной тому, что я пока не мог рискнуть вступить с нею в брачный союз, что я принужден скрывать Филли и в Англии, чтобы гнев Елизаветы не уничтожил нас обоих.

– Милорд Лейстер, ваше признание обезоруживает всякое подозрение; не доверять вам долее, значило бы сомневаться в вашей чести. Дай бог, чтобы вам не пришлось раскаяться в необдуманном шаге!

– Это случилось бы лишь тогда, если бы я не мог положиться на ваше слово хранить молчание. Вы знаете сами, какие причины заставляют меня скрывать от королевы Елизаветы случившееся, пока я не сложу с себя своего придворного звания и не удалюсь от двора.

– Я понимаю и признаю основательность ваших опасений, – произнес Сэррей. – Вы можете положиться на мое слово.

Тут он поклонился и покинул замок. Мировой судья последовал за ним, после того как Лейстер взял и с него клятву хранить глубокое молчание о всем слышанном.

Заглянув в комнаты Филли, Дэдлей нашел ее на коленях перед распятием. Ее лицо было залито слезами, и, когда она подняла на Дэдлея свой влажный взор, ему показалось, что перед ним разверзлось небо.

– Жена моя! – восторженно воскликнул он и привлек ее к своей груди. – О, Филли, как напугала ты меня! Клянусь Богом, если я когда-нибудь стану колебаться между честолюбием и любовью, то тебе стоит лишь взглянуть на меня вот такими глазами, как теперь, чтобы я упал к твоим ногам и снова и снова стал молить о твоей любви! Но никогда, никогда не ошибешься ты во мне, я чувствую это; ты опора моей жизни, ты одна можешь заменить мне то, что я потерял.

Граф прижал Филли к себе; он верил в свою клятву, так как им руководила в данный момент лучшая часть его существа в радостном умилении.

V

Вальтер Брай последовал за Сэрреем, когда тот дал ему слово, что объяснение Лейстера вполне удовлетворило его и что, по его крайнему разумению, дальнейшие розыски могут послужить только ко вреду Филли.

– Через несколько месяцев, – заключил Сэррей, – мы удостоверимся, сдержал ли граф свое слово и сделал ли Филли такой счастливой, как обещал.

Вальтер не ответил ничего; он дал обещание повиноваться. Но когда они оба достигли Сэррей-Гоуза, он стал просить лорда об отпуске на несколько месяцев.

– Разве ты не хочешь примкнуть вместе со мною к Дугласу? Ведь Мария Шотландская рассчитывает на помощь своих друзей! – спросил озадаченный Сэррей.

– Мне нужно предварительно исполнить еще одну клятву! – ответил Брай. – Я поклялся отомстить за Филли той, которая велела пытать ее и сделала несчастной! Мой путь лежит во Францию; гугенот Монгомери нуждается в клинке, который слишком долго оставался праздным. Но я вернусь обратно, если в Шотландии запылает факел войны. Единственная девушка, о которой я беспокоился, предалась другому. Дай бог, чтобы она никогда не раскаялась в этом.

Сэррей не стал противоречить Браю; он знал его упорство, когда дело шло о принятом решении. Но когда он прощался крепким рукопожатием с этим верным человеком, то ему казалось, будто что-то оторвалось от его собственной жизни. Теперь и он остался совершенно одиноким!

Глава тринадцатая. Давид Риччио

I

Через несколько месяцев Мария Стюарт отдала свою руку лорду Дарнлею. Накануне свадебного торжества перед эдинбургским замком трое коронных герольдов провозгласили лорда Дарнлея королем-супругом; брачную церемонию совершил епископ Дэмбленкский. Королева оделась для нее в черное бархатное платье и белую траурную вуаль, которую возложила на себя при смерти Франциска II. В капелле Голируда брачующиеся обменялись кольцами; после того Мария сняла свои вдовьи одежды и появилась в роскошном туалете на свадебном пиру, где первые лэрды королевства подавали царственной чете золотые блюда и пенящиеся кубки. В народ бросали деньги, и вскоре веселая бальная музыка огласила залы Голируда. А между тем на горизонте уже собиралась гроза, готовая грянуть с бешеным ревом, разрушить трон Марии и растерзать на ней обагренный кровью пурпур.

Мария приказала нарядить следствие для раскрытия преступного заговора, затеянного лэрдами Мюрреем и Эрджилем с целью умертвить Дарнлея. Однако вместо того чтобы предстать на суд, Мюррей снарядил войско и, возбуждая против королевы страну, обратился к народу с манифестом. В нем население призывалось к восстанию из-за того, что королева якобы нарушала законы государства, попирала свободу Шотландии, навязав ей короля без совета и созыва государственных чинов. Далее Мюррей обратился с воззванием о помощи граждан для защиты невинных последователей евангелического вероисповедания, против которых «сатана ополчил все силы мира сего».

По поручению королевы Елизаветы лорд Рандольф интриговал в Шотландии в пользу восставших. Королева Англии натравливала войско мятежных лэрдов и фанатизм ревнителей веры на Марию Стюарт в отместку за то, что она отвергла жениха, выбранного ею с целью властвовать через него над Шотландией.

Печальнее всего для Марии было то, что она не только не находила опоры в Дарнлее, но даже научилась презирать его, потому что, успев достичь своей цели, он поспешил сбросить с себя маску. Он предавался всевозможным удовольствиям более, чем это нравилось его супруге, а также был подвержен пьянству. Между ним и королевой возникла ссора на пиру у одного купца в Эдинбурге. Королева увещевала мужа, чтобы он не пил больше сам и не подзадоривал к тому же других. Однако Дарнлей не только продолжал поступать наперекор ей, но даже позволил себе оскорбить ее такими словами, что она в слезах встала с места. Впрочем, это случалось с нею нередко. Несогласия между супругами возникали и по иным поводам, между прочим из-за того, что Дарнлей в качестве супруга королевы требовал себе и короны, на что Мария Стюарт не желала согласиться. Вообще Дарнлей стал в тягость королеве, которой он надоел, и ее отвращение к нему все возрастало.

Мятежники овладели Эдинбургом; они думали, что этот город, бывший средоточием протестантства, тотчас восстанет, чтобы оказать им поддержку; однако их приняли холодно. Ни один горожанин не примкнул к ним, а из Голируда непрошеных гостей приветствовали выстрелами из осадных орудий. Изумленные общественным равнодушием и оробевшие ввиду собственной слабости, мятежные лэрды обратились за неотложной помощью к Англии; они ходатайствовали о присылке трехтысячного корпуса и нескольких военных судов, которые должны были появиться в Фортском заливе. Однако Мария, энергичной деятельности которой благоприятствовала вдобавок обычная мешкотность Елизаветы, не дала им дождаться подкрепления. Во главе армии из своих вассалов, представлявшей грозную силу в десять тысяч человек, она решительно выступила против Мюррея и его сообщников, предварительно объявив их мятежниками. Враги бежали. Мария очистила от них графство Файф, наказала лэрда Грэнджа и баронов, которые отнеслись благосклонно к мятежникам, взяла контрибуцию с городов Дэнди и Сент-Эндрью и овладела замком Кэмпбелль. Все эти походы она предпринимала верхом на коне, с пистолетами в седельных кобурах, в ожидании разбитого Мюррея, который снова приближался от английской границы, собрав остатки своего разбежавшегося войска. В своей горячности королева говорила, что скорее готова рисковать своей короной, чем отказаться от мщения.

Лэрд Дуглас находился неотлучно при ней, равно как и Сэррей, приехавший с этой целью из Англии, как только Мюррей кликнул клич, призывая граждан к оружию. Сэйтоны и католические лэрды с восторгом примкнули к ополчению королевы, и, когда она издала манифест, в котором объявляла народу, что знатное дворянство воспользовалось религией, только как предлогом свергнуть ее с престола, триумф этой смелой женщины казался несомненным.

Мятежники еще раз обратились к королеве Елизавете, однако эта осторожная государыня опасалась выступить в качестве явной противницы Марии Стюарт именно теперь, когда последняя могла назвать себя победительницей. Она весьма правильно предусматривала, что Мария скоро погубит сама себя, и не ошиблась на этот счет. Победа придала мужества воинственной королеве – и в пылком нетерпении уничтожить своих противников, отомстить Мюррею – и тогда, восстановив свою религию в побежденной стране, она назначила заклятого врага Мюррея, графа Босвеля, генерал-адмиралом Шотландии, католического графа Этоля поставила во главе тайного совета и поручила Риччио начать переговоры с папой и с Испанией, чтобы снова обратить Шотландию в католичество. Соглашение, предложенное ей Мюрреем, Мария Стюарт отвергла с гордостью.

В третий раз выступила королева в поход, рассеяла шайки Мюррея и прогнала его за английскую границу.

Эта жизнь, полная подвижности, предприимчивости и борьбы, опьяняла ее. Победа для Марии Стюарт была началом мщения. Она только и думала о том, чтобы раздавить мятежных лэрдов, и с этой целью приказала судить их как изменников, отняла у них имущество и государственные должности; ее планы в то время были гораздо обширнее и смелее. Все королевство преклонялось перед нею. В состав шотландского дворянства входили двадцать один граф и двадцать восемь лэрдов; из этого числа только пять графов и три лэрда шли ей наперекор, да и те находились в бегах. Мария Стюарт надеялась довести Елизавету до раскаяния в том, что та не признала ее наследницей, и проговорилась об этом намерении. Когда ей стали однажды доказывать, что она через меру утомляется своей походной жизнью, сопровождая армию даже в суровое зимнее время, королева ответила, что готова переносить всякие тяготы, пока не приведет своих верных воинов в Лондон.

Королева Елизавета скрежетала зубами от ярости, когда до нее доносились угрозы противницы, но ей приходилось очень туго, потому что Франция и Испания приняли сторону Марии, а в самой Англии грозной силой являлась для королевы католическая партия. Королева Елизавета была принуждена лицемерить, и у нее хватило наглости попрекнуть мятежом бежавшего Мюррея, уговаривать его подчиниться Марии и просить у нее пощады.

Мария Стюарт никогда еще не занимала столь важного положения, как в то время. Внутри королевства ей повиновались, а вне его пределов ее уважали. От ее ловкости зависело утвердить могущество, завоеванное ее мужеством. Если бы она выказала себя милостивой правительницей и простила Мюррея и прочих изгнанников, то заслужила бы тем их признательность и верность. После унижений, только что вынесенных ими в Англии, они сочли бы за счастье возможность вернуться назад в Шотландию, и так как им нечего было рассчитывать более на лукавую Елизавету, то эти люди снова примкнули бы к великодушной Марии. Таким способом королева расстроила бы английскую партию у себя в государстве, укрепив в то же время шотландскую в Англии, тем более что еще недавно упорный в своем сопротивлении Мюррей вернулся обратно, чтобы смиренно подчиниться верховной власти.

II

Приведем читателя опять ко двору Марии Стюарт. Как все здесь переменилось! Вместо мрачного стража, нашептывавшего королеве свои подозрения, в ее аванзале толпились французские кавалеры, посланники кардинала Лотарингского, чтобы окружать своим поклонением победоносную государыню. Вместо выслушивания угроз Мюррея Мария диктовала теперь свои приказы секретарю Давиду Риччио, мечтательные глаза которого смотрели на высокую повелительницу с безграничным обожанием и который был готов отдать жизнь в угоду ее малейшей прихоти. При королеве неотлучно находился ее старинный друг и советник, лэрд Мельвиль; когда гремели военные трубы, она появлялась во главе войска, когда раздавалась бальная музыка, она становилась королевой праздников.

Ей прощать! Прощать тем, которые сначала унижали ее и грозили ей, а когда у нее наконец иссякло терпение, подняли вооруженное восстание! Чего только не натерпелась, чего не выстрадала она! Издевательства реформатского духовенства, унижение ее друзей, смерть Кастеляра – все эти картины, вероятно, не давали ей покоя, томили ее душу, – и вдруг она должна простить тому, кто ради того чтобы увенчать свои деяния, хотел принудить ее к браку с вассалом Елизаветы, которая очутилась теперь почти бессильной перед нею и лицемерно отрицала, что когда-либо интриговала против нее? Мельвиль внушал Марии, что государственная мудрость требует милосердия, но французские послы склоняли ее к строгости.

Мария прошла в свой кабинет, чтобы посоветоваться с Риччио.

– Вы преданы мне, – сказала она, – вы понимаете мое сердце; вы видели, что я выстрадала; какой подадите вы мне совет?

Секретарь бросился к ее ногам; его лицо горело, а пылкий взор говорил ей, что это доверие наполняет его блаженством. Вместо ответа он подал ей письмо, вынутое им из грудного кармана, и приложенное к нему золотое кольцо с бриллиантами.

Королева взяла письмо, но прежде рассмотрела перстень.

– Это вещь лэрда Мюррея! – воскликнула она, и ее лоб мрачно нахмурился, а во взгляде, устремленном на итальянца, таилась подозрительность. – Что это значит?

– Соизвольте прочесть письмо!

Королева поспешно прочла строки послания, и в ее чертах отразились триумф и злорадство, а вместе с тем недоверие и досада на Риччио. Письмо содержало в себе просьбу Мюррея к итальянцу расположить королеву к примирению. Джеймс Стюарт обещал ему за это свою дружбу и покровительство, когда снова войдет в силу при дворе, что должно было непременно случиться, так как Мария вскоре возненавидит Дарнлея хуже его и тогда раскается, что пожертвовала братом ради этого болвана и не послушалась братского совета.

«Ей понадобится опора, – говорилось в конце послания, – а я могу послужить ей теперь поддержкой в чем угодно, потому что успехи, достигнутые ею, убедили меня, что я судил о ней до сих пор неправильно. Почему не обнаружила она раньше своей твердой решимости, смелой отваги, энергичной воли? Тогда я служил бы ей мечом и носил бы ее знамя!»

– Зачем скрыли вы от меня это письмо? – строго спросила королева. – Вы хотели заручиться дружбой Мюррея на тот случай, если бы я помиловала его?

– Ваше величество, – возразил Риччио, – у меня нет друзей, мне не нужен покровитель; однако я ищу их, ищу доверия ваших приближенных, чтобы иметь возможность защитить вас от измены. О вас одной думаю я, ради вас я предал бы родного брата в руки палача, обманул бы всякое доверие. Для меня нет ничего священного, кроме вашего благополучия.

– И тем не менее вы утаили от меня это послание мятежника?

– Ваше величество, если бы вы не потребовали моего совета, то я никогда не показал бы вам этого письма; оно не имело бы значения, если бы вы осудили лэрда Мюррея; но если бы он попал к вам в милость, то это послание сделало бы меня его поверенным, и я оставил бы его в том заблуждении, что он обязан именно мне своим помилованием. Я сделал бы это, чтобы приобрести его доверие и дознаться, искренне ли он раскаивается или же замышляет новую измену.

– Ну а зачем дали вы мне это письмо?

– Затем, что я не мог подать совет, не показав вам, какие пути избирает лэрд Мюррей, чтобы добиться помилования.

– Я доверяю вам, Риччио, но не люблю, когда кто-нибудь подвергает опасному испытанию мое доверие. Будь это письмо найдено при вас, кто поверил бы вам, что вы не имели намерения принять сделанное вам предложение?

– Вы, вы! – пылко воскликнул Риччио. – Ведь вы должны чувствовать, что я человек, поднятый вами из праха, осыпанный вашими милостями и щедротами, не могу изменить вам. А если бы вы усомнились, то я сказал бы вам одно слово, которое привело бы меня, пожалуй, на эшафот, но доказало бы вам мою невинность.

– Странное противоречие! Вы возбуждаете мое любопытство. Хотелось бы мне знать, что это за слово!

– Не требуйте этого!.. Или, впрочем, требуйте! Терзание, переживаемое мною, – та же пытка.

– Я приказываю вам говорить… Или нет, я прошу! – ласково улыбнулась Мария. – Я хотела бы, Риччио, видеть вас насквозь, чтобы вы действительно были моим секретарем – человеком, который излагает то, что я думаю, и которому мне достаточно подать знак, чтобы он понял меня. Я питала бы к вам безусловное доверие, если бы заглянула в ваше сердце и узнала тот смертный грех, который, по вашим словам, способен довести вас до эшафота. Тогда я помиловала бы вас, и ваша жизнь принадлежала бы мне, а я имела бы право требовать от вас преданности.

– Ваше величество, это право уже приобретено вами путем бесчисленных благодеяний. Вы приказываете мне говорить, – я повинуюсь. Я был поверенным Кастеляра, знал о его пламенной любви и, пожалуй, был единственным человеком, не осуждавшим его… кроме вас!

– Кроме меня? – прошептала Мария с нескрываемой скорбью, но явно озадаченная. – Вот эта рука подписала его смертный приговор!

– Это сделала королева, но ее сердце было тут ни при чем. Вы, как королева, должны были мстить там, где ваше сердце женщины чувствовало сожаление и простило. Боскозель любил со всем пылом мужчины, нашедшего в вас идеал женщины, но забыл, что вы королева; мало того: он забыл, что мужчине, который любит государыню, не дозволено питать никаких надежд. Между тем Боскозель требовал вашей благосклонной улыбки и вообразил, что солнце принадлежит ему, потому что оно светило ему! Ваше величество! Идя на смерть, он сказал мне, будто вы женщина, которая может любить и требовать любви, и что тот будет счастлив, кто победит вас и у кого хватит мужества отважиться на все. Ваше величество, я обожал вас, как мое солнце. Принцы и короли домогались вашей руки, а я, я, жалкий Давид Риччио, расстраивал все затеянные интриги, мешал каждому в осуществлении его плана, когда дело шло о том, чтобы продать вас в интересах политики. Прикажите обезглавить меня, как Кастеляра! Я также был изменником. Я решил, что вы не должны быть проданы каким-то там Мюрреем; когда же я увидел, что лэрд Дарнлей покорил ваше сердце, я протянул ему руку, сделался его поверенным и блаженствовал с растерзанным, окровавленным сердцем. Мой идеал должен был принадлежать смертному, но вам предстояло сделаться счастливой, ваше величество, а ради этого я вытерпел бы все муки ада. Мне удалось провести Сэррея и лорда Лейстера; я обманул Мюррея, я бодрствовал над лэрдом Дарнлеем; я был секретарем вашего сердца и знал, что делал, когда вел вашу переписку с католическими лэрдами. Теперь вы знаете все, так же, как и то, что часть вины лежит на мне, если вы сделались несчастной. Я догадываюсь, что Дарнлей не составил вашего счастья, и сужу об этом единственно по тому, что он не смеет больше смотреть мне прямо в глаза, так как мой взор спрашивает у него, делает ли он вас счастливой. Теперь же я узнаю это от вас самих: если вы призовете обратно Мюррея, значит, Дарнлей виновен, если же вы осудите вашего брата, тогда велите казнить и меня за то, что я осмелился обвинять человека, любимого вами!

Сначала Мария слушала Риччио с возрастающим любопытством, и ее душу обуревали различные чувства. С ужасом видела она безумную любовь в сердце Риччио, но потом была растрогана до слез его самоотверженной преданностью и, погрузившись в тихую мечтательность, долго сидела неподвижно, не замечая, что итальянец умолк.

– Риччио, – внезапно произнесла она и протянула руку стоявшему на коленях секретарю, – вы истинный друг, настоящий поверенный моего сердца. Да, я надеялась, что снова могу сделаться счастливой; я нарушила верность умершему супругу и жестоко расплачиваюсь за это. Но я заслужила свою кару и хочу терпеливо нести ее. Мятежник не должен торжествовать; парламент будет судить его.

– А если он согласится подчиниться, если вам, путем милосердия и великодушия, удастся примирить все партии, чтобы и ваш супруг не нашел ни одной, на которую он мог бы опереться, если бы вздумал пойти против вас?..

Оторопевшая Мария воскликнула:

– Ах, ваша подозрительность заходит так далеко… я не думала.

– Она идет еще дальше, потому что я трепещу за вас. Дарнлей домогается короны.

– Но никогда не получит ее от меня! Однако я не хочу сомневаться в нем… Горе ему, если это когда-нибудь произойдет, если он оскорбит королеву, как осмеливается оскорблять женщину. Будьте бдительны, Риччио, наблюдайте за всем и не бойтесь говорить мне все. Если Дарнлей коротко сблизился с вами еще до брака со мною, то пусть остерегается этого теперь, чтобы вы не сделались его обвинителем, после того как я узнала, что он лицемерил. Я согласна принять искупление, назначенное мне Богом за то, что я поступила легкомысленно и предала забвению умершего; но горе Дарнлею, если он забудется предо мной, как королевой!

– Да направит все это Господь к вашему благополучию! – прошептал Риччио, прижимая к губам руку Марии.

И королева не противилась тому; она с улыбкой смотрела на стоявшего на коленях итальянца, и, пожалуй, на нее нахлынуло то чувство блаженства, которое заставляет женщину сознавать, что она любима ради нее самой, без надежды, без смелости страстного влечения.

Когда Риччио поднялся, его лицо сияло благородным воодушевлением.

III

Несколько недель спустя после этого разговора Дарнлей сидел с лэрдами Рутвеном, Линдсеем и с графом Георгом Дугласом за кубком вина. Дуглас не особенно охотно принял это приглашение, так как высокомерие Дарнлея и упорные слухи о том, что он оскорбляет королеву по всякому поводу, заставляли графа ненавидеть его.

– Милорды, – воскликнул Дарнлей, – знаете ли вы, что ответила мне моя супруга, когда я снова напомнил ей о ее обещании передать мне половину верховной королевской власти, которую некогда разделял с нею Франциск Второй? Она полагает, что у меня нет способностей управлять государством. Можно ли придумать более горькую насмешку над шотландцами? Значит, только женщина должна обладать умением господствовать над ними?

– Ваше высочество, королева доказала это умение, – возразил Дуглас, – и если она отказывает вам в том, что некогда обещала, то, по-моему, это означает, что теперь она любит вас меньше прежнего.

Лицо Дарнлея побагровело.

– А кому приписываете вы в том вину, лэрд Дуглас? – спросил он. – Мне или ей?

– Вам, ваше высочество. Счастливый муж редко разыгрывает из себя любовника.

– Милорд, я спросил бы вас, не лучше ли сумели бы вы сами разыграть эту роль, если бы не знал, что Мария Стюарт имеет счастье внушать благоговейное почтение тем, которые стоят от нее далеко, и что это почтение улетучивается при ближайшем знакомстве с нею.

Дуглас встал и, схватившись за меч, воскликнул:

– Ваше высочество, неужели я должен защищать честь королевы против ее супруга?

– Хорошо было бы, если бы вы могли сделать это с помощью доказательств, а не меча. Будь она просто леди Дарнлей, я не стал бы приглашать вас послушать о ее позоре, но она – королева, и я не желаю лечь под топор из-за того, что не могу перенести свой стыд. Подлый итальянец разделяет со мною ложе шотландской королевы, и кто поможет мне в моем мщении, тот спасет честь Шотландии.

Дуглас побледнел: обвинение было чересчур смело и высказано слишком уверенным тоном для того, чтобы он мог усомниться, тем более что Дарнлей выставлял напоказ собственное бесчестье.

– Да, – продолжал последний, – я не хотел верить старым россказням про Кастеляра, не доверял предостережениям Мюррея и смеялся над ними, потому что твердо верил в чистоту Марии. Но Мюррей был прав: ее ненасытное тщеславие ищет все новых триумфов, она быстро пресыщается своими любовниками и отказывает мне в королевской власти по той причине, что я должен быть соломенным чучелом, оставленным мужем, безгласной фигурой, которая играет роль супруга для плодов беспутной любви. Не королева, но Давид Риччио отказывает мне в короне, и скоро вы доживете до того, что она наградит его званием лэрда. Вот взгляните, это письмо английского посланника лорда Рандольфа к графу Лейстеру, скопированное для меня, англичане могут торжествовать: шотландский лэрд попал в ловушку, чтобы называться отцом ублюдков.

Лэрд Дуглас принялся читать вслух письмо.

«Мне известно из вполне достоверных источников, – говорилось там, – что королева раскаивается в своем замужестве, что она ненавидит Дарнлея со всей его родней; я знаю, что и ему самому небезызвестна благосклонность королевы к другому лицу, знаю, что ведутся интриги под руководством отца и сына, направленные к тому, чтобы наперекор Марии Стюарт овладеть короной».

При этих словах Дуглас угрюмо посмотрел на Дарнлея и сказал:

– Ваше высочество, этому не бывать, пока я жив. Я отдаю в ваше распоряжение свою руку, чтобы убить виновного в случае, если таковой действительно найдется, но никто не смеет отнять у Марии Стюарт корону или умалить ее власть, пока я в состоянии вскочить на коня и владеть мечом.

– Лэрд Дуглас, по-видимому, еще сомневается, – с легкой насмешкой заметил Линдсей. – Ведь и Боскозеля де Кастеляра нашли в спальне королевы!

– Разве она виновата, что ее красота сводит мужчин с ума? Только ненависть способна обвинять ее; ведь королева сама позвала на помощь и приказала арестовать виновного.

– Пожалуй, из-за того что Кастеляр ей наскучил, как теперь я! – пробормотал Дарнлей.

– Ваше высочество, если вы так мало уважали королеву как женщину, то я не понимаю, каким образом честолюбивое желание сделаться королем-супругом могло бы восторжествовать в вас над чувством чести дворянина. Право, я начинаю думать, что вы слишком усердно отстаиваете слух, пятнающий вашу честь, чтобы выставить приближенного королевы, мешающего вашим планам, любовником вашей супруги. Но я не позволю шутить с собою; я не сделаюсь слепым орудием вашего честолюбия, а потребую доказательств, прежде чем примусь помогать очистить корону от пятна, навеянного на нее, пожалуй, только вашим воображением и ненавистью против вашей супруги.

– Милорд, – возразил Дарнлей, – я представлю вам доказательства, если вы поручитесь своею честью не выдавать нашего замысла и помочь нам в наказании виновного, когда его вина будет вполне обнаружена.

– Вот вам в том моя рука! – ответил Дуглас.

Но едва он удалился, как Дарнлей и прочие заговорщики разразились хохотом.

– Берегитесь! – воскликнул Линдсей. – Дуглас обещает свою помощь из-за того, что завидует итальянцу. Право, если бы не существовало на свете ревности, Мария могла бы выступить в поход с целым войском обожателей.

Однако Дарнлей был озадачен, потому что при словах Дугласа Рутвен сочувственно кивнул тому головой, и он почувствовал, что эти двое поставят ему преграду на полдороге, если он не заручится своевременно помощью еще и в другом месте. Смерть Риччио избавляла его только от человека, который отсоветовал Марии предоставить ему королевскую власть, но эта кровавая расправа должна была ожесточить ее, и, пожалуй, он, ненавистный муж, более потерял бы, чем выиграл бы от смерти итальянца.

Из такого затруднения вывел его граф Мортон. Последний был протестантом и близким родственником Мюррея, он, естественно, боялся лишиться занимаемых им должностей и своих ленных владений, если бы господство католицизма чересчур усилилось в стране. По этой причине он уговорился с Дарнлеем завязать тайные сношения с наиболее гонимыми мятежниками и с Англией. Их целью было заручиться содействием самых влиятельных баронов для осуществления своего плана, состоявшего в том, чтобы убить приближенного королевы, распустить парламент, которому предстояло осудить бежавших лэрдов, предоставив Дарнлею верховную власть и поставить Мюррея во главе правительства.

Было составлено две так называемых «конвенции» для обоюдного торжественного обязательства между королем и его сторонниками. В первой из них, подписанной Дарнлеем и Рутвеном, Дугласом, Линдсеем и Мортоном, король заявлял, что так как королева окружена безнравственными людьми, которые обманывают ее, то он с помощью дворянства захватит этих людей и в случае сопротивления предаст их смерти. Он обязывался со своей стороны доставить доказательства того, что королева нарушила супружескую верность, и обещал оказать внутри замка поддержку своим сообщникам в защиту от королевы. Во второй конвенции Мюррей и его единомышленники обязывались содействовать Дарнлею защищать реформатскую религию, уничтожать ее врагов и предоставить Дарнлею верховную власть, за что тот обязывался помиловать Мюррея с прочими мятежными лэрдами и восстановить их в правах владения поместьями и в прочих почетных званиях.

Эти письменные договоры были представлены Рандольфу с тем, чтобы он ходатайствовал о помощи пред Елизаветой, и английский посланник написал по этому поводу лорду Бэрлею следующее:

«Вам известны несогласия и ссоры, возникшие между королевой и ее супругом, потому что, с одной стороны, она отказывает ему в матримониальной короне, а с другой стороны, до него дошли слухи, что его супруга ведет себя так, как невозможно допустить, и чему мы не поверили бы, если бы это не получило слишком широкой огласки. Ради устранения предмета этого скандала король решил присутствовать при аресте и наказании по закону того, кто виновен в преступлении и нанес ему величайшее бесчестье, какому только может подвергнуться человек, в особенности лицо его звания. Если шотландская королева воспротивится тому, чего от нее потребуют, и найдет средство заручиться какою-либо силой внутри страны, то ей будет оказано сопротивление и ей придется удовольствоваться помощью той части дворянства, которая, к сожалению, осталась верна ей. Если же она станет искать поддержки за пределами Шотландии, то ее величество королеву Елизавету будут просить милостиво соизволить принять под свою защиту короля и лэрдов».

Таковы были мрачные тучи, скопившиеся над головой Марии, тогда как она собиралась торжествовать победу.

IV

После приведенного нами разговора с Риччио последний стал человеком, чрезвычайно близким сердцу Марии. Она чувствовала благородную чистоту его мечтательной любви, и чем почтительнее относился он к ней, тем теплее обращалась она с ним, считая себя вправе поступать таким образом. Она высказывала сама, что Риччио – человек с благородным умом и верным сердцем, что защищать его и сохранить его для себя повелевают ей как долг, так и сердце. Южная пылкость горела в его темных глазах, а мечтательное выражение лица гармонировало с чувствами, которые он умел облекать в поэтические слова. Риччио слагал нежные и задушевные песни, но вместе с тем придумывал смелые планы и был хорошим работником. Короче говоря, после того как Мария взглянула на него однажды глазами женщины, этот человек сделался опасен для нее, а его почтительная сдержанность еще сильнее располагала ее к интимности. Теперь они оба стали влюбленными, и их сердца ворковали между собою, не выдавая еще сладостной тайны своего обоюдного счастья. Мария не подозревала, что у нее в груди зарождается глубокая страсть, а Риччио видел в ее нежном благоволении лишь сердечную доброту монархини и женщины, которой он посвятил свою жизнь.

Один астролог, по имени Дамио, предостерегал Риччио опасаться незаконнорожденного и указал ему на Георга Дугласа, сына графа Ангуса, как на его врага. Со смехом сообщил о том итальянец королеве. Ведь Георг Дуглас был ей предан и не мог посягнуть на ее поверенного.

– Я знаю, – возразила Мария, – на какого незаконнорожденного указывают звезды как на вашего врага; Дамио только боялся поискать его под пурпуром трона. Это граф Мюррей, побочный сын моего отца. Но я завтра же открою парламент, который должен судить его по закону и произнести приговор над преступными вассалами. Держите наготове представления, которые должны возвратить нашей церкви ее прежнее влияние. Одним смелым шагом я хочу показать Шотландии волю ее королевы и достигну победы!

– О, вы победите, потому что с вами Бог. Но если бы вы согласились послушаться моего совета, то обождали бы еще несколько недель с теми представлениями. У реформаторов начинается великая неделя поста, когда наиболее ревностные пуритане имеют обыкновение собираться в Эдинбурге, и Нокс сумеет выбрать такой текст для своей проповеди, что найдется опять какой-нибудь предлог смешать политическое недовольство с религиозным вопросом.

Мария посмотрела на Риччио с нежностью и, ласково положив руку на его плечо, чуть слышно промолвила:

– Вы всегда думаете обо мне и желаете избавить меня от всякого грустного впечатления. Было время, когда ненавистная клевета оскорбляла меня, теперь же я слишком презираю людей, для того чтобы какой-нибудь сочиненный вами романс не разогнал у меня всякого печального настроения, мимолетно навеянного злобой моих врагов. Не нашли ли вы опять чего-нибудь новенького для нашего развлечения?

– Ваше величество, я готовил вам сюрприз: я открыл новый талант, таившийся до сих пор от ваших высокомилостивых взоров. Когда я проходил вчера по галерее замка, вдруг поблизости раздалась игра на лютне; то были удивительно приятные звуки, какие я слыхал только на моей родине. Нежный, мелодичный голос пел под эту музыку, но то была не полная неги песня юга, а задумчивая, глубокая печаль севера – эта поэзия дум, властно хватающая за сердце, заставляющая его погружаться в мечты и вызывающая слезы у нас на глазах. Ах, ваше величество, пение было прекрасно; в нем чудился свежий воздух дремучих сосновых лесов горной страны, что-то светлое и прекрасное, возвышенное и вместе с тем теплое.

– Однако вы совсем воодушевились! Но кто же это?

– Это ваша новая фрейлина, леди Джен Сэйтон.

– Ах, красавица с печальными глазами, кроткая сестра нашего отчаянного Георга Сэйтона? Мне, кажется, рассказывали, что она затмила пред одним из наших друзей веселые глаза своей сестры?

– Это я доверил вам тайну, ваше величество, когда вы обвиняли в непостоянстве лорда Роберта Сэррея. Я заподозрил, что тут что-то кроется, когда узнал, что он жил в Сэйтон-Гоузе, и мне было не трудно угадать имя той, которую лорд Роберт описывал мне красками пламенного чувства, тем более что он сообщил мне о своей безнадежной, несчастной любви…

– Так оно и есть; ему никогда не поладить с Георгом Сэйтоном. Когда они оба выступили с нами в походе против мятежников, то один шел в арьергарде, тогда как другому был поручен авангард. Гордость Сэррея не уступит ни в чем высокомерию Сэйтона, хотя бы у него разбилось сердце. Сэйтон отвез свою сестру в Голируд, зная, что Сэррей избегает ее близости. Но где же находится теперь он? Мне не помнится, чтобы он просил отпуска.

– Он с необъяснимой поспешностью отбыл в Англию; говорят, до него достигли недобрые вести, и толкуют, будто дело идет о похищении одной девушки, близкой ему.

– Филли!.. Значит, он напал на ее след?

– Рассказывают всякую всячину; по-видимому, лорд Лейстер обманул вас, когда уверял, будто ничего не знает о похищении Филли. Лорд Сэррей уклонялся от всякого вопроса по этому предмету, но его лицо омрачалось, как только затрагивали эту тему. И вот однажды – мы стояли тогда как раз против мятежников – пришло известие о том, что в Лондоне распространился слух, будто королева Елизавета согласна отдать свою руку лорду Лейстеру. Тут граф Сэррей вскочил как ужаленный и стал так дико озираться кругом, что это могло подать повод к всевозможным подозрениям.

– Уж не думаете ли вы, что и Сэррей обожает нашу рыжеволосую сестрицу?

– Нет, она дочь того, кто умертвил его брата.

– Риччио, – воскликнула королева, и ее лицо внезапно озарилось благородным пылом, – я еще обязана благодарностью этому человеку и желала бы видеть его счастливым. Наверное, вам известно, что он любит Джен Сэйтон?

– Произнесите его имя, и леди Джен тотчас вспыхнет румянцем, а леди Мария побледнеет.

– Расцветающая и поблекшая лилия! Как несчастливо поставлена женщина в любви! Ей приходится ждать, пока ее найдет тот, по ком томится ее сердце, и как часто ее чувство бывает непонято или даже отвергнуто! Как часто увядает оскорбленное сердце в затаенной скорби, тогда как на виду у него любимый человек наслаждается любовью около других цветов. Но мужчина – тот ищет и находит, покоряет и наслаждается, а потом отвертывается, чтобы срывать новые цветы!

– Ваше величество, – чуть слышно пролепетал Риччио, – кто способен на это, тот никогда не испытывал блаженства истинной любви! Женщина читает во взоре мужчины томление его сердца, но его не осчастливит ни одна сладостная улыбка, если требования высокого происхождения запрещают ей выказать благосклонность ничтожному смертному. А его терзает сомнение: догадывается ли обожаемая о том, что он изнывает от любви, или его отчаянная глупость вызывает у нее лишь сострадательную усмешку?

– Нет, Риччио, – с жаром возразила королева, и вся обворожительная благосклонность к нему как будто заблистала в ее взоре, которым она заглянула в самую глубь его сердца, – если женщина и не решается выдать это словами, то мужчина все-таки должен почувствовать, дорог ли он ей или нет, не ропщет ли она на судьбу, поставившую сословные разграничения между ним и ею, и не говорят ли ему ее глаза: «Пойми меня и храни эту тайну в своей груди, угадай мои помыслы и не требуй более того, что я могу тебе предложить!»

Риччио опустился на колени, покрыл руку Марии Стюарт поцелуями и оросил ее слезами.

Глава четырнадцатая. Убийство Риччио

I

Парламент был открыт. Десятого марта 1566 года в него должны были поступить представления королевы, однако заговорщики решили предупредить ее.

Накануне королева собрала в своей столовой кружок приближенных. Она любила интимные вечеринки, где не было помина о королевском блеске и о стеснительном этикете. На них присутствовал обыкновенно только женский пол, но в последнее время допускался и Риччио, развлекавший приглашенных дам своими разнообразными талантами. Кроме него, в тот вечер у королевы находились леди Эрджиль, обе сестры Сэйтон и прочие дамы.

В покоях королевы раздавалось мелодичное пение Джен Сэйтон под звуки лютни, а Генри Дарнлей при наступлении темноты прокрался по усыпанному гравием двору к наружным воротам, приказал караульным отворить ворота, и отряд в полтораста человек солдат, приведенный Мюрреем и спрятанный им поблизости замка, проник в Голируд. Дарнлей сам провел этих людей в темный двор, куда выходили окна королевских покоев, и спрятал их в обширном сарае, после чего вернулся обратно в свои комнаты, где тем временем собрались заговорщики.

Для них не было тайной, что королева принимала Риччио в своем интимном кружке, что он был единственным мужчиной в обществе женщин, безусловно преданном ей, и теперь даже Дуглас не сомневался в том, что итальянец в своей роли был счастливее Кастеляра. Лэрд Мортон потребовал, чтобы Риччио был арестован на глазах королевы и вздернут на виселицу после суда над ним. Но прочие единогласно решили умертвить его в присутствии государыни, хотя она рассчитывала в скором времени сделаться матерью.

В восемь часов вечера Дарнлей повел вооруженных с головы до ног заговорщиков по винтовой лестнице в спальню королевы, откуда было слышно каждое слово, сказанное в столовой. Дарнлей условился со своими друзьями, что сначала он один войдет в столовую и лишь на его зов: «Ко мне, Дуглас!» – они должны последовать за ним.

В комнате королевы царило веселье. Глаза Риччио сияли счастьем; он был безоружен, потому что, как ни почетно было место, занимаемое им в сердце Марии, он не имел права носить шпагу в ту эпоху, когда ношение оружия составляло привилегию лишь дворянства. Но мог ли он стремиться к внешним почестям, когда все его сердце было переполнено блаженством от сознания, что он любим взаимно? Кажется, никогда еще между сердцем монархини и ее подданного не существовало такое чистое, но вместе с тем такое искреннее и близкое общение, как здесь.

Джен Сэйтон спела песню о томлении любви; ее сестра мечтательно уставилась взглядом в пространство. Мария Стюарт посмотрела в глаза Риччио и прошептала:

– Тоска по любимом существе приятнее самого упоительного счастья. Она не проходит, а остается вечно юной и таит в самой своей скорби величайшие наслаждения. Леди! – обращаясь к своим дамам, внезапно воскликнула королева, когда ее взгляд упал на бледное, печальное лицо Марии Сэйтон. – Кто из нас не любил и не хранит в сердце дорогого воспоминания, более священного, чем всякая надежда? Я расскажу вам историю, которая глубоко растрогала меня, потому что она показывает, как велико могущество любви у благородной натуры и как истинная любовь может осчастливить человека даже в самоотречении. Я знаю одну леди, которая вынесла много горя. Она пила из чаши блаженства и наслаждалась упоением любви, но смерть похитила у нее любимого человека, все ее существование было разбито. Многие добивались ее благосклонности, но она отталкивала всех и думала, что ей уже никогда больше не знавать радости. Между искателями ее руки многие добивались только ее денег, другие были ослеплены ее красотой, иные, пожалуй, любили ее искренне. Однако лишь один из всех понимал ее сердце и любил ту одинокую леди именно так, как она хотела быть любимой. Этот единственный был бедный пастух, который никогда не смел надеяться, что она могла бы полюбить его и подарить своею благосклонностью. Те поклонники увивались за нею, этот держался в стороне; те враждовали между собою, этот не ведал ни ревности, ни надежды; он был счастлив единственно своею любовью. Конец такого положения дел легко предугадать; леди выбрала себе одного из своих знатных женихов, который, по ее мнению, был непритворно предан ей без всяких корыстных видов, но горько обманулась; именно тот, кого она считала благороднее всех, оказался лицемером. Что же стало с пастухом? Быть может, вы считаете его несчастным из-за того, что любимая им женщина принадлежит теперь другому? Ничуть не бывало! Истинная любовь счастлива при виде счастья любимого существа и гордится больше всего тем, что может сказать: «Счастье моей возлюбленной устроилось с моею помощью». Видя, что любимая им женщина выбрала себе супруга, пастух сделался посредником между ним и ею; не его была вина, если она сделалась несчастной, и это одно заставляло обливаться кровью его бескорыстное сердце. Нравится ли вам этот пастух, леди? Не достойно ли сожаления, что его благородное самоотречение было награждено так плохо жестокой судьбой? Но может ли эта участь удержать других от подражания ему?

При последних словах государыня вопросительно посмотрела на Марию Сэйтон, но от нее не ускользнуло, что взоры всех присутствующих устремились на Риччио. А он отвернулся в глубоком волнении и едва мог скрыть слезы, хлынувшие из его глаз.

– Эта история происходила в Италии, – поспешно прибавила королева, – в стране поэзии, музыки, любви. Леди, дадим синьору Риччио время оправиться. Я выболтала его тайну. Не спрашивайте об имени той дамы; она похоронила себя в каком-то монастыре. Синьор Риччио – тот бедный пастух; и его история так глубоко тронула меня, что я должна была рассказать ее вам в объяснение того, почему я также могу оказывать ему полное доверие. С другой стороны, я хотела рекомендовать вам обратиться к его совету на тот случай, если бы вы стали колебаться, что благороднее из двух: отречься ли от себя и сделать счастливым предмет своей любви, или же не допустить его до счастья, которого он не ищет у нас…

Вдруг двери королевской спальни отворились, и Дарнлей, вооруженный мечом, приблизился к креслу супруги.

Пораженная Мария Стюарт вскочила с места и вдруг услыхала в спальне тяжелые шаги, приближавшиеся к портьере; она медленно откинулась, и на пороге показался лэрд Рутвен, в латах и полном вооружении, бледный, как призрак, с обнаженным мечом в руке.

– Что вам угодно, милорд? – дрожащим голосом воскликнула королева, трепеща от страха и тревоги. – Не с ума ли вы сошли, что осмеливаетесь входить ко мне в покои без доклада и в боевых доспехах?

– Мне нужно вот кого! – ответил Рутвен и, подняв закованную в железо руку, протянул ее в сторону итальянца. – Я ищу этого Давида Риччио, который засиделся слишком долго в частных покоях шотландской королевы; соизвольте его удалить!

– А какое преступление совершил он? – бледнея, воскликнула Мария.

– Величайший и самый отвратительный грех против вашего величества, против короля, вашего супруга, против дворянства и всего народа.

Риччио спрятался за королеву, которая выпрямилась, как разъяренная львица.

– Если Риччио совершил преступление, – гневно продолжала она, – то пусть его судит парламент, а вас, сэр Дарнлей, я спрашиваю, не вы ли устроили это дерзкое нападение?

– Нет, – мрачно возразил Дарнлей, – я не знал об этом. Ко мне, Дуглас!

– Тогда убирайтесь вон под страхом смертной казни за государственную измену! – грозно крикнула Мария на лэрда Рутвена.

Однако остальные заговорщики уже успели проникнуть в комнату; они опрокинули стол и схватили Риччио, который с отчаянными воплями: «Правосудие! Правосудие!» – старался защититься от направленных на него обнаженных шпаг. Он судорожно вцепился в складки платья королевы, но Дарнлей вырвал их у него из рук, тогда как на Марию Стюарт и ее приближенных дам были направлены пистолеты, чтобы никто из них не посмел вступиться за несчастного. Андрэ Кэрью приставил даже кинжал к груди королевы.

– Сжальтесь! – умоляла она.

Тут Дуглас выхватил у короля кинжал из ножен и всадил его в грудь Риччио. Тот издал хриплый вопль, но еще раз, обливаясь кровью, дополз до королевы и рухнул там на пол. Убийцы повлекли его за ноги вон. Еще до сих пор показывают в залах Голируда широкие кровавые полосы, которые ничем не удалось вывести. Тут раненого бесчеловечно доконали, нанеся ему пятьдесят шесть ударов кинжалом и шпагой. Бледная и дрожащая, стояла Мария во время этой жестокой расправы. Железная рука Дарнлея крепко держала ее. Она молила о пощаде, упрашивала предать Риччио суду, вместо того чтобы гнусно убивать его. Тут появился лэрд Рутвен, обессиленный опустился на стул и, показав окровавленный кинжал, пробормотал упавшим голосом Дарнлею:

– Он лежит, весь разбитый, на мостовой двора, мы выкинули из окошка труп негодяя, чтобы псы лизали его кровь.

– Пред королевой не сидят! – воскликнула Мария, до того возмущенная дерзостью убийцы, что пылкое негодование заглушило в ней на один миг ужас, вызванный кровавым злодейством. – Вон отсюда!

– Ваше величество, я сижу только потому, что изнемог от болезни. Ради вашей чести и чести вашего супруга я встал с постели и притащился сюда, чтобы уничтожить негодяя.

С этими словами лэрд Рутвен налил себе стакан вина и осушил его.

– Так за что вы нанесли мне такое бесчестье? – дрожа от гнева, обратилась Мария к своему супругу. – Вы, которого я возвысила из опальных до королевского трона? Ах вы, изменник и сын изменника! – воскликнула она с мрачным огнем во взоре и лихорадочной дрожью во всех мускулах. – Возможно, что мне никогда не удастся отмстить вам, потому что я – лишь женщина, но тот ребенок, которого я ношу под сердцем, не должен называться моим сыном, если он не сумеет отплатить за мать!

– Вы не принимали меня, вашего супруга, когда при вас находился Риччио; вы не хотели знать меня по целым месяцам, тогда как он был вашим поверенным; ваша и моя честь требовали того, чтобы я допустил убийство этого мерзавца.

– Ваше величество, – вмешался Рутвен, – король отмстил за свою поруганную честь, мы же освободили страну от предателя, на вашу пагубу вкравшегося в ваше доверие. Он склонял вас к тому, чтобы тиранить дворянство, обречь на изгнание бежавших лэрдов, угрожать господствующей религии и затеять позорную измену посредством союза с католическими государями. Он внушил вам избрать опальных графов Босвеля и Гэнтли в свой тайный совет; Давид Риччио был изменником по отношению к вам, ваше величество, и к Шотландии.

Мария поняла, что попала во власть своих врагов из-за своей легкомысленной беззаботности и этим промахом разрушила все одержанные ею триумфы.

– Эта кровь должна быть отомщена, клянусь моей жизнью! – промолвила она, плача от горя и ярости. – Я скорее согласна умереть, чем перенести такое поругание!

– Сохрани вас Бог от этого, ваше величество! – возразил Рутвен. – Чем более выкажете вы себя оскорбленной, тем строже осудит народ вашу вину.

II

Пока лэрд Рутвен говорил, в Эдинбурге ударили в набат, придворные дамы королевы подняли тревогу в замке своими криками о помощи, весть о том, что в королевском дворце происходит резня, достигла города, и пока лэрды, державшие сторону королевы, а именно: Этоль, Босвель, Флемминг и прочие, спасались из окон Голируда с помощью длинных веревок, Мельвиль приказал ударить в набат и под зловещее гудение колоколов подступил к воротам дворца с вооруженными гражданами.

– Вот явились мои верные защитники! – радостно воскликнула королева, заслышав глухие удары в ворота замка.

Однако Дарнлей, схватив ее за руку, воскликнул:

– Я приму их, я защищу вашу честь!

– И раньше, чем они увидят вас, ваше величество, – проворчал Рутвен, – мы скорее сбросим вас с зубцов башни; из-за убитого пса не должна вспыхнуть междоусобная война! Подчинитесь! Клянусь Богом, если вы равнодушны к чести и благополучию Шотландии, то во избежание худшего придется пожертвовать вашей жизнью.

Дарнлей подвел к креслу близкую к обмороку королеву, после чего запер ее на ключ и вышел с Рутвеном во двор, чтобы успокоить Мельвиля с горожанами. Он не велел отворять ворота, но приказал возвестить со стены, что король ручается своим словом в добром здравии и невредимости королевы, что умерщвлен только итальянский писец, который вступил в заговор с римским папой и испанским королем с целью призвать в страну чужеземные войска ради восстановления католичества. Этого было достаточно для того, чтобы успокоить сторонников королевы.

Мария Стюарт была заперта в столовой, где всего несколько минут назад царили радость и веселье. Напрасно ломилась она в двери, напрасно звала на помощь и умоляла из окна допустить к ней по крайней мере ее приближенных дам; несчастная женщина превратилась в узницу в тюрьме!

Что злоумышляли против нее, зачем заперли ее? Грозило ли ей также убийство или заточение? Если кто-нибудь осмелился лишить королеву свободы, то разве не мог он посягнуть и на ее жизнь?

Холодный пот выступил на лбу Марии Стюарт; ее приводили в ужас эти убийцы; ей мерещилось, что она уже чувствует холодную сталь у своей груди.

Медленно тянулись минуты, часы; эта ужасная ночь казалась вечностью для истерзанного сердца, и сам Дарнлей был потрясен, когда вошел в столовую наутро и увидал бледную женщину с расстроенным лицом, которая уставилась на него взорами, полными ужаса и тревоги; ведь эта женщина была недавно предметом его любви.

Он пытался успокоить ее, утешить, и дьявольская мысль озарила ее голову: не прикинуться ли ей покорной, чтобы тем вернее осуществить свое мщение? Ненависть победила отвращение к злодею; королева принялась умолять его о пощаде и обещала сделать все, что ему угодно, лишь бы он избавил ее от жестокой пытки одиночества.

Дарнлей чувствовал, как трепещет в его объятиях ее нежный стан; ему стало жаль этого молодого существа, дрожавшего от страха и смертельного томления. Он приказал позвать придворных дам и клялся королеве, что невиновен в убийстве, которое было только допущено им. Тогда она обняла его за шею и, заливаясь слезами, воскликнула:

– Так накажи убийц, оскорбивших меня, и я прощу тебе все. Верховную власть я уступлю тебе, но не кровожадным злодеям. Разделайся с ними, призови Мюррея; моему супругу и моему брату я согласна довериться и подчинюсь всему, что они назначат мне; но ты опозорил бы себя, если бы вздумал остаться другом тех, которые покрыли меня стыдом.

Дарнлей уже распорядился распустить парламент, а готовность Марии примириться с Мюрреем убедила его в том, что ее гордость сломлена. Большего он не домогался: ему также казалось соблазнительнее сделаться королем Шотландии по воле своей царственной супруги, чем зависеть от сообщников своего преступления. Таким образом ненависть Марии могла торжествовать победу.

Конечно, ни одной еще женщине не удалось более ловко провести ненавистного мужа, как провела Мария Стюарт Дарнлея; он оставил ее уже с намерением избавиться от соучастников заговора и отправил гонца за лэрдом Мюрреем.

Можно представить себе те чувства, с какими униженная королева приняла своего брата, и ту жестокую душевную борьбу, которую пережила она, прежде чем броситься в объятия того, кого не дальше как вчера собиралась представить на суд парламента в качестве мятежника.

– Ах, брат мой, если бы вы были при мне, то я не подверглась бы такому поруганию! – воскликнула Мария при этой встрече.

Однако Мюррей не поддался обману. Он обсудил с заговорщиками те меры, которые следовало принять для блага королевства, и они решили между собою временно заточить Марию в замок Стирлинг, пока будут приведены в порядок государственные дела.

Дарнлей выдал их план королеве. Он видел уже в ней опору против лэрдов, которые почти не обращали на него внимания. Она представила ему, в какое унизительное положение попал бы он, если бы уступил лэрдам присвоенную ими власть. Его было не трудно расположить к себе, потому что он отличался тщеславием, бесхарактерностью и честолюбием и не мог похвастаться особой храбростью. Поэтому, несмотря на горькие и оскорбительные объяснения между супругами, они предали забвению случившееся и обсудили сообща план бегства из Голируда.

Королевская чета казалась примирившейся. Может быть, Мария поверила клятвам Дарнлея, или, хотя сомневалась в его виновности, полагала только, что заговорщики воспользовались податливостью ее супруга, чтобы сделать его соучастником их заговора, во всяком случае, ее ненависть видела единственный путь к мщению в том, чтобы заручиться помощью Дарнлея. Марии это удалось вполне. Дарнлей сам обманул своих сообщников, уверив их, будто его супруга заболела от испуга и ей грозит опасность раньше времени разрешиться от бремени. Ввиду этого он советовал им изложить в особой грамоте все, что хотели потребовать от королевы, и ручался за то, что Мария подпишет этот документ, если удалят из дворца караулы. Заговорщики согласились на это и покинули Голируд, так как Дарнлей указал им, что в противном случае подписание грамоты королевой может считаться вынужденным. В ту же ночь Мария бежала с Дарнлеем и с капитаном своих гвардейцев Артуром Эрскином из Голируда, появилась в Дэнбаре и вместо того, чтобы подписать грамоту, составленную лэрдами, стала призывать к оружию дворянство в графствах.

Пролитая кровь ее любимца Риччио и жестокое унижение, которому она подверглась в ту ужасную ночь, сделали ее лицемеркой. Теперь в ее жилах бродил яд и побуждал ее рисковать короной и жизнью, чтобы отмстить за гнусное убийство, а потом раздавить изменника, который обманул ее сердце, смертельно уязвил ее и все-таки еще льстил себя мыслью, будто глубоко оскорбленная женщина способна простить.

Глава пятнадцатая. Непостоянство

I

Вернемся назад, в Англию, чтобы посмотреть, что заставило лорда Сэррея так внезапно покинуть лагерь шотландской королевы. Через несколько дней после непрошеного посещения, описанного нами, лорд Лейстер покинул замок Кэнмор, чтобы отправиться в Лондон и представить королеве отчет в своем неудачном сватовстве в Шотландии. Он так сладко наслаждался в объятиях Филли, что горел теперь нетерпением опять вернуться домой и презрительно улыбнулся бы, если бы кто-нибудь сказал ему, что Елизавета, пожалуй, собирается осыпать его высокими почестями в утешение за полученный отказ. Дэдлей сдержал слово. Без всякой пышности, в глуши уединения, состоялась его свадьба. Кэнморский священник, в присутствии Ламберта и его дочери, вложил руку Филли в руку лорда, и счастье назвать нераздельно своим прелестное существо, которое, казалось, жило и дышало только им, опьянило его.

Филли не требовала никакого почета; она не желала хвастаться своим новым титулом и улыбнулась, когда муж представил ей необходимость держать пока в тайне их брак. Горячие поцелуи были ее единственным ответом: ведь Дэдлей был ее миром, ее гордостью; все сосредоточивалось для нее в нем одном.

Лейстер был бы самым бесчувственным негодяем, если бы у него явилась хотя бы отдаленная мысль обмануть Филли; но чувство стояло у него, напротив, на первом плане; он отличался лишь чрезмерной восприимчивостью к каждому впечатлению, что, к несчастью, служило основой непостоянства и слабохарактерности. Чувство вспыхивало в нем, как солома; он видел весь горизонт в зареве своего душевного пыла и не сомневался, что огонь страсти в нем вечен и будет всегда опьянять его. По дороге в Лондон он болтал с Кингтоном о своем счастье и рисовал яркими красками свои идиллические мечты, не замечая улыбки хитрого слуги, который совершенно не догадывался о том, что его господин успел уже дать свое имя похищенной им девушке.

Пельдрама послали вперед заказать помещение. Лейстер объявил, что намерен провести в Лондоне никак не больше трех дней, но Кингтон шепнул конюшему:

– Пусть кастелян Лейстер-Гоуза приготовится, мы проведем в Лондоне целую зиму.

Чем ближе подъезжал Дэдлей к резиденции Елизаветы, тем сильнее ныло у него сердце. Он проклинал свою зависимость и боялся, как бы королева не задержала его при своем дворе на более продолжительный срок. Ему становилось теперь непонятным, каким образом мог он перенести то, что Елизавета, после его признания ей в любви, предложила ему руку другой женщины, точно разгадав его и поставив целью его честолюбивым стремлениям право превратиться из английского вассала в шотландского короля. И что же вышло из этого? Мария Стюарт предпочла ему какого-то Дарнлея, и до Елизаветы, конечно, дошла весть о шутке, мишенью которой он был. Каким смешным должен был представляться он государыне, которая по праву гордилась своим умом и могла требовать от своих посланников, чтобы они по крайней мере не давали дурачить себя. Он признавался ей в любви и, значит, не мог привести в свое оправдание даже то, что ослепление страсти заставило его предположить в замаскированной красавице Марию Стюарт. Или ему следовало бы признаться, что чары шотландской королевы одолели его?

Чем сильнее осаждали Лейстера одно за другим эти предположения, тем презреннее казалась ему роль, сыгранная им, и тем тверже решался он по возможности сократить свое пребывание при лондонском дворе, чтобы потом навсегда удалиться от него и замкнуться в частной жизни.

Едва Елизавета узнала о прибытии Лейстера, как назначила час его приема. Для этого она выбрала небольшой аудиенц-зал, но менее обширную, хотя не менее роскошную комнату.

Елизавету окружали ее министры и придворные дамы. В то время ей было тридцать лет. Не будучи безусловно красивой, она имела в себе что-то ослепительное и умела возвысить это свойство своими туалетами. Однако, будучи умной, страстной и полной величия, королева была подвержена слабости тщеславия и слишком была уверена в своей обольстительности. Поэтому она часто соединяла самые непринужденные проявления своей прихоти с внушительным величием, гордое достоинство с бесцеремонностью, сплошь и рядом сейчас была горделивой королевой, неприступной в своем высоком звании, а минуту спустя превращалась в кокетливую женщину.

В описываемый день на Елизавете была великолепная, вышитая золотом бархатная юбка, а опушенный мехом корсаж облегал грациозный бюст; в золотисто-белокурые волосы были вплетены шнуры, унизанные блестящими драгоценными камнями; под высоким стоячим воротником сверкали бриллианты.

Для своего первого появления пред Елизаветой Лейстер выбрал дорогой, но неприхотливый костюм. Он явился не победителем, его отвергли, и когда он с потупленным взором преклонил колено пред королевой, которой прежде так смело смотрел в лицо, Елизавета почувствовала, что должна дать ему удовлетворение как государыня и как женщина.

– Встаньте, милорд Лейстер! – сказала она, благосклонно глядя на него. – Мы уведомлены лордом Рандольфом о результате вашего посольства и не ставим вам в вину того, что наши надежды не осуществились. Мы не вправе порицать шотландскую королеву за то, что она отвергла искательства иностранных государей, так как и нам самим политика и наша личная склонность предписывали отклонить сватовство тех же самых коронованных особ, но мы надеялись, что наша сестра, нуждавшаяся, как женщина и королева, в опоре супружеской руки, придаст некоторую цену нашей рекомендации. Мы ошиблись в своих предположениях и должны, к сожалению, признать, что именно наши доброжелательные советы были единственной причиной того, что вас приняли подозрительно и что вы встретили менее удачи, чем это было бы в том случае, если бы в вас не видали человека, облеченного нашим доверием. Тем горячее благодарим мы вас за ваше усердие и готовность исполнять наши желания и в знак нашего королевского благоволения назначаем вас старшим шталмейстером нашего двора.

Дэдлей был так озадачен этим милостивым приемом, решительно не согласовавшимся со всеми его ожиданиями, что позабыл поблагодарить королеву за дарованное ему отличие и не сразу нашелся, что ответить.

– Милорд, – спросила пораженная государыня, – наша милость пришлась вам не по душе?

Дэдлей, вторично преклонив колено, ответил:

– Ваше величество, я был готов к немилостивому приему, потому что заслужил его, а вы осыпаете меня своими щедротами. Я показал себя недостойным оказанного мне доверия, так как возвращаюсь отверженным, и сделал уже необходимые распоряжения, чтобы в тихом уединении своих поместий горевать о том, что мне не посчастливилось исполнить ваши желания. Первая услуга, которой потребовала от меня благосклонность вашего величества, окончилась неудачей, и это отняло у меня бодрое мужество сделаться достойным вашего благоволения, а незаслуженная милость может только пристыдить меня, вместо того чтобы придать мне бодрости. Поэтому прошу вас, ваше величество, уволить меня, недостойного слугу, от занимаемых мною должностей.

Кровь ударила в лицо Елизаветы. Для нее существовало только два объяснения такой странной подавленности Лейстера: или отказ Марии разбил у него заветные надежды, и тогда, следовательно, он забыл ее ради шотландской королевы, или же этот самолюбивый человек рассердился на нее за то, что она навязывала ему супругу, и в таком случае гордость не дозволяла ему оставаться у нее на службе.

– Милорд, – воскликнула она, – вы смелы! Вы позволяете себе опровергать мое решение, вы называете себя недостойным, когда я намерена вас наградить. Не совершили ли вы какого-нибудь безрассудства, которое скрыл от меня лорд Рандольф? Или вы полагаете, что тот, кто домогался руки Марии Стюарт, не может быть слугой английской королевы? Говорю серьезно, обдумайте свой ответ. Нам интересно послушать, воздух ли Шотландии или вид нашей венценосной сестры произвел в вас такую перемену, что вы пренебрегаете тем, что в былое время сочли бы для себя за честь.

– Ваше величество, – возразил Дэдлей, – ни воздух Шотландии, ни вид королевы Марии Стюарт не изменили меня, а еще того менее осмеливаюсь я опровергать ваше решение. Я только прошу позволения не принимать вашей милости, потому что чувствую недостойным ее и полагаю, что не заслуживаю нового доверия. С той минуты, как я покинул Лондон, я смотрел на себя, как на изгнанника, на которого возложили известную задачу, если бы она удалась, мною остались бы довольны, но не вернули бы меня из печального изгнания, а в случае неудачи милость королевы могла бы даровать мне прощение, осчастливить меня благосклонностью, вместо того чтобы назначить мне наказание. Но подобное великодушие делает честь лишь великому, благородному сердцу высокой государыни, а самого пострадавшего пригнетает тем ниже.

Елизавета угадала упрек, скрытый в этих словах, и он дал ей понять, что Лейстер отвергает благоволение королевы только из-за того, что ему приходилось отказаться от благосклонности, которую она дарила ему как женщина. Она самодовольно улыбнулась, ее тщеславие одержало победу и было польщено тем, что Дэдлей не забыл ее в Голируде… И все чувства, обуревавшие ее при первой встрече с этим красавцем, опять воскресли в ней.

– Милорд, – возразила она, – кто пригнут к земле, тот может и возвыситься снова. Я не увольняю вас от ваших должностей: мне нужно прежде убедиться, насколько основательна была ваша скромность. Но прежде всего я ожидаю от вас отчета в вашей миссии. Государственные дела в Шотландии мне непонятны; надеюсь, что вы достаточно наблюдали в бытность вашу там, чтобы вывести более верные заключения хотя насчет странного выбора, сделанного моею сестрой. Двор отпущен. Милорд Лейстер, следуйте за мною в мой кабинет.

II

Лорды низко кланялись, когда Елизавета проходила мимо них, Лейстер же следовал за нею с невольной робостью в душе. Ее слова о том, что она может возвысить того, кто принижен, послужили для его честолюбия соблазнительной приманкой, уже начавшей оказывать на него свое опьяняющее действие. Уж не помышляла ли Елизавета выбрать его себе в супруги? Не ради ли одного испытания отправляла она его в Голируд? Ее взоры, милость, которой она щедро осыпала его, отказ дать ему увольнение – все говорило за то, что не только королева, но и женщина хотела вознаградить его за удар самолюбию, что она поняла его намек на оскорбление, полученное им от нее, и готова позволить ему высказать ей это в глаза. А разве это было бы возможно, если бы Елизавета не хотела утешить его и даровать ему то, в чем отказывала раньше. Но что должен он ответить ей? Мыслимо ли сознаться королеве, что его мужское тщеславие забавлялось ею? Мог ли он сказать гордой дочери Генриха VIII: мужчина, осмелившийся признаться тебе в любви, утешился служанкой Марии Стюарт. Он чувствовал, что ответом на такое признание послужили бы, пожалуй, плаха на эшафоте Тауэра и топор палача. Но как ему осмелиться, с другой стороны, скрыть от нее свою женитьбу?

Как упоительна была мечта и как ужасна пропасть, зиявшая под его ногами! В чем ином было спасение, как не во лжи и преступлении? Дэдлей проклинал час, когда подал Филли руку, а между тем был готов пожертвовать своим графством, если бы мог этой ценой очутиться с нею за морем, вместо того чтобы следовать за Елизаветой в ее кабинет.

Кабинетом Елизаветы служила прелестная, уютная комната. При входе стояли две статуи вооруженных негров; в левой руке у них был щит полированного серебра, а в правой эти фигуры держали канделябр со свечами таким образом, что огни отражались в щите. Синие бархатные занавеси были отделаны ярко-красной шелковой бахромой, пушистые ковры устилали пол, справа стоял рабочий стол старинного английского дуба с драгоценной, чрезвычайно художественной резьбой, слева – цветочный столик, мягкий диван был обит синим бархатом и отделан алой бахромой; возле него помещались маленькие столики, на которых лежали книги в роскошных переплетах с серебряными застежками, свитки пергамента и прочие вещи, указывавшие на то, что королева посвящала часы досуга серьезным занятиям.

Елизавета остановилась посреди комнаты, выжидая, пока Лейстер опустит за собою тяжелые портьеры, после чего устремила на лорда взор своих больших глаз, наполовину с испытующим, наполовину с ободряющим видом и заговорила тихо, но твердым, благозвучным голосом:

– Теперь мы одни, милорд Лейстер, скажите же мне, почему хотели вы покинуть мой двор. Подождите, однако, – перебила она его, едва он пошевелил губами для ответа, – вот в чем дело: избавьте меня от упрека, который я уже сделала себе сама. Мне не следовало посылать вас в Голируд после того, что было сказано между нами. Я хотела только удалить вас на некоторое время, но было бы лучше, если бы я избрала другую цель, дала вам поручение иного рода. Однако сделанного не воротишь, и я сожалею о том. Ну, оставим теперь это! Так объясните же мне, почему именно теперь, когда я вдвое нуждаюсь в вашем совете, потому что вы должны быть точнее осведомлены насчет государственных дел в Шотландии, чем Рандольф, вам вздумалось пренебречь моею службой? Неужели я столь глубоко оскорбила вас, что вы все еще сердитесь, хотя мой прием, кажется, должен был доказать вам, что я раскаиваюсь в нанесенной вам обиде?

– Ваше величество, одно ваше слово, один благосклонный взор – и моя скорбь, причиненная вашим неудовольствием, будет вполне исцелена. И здесь, как в Голируде, я чувствую, что не гожусь для государственной службы, а еще менее того для придворной. Я узнал жизнь с ее веселой стороны, никогда не находился в зависимости, не имел над собою никакого начальства и привык говорить все, что подсказывало мне сердце. Таким простодушным приехал я сюда, увидал в вас прекрасную Елизавету Тюдор и не видел короны, украшавшей вашу голову. Если бы я заметил этот королевский венец, то приближался бы к Елизавете Тюдор только с благоговейным почтением; я не заглядывал бы ей в глаза, а мое сердце никогда не билось бы ускоренно из-за нее. Вы напомнили мне о том, что я стою не пред женщиной, но пред коронованной особой; однако было уже слишком поздно: все ваше великодушное благоволение не могло заставить меня забыть то, что я перенес от женщины. И вот в своем жестоком огорчении я поклялся возненавидеть вас…

– И полюбить другую! – перебила его Елизавета с большой запальчивостью; ее лицо пылало, глаза сверкали зловещим блеском. – Вы вздумали отомстить за себя и предать меня Марии Стюарт, но она разгадала вас. Довольно, милорд Лейстер! – нервно воскликнула государыня, когда Дэдлей хотел возражать. – Я, дочь Генриха Восьмого, коронованная королева Англии, уже слишком много терпела от вас! Неужели у вас хватило бы бесстыдства сознаться нам, что мы не достойны больше высокой чести пользоваться вашим расположением? Ваше желание исполнилось: вы уволены от занимаемых вами должностей. Берегитесь, однако, милорд, чтобы ваш язык не вздумал хвастаться; иначе ваша голова, как изменника, рискует скатиться на плаху в том самом месте, где падали головы Варвиков. Вы свободны. Ступайте!

Королева гордо выпрямилась и стояла в пылу страсти пред Лейстером, дрожа от гнева и волнения; ее пламенный взор как будто хотел сразить его на месте; она была прекрасна в своем раздражении повелительницы.

Дэдлей почувствовал, что она поняла его неправильно; только любовь могла так гневаться. И вот, увлеченный страстным желанием поймать благоприятную минуту, забыв все, что его связывало и чем он рисковал, он видел пред собою только женщину, которая могла передать ему корону, и сознавал, что ее можно подкупить одним словом.

– Ваше величество, – воскликнул он, – теперь я не уйду, пока вы не выслушаете меня, и не двинусь с места, пока не получу от вас прощения или не буду уведен вашими слугами в Тауэр. Вы желали узнать всю правду; извольте, вам предстоит услышать ее сию минуту. Вы, Елизавета Тюдор, могли презреть любовь своего вассала, могли раздавить безумца, но не в вашей власти принудить его сердце к совершению гнуснейшей измены. Это я говорил уже вам раньше, и вы дали мне поцеловать вашу руку и произнесли слова, которые привели меня в упоение. Я повиновался знаку, поданному вами, как в чаду, и опомнился лишь тогда, когда увидел, какую задачу поставили вы мне. Я был бы презренным существом, если бы в тот час не почувствовал глубокого огорчения и не поклялся самому себе возненавидеть вас. Но почему вы думаете, что мне удалось сдержать свою клятву, что я подло предал вас Марии Стюарт?! Ваше величество, подобную вещь подсказало вам не сердце; этих слов вам не изгладить моей кровью; они порукой мне в том, что вы остаетесь моею должницей. Ведь если вы мыслите благородно, то никогда не сможете простить самой себе это подозрение.

Елизавета протянула ему руку и сказала мягким тоном, который делал ее неотразимой:

– Вы правы, Дэдлей, подобное подозрение недостойно меня. Боже мой, неужели я похожа на всех женщин, что забылась вторично и опять-таки пред вами, Дэдлей?

Было что-то нежное во взоре, с которым она произнесла последние слова, и это делало Дэдлея все отважнее. Он бросился на колени пред Елизаветой и, обняв ее колени, воскликнул:

– Мог ли бы я обожать вас, как прекраснейшую и бо-жественнейшую из женщин, если бы вы оставались всегда только королевой? Кто способен забыться, тот способен тоже и любить. Ваша слабость придает вам больше очарования, чем королевская диадема. Неужели вы хотите отречься от дарованной Богом природы, которая так прекрасно проявляется в вас, и быть только королевой, а не женщиной, вместе с тем – женщиной, которая благоухает любовью и находится в расцвете красоты? О, если у вас нет ничего для меня, кроме почетных мест, то я охотнее соглашусь горевать вдали о том, что Господь не дал сердца прекраснейшему существу женского пола, чем поклоняться этому холодному королевскому величию. Я не завидую вашим министрам; все, что может дать королева, не стоит одной улыбки Елизаветы. Неужели я должен терпеть муки Тантала и, томясь жаждой, смотреть на серебряный источник, который не может дать ни капли воды? Неужели я должен погибнуть в своем томлении, вечно отыскивая понапрасну теплую жизнь под холодным пурпуром?.. Нет, если у вас в жилах найдется хоть единая капля человеческой крови, если не все еще в вас превратилось в недосягаемое величие и гордое достоинство возвышенного существа не от мира сего, если вы еще способны представить себе жестокие пытки несчастного, тогда из сожаления ко мне вы навсегда прогоните меня прочь.

Елизавета снова села на оттоманку, оперлась головой на руку и слушала Дэдлея так, как будто ее душа, увлеченная его речами в иной мир, погрузилась в мечты.

– Дэдлей, – прошептала она, – а если бы у меня хватило жестокости подавить это сожаление из-за того, что мне больно лишиться вас? Если бы я показала вам на деле, что может совершить воля женщины над собственным сердцем, и потребовала бы от вас одинаковой нравственной силы? Может быть, я увидела предопределение судьбы в неудачном исходе вашего сватовства и захотела поразмыслить теперь о том, не буду ли я счастливее, избрав себе супруга…

Озадаченный Лейстер с волнением взглянул на королеву. Голова пошла у него кругом от ее слов. Елизавета распахнула пред ним все храмы блаженства, а он сковал себя цепью по ногам.

Королева наслаждалась его растерянностью.

– Я ничего не обещаю, Дэдлей, – еле слышно произнесла она, почти испуганная его смущением, – я только указываю на то, что поколебалась в своем решении и что виновником этого колебания являетесь вы. Если я высказываю то, на что другая женщина намекнула бы только краской стыда, то пусть это докажет вам, что я ощущаю у себя сердце под королевским пурпуром; но так как я знаю свои высокие обязанности и чувствую себя достаточно сильной преодолеть в себе женщину, если найду это нужным и полезным, то мне нечего краснеть, когда я признаюсь в том, что во мне живет и дышит. Я никогда не исполню своего желания по слабости сердца и не пощажу собственного сердца, если сочту за лучшее избрать иной путь; но для того, чтобы я могла испытать себя и взвесить свою слабость против всяких иных побуждений, вы должны остаться здесь. Я не боюсь борьбы; попытайте счастья и докажите, чего может добиться сила любви над женским сердцем.

Елизавета сказала это полувызывающим, полуободряющим и полушутливым тоном, и это заигрывание имело в себе что-то настолько теплое и обворожительное, что Лейстер в пылу страсти открыл объятия, точно хотел привлечь к себе неподатливую и вдохнуть в нее тот пыл, которого недоставало еще, чтобы совершенно оживить прекрасный мрамор; но достаточно было одного взгляда Елизаветы, чтобы его простертые руки внезапно опустились, не успев еще коснуться ее.

– Вы слишком бурны, Дэдлей, – прошептала Елизавета, но, казалось, уже раскаивалась в том, что охладила его порыв, потому что в ее глазах просвечивало страстное томление, – вы забываете, что я королева и что вам необходимо сначала подкупить меня как королеву, прежде чем обращаться со мной как с обыкновенной женщиной. Оставьте меня, Дэдлей, мои минуты сочтены, я уже и так слишком долго занималась пустяками как женщина и не думала о более серьезных обязанностях; но воспоминание об этом часе я унесу с собою в зал совета, когда зайдет вопрос о выборе супруга для меня. И если я решусь сделать выбор, то вам должно быть отдано предпочтение пред прочими искателями моей руки.

С этими словами она протянула Лейстеру руку; он поднес ее к губам, и трепет пробежал по его телу, потому что эта царственная рука дрожала, – значит, у холодной, гордой королевы текла в жилах кровь, и это он, Дэдлей, заставил ее волноваться.

III

Когда Лейстер, пылая от волнения и все еще упоенный своей победой, о которой он никогда не мечтал, проходил, гордый и радостный, по аванзалам, то заметил, как все придворные низко кланялись ему. Его интимный разговор с глазу на глаз с королевой в ее кабинете продолжался слишком долго для того, чтоб в нем не увидали бы уже явного любимца, если не более того. Как раздувало это поклонение его гордость, как льстило оно его тщеславию, как высоко направлялись его самые смелые честолюбивые помыслы! Елизавета намекнула ему, что она не свободна от общеженских слабостей! В этом она не признавалась еще никому; до сих пор она говорила всегда, что только в силу необходимости, ради блага своего народа может преодолеть свое отвращение к брачному союзу, а сегодня, по ее словам, ее гордость была побеждена и она почти созналась, что только долг пред короной мешает ей последовать влечению своего сердца. То была победа, которой Лейстер мог гордиться; теперь ему, пожалуй, оставалось только крепко удержать приобретенное, чтобы достичь полного триумфа.

Но он был женат, он неразрывно связал себя с другой, – и даже если бы этот союз можно было расторгнуть, то одна весть об этом браке, о гнусном обмане против Елизаветы неизбежно должна была нанести смертельный удар ее расположению к нему и превратить у нее всякое теплое чувство к нему в презрение и ненависть. Теперь ничто не могло спасти его, кроме строжайшего молчания тех, кому была известна его тайна, а также надежда на то, что Елизавета победит свою слабость. Если же она отвергнет его теперь, тогда он останется близким другом ее сердца, будет первым лордом королевства, а в то время, когда его честолюбие станет срывать цветы, он может втайне наслаждаться в объятиях Филли, благо та не требовала никаких почестей, а только любви.

Кто мог обвинить его, кто мог доказать его вину? Старый священник, совершавший брачный обряд, был почти слеп; Ламберт зависел от него; Сэррея и Брая он, став любимцем Елизаветы, мог держать в отдалении по приговору королевы. Затеянная игра была смела, но отказаться от нее значило все потерять, тогда как она сулила удачу, если рискнуть всем, чтобы достичь намеченной цели.

Здесь Дэдлей рисковал своей головой, своим существованием, а также благополучием Филли, потому что мщение, которое постигло бы его, не пощадило бы также и ее. По этой причине всякая насильственная мера казалась ему справедливой, и, едва успев добраться до своей квартиры, он велел позвать к себе Кингтона.

Когда тот явился, Лейстер сказал:

– Кингтон, я знаю, что могу доверять тебе. Похищением той девушки я совершил большую глупость, которая может иметь непредвиденные последствия. Против ожидания, дела при здешнем дворе складываются для меня настолько благоприятно, что мне приходится трепетать, как бы не узнали, насколько мало заслуживаю я оказанного мне доверия. Никто не должен знать, что в Кэнмор-Кэстле скрывается дама.

– Милорд, о том известно только тем, которых вы впустили сами.

– Знаю и раскаиваюсь в своей опрометчивости. Королева помнит, что я поклонялся ей, и, кажется, не прочь принимать дальнейшее поклонение. Она сочла бы это смертельной обидой для себя, если бы узнала, что я клялся в любви другой.

– Но кто же сможет доказать это, милорд, если вы будете отрицать?

– К сожалению, я объявил в присутствии лорда Сэррея, что хочу просить ее руки.

– В таком случае надо помешать графу Сэррею приехать в Лондон. В худшем случае вы можете сказать, что просто удовлетворили любопытство графа.

– Кингтон, но ведь я и в самом деле женился на леди; старый священник из Кэнмора совершил церемонию, как полагается. Я не мог сдержать свою страсть и дал ей увлечь себя. Теперь это совершившийся факт, но только надо добиться полного молчания в этом деле.

– Как бы там ни было, но при совершении брачной церемонии были упущены кое-какие формальности, необходимые для законного брака.

– Что за черт! Кингтон, это дьявольская мысль! Молчи об этом! Я люблю жену, и мое слово священно; лучше пусть с меня снимут голову, чем мне стать негодяем.

Кингтон посмотрел на графа, словно ожидая объяснения, что же ему, собственно говоря, нужно. Когда же Дэдлей, вместо того чтобы дать это объяснение, беспомощно уставился взглядом в пространство, он понял, что тот позвал его на помощь благодаря недостатку решимости, что тому гораздо важнее заглушить свою совесть, чем додуматься до мероприятий, последствий которых он боялся.

– Милорд, – ответил он, – вам, стяжавшему милость и благоволение ее величества королевы, будет не так-то трудно охранить тайну от возможности ее открытия. Но мне кажется, что эта тайна с каждым днем должна становиться все опаснее и тягостнее для вас. Она превратится для вас в цепь, которая будет все теснее обвивать вас и все более мешать двигаться, по мере того как вы будете откладывать все в более и более долгий ящик окончательное решение.

– Ты прав, Кингтон, я это тоже хорошо сознаю. Но как же мне прийти к какому-либо решению, если с одной стороны мне грозит заведомая гибель, а с другой – позор и разорение! Я открою тебе свое сердце. Ты глубоко предан мне, и, быть может, как-нибудь найдешь исход из этого невыносимого хаоса. Побуждаемый честолюбием и очарованный милостивым приемом, я сделал королеве такие признания, которые женщина может выслушать только в том случае, если она отличает говорящего как мужчину. Елизавета дала мне понять, что твердо решила никогда не выходить замуж, но что мои признания не оскорбили ее. Она хотела удалить меня и, для того чтобы дать определенную цель моим честолюбивым стремлениям, рекомендовала меня шотландской королеве в качестве жениха. Она надеялась, что через меня ей удастся приобрести влияние на ход шотландских дел. Мария обманула меня. Если бы она подарила мне свое доверие и любовь, то, быть может, я и не оправдал бы надежд Елизаветы; я был в убеждении, что женщина, способная рекомендовать своего поклонника в женихи другой, не может питать к нему какую-либо личную склонность и что только политика руководила ею в желании использовать меня для определенных целей. Поэтому я решился увезти одну из дам Марии Стюарт, думая, что рискую немилостью одной только шотландской королевы. Я был уверен, что неуспех моей миссии лишит меня милости королевы Елизаветы, и когда заметил, что в Шотландии для меня не существует и намека на успех предложения, я задался вопросом, не следует ли предпочесть счастливую частную жизнь честолюбивой борьбе. Я встретил существо, которое любило меня, которое всей душой было предано мне; в моем воображении розовыми красками обрисовалось тихое счастье; мне казалось, что мое сердце навеки умерло для честолюбивых замыслов, которые растаяли в теплых лучах этой страсти. Я приказал увезти Филли и позаботился, чтобы Мария Стюарт ничего не узнала об этом; это было единственным основанием, почему я боялся розысков лорда Сэррея и сэра Брая; нужно было дать пройти времени, я должен был вернуться в частную жизнь и только потом мог решиться объявить, что мое сердце сделало свой выбор. Сначала я намеревался заключить брачный союз только тогда, когда стану совершенно свободным, но леди Филли настроили подозрительно против меня, и я увлекся до того, что дал ей свое имя, только чтобы доказать, насколько я не собираюсь нарушить ее доверие. Счастье, которое я вкусил, заставило меня беззаботно относиться ко всяким опасным последствиям этого поступка. Да и никогда я не буду предателем той, которую люблю, никогда не обману ее доверия; она моя жена и останется таковой. Но сегодня я вдруг узнал, что все мои предположения оказались ложными. Королева Елизавета все еще помнит мои признания и находит, что обязана удовлетворить меня за неуспех сватовства. И вот я почувствовал, что не могу больше противостоять искушениям честолюбия. Я не вынесу замкнутой жизни, раз меня будет одолевать мысль, что стоило бы мне захотеть – и я буду первым лордом в Англии. Королева Елизавета нерешительна; я убежден, что ее гордость поможет ей преодолеть каждую слабость, и ничего не может быть легче, как помочь ей в этом, так как иначе в ней легко было бы разбудить подозрительность, будто я домогаюсь лишь ее власти. Поэтому я мог бы добиться первенствующего влияния, если бы поддерживал в королеве мысль о том, что я принадлежу ей безраздельно. Наоборот, если она заподозрит, что я просто лицемерил, ее ненависть раздавит меня. Супруг Елизаветы был бы только куклой, так как ее поклонник может иметь шансы взять в свои руки управление всей Англией. Поэтому весьма возможно, что я сумею открыть путь для своих честолюбивых замыслов, не становясь изменником жене. Кому нужно знать, что граф Лейстер устроил себе тайное, мирное счастье? Твоей задачей будет оберегать эту тайну, Кингтон. Найди средство избавить меня от мучений вечного беспокойства, и ты будешь засыпан золотом и станешь моим другом.

– Вы изволили сказать, что этой тайны не знает никто, кроме священника, Ламберта и его дочери?

– Да! Но я поручился Сэррею своей честью, что увез Филли только для того, чтобы сделать ее своей женой.

– В таком случае я вижу только один исход: брак не должен быть заключен!

– Да, но он уже заключен, Кингтон. Я не буду отказываться от этого!

– Вы не изволили меня понять. Правда, вы изволили вступить в брак, чтобы оправдаться как в своих глазах, так и в глазах леди Лейстер. Но вы хотели скрыть этот брак, следовательно, на самом деле он существует только для вас, но не для других. Не должно существовать доказательств, на основании которых другие могли бы уличить вас. Иначе говоря: я думаю, нужно удалить из книги метрик листок, на котором записан ваш брак, и принять меры, чтобы как священник, так и свидетели молчали.

– Ну а лорд Сэррей? – спросил Лейстер. – Если он потребует доказательств, что я сдержал свое слово? Это такой человек, который способен довести свое преследование до трона королевы!

– Надо либо заставить его замолчать, либо помешать ему добраться до трона королевы.

– Да как же помешать этому? Быть может, он и будет молчать, если узнает правду, но этот меднолобый остолоп Брай не станет внимать голосу рассудка; он все поставит на карту, лишь бы добиться официального признания прав моей жены!

Кингтон, улыбнувшись, спросил:

– Неужели вы имеете основания щадить человека, который может быть вам до такой степени опасным?

– Я не хотел бы употреблять насилие против него, но если иначе нельзя…

– Жизнь этого упрямого болвана весит легко, если на другую чашку весов положить вашу жизнь. Быть может, окажется достаточным одной угрозы. Если бы я получил полномочие действовать в ваших интересах сообразно тому, как я найду нужным, то я уверен, что в самом непродолжительном времени я имел бы возможность всецело успокоить вас, ваше сиятельство!

– Кингтон, я не люблю крайних средств; я не хотел бы допускать совершение преступлений.

– Я пущу в ход крайние средства только в случае крайней необходимости и во всяком случае будет гораздо лучше, если в таком деле выступите не вы лично, а я. Вы, ваше сиятельство, можете потом свалить всю вину на меня, если мне придется зайти слишком далеко, а так как дело касается вашего счастья и жизни, то вы, конечно, простите мне, преданному слуге, если я проявлю излишнее рвение, а не недостаток усердия. Я уже составил план, который в случае открытия вашей тайны оставит вам свободный выбор между гневом королевы и решительным шагом в целях самозащиты.

– Что же ты хочешь сделать?

– Пусть это будет моей тайной. Я буду ответственным пред вами во всех своих действиях, но если вы познакомитесь заранее с моим планом, вся ответственность падет на вас. Дайте мне только полномочия, достаточные для исполнения задуманного плана.

– Каких же полномочий хочешь ты?

– Ваше письмо к леди Лейстер! В нем вы предложите ей следовать моим указаниям, если окажется необходимым внезапно изменить местожительство; затем вы уполномочите назначать и смещать служащих графства, призывать всадников и давать им приказания, в которых я обязан отчетом только вам, ваше сиятельство.

– Все это я охотно поручу тебе. Но когда же ты надеешься окончательно покончить со всем этим так, чтобы я мог беззаботно смотреть в будущее?

– В тот день, когда вы предложите королеве к подписи бумагу, в которой будет стоять декрет об изгнании всех тех, кто добровольно не согласится верить на слово вашей чести.

Лейстер, утвердительно кивнув Кингтону, произнес:

– Это было бы лучшим средством, но для этого требуются уважительные основания, иначе королева не подпишет указа. Изгнать из пределов государства лучше, чем убивать; я не хотел бы иметь крови на совести. Наконец, кто знает? А вдруг какой-либо удачный поворот дела избавит нас от всяких забот. Если королева выйдет замуж…

– Или вдруг умрет ваша супруга…

– Кингтон! – вздрогнув, вскрикнул Лейстер, и его лицо побледнело. – Горе тому, кто будет виноват в смерти моей жены! Даже если он станет искать защиты у самого трона Елизаветы, я убью его!

– Вот поэтому-то я и просил разрешения в случае необходимости отправить миледи из Кэнмор-Кэстля; ведь в случае чего месть, направленная против вас, не увенчается успехом, она все же может обрушиться на вашу супругу.

Подозрения, блеснувшие у Лейстера при словах Кингтона, теперь улеглись; граф подошел к письменному столу, чтобы написать письмо Филли и доверенность Кингтону.

Через два часа Кингтон был уже в седле и скакал, сопровождаемый одним только Ричардом Пельдрамом по направлению к Кэнмор-Кэстлю, а граф Лейстер выбирал самое изящное платье, чтобы предстать пред королевой Елизаветой.

Глава шестнадцатая. В будуаре королевы

I

Вскоре при дворе все стали называть графа Лейстера действительным фаворитом Елизаветы, и для его честолюбия не могло быть лестнее роли того человека, ради которого, по слухам, королева отвергала одного за другим царственных претендентов на ее руку.

Екатерина Медичи счастливо покончила с первой гражданской войной и теперь искала союза с Елизаветой, чтобы лишить гугенотов их покровительницы. Французскому послу де Фуа было поручено передать королеве послание, в котором Екатерина просила руки Елизаветы для своего сына, французского короля Карла IX. Елизавета несколько раз менялась в лице во время чтения этого письма. Видно было, что она и польщена, и смущена; наконец она ответила, что предложение такой чести переполняет ее любовью и уважением к вдовствующей французской королеве, но, очевидно, последняя плохо осведомлена относительно ее, Елизаветы, возраста. Она слишком стара для такого юного короля, как Карл IX, и последний будет пренебрегать ею, как король испанский пренебрег ее покойной сестрой Марией, она же лучше согласна умереть, чем видеть пренебрежение.

Де Фуа пытался переубедить королеву и склонял ее советников в пользу этого брака, но в то же время против этого работал испанский посланник де Сильва.

– Ваше величество, – сказал он ей однажды, – говорят, будто вы собираетесь выйти замуж за французского короля?

Елизавета слегка опустила голову и громко расхохоталась, после чего ответила:

– Теперь как раз пост, поэтому я готова исповедаться вам. Относительно моего брака ведутся переговоры с королями Франции, Швеции и Дании. Из числа неженатых государей остается один только испанский инфант, который еще не удостоил меня чести просить моей руки.

– Ваше величество, мой повелитель уверен, что вы не желаете выходить замуж вообще, раз вы отклонили предложение его величайшего государя христианского мира, хотя, как вы сами изволили уверять, вы и были лично расположены к нему.

– О, это не совсем так, – уклончиво возразила Елизавета. – В то время я менее думала о замужестве, чем теперь. Мне надоедают с этим, и я временами почти готова решиться на подобный шаг, чтобы избавиться от тех сплетен, которым подвергается женщина, не желающая выходить замуж. Уверяют, будто мое намерение не выходить замуж является следствием физического недостатка, а некоторые идут еще далее и приписывают мне очень плохие побуждения. Так, например, уверяют, будто я потому не хочу выходить замуж, что люблю графа Лейстера, а за него не хочу выйти потому, что он мой подданный, другие же заявляют, что я просто не уверена в длительности своего чувства. Всех языков не свяжешь, но истина когда-нибудь выплывет на свет, и вы, равно как и другие, узнаете, что именно руководит мною.

Она, смеясь, ушла, но с тех пор стало далеко не тайной, что она хоть и шутя, но все-таки открыто призналась в своем расположении к графу Лейстеру.

Французский посол был отпущен с отрицательным ответом и после этого стал поддерживать Лейстера, чтобы не допустить сближения Елизаветы с Испанией. Когда же он указал ей, что, отказав королю Франции, она уже не будет иметь возможности сделать более удачный выбор, тогда она снова ответила уклончиво и заметила, что, будучи вообще не склонна к браку с кем бы то ни было, по всей вероятности, никогда не выйдет замуж.

Вскоре после этого разговора она приняла графа Лейстера в своем голубом будуаре. Прошли месяцы с тех пор, как она побудила его начать борьбу, но ни разу еще она не давала ему случая быть с нею наедине. А между тем он был признанным фаворитом и занимал высшие придворные должности. Никто и не подозревал, что в часы кратких отлучек, когда он покидал Лондон, под предлогом охоты или частных дел, он наслаждался в объятиях любимой жены. Все ожидали, что рано или поздно королева объявит о том, что ее выбор пал на Лейстера; поэтому высшие чины и знатнейшие дворяне королевства окружали его лестью и почетом, хотя втайне и завидовали росту его влияния. А Дэдлей действительно становился тем более влиятельным, чем более старался делать вид, будто политические вопросы совершенно не интересуют его. Он понял, что несмотря на всю остроту и величие своего ума, Елизавета начинала подозрительно относиться к тому, кто не умел давать ей советы так, чтобы ей казалось, будто она сама додумалась до этого, и, конечно, отлично использовал это для укрепления своей власти.

С каждым днем Лейстер чувствовал себя все тверже и тверже. Казалось, что его тайна соблюдается великолепно. Сэррей боролся в Шотландии против партии Мюррея, поддерживаемой Елизаветой, так что являлся чуть ли не врагом Англии. Вальтер Брай отправился во Францию и, наверное, погиб там в гражданских войнах, так как о нем не было ни слуха ни духа. Священник, венчавший Лейстера, был отправлен в дальнюю провинцию и посажен на отличный приход, за что поклялся хранить молчание. На Ламберта же можно было смело положиться. Словом, Лейстеру нечего было бояться, и чем крепче казалось ему положение при дворе, тем бесшабашнее и беззаботнее он становился.

Королева Елизавета дала ему однажды какое-то маловажное поручение; он явился, чтобы доложить ей о результатах, и был уверен встретить у нее лорда Бэрлея. Даже и тогда, когда маршал сообщил ему, что королева одна, он был далек от мысли, что приближается решительный момент, – ведь в последнее время Елизавета с большой ясностью и определенностью указала ему на границы, в которых будет терпеть его поклонение.

Королева сидела на оттоманке и казалась настолько погруженной в чтение, что даже не заметила появления Дэдлея, хотя ей только что было доложено о нем. На ней было легкое платье, плотно облегавшее ее тело и прекрасно обрисовывавшее ее благородные, роскошные формы. Лицо было чуть-чуть красным, прелестная шея грациозно скрыта облаками легкого газа, под бархатом одежды колыхалась девственная грудь, а нежная белая ручка шаловливо играла с золотистыми локонами, тогда как локоть слегка опирался на поверхность стола. Маленькие ноги покоились на мягкой скамеечке, и из-под юбки, словно любопытствуя, выглядывали кончики атласных туфель. Прошло несколько добрых минут, пока она подняла голову и взглянула на почтительно ждавшего у дверей графа. Однако Лейстер либо действительно замечтался в созерцании ее образа, либо был достаточно искусным царедворцем, чтобы притворно изобразить это; во всяком случае, он не заметил взгляда королевы, как будто бы весь ушел в созерцание и сладкие грезы.

– Это вы, лорд Дэдлей? – улыбаясь, спросила она. – Я заставила вас ждать!..

Он вздрогнул, словно просыпаясь от сладких грез, и ответил:

– Ваше величество, на момент я был далеко от земли…

– А теперь видите земное, так как проснулись от ваших грез. Но что же вознесло вас на небо?

– Я представил себе, будто я душа скамейки, на которую опирается ваша ножка; она поддерживает вас, хотя вы даже и не замечаете ее, а все-таки ее бархат осмеливается прикасаться к вам. Она служит вам, и если бы вдруг ее не оказалось здесь, вы почувствовали бы ее отсутствие, ваша ножка невольно стала бы искать ее, притянула бы к себе и прижала бы, чтобы удержать и не дать ей снова исчезнуть!

– Вы умеете льстить! Вы, кажется, завидуете этой ничтожной вещи за то, что она оказывает мне услугу, которую не могло бы оказать что-либо другое!

– Ваше величество, именно из-за этого она и достойна зависти! Возможность оказать вам услугу, будь она хоть самой малой, но непременно такой, какую не мог бы оказать вам никто другой, – была бы величайшим счастьем для меня. Поддерживать вас, сметь смотреть на вас, не вызывая в вас вопроса, уж не являются ли и мысли тоже преступлением против величества, быть около вас не замеченным никем, даже вами самими, тайно принадлежать вам, наблюдать, как вы спите, быть вашим, не вызывая зависти к моему местечку, разве это не было бы слаще и отраднее, чем теперь утопать в благоволении и дрожать от страха потерять вас на следующий день, вечно витать между небом и адом, вечно мучиться страстным томлением, быть игрушкой прихоти?..

– Нет, не прихоти, Дэдлей, – с упреком возразила Елизавета. – Я надеюсь, что в ваших глазах я не являюсь пустой, кокетливой бабенкой, а моя милость – не мимолетной улыбкой. Я никогда не обманывала вас! Я откровенно и честно открыла вам свою душу и призналась вам, что вы единственный мужчина, который мог бы заставить меня уступить желаниям сердца и женской слабости, если бы обязанности, наложенные на меня короной, позволили мне это!

– Но ведь эти королевские обязанности требуют, чтобы вы избрали себе супруга. Ваши подданные умоляют вас об этом, ваши советники желают этого, и единственное, что сопротивляется этому во всей стране, что еще отказывается сказать «да» – это ваше сердце!

– Нет, Дэдлей, сердце уже сказало свое слово. Но, несмотря на настояния подданных и представления членов совета, я чувствую, что не смею уступить желаниям сердца. Только я одна могу заглянуть в свою душу и нарисовать картину будущего. Вам я открою свои мысли, чтобы вы не сомневались в моем сердце. Подойдите ближе, загляните в мои глаза, присядьте ко мне!.. Я, как женщина, считаю себя обязанной смягчить для вас мое жестокое «нет» королевы!

– В таком случае позвольте мне выслушать вас на коленях! – воскликнул Лейстер, опускаясь на ковер. – Ведь это мой приговор, когда же осужденному читают приговор, то он должен преклонить колени. А мне приходится выслушать решение более жестокое, чем смертный приговор: вы приговариваете меня жить с убитым сердцем!

– Нет, вовсе нет, Дэдлей! – шепнула ему королева, и ее лицо покраснело, да и у него при этих словах кровь быстрее хлынула по жилам. – Разве вы так низко цените сознание того, что вы любимы?

– Да, я любим, но все же и отвергнут! Видеть вас и быть для вас меньше, чем эта скамейка, это кресло, птица, которую вы кормите, – о, что может быть ужаснее этого! Ведь вы, как королева, недоступны, прикоснуться к вам – преступление!

– Разве вы не касались моей руки губами?

– Как и сотни других, которые далеки, чужды, безразличны, а иногда и лично противны вам. О, вы не можете понять, что любовь горячее всего сказывается именно в прикосновении. Если взгляд глаз не может согреть мрамор души, если нежные слова не в состоянии размягчить сердце, тогда рука простирается к возлюбленной; пламенно бурлящая кровь стучится в ее пульсе, страстное биение любящего сердца магнетическим током передается другому, и будь вы хоть из камня, а в объятиях вы опьянели бы от упоения страсти, воспламененная всесжигающим пламенем, оживленная живым биением живого сердца!.. Но вы неприступны; холодное величие коронованной особы заслоняет в вас женщину и окутывает вас своим холодом. Вы – не женщина, вы – только королева…

– Нет, я женщина, Дэдлей, даже слишком женщина! – шепнула Елизавета слегка дрожащим голосом, покраснев от стыда и все-таки дрожа от страсти, так как он высказал то, что, как она подозревала, ставилось ей в вину: будто физический недостаток, скрытое анатомическое уродство лишало ее возможности испытывать те ощущения, которые отдают других женщин во власть любви. – Прикоснитесь ко мне, посмотрите, как я дрожу и пламенею, и вы увидите, что и у меня в жилах течет тоже не рыбья кровь, что и я женщина… Но вы должны как следует понять меня; вы не должны думать, что что-нибудь другое, кроме твердой воли, диктует мне это «нет», что мне легко отказываться от счастья, что я лгу, когда говорю: «Дэдлей, я вынесла тяжелую борьбу с собой!»

Лейстер схватил ее руку и почувствовал, как она горит; он видел, что Елизавета дрожит, объятая пламенем страсти, и хотел прижать к губам ее руку, но она сейчас же выдернула ее у него, словно боясь, что это прикосновение заставит ее сдаться.

– Выслушайте меня, – зашептала она и улыбнулась, когда Дэдлей сел к ее ногам, а его рука обласкала ее ногу, опиравшуюся на скамейку. – Мы должны понять друг друга в этот момент. Я хочу облегчить себе борьбу, которая грозит превысить мои силы, потому что мне слишком больно, что ваш взгляд укоряет меня в жестокости, когда я жестока только по отношению к самой себе. И у меня бывают часы, когда я мечтаю о сладком счастье и завидую самой бедной женщине, имеющей возможность найти утешение от всех забот и печалей на груди возлюбленного и право всецело отдаться во власть своих сладких грез. Видите, Дэдлей, я серьезно испытала себя и взвесила все, что соблазняет и что удерживает меня сказать «да» в ответ на запросы сердца. Мой отец был великим государем, и только одно пятно позорит его имя, одна слабость привела его к тому, что его достославное царствование превратилось в жестокую тиранию: он не мог сдержать свои вожделения. Чувственная любовь, страсть испить чашу блаженства с той, которая нравилась ему в данный момент, вынуждала его совершать кровавые деяния и жестоко преследовать тех, кто противились ему. Все его слабости всецело овладели им, и величие утонуло в пороке. В моих жилах его кровь, и хотя я женщина, я все же надеюсь совершить великие дела. Неужели я должна допустить, чтобы мои слабые стороны взяли верх надо мной, чтобы с моей короны упал лавровый венец, неужели мое правление должно стать для моей страны проклятием вместо благословения? Я буду истинной королевой, если преодолею женскую слабость, но стану только чувственной, колеблющейся женщиной, если последую велениям сердца. Кто держит в руках скипетр, тот должен править беспартийно и справедливо. Но разве это возможно, если мое сердце принадлежит одному-единственному человеку, а не всему народу, если кто-нибудь будет иметь право стоять ко мне ближе, чем беднейший из беднейших подданных? Если бы я отдала свою руку иностранному государю, то все дело было бы только в том, чтобы противодействовать чужеземному влиянию. Если же я последую выбору сердца, то потеряю все: я буду не что иное, как только женщина, которую ласками успокаивают в минуты раздражения и поцелуями заставляют молчать. Шотландская королева томится жаждой улыбки мужчины, он может возбудить в ней честолюбивые замыслы, может и осмеять их. Я уподобилась бы этой шотландской королеве, забывающей все свои обязанности ради любовных забав. Да и то сказать: я пошла бы в этом дальше ее, потому что во мне больше гордости, а кровь пламеннее бьется в моих жилах, чем у нее, и страсть, в которую я допустила бы упасть хоть одной-единственной искре, сожгла бы меня уничтожающим пожаром. Это я не могу допустить и этого никогда не должно быть! Я хочу управлять Англией, а для этого должна уметь управлять собой. Нога, которой я придавливаю темя бунтовщика, должна раздавить и того, кто осмелится заставить меня изменить самой себе. Так думаю я, Дэдлей, и если у вас достаточно великая душа, чтобы уважать во мне больше королеву, чем женщину, способную мимолетно раздразнить мужскую чувственность, тогда вы должны признать, что я не могу протянуть вам руку, не отказавшись от всего, что является моей гордостью и возвышает меня над остальными женщинами моего двора. Именно потому, что я люблю вас, я и опасаюсь за себя, и борюсь с этой любовью. Никто не должен овладеть моей волей, никто не должен отнимать у меня мою свободу!

– Так раздавите навсегда последнюю тень надежды и навсегда оттолкните меня от себя! О, зачем вы королева, а не нищая? О, зачем наделило вас небо непреодолимейшими чарами женщины, раз вы растаптываете в себе все женские чувства? Я не смею противоречить, я могу только бежать. Что же мне сказать, если женщина, к которой приближаюсь с обожанием, улыбаясь кричит мне: «Назад, смертный, здесь божество!»

– Нет, вы не смеете бежать от меня, Дэдлей, вы должны облегчить мне борьбу, а не отягощать ее. Быть может, настанет время, когда я почувствую себя достаточно сильной, чтобы быть женщиной, не переставая быть королевой. Останьтесь, потому что иначе меня замучает тоска. Когда вы предо мной, то сознание вашей близости облегчает мне борьбу, я же не хочу быть побежденной. Если же вы покинете меня, то во мне проснется ревность и, возможно, что я не найду в себе силы справиться с этой страстью. Останьтесь, Дэдлей! О, какое блаженство видеть возлюбленного и знать, что он твой, что достаточно одного слова – и он принадлежит тебе! А разве вам самим мало гордой радости постоянно видеть свою королеву, обращающуюся ко всем с приказаниями, и только к вам одному с просьбой не принадлежать никому, кроме нее? Разве для вас мало утешения по временам иметь право приближаться ко мне или в тихие часы отдыха, когда я утомлена государственной работой, иметь возможность освежать мое сердце? Неужели вы, мужчины, не можете быть счастливыми без обладания, похвальбы и властвования? Неужели тайный триумф над женским сердцем значит для вас так мало? Неужели вы не способны к той благороднейшей любви, которая становится тем более гордой, чем более покоряет чувства?

– Нет, я способен, ваше величество! Но раз вы способны опьянять чувства, то должны поплатиться за это! – пламенно воскликнул Лейстер. – Пусть это стоит мне головы, но что такое смерть, раз дыхание уст возлюбленной обвевает лицо, если, умирая, дерзаешь сорвать цветок любви? Вы любите меня, вы моя, и я ваш. Королева отвергает вассала, но женщина прижимает к своей груди возлюбленного. Убей меня, Елизавета, но сначала я поцелую тебя!

Он обнял королеву и, несмотря на ее сопротивление, прижался горящими устами к ее губам. Словно опьянев от блаженства, он лежал на груди Елизаветы, и его страсть пронизывала и заражала пожаром ее кровь. Вдруг, словно проснувшись от сна, королева вырвалась, гордо выпрямилась, и ее глаза метнули на него поток уничтожающих молний.

Дэдлею стоило бы жизни, если бы он сказал хоть слово, которое напомнило бы Елизавете о ее унижении, потому что пламенный гнев теперь всецело овладел ею. Но он сознавал, что оскорбил монархиню, а потому он упал ниц и, указывая на ее ногу, шепнул:

– Теперь раздавите меня! Пусть вассал поплатится своей головой.

– Милорд, – пробормотала она, все еще дрожа от возмущения, хотя и смягченная его покорностью, – вы достойны смерти, или в Англии окажется человек, имеющий право называть меня, Елизавету Тюдор, потаскушкой!

– Да, я достоин смерти, если вы, как королева, не можете помиловать того, кого любите как женщина. Вы только что говорили, что хотите отдать себе, как женщине, меня, чтобы я стал вашей собственностью и утешал вас в том, что королевский сан не позволяет вам быть такой же женщиной, как другие. Я сорвал с ваших уст брачный поцелуй, так прикажите же, как королева, судить меня, если не хотите оставить себе игрушку!.. Ведь больше, чем игрушкой, я никогда и не был для вас!

– Так будьте же моей игрушкой! – покраснев, улыбнулась королева. – Однако не забывайте, что игрушку ищут только тогда, когда чувствуют расположение играть, и что хотя и ласкают и целуют куклу, но она не смеет оживать. Берегитесь, Дэдлей! Я дочь Генриха Восьмого и не всегда расположена прощать дерзость, даже если должна согласиться, что эта дерзость вызвана мною же самой! Берегитесь львицы, которая ласкает вас!

– Я буду целовать ее, пока она не разорвет меня.

Елизавета сделала ему знак рукой, и Дэдлей вышел из будуара с таким смирением и приниженностью, словно не приближался к королеве иначе, как с почтением, и никогда не чувствовал близко от себя дыхание ее уст.

Елизавета задумчиво посмотрела ему вслед; недовольство исчезло с ее чела, лицо засияло улыбкой нежного блаженства, и с улыбкой торжествующего удовлетворения она взглянула в зеркало.

II

Лейстер мог быть совершенно спокоен, что в ближайшие дни не понадобится королеве. Казалось, словно природа Елизаветы требовала от нее время от времени, чтобы она давала волю своему сердцу и отдавалась женской слабости, словно женское тщеславие хотело периодически убедиться в своем торжестве, чтобы опять на некоторое время отступить на задний план. Лейстер удовлетворил этот тщеславный порыв. Он достаточно знал Елизавету, чтобы быть уверенным, что теперь она в течение нескольких дней не будет обращать на него никакого внимания, всецело уйдя в свои занятия и работу, а потом, словно считая себя обязанной вознаградить его, отличить его каким-нибудь образом. Поэтому, вернувшись к себе, Дэдлей тотчас приказал оседлать коня и в сопровождении преданного оруженосца оставил Лондон, чтобы наведаться к жене.

Со времени свадьбы в жизни Филли существенно ничего не изменилось. Лейстер сообщил ей, что Елизавета навязала ему придворную должность, намекнул, что королева чувствует к нему большое влечение, но тотчас же и успокоил ее, сказав, что Елизавете никогда не придет в голову желать выйти за него замуж, что все это – простой каприз, настроение момента, которое заставляет ее требовать, чтобы ее фаворит был свободен от всяких уз.

– Рано или поздно меня заменит другой, – кончил Дэдлей, – я надоем ей, как и другие, которых прежде отличал ее каприз, и тогда я уже не покину тебя. Но до той поры ты должна довольствоваться теми тайными часами, которые я могу уделить свиданиям с тобой.

Филли вздохнула, но в ее сердце не закралось и тени подозрения, потому что как ни редко появлялся ее муж, а она читала в его глазах и чувствовала по трепету объятий, что разлука нисколько не уменьшила его любви. Так в чем же было ей сомневаться? Он доказал ей свою любовь и открыл причину своих отлучек, которую неспокойная совесть постаралась бы скрыть. Кингтон уверил ее, что жизнь ее мужа будет поставлена на карту, если станет известным, что он тайно женат, а она была готова тысячу раз пожертвовать за него своей жизнью, лишь бы избавить его от опасности. Она была счастлива в тихом одиночестве Кэнмор-Кэстля со своей подругой и старым Ламбертом; она плавала в море блаженства, когда появлялся Лейстер, а если что-либо и омрачало ее жизнь, так только печальные думы, что Лейстер наделал себе из-за нее хлопот и поссорился с прежними друзьями.

За несколько дней до сцены, происшедшей между Елизаветой и Лейстером, Филли было доложено о приезде Кингтона. Последний был доверенным лицом ее мужа, это он привез ее в Кэнмор-Кэстль, через него она получала письма от мужа, но, несмотря на все это, Филли испытывала непреодолимую антипатию к этому человеку и должна была употреблять над собою усилие, чтобы любезно принимать его. Было ли это следствием его приниженной любезности, его почтительной и все-таки напрашивавшейся на интимность улыбки или чисто инстинктивного чувства, что этот субъект является просто орудием в руках своего господина и завтра может оказаться настолько же ее врагом, насколько сегодня хочет казаться преданным слугой, но она старалась как можно быстрее кончать свои невольные разговоры с ним. В этот день она тоже приняла его в присутствии Тони.

Когда на этот раз он вошел и не передал ей, как обыкновенно, письма от ее мужа, она жестом выразила свое нетерпение, так как он тихо говорил что-то Тони, и последняя хотела выйти из комнаты. Видя это, Филли схватила подругу за руку, но Кингтон объявил, что имеет сказать ей нечто такое, что может услыхать только она одна.

– Миледи, – начал он, когда Филли неохотно отпустила Тони, – как мне кажется, вы питаете большое доверие к сэру Ламберту, но, к моему сожалению, не удостаиваете меня им. Ламберт – замкнутый, недовольный человек, и только угрозами я заставил его повиноваться. Он очень предан вам, но не лорду, и я явился к вам, чтобы известить вас, что, быть может, в самом непродолжительном времени буду вынужден попросить вас следовать за мной в другое место, где вы будете в большей безопасности, чем здесь.

Филли решительным жестом руки выразила отказ. Но Кингтон, очевидно, ждал от нее именно этого, так как он, улыбаясь, заявил:

– Миледи, у меня доверенность лорда, я поручился за вас своей головой, и вот это письмо заставит вас, хотя и неохотно, но все-таки последовать за мной.

Филли вырвала у Кингтона из рук письмо, поспешно прочитала его, но потом снова сделала жест, означавший отказ повиноваться желанию Кингтона. Чтобы не оставлять его в сомнении относительно своего желания, она схватила грифельную доску и написала:

«Вы виноваты в том, что граф не доверяет Ламберту; поэтому я не послушаюсь вас и сообщу моему мужу причины, побудившие меня действовать так».

Кингтон презрительно улыбнулся, прочитав слова «мой муж».

– Миледи, – сказал он, – ваше решение увеличивает мои подозрения. Очевидно, Ламберт сумел ввести вас в заблуждение, так как я не могу допустить, чтобы вы сами завязали сношения с внешним миром против воли лорда.

«Сэр, – гласил ответ, написанный нетерпеливой рукой, – вам не подобает надоедать супруге вашего господина с обидными подозрениями».

– Миледи, – возразил он, – доверие лорда возложило на меня известную ответственность, и прежде чем потерпеть, чтобы кто-нибудь огласил его тайну, я воспользуюсь предоставленной мне доверенностью против каждого человека! И против вас тоже! – добавил он, когда Филли сделала ему рукой знак, что считает разговор оконченным и просит его удалиться. – В тот же момент, когда лорд Лейстер дал мне право овладеть документами, доказывающими совершение брачного таинства над вами и им, он сделал меня ответственным за все, что произойдет здесь. Лорд Лейстер в опасности. Слухи и расположение к нему королевы заставили вернуться сэра Брая из Франции и лорда Сэррея из Шотландии. Я слышал, что Ламберт завел какие-то тайные переговоры в Кэнморе, чего прежде никогда не делал. У меня имеются громадные подозрения, и если вы любите лорда, если его безопасность имеет для вас какую-нибудь цену, то вы охотно окажете ему то повиновение, которого я вправе требовать от вас!

«Лорду я повинуюсь, но не вам, – гласил ответ, написанный ею. – Я сама буду отвечать пред лордом за свои поступки».

– Миледи, вы, очевидно, не доверяете мне или боитесь меня! Но ведь именно я привез вас сюда, и в то время вы доверяли мне! А ведь тогда было вполне в моей власти увезти вас туда, где вас никто не нашел бы, даже сам лорд. Неужели вы не доверяете мне, рисковавшему ради вас жизнью в то время, когда я еще не знал, мимолетный ли каприз или серьезная привязанность лорда была причиной похищения вас из надежного убежища? Неужели вы хотите сомневаться в моей преданности, когда в моих руках единственный документ, удостоверяющий ваши права по отношению к лорду на тот случай, если благоволение королевы или смертельная опасность заставит его поколебаться в верности, которой он клялся? Неужели вы думаете, что предан вам менее, чем этот наемник Ламберт? Неужели вы думаете, что я рисковал бы жизнью для службы, предписанной мне лордом, если бы эта служба не была мне мила сама по себе, если бы у меня не было интереса к вашему благополучию?

Во взгляде Кингтона было что-то, что изобличало его больше сказанных слов; Филли почувствовала тот страх, которым отвечает целомудрие на затаенное вожделение, и письменно ответила:

«Я верю, что вы хотите повиноваться своему господину и хотите добра, но не уеду из этого замка».

– Моему господину! – с горьким смехом воскликнул Кингтон. – Миледи, вы написали это очень презрительно, а между тем лорд называл меня своим другом!

«Так докажите, что вы достойны этого, – написала она, – и повинуйтесь моим приказаниям!»

– Хорошо! – ответил Кингтон после короткого раздумья, и Филли ясно чувствовала, что он готов скрежетать зубами от ярости. – Найдутся и другие средства защитить вас, но только те сопряжены с кровопролитием. Ну что же, я сделал все, что мог, чтобы отвратить это!

Он низко поклонился и вышел из комнаты с улыбкой, заставившей Филли задрожать. Затем он вышел на двор, сам достал себе в конюшне лошадь и выехал из Кэнмор-Кэстля, не сделав Ламберту предупреждения, которым грозил графине.

III

В тот же вечер, несколькими часами позднее того, как Кингтон уехал из Кэнмор-Кэстля, какой-то человек в крестьянской одежде пробирался сквозь густые заросли вокруг стены парка. Через несколько минут тихо открылась калитка, и оттуда вышел Ламберт. Крестьянин тихо свистнул и вышел из кустов. Оба молчаливо поздоровались, а затем, словно по взаимному уговору, вошли в чащу.

– Я навел справки, – начал Ламберт, – и вижу, что вы говорили правду. Метрики нет в церковной книге. Узнали вы, куда делся священник?

– Все мои розыски не дали никаких результатов. Люди в деревне говорили, будто он получил приход в Бершайре. Я был там. Там ничего не известно о нем, а местный священник уже двадцать лет сидит в одном и том же приходе. Все это – достаточное доказательство того, что готовится какое-то преступление, если только все вообще не было одним обманом.

– Нет, обмана не было, – возразил Ламберт, – я сам и моя дочь были свидетелями, а моей присяги никому не купить!

– Это лишнее основание для вас быть начеку. Если для священника нашли такое место, где его никто не найдет, то и для вас подыщут подземелье или могилу. Вы спасете себя и дочь, если примете мою руку, пока не навлекли на себя подозрения.

– Подозрения уже имеются.

– Так спасайте же свою дочь! Скажите мне, где Филли! Помогите мне освободить ее, и под защитой лорда Сэррея, которого я жду со дня на день, вы найдете вместе со мной дорогу к трону.

Ламберт, покачав головой, возразил:

– Нет, сэр, я остаюсь при том, что я уже сказал. Докажите мне, что лорд собирается пойти на преступление, и я всецело буду ваш и проведу вас к леди. Я поклялся, что не допущу, чтобы она была предана, но я не хочу делать ее несчастной из пустого подозрения, которое может основываться на недоразумении. Слухи, будто королева хочет выйти замуж за лорда Лейстера, быть может, просто выдуманы, пропавший документ ровно ничего не доказывает, да и священника перевели в надежное место, очевидно, тоже только для того, чтобы он не болтал лишнего.

– Вы сегодня говорите иное, чем неделю тому назад. Сегодня вы подыскиваете основания, оправдывающие преступление. Но ведь мое терпение тоже не из железа! Я могу подумать, что вы просто хотите провести меня за нос, а если это так, то употреблю насилие против вас!

– И натолкнетесь на насилие!

– Так скажите мне, по крайней мере, где Филли. Увез ли ее Дэдлей в Лондон или оставил здесь, в графстве, быть может, даже скрыв за этими стенами? Я буду кроток, как овечка, если буду иметь хоть малейшую надежду на то, что либо получу удовлетворительные сведения, либо отомщу за Филли. Я готов поклясться вам, что не подумаю добираться до нее, пока вы сами не позволите мне этого. Только скажите мне, где она, или я взломаю ворота и буду искать, пока не найду ее или пока сострадательная рука не размозжит мне черепа!

Ламберт на момент задумался, а затем произнес:

– Я не смею сказать, где леди Филли, но мое слово является порукой в том, что я стою настороже и лучше поражу кинжалом предателя, чем допущу, чтобы она попала в ловушку. Ищите священника, он должен быть где-то в этом графстве. Потребуйте от королевы, чтобы лорд назвал вам свое местопребывание, я же поручусь своей головой за вашу дочь; будьте уверены, что я не слежу так за собственным глазом, как за ней. Что вам нужно еще?

– Вы будете защищать ее? Поклянитесь мне, что вы будете в силах сделать это, что вы лучше убьете ее, чем допустите, чтобы ее, обесчещенную, сплавили на чужбину!

– Клянусь вам в этом головой своей единственной дочери!

Оба пожали друг другу руки.

Ламберт вернулся обратно в парк, а Вальтер Брай – это был человек в крестьянской одежде – мрачно посмотрел ему вслед и пробормотал:

– Болван, ты выдал себя. Филли в этом замке, и Дэдлей должен отправляться по этой дороге, когда навещает ее, чтобы обнять или обесчестить. Но я пойду за ним следом, словно охотничья собака; я застигну его и заставлю отвечать мне или поплатиться за проступок!

Что-то хрустнуло среди ветвей, словно в чаще осторожно пробирался какой-то человек.

«Неужели это Дэдлей, неужели Бог внял моим мольбам?» – подумал Брай, после чего тихонько обнажил меч и подкрался к воротам парка, решив броситься на графа, если шаги, услышанные им, были именно его.

Он увидал в чаще чей-то белый камзол, напряг все свое зрение, чтобы пронизать взором темноту, и совсем было собрался крикнуть лорду громовое «стой!», как вдруг почувствовал, что его хватают сзади, что чья-то рука засунула ему в рот кляп, после чего его опрокинули на землю и связали руки и ноги веревками.

– В темницу Лейстершайра! – приказал Кингтон слугам, выступив из-за кустов. – Приставьте кинжал к его горлу и убейте его, если он попытается крикнуть.

Брай хрипел в бессильной ярости; теперь он уже не мог сомневаться, что Филли предана, а он сам – пленник Лейстера.

Глава семнадцатая. Расчеты с друзьями

I

Необходимо вкратце описать положение дел того времени в католических странах, чтобы понять, почему английское и шотландское простонародье боялось возрождения католицизма.

Тридцатилетняя война против гугенотов опустошала Францию с тех пор, как Екатерине Медичи удалось в союзе с Монморанси и Гизом провести религиозный эдикт, который значительно сократил вероисповедную свободу протестантов. Молодой французский король Карл IX находился всецело под влиянием своей матери, Екатерины Медичи; он был болен и телом, и душой и страдал припадками сумасшествия, выражавшегося в кровожадности и жажде убийства. Ему было недостаточно травить на охоте дичь; он забавлялся еще и тем, что рубил головы лошадям и ослам, колол свиней, причем со сладострастием копался в окровавленных внутренностях. Такой зверской натурой было легко управлять, и Екатерина могла всей душой отдаться истреблению ненавистных ей протестантов. В результате явилась знаменитая Варфоломеевская ночь, когда кровь гугенотов положительно залила парижские улицы и сам король Карл стрелял по спасавшимся протестантам, которым незадолго пред тем, при подписании Сен-Жерменского мирного договора, обещался своим королевским словом оказывать покровительство и защиту.

Филипп II Испанский принял известие об этом злодеянии с радостью и отпраздновал его пышными торжествами. Римский папа тоже ознаменовал его пиршествами, ну а протестантские князья… протестовали.

Филипп II, приказавший убить своего сына дон Карлоса, с такой же непреклонной жестокостью взялся за истребление ереси в Нидерландах. Он ввел в этой провинции испанскую инквизицию, чтобы властью воинствующей церкви подавить дух восстания и ереси. И тут полились потоки крови, причем судьи не разбирали ни пола, ни возраста, ни положения.

Немудрено, если в Англии, где в народной памяти было еще свежо правление кровавой Марии, царило большое возмущение событиями во Франции и Нидерландах, и достаточно было одного слова «папист», чтобы заклейменного этим именем человека сделать предметом презрения и негодования толпы.

На таком положении вещей Кингтон построил свой план. Он пустил в графстве слух, что помог одной юной девушке бежать от ее шотландских родственников-католиков и укрыл ее в одном из замков. Поэтому он приказал следить за всеми новоприбывающими людьми в графстве, так как под предлогом поисков увезенной девушки они могли заниматься вербовкой приверженцев папистской партии в Шотландии. Ему донесли, что в окрестностях Кэнмор-Кэстля появился какой-то подозрительный субъект, вступивший в переговоры с Ламбертом и уже пославший двух гонцов в Шотландию; благодаря этому Кингтону удалось явиться вовремя и захватить Брая, пока тот еще не успел найти Филли. В то время войска Бэрлея стояли на шотландской границе, помогая войскам Мюррея и протестантских лордов, а кроме того, много английских католиков тайно переправлялось через границу, чтобы примкнуть к войскам Марии Стюарт; таким образом, у Кингтона всегда имелся достаточно приличный повод арестовать кого-нибудь, кто навлекал на себя подозрения в общении с шотландскими католиками, как называли партию Марии Стюарт.

Лейстершайрская тюрьма представляла собой старую прочную башню. Железные полосы ограждали окна; цепи, укрепленные в стенах камер, делали невозможным бегство того, кто однажды попадал сюда и был прикован к ним, и Брай чувствовал, что ненависть Лейстера и нечистая совесть заставят подольше продержать его здесь. Когда он лежал на сырой соломе, закованный в цепи, на него нашло тупое отчаяние, заставившее его роптать на Бога, проклинать судьбу и призывать смерть как единственную избавительницу.

Вдруг дверь тюрьмы открылась, и на пороге камеры показался не лорд Лейстер, как ожидал Брай, а какой-то незнакомец. Брай был готов увидеть Дэдлея, ожидал, что тот предложит ему на выбор или отказаться от всякой мести, или умереть, и уже ликовал, что пред смертью хоть плюнет лорду в лицо, но теперь увидал, что тот выдал его слугам, не решаясь даже на попытку примирения.

– Вы пришли убить меня? – спросил он с горькой усмешкой. – Так скорее совершайте это! Ваш господин хорошо заплатит вам за это, потому что негодяи обыкновенно трусливы и лорду придется дрожать все время, пока я буду жив.

Кингтон – это был он – представился удивленным.

– Не понимаю, о каком лорде вы говорите, – сказал он. – Я приказал арестовать вас, потому что вы шпион католиков. Или вы будете отрицать, что три дня тому назад послали гонца в лагерь шотландской королевы и шныряете здесь по окрестностям, чтобы вербовать приверженцев Стюартам?

– Я ничего не буду отрицать, так как это не стоило бы труда. Я вижу, что лорд Лейстер позаботился подыскать хорошенький предлог, на основании которого меня можно было бы засудить!

– Да милорд даже и не знает ничего о вашем аресте! Конечно, он будет очень рад узнать об этом, так как вы шныряли вблизи замка, в который он запрещает доступ решительно всем.

– Потому что скрывает там жертву своего сластолюбия?

Кингтон притворился пораженным.

– Своего сластолюбия? – воскликнул он. – Сэр, вы сумасшедший! Или вы знаете какие-нибудь особые подробности, касающиеся супруги милорда?

– Супруги? Вы первый, кто называет так несчастную. Разве свою супругу скрывают от всего света? Разве ее запирают, словно узницу, если питают относительно нее честные намерения? И наконец, разве не преступление, если лорд выбивается из всех сил, чтобы заслужить милость королевы Елизаветы, и держит подло обманутую им женщину взаперти, чтобы она могла незаметно исчезнуть, когда станет неудобной?

– Как? – воскликнул Кингтон с хорошо разыгранным изумлением. – Вы сомневаетесь, что леди – законная супруга графа? Говорите, что вы знаете об этом!.. Вам не будет грозить ничто, если я увижу, что вы явились совсем с другими целями, чем мутить народ! Вы знаете леди? Вы – родственник этой дамы?

Кингтон так мастерски играл свою роль, что Брай был введен в заблуждение и уже почувствовал доверие к нему.

– Сэр, – воскликнул он, – я второй отец леди и любил ее, как родную дочь. Лорд увез ее и обещал дать ей свое имя. Я искал только доказательств, сдержал ли он свое слово или обманул меня. Борьба партий в Шотландии нисколько не касается меня. Я не собираюсь вербовать здесь кого бы то ни было, а хочу только убедиться, счастлива ли моя девочка, обманута ли Филли или нет. А так как я имею основания предполагать самое худшее, так как лорд достаточно могуществен, чтобы погубить меня, то я пытался тайком добыть требуемые мне доказательства.

– И вы узнали, что лорд обманул всех, что он не венчан? Но ведь говорят, что брачная церемония все-таки была произведена, хотя и тайно.

– Был совершен обман, и больше ничего! Священника удалили, а в церковной книге исчезла брачная метрика.

– Вы сами видели церковную книгу?

– Нет, но ее видел человек, которому я могу верить, потому что, как и вы, он верил в порядочность лорда.

– Это Томас Ламберт?

Брай утвердительно кивнул, и Кингтон знал теперь все, что хотел, а именно, что Ламберт предал графа.

– Странно! – пробормотал он вполголоса. – А я считал этого человека негодяем, который душой и телом предался графу. Но как же он выдал вам графскую тайну?

– Именно потому, что он не негодяй, потому, что он сам отец и знает, что значит видеть, как ребенок погибает в нищете, отчаянии и позоре. Если у вас есть сердце, если вы порядочный человек, то вы должны помочь мне спасти несчастную жертву.

– Сэр, но что же дает вам уверенность предполагать, что леди, которую вы называете Филли, хочет быть спасенной и последует за вами? Да, наконец, и спасение явится несколько запоздалым. Если леди – не супруга графа, тогда она уже потеряла свою честь, и ей не на что рассчитывать больше, как на то, что великодушный лорд обеспечит ее изрядной суммой, способной соблазнить кого-либо на то, чтобы дать ей свое имя.

– Вы были бы правы, если бы Филли была бесчестной, но она скорее согласится умереть, чем быть отвергнутой, и лорд знает это. Потому-то я и боюсь самых страшных последствий. Я боюсь, что он не отступит даже пред убийством, если будет вынужден отделаться от нее, когда ему понадобится быть свободным, чтобы стать мужем королевы.

– То, что вы говорите, – ответил Кингтон, делавший вид, будто он раздумывает над слышанным, – вызывает у меня мысли, переполняющие меня трепетом. Разумеется, лорду придется как-нибудь отделаться от леди, если королева согласится стать его женой; королева вспыльчива и ревнива; она прикажет обезглавить лорда, если узнает, что он изменил ей. Таким образом, тот, кто помог бы скрыть где-нибудь леди, оказал бы графу большую услугу. Но где можно было бы скрыть ее?

– Это уж моя забота! Всем, что свято вам, заклинаю вас, снимите с меня оковы и дайте мне возможность исполнить задуманное. Ведь Филли – мой ребенок!

Кингтон сделал вид, будто задумался в нерешительности.

– Если бы ее увезти в Шотландию, – пробормотал он вслух, так чтобы Брай мог услыхать его, – если бы ее можно было спрятать там, пока лорд женится, и сказать ему, что она умерла; если бы тогда такой человек, как я, протянул ей руку, то лорду пришлось бы пойти на все, лишь бы купить наше молчание…

Пытливый взор Кингтона прочел по выражению лица Брая, как возмутила его подобная мысль и что он усилием воли подавлял в себе желание разразиться проклятиями. Хитрый лицемер понял, что Брая нельзя было склонить в пользу подобного плана, и потому он изменил тон.

– Или, – продолжал он, словно ему пришла в голову другая мысль, – если бы обмануть лорда, доказать ему неверность супруги, чтобы он оттолкнул ее ранее того, как будет вынужден пойти на преступление? Это, собственно говоря, можно было бы сделать…

Брай задрожал от ярости и негодования; он увидел, что человек, которому он доверился, думал только о спасении лорда, что ему было безразлично, обесчещена ли несчастная жертва или нет.

Кингтон заметил его возбуждение, и его решение было быстро принято, так как он получил полное доказательство того, что Брая не придется уговорить действовать в интересах его, Кингтона, планов. Следовательно, ему не к чему было входить с ним в соглашение.

– Мы спорим из-за выеденного яйца, – внезапно перебил он сам себя. – Кто может вообще сказать, что слухи справедливы, что леди увез сам лорд, а не кто-нибудь из его друзей? Не всякому слуху верь, и если вы боитесь преступления, потому что, очевидно, лорд не может быть женатым, раз в Лондоне является претендентом на руку королевы, то последнее обстоятельство скорее говорит за то, что он совершенно невиновен и, может быть, просто разрешил кому-нибудь из слуг или друзей укрыть увезенную от родственников в Кэнмор-Кэстле. Знаете что? Если я выпущу вас на свободу, то вам лучше всего скрыться за границу и позабыть о ребенке, который порвал всякие узы с вами и не хочет и слышать о вас!

– Никогда! Лучше я умру в этих цепях! – захрипел Брай, уже не сомневавшийся, что Кингтон выведал от него все, что хотел. – Вы думали обойти меня, предполагая, что я не остановлюсь в выборе между тюрьмой и позорным бесчестием; очень возможно, что вы даже хотели с моей помощью обмануть своего господина! Отлично придумано, помощник подлеца! Ты отомстишь ему за меня, когда он надоест тебе и он вздумает пожертвовать тобой, чтобы сэкономить благодарность и отделаться от соучастника преступления. Ступай и продавай твоему господину свою совесть, но не торжествуй слишком преждевременно. Более могущественные, чем ты, будут искать меня, и когда найдут меня, или хоть не меня, так мой скелет, то твой господин выдаст им тебя. И когда ты, палач клятвопреступника, будешь проклинать его, тогда наяву и во сне услышишь мой иронический смех!

– Продолжайте, продолжайте и не щадите глотки! – насмешливо ответил Кингтон. – Через недельку я наведаюсь сюда и посмотрю, может быть, после строгого воздержания вы заговорите иначе!

С этими словами он вышел из тюрьмы и с такой силой щелкнул замком, запирая его, что все зазвенело вокруг.

II

Как ни старался Кингтон представиться равнодушным, но угрозы Брая навели его на кое-какие мысли и сомнения. Ведь он вел слишком высокую игру и должен был проиграть, если Лейстер не станет супругом королевы. Кингтон был убежден, что только любовь к Филли и боязнь за последствия нарушения брака удерживали Лейстера ухватиться окончательно за руку, которую боязливо протягивала ему Елизавета. Весь двор был уверен, что Лейстер должен восторжествовать, так как королева зашла уже слишком далеко, чтобы вернуться обратно, и что лорду нужно только суметь использовать сложившиеся обстоятельства. Говорили, будто королева втайне уже дала ему свое слово и только колебалась объявить во всеуслышание о своем решении. С другой стороны, из слов самого Лейстера Кингтон знал, что лорд не торжествует до сих пор отчасти потому, что не решился рискнуть на действия, которые заставили бы королеву сдаться. Поэтому Кингтону казалось самым важным удалить Филли или внушить Лейстеру уверенность, что с этой стороны ему нечего бояться. Если бы ему удалось настоять на этом разрыве, то судьба Лейстера была бы в его руках. Граф не смел бы ни в чем отказать ему, и от него зависело бы устроиться так, чтобы эта тайна защищала его и от самого лорда, в случае если бы последний вздумал отделаться от него. С этой целью Кингтон выкрал из церковной книги метрику и спрятал ее в надежном месте. Что же касалось самого плана овладения Филли, то это пока казалось беспочвенным мечтанием и в данный момент было мало надежд на то, что можно было бы овладеть ею без насилия.

Раздумывая над тем, как бы возбудить у лорда подозрения против Филли – а это было лучшим средством вызвать Лейстера на открытый разрыв с нею, – Кингтон вдруг получил известие, что лорд без предупреждения прискакал в Кэнмор-Кэстль. Негодяй почувствовал, что его сердце беспокойно забилось, и его нечистая совесть забила тревогу. До сих пор каждый раз, когда граф думал навестить свою супругу, он заранее предупреждал Кингтона, чтобы последний мог следить за его безопасностью. Было странно, что именно на этот раз он оставил всякую предосторожность, и Кингтон боялся, что Филли, раздраженная его угрозами, при помощи Ламберта послала к супругу гонца.

– Неужели я уже стал неудобен? – горько улыбнулся он. – Неужели немая леди заключила союз с Ламбертом и объявила мне открытую войну? Клянусь Богом, ничто не могло бы до такой степени ускорить ее гибель, чем это. Ну да чем скорее придет час решения, тем лучше!

Он приказал ранним утром приготовить лошадей, чтобы отправиться с Пельдрамом в Кэнмор-Кэстль.

Лейстер отдыхал в объятиях Филли. Он мог быть веселым, так как слова Елизаветы, что она не желает выходить замуж, обеспечивали ему на некоторое время спокойствие и отдаляли кризис. Филли поделилась с ним своим беспокойством, навеянным на нее угрозами Кингтона, а он уже забыл, что еще недавно был готов взяться за крайние средства; ему уже казалось, что Кингтон без нужды преувеличивал опасность. Почему было ему бояться Сэррея и Брая? Ведь он сдержал слово и сделал Филли графиней Лейстер. К чему Кингтон хотел переменить местопребывание Филли и удалить ее из того круга, который был ей мил и делал жизнь более сносной? В душу Дэдлея закрадывалось подозрение, что Кингтон нарочно преувеличивает размеры опасности, чтобы казаться как можно более необходимым, и это подозрение еще увеличилось, когда Филли дала ему понять, что очень мало доверяет этому человеку.

Лейстер приказал позвать Ламберта, и при виде его замкнутого, серьезного лица у него мелькнула мысль, что, пожалуй, этот человек мог бы заменить ему Кингтона во всем, что касалось соблюдения тайны его брака.

– Вы старый слуга прежних владельцев Кэнмор-Кэстля, – начал он в снисходительно-благосклонном тоне, чтобы ободрить Ламберта. – Кингтон много хвалил мне вашу надежность, и у меня есть доказательства ее. Вы знаете, какие причины заставляют меня держать в тайне свой брак. Скажите, как по-вашему: в полной ли безопасности здесь моя жена, даже если произойдет самое худшее и по повелению королевы произведут обыск замка?

– Здесь она в полной безопасности от всех и каждого.

– Значит, вы не разделяете мнения Кингтона, что лучше было бы переменить местопребывание графини?

– Если бы это случилось, то я подумал бы, что леди лишилась вашего расположения; ведь здесь она находится в полной безопасности как от внешних, так и от внутренних врагов.

– Что вы хотите сказать этим? Разве вы подозреваете, что кто-либо из слуг способен выдать мою тайну?

– Нет, но под врагами я подразумеваю тех, кто посоветовал вам удалить венчавшего вас священника, кто выкрал метрику о вашем браке из церковных книг и теперь хочет лишить вашу супругу моей защиты. Простите откровенную речь, но я позволю себе спросить вас, ваше сиятельство: может ли быть враг более опасный для вашей тайны, как не человек, делающий все, чтобы лишить вашу супругу доверия к честности ваших намерений? Я не говорю, что это случилось или может случиться, – перебил сам себя Ламберт, заметив, что лорд покраснел и резко вскочил с места, – но попытка сделана, и, как ваш верный слуга, я не смею умолчать об этом.

– Кто осмелился на это? Имя его?

– Сэр Кингтон сказал леди, что доказательства законности вашего брака имеются у него одного и что в его власти заставить исчезнуть их!

Лейстер недовольно топнул ногой. Ему было неприятно, что Кингтон зашел так далеко, но в тоне Ламберта было что-то такое, что привело его еще в большее раздражение.

– Я не потерплю, чтобы мои слуги подозревали друг друга без достаточных оснований! – воскликнул он. – Откуда вы знаете, что Кингтон позволил себе подобную наглость? Неужели моя супруга унизилась до того, что сделала вас своим поверенным?

– Нет, но ввиду того, что я должен оберегать ее, я не закрываю ни глаз, ни ушей, если к ней приближается кто-нибудь иной, кроме вас. Я подслушал все это.

– Ваше рвение заслуживает благодарности, но на будущее время я посоветую Кингтону держать вас подальше. Я доверяю ему так же, как и вам, и если захочу, чтобы мои поручения передавали моей супруге вы, то сообщу их вам. Поэтому успокойтесь! Кингтон действовал согласно моему желанию, хотя форма, в которой он передал мое решение, и является неподходящей. Этого достаточно для вас, я люблю слуг, которые повинуются слепо и размышляют только в тех случаях, когда я того требую от них.

Лейстер сказал это особенно решительным тоном, так как все более меняющееся лицо Ламберта вызывало его к тому, чтобы твердо объявить ему свою волю. Казалось, Ламберт боролся с внутренней страстью, которая доказывала, что в нем закипало противоречие. Казалось, он усилием воли подавлял в себе желание дать полную угроз отповедь, и Лейстер инстинктивно почувствовал, что, быть может, Кингтон был прав, настаивая, чтобы Филли покинула Кэнмор-Кэстль. Поэтому он решил продлить испытание до крайних пределов, ожидая, что Ламберт недолго будет в силах владеть собою и выдаст то, что происходило у него на душе.

– Допустим даже, сэр Ламберт, – продолжал он, впиваясь взором в старика, – что я буду поставлен в необходимость совершенно отрицать, будто брачная церемония действительно состоялась, и доказывать, что вы были введены в заблуждение. Быть может, моя жизнь будет зависеть от того, чтобы этот брак превратился в несуществующий, и я заставлю леди совершенно исчезнуть на некоторое время. Но в таком случае от человека, счета которого по управлению Кэнмор-Кэстлем никогда еще не проверялись мной, я потребую слепого повиновения мне и полного молчания. Могу я рассчитывать на это?

Лейстер ждал каждый момент, что Ламберт даст простор накипевшему раздражению, так как видел, как дергались его губы и судорожно вздрагивали его члены. Но он ошибся. Ламберт сдержался, и его лицо снова приняло выражение прежней мрачной решимости. Он низко поклонился и сказал слегка дрожащим голосом:

– Я и не подозревал, что вы можете решиться на нечто подобное. Я полюбил леди, как родную дочь, но я пожертвовал бы и родной дочерью для вашего блага, и скорее убил бы вашу супругу, чем повредил бы ее жизнью вам.

Все это было сказано с выражением глубокой преданности, но в глазах Ламберта сверкал такой неприятный огонек, что Дэдлей невольно почувствовал ужас. Он отпустил Ламберта, сказав ему несколько ласковых слов и уверив, что только испытывал его, так как скорее согласился бы презреть любую опасность, чем поступить недостойно. Но едва Ламберт успел уйти, как граф резко зашагал из угла в угол. Ему было не по себе в этом замке, где любой разговор мог быть подслушан посторонним; ему казалось, что в лице Ламберта для него явился новый враг и мститель, занесший над его головой меч, чтобы отрубить ее, если он изменит Филли. Уж не вступила ли она в соглашение с этим человеком, не просила ли сама об этой защите? Очевидно, именно так, потому что иначе Ламберт не осмелился бы говорить так смело. И он решил, что Филли должна уехать. Как ни далек он был от мысли изменить ей, но должен был быть уверенным, что у нее не появится новый защитник, способный разорвать сеть, скрывающую собою тайну…

Ну, а если Филли не захочет повиноваться? Ведь, раз она сумела настоять на свадьбе, возможно, что она позаботилась сохранить доказательства ее. Что, если она не доверяет ему, тогда как он пожертвовал всей будущностью, чтобы овладеть ею, и рисковал из-за нее своей головой? При этой мысли Лейстер почувствовал, что мог бы возненавидеть, даже убить ее!

Он отправился к жене. Была уже ночь, и Филли давно ждала его. Она прочитала в мрачных складках его чела овладевшее им недоверие, почувствовала холодок, которым веяло от него среди теплых объятий, и ее сердце болезненно сжалось. Она посмотрела так умоляюще, доверчиво и нежно на Дэдлея, что его недоверчивость растаяла, словно снег под лучами весеннего солнца.

– Филли, – воскликнул он, прижимая ее к себе, – если бы я когда-нибудь мог подумать, что ты перестала любить меня и доверять мне, то я усомнился бы в Боге. Что бы ни было, что бы ни грозило мне, ты – опора, за которую цепляется мое сердце; в твоей любви я обрел любовь и мир. И если когда-нибудь мрачное недоверие закрадется в мое сердце, если, теснимый опасностью, нуждой и страхом, я позабуду, чем обязан тебе за твою любовь, то посмотри на меня, как теперь, и я не сойду с пути чести, а скорее умру!..

Филли пламенно поцеловала его в губы.

Вдруг Дэдлей вздрогнул: ему показалось, что за обоями послышался легкий шорох. Он вытащил кинжал и ударил им. Клинок скользнул по чему-то твердому, но звук был глуховатым…

– И здесь тоже? – захрипел он. – А! Но я уничтожу соглядатая!..

Он посмотрел на Филли и заметил, как она побледнела и задрожала; в ее глазах виднелись ужас и смертельный страх.

Он заставил себя улыбнуться и произнес:

– Я боюсь привидений и бросаюсь с кинжалом на крыс. Ты дрожишь? Наверно, сильно испугалась, бедняжка? Воображаю, как тебе неуютно в этом замке, если даже у меня, мужчины, пробегает мороз по коже в подобной обстановке! Почему ты ни разу не пожаловалась? Такая покорность даже обидна, она доказывает, что ты мало откровенна со мной! Но я не приму больше от тебя такой жертвы, я найду место, где тебе будет веселее, чем здесь. Если хочешь, то Ламберт и его дочь поедут с тобой.

Филли поцеловала руки Лейстера. Его последние слова примирили ее с предложением, которое вначале испугало ее, так как она, по-видимому, угадала, кто был «крысой» за обоями; к тому же она знала, что может положиться на Ламберта, которому она верила безгранично.

III

На другое утро Дэдлей встал очень рано; он намеревался повидаться с Кингтоном и вместе с ним составить план перевезения Филли в другое место; кроме того, он решил удалить от нее Ламберта, так как имел предчувствие, что этот человек опасен для него.

Он только что сел на лошадь, как услышал звонок у ворот парка. Поэтому он быстро проехал по аллее и спрятался за кусты, наблюдая за тем, что происходило у ворот. Ламберт полуоткрыл маленькое окошечко, для того чтобы удостовериться, кто звонит, и затем поднял тяжелый крюк, на который запирал ворота. По-видимому, звонивший был своим человеком в Кэнморе, иначе Ламберт должен был бы доложить владельцу замка о прибытии постороннего лица и получить от него соответствующее распоряжение.

Дэдлей решил, что сейчас войдет Кингтон, но, к своему величайшему изумлению, услышал голос Сэррея. Рука Лейстера невольно схватилась за кинжал, как бы готовясь к обороне.

Каким образом явился в Кэнмор Сэррей, и почему Ламберт впустил сюда человека, который известен ему как заведомый враг его господина?

Лейстер весь задрожал от негодования, но в следующий же момент его подозрения в известной мере рассеялись. Ворота были снабжены помимо крюка еще и цепью, которая мешала приезжему войти в парк.

– Откройте, пожалуйста, – обратился Сэррей к Ламберту, – мне необходимо поговорить с вами.

– Я не могу исполнить ваше желание, – возразил Ламберт, – вход в замок воспрещен посторонним, а в особенности тем лицам, которые пытались насильно вторгнуться в Кэнмор. К тому же ворота полуоткрыты, так что я могу говорить с вами, о чем вам угодно.

– Ну, как хотите, – проговорил Сэррей, – только должен вам сказать, что эти вечно закрытые двери внушают подозрение о том, что в замке происходит нечто такое, что боится огласки. Я пришел к вам затем, чтобы потребовать от вас указаний, куда девался Вальтер Брай. Мой друг остановился в этой местности и внезапно исчез куда-то. Скажите, видели ли вы его и что вы о нем знаете? Я требую положительного ответа, иначе мне придется осадить замок и королевские войска насильно откроют ворота.

– Ваша угроза доказывает, что вы пришли сюда не с дружеской целью. Насколько мне известно, вы осведомлены о той причине, которая заставляет лорда Лейстера закрывать двери замка для всех посторонних, – ответил Ламберт. – Если же вы действительно пользуетесь таким влиянием, что можете окружить войсками поместье верного слуги королевы, то, конечно, не вам, а лорду Лейстеру придется обратиться к правосудию!

– Вы меня не так поняли, сэр, – возразил Сэррей. – Наоборот, я не хочу прибегать к тем мерам, которые могут открыть тайну лорда Лейстера, поэтому я и обращаюсь к вам с просьбой сообщить мне все, что вы знаете о судьбе моего друга. Я знаю наверно, что Вальтер Брай остановился здесь и что у него не было никакого основания уезжать отсюда. Его внезапное исчезновение заставляет меня предполагать, что у него имеется враг в этой местности, и я думаю, что этот враг – не кто иной, как вы.

– Вы заблуждаетесь, – проговорил Ламберт, – у меня нет никакой причины ненавидеть сэра Брая, что же касается моего господина, то он отдал мне строгий приказ вежливо отказать сэру Браю в приеме, если он пожелает посетить замок. Этого пока не случилось.

– Ты лжешь, несчастный! – воскликнул Сэррей. – Я знаю, что ты говорил с ним!

– Говорил ли я с сэром Браем или нет, это для вас безразлично, – возразил Ламберт. – Вы можете удовлетвориться моим уверением, что сэр Брай даже не входил в парк Кэнмора. Куда он отправился и где находится теперь, мне совершенно неизвестно.

– Ах, ты, значит, говорил с ним, а между тем только что отрицал это! – не помня себя от негодования, крикнул Сэррей. – Сознавайся сейчас же, запер ли ты его в замке или, может быть, даже убил? Клянусь тебе спасением своей души, что ты мне ответишь за Вальтера Брая собственной головой! Если он еще не убит, а только заперт, то освободи его; за это я щедро заплачу тебе и заступлюсь за тебя пред твоим господином.

– Я – не убийца, – с чувством собственного достоинства ответил Ламберт, – а замок Кэнмор – не темница. Мне не в чем сознаваться. Но не советую вам прибегать к исполнению своей угрозы; вы этим только совершенно напрасно возбудите гнев лорда Лейстера. Клянусь вам, что над сэром Браем не было сделано никакого насилия.

– Точно так же, как и над обесчещенной женщиной! – задыхаясь от гнева, прохрипел Сэррей и, схватив Ламберта за воротник, направил кинжал к его груди. – Открой сейчас же ворота и повинуйся, иначе смерть тебе!

Ламберт, не ожидавший такого внезапного нападения, растерялся и даже не вынул оружия для защиты.

Лейстер быстро помчался на помощь Ламберту и успел приехать раньше, чем Сэррей успел перерубить цепь снаружи.

– Что это значит, милорд Сэррей? – резко спросил он. – Вы осмеливаетесь насильно врываться в мой замок?

Он выхватил свой меч и занес его над Сэрреем, последний же был ошеломлен неожиданным появлением Лейстера и потому опустил свой кинжал, причем его рука, державшая Ламберта, непроизвольно разжалась. Однако, несколько оправившись, Сэррей произнес:

– Да, я возьму приступом ваш замок, если не получу удовлетворительного ответа на свой вопрос. Вы подслушали наш разговор и потому потрудитесь сообщить мне, где находится Вальтер Брай. Отвечайте, иначе, по первому знаку с моей стороны, мой оруженосец отправится к лорду Бэрлею за помощью, а королева рассудит нас и выскажет свое мнение по поводу тайны кэнморского замка.

– Что ж, совершите клятвопреступление, милорд Сэррей! – холодно возразил Лейстер. – Ведь вы, кажется, клялись своей честью, что будете молчать? Жалуйтесь королеве, и мы увидим, как она отнесется к жалобе нарушителя данного слова.

– К тому же государственного преступника! – внезапно раздался чей-то голос, и позади Сэррея выросла фигура Кингтона с поднятым вверх мечом. – Позвольте, ваше сиятельство, арестовать человека, который нарушает мир в стране и выступал в Шотландии вместе с католиками против солдат ее величества, королевы Елизаветы.

– Обезоружьте его, Кингтон, он хотел убить моего управляющего Ламберта, – распорядился Лейстер. – Ламберт, снимите цепь и поспешите на помощь к Кингтону.

Сэррей старался уклониться от нападения камердинера графа; в это время ворота открылись и мечи Лейстера и Ламберта сверкнули пред его глазами.

– Сдавайтесь! – крикнул Дэдлей. – Иначе вам грозит смерть!

– Я предпочитаю умереть, чем быть вашим пленником! – возразил Сэррей и, прислонившись спиной к дереву, храбро смотрел на своих трех противников.

Кингтон занес свой меч над головой Сэррея, но Лейстер парировал этот удар. В нем проснулось чувство привязанности к старому другу, и он решил, что будет лучше, если он пощадит Сэррея, чем отягчит свою совесть убийством человека, который был когда-то его товарищем.

– Не убивайте его, Кингтон! – воскликнул Дэдлей. – Дарую вам жизнь, милорд Сэррей, в память нашей прежней дружбы. Прощаю вам ваще позорное предположение; оно служит ясным доказательством того, до какого ослепления довела вас ваша ненависть ко мне. Вы свободны. Пойдите теперь к королеве и, в благодарность за дарованную вам жизнь, откройте ей мою тайну, и тогда вам не трудно будет уничтожить меня. Скажите Елизавете, что я женился по любви, прежде чем мог заподозрить, что она удостоит меня своим расположением. Передайте ее величеству, что я предпочитаю сделаться жертвой ее мщения, чем пролить кровь человека, который был раньше для меня братом.

Кингтон с недовольным видом покачал головой; он нашел, что Лейстер поступает глупо. Нужно было воспользоваться благоприятным обстоятельством и отделаться от врага, а не поражать его своим великодушием. Ламберт, напротив, с чувством глубокого уважения взглянул на графа Лейстера. Его сомнения начали рассеиваться. Если бы его господин хотел действительно изменить Филли, он не пощадил бы Сэррея.

Что касается Роберта, то он был растроган и сконфужен. Он был неспособен видеть заднюю мысль в поступке прежнего товарища и всецело приписал свое спасение его великодушию.

– Я не буду жаловаться на вас, милорд Лейстер, – ответил Сэррей, вкладывая меч в ножны. – Если бы этот человек, – прибавил он, указывая на Ламберта, – сразу сказал мне, что вы сдержали свое слово, у меня даже и не явилось бы подозрения, что с Браем случилось что-нибудь нехорошее. Ведь Брай хотел только убедиться, счастлива ли Филли, и отомстить за нее, если вы изменили ей. Но раз вы верны Филли, то не может быть никаких сомнений в ее счастье. Я вернусь в Шотландию, как только разыщу своего друга. Вам больше нечего опасаться ни его, ни меня.

Сэррей поклонился, бросил Ламберту свой кошелек и скрылся в чаще леса.

– Никто не упрекнул бы вас, ваше сиятельство, если бы вы не отклонили моего удара, – прошептал Кингтон, наклоняясь к Лейстеру, в то время как Ламберт запирал ворота. – Вы избавились бы от подозрительного врага, а теперь дай бог, чтобы вам не пришлось раскаяться в своем великодушии.

– Характер лорда Сэррея служит мне ручательством, что я не пожалею о своем поступке! – возразил Лейстер. – Но необходимо отыскать другое место пребывания для леди, – продолжал он, когда вошел в замок вместе с Кингтоном, оставив Ламберта в парке, – во-первых, ее нужно поместить так, чтобы не было возможности отыскать ее; а, во-вторых, мне хотелось бы оградить леди от внушений Ламберта. Этот человек более предан ей, чем мне.

– Он уже изменил вам, ваше сиятельство, – вкрадчиво заметил Кингтон. – Сэр Брай узнал от него, что запись о вашем бракосочетании исчезла из церковных книг, а Ламберт будет до тех пор предан вам, пока вы останетесь верны вашей супруге.

– Следовательно, это будет всегда, – уверенно проговорил Дэдлей. – Но я не могу допустить, чтобы кто-нибудь из моих слуг осмеливался критиковать мои поступки и недоверчиво следить за мной. Да, графиня должна уехать отсюда! Ламберт подслушивает у всех дверей и не выпускает из виду ни одного моего шага.

– Я уже приготовил, ваше сиятельство, – сообщил Кингтон. – Есть безопасное и приличное помещение для вашей супруги. Если ей угодно, она может сегодня же переехать отсюда.

– Она захочет уехать, если мы скажем ей, что Ламберт и его дочь будут сопровождать ее! – ответил Дэдлей. – Но это будет только сказано, а в действительности Ламберт должен оставаться здесь. Я не желаю, чтобы мой слуга становился между графиней и мной. Можешь ты так устроить, чтобы Ламберт не догадался, что его хотят обмануть? Кроме того, нужно так обставить дело, чтобы он не смел пожаловаться моей жене, когда он увидит, что его перехитрили!

– Мы заставим его молчать, ваше сиятельство! – решительно заявил Кингтон.

IV

В тот же день вечером к замку подвели шесть оседланных лошадей. Ламберт совершенно успокоился, когда ему сказали, что леди должна уехать из Кэнмора, потому что Браю и Серрею стало известно ее местопребывание и что на его обязанности будет лежать дальнейшая охрана графини. Разговор Лейстера с Сэрреем рассеял последние сомнения Ламберта. Теперь он был убежден, что Лейстер боится только того, чтобы не узнали его тайны, но любит Филли более, чем когда бы то ни было, и ни в каком случае не изменит ей.

Пельдрам стоял возле лошадей. Кингтон громко заявил, что проводит все общество только через лес, а затем вернется обратно в Кэнмор, где будет управлять имением до тех пор, пока графу Лейстеру можно будет открыто заявить о своем браке, и тогда Ламберт снова займет свое прежнее место.

Дэдлей посадил Филли на лошадь; Ламберт помог дочери сесть в седло, и дамы, в сопровождении Лейстера, поехали по аллее к воротам парка.

Пельдрам и Кингтон тоже вскочили на коней, но Ламберт не мог сесть на лошадь, так как подпруга у седла оказалась слишком короткой.

– Скорее, скорее! – нетерпеливым голосом торопил его Кингтон. – Пельдрам, поезжайте вперед, покажите графу дорогу, а мы с сэром Ламбертом догоним вас через несколько минут!

Ламберт не подозревал никакого злого умысла, тем более что Кингтон спрыгнул на землю для того, чтобы помочь ему. Однако он скоро заметил, что камердинер графа, вместо того чтобы отстегнуть пряжку и опустить подпругу, наоборот, поднимает ее еще выше.

– Я поеду без седла, не беспокойтесь, сэр, – сухо обратился он к Кингтону и сделал движение, чтобы снять седло, но Кингтон быстро схватил управляющего левой рукой, а в его правой руке сверкнул кинжал.

– Судьбе угодно, – воскликнул он, – чтобы вы оставались в Кэнморе, а я буду стеречь леди Лейстер. Не вздумайте сопротивляться! Я предпочитаю уложить вас тут же, на месте, чем состязаться с вами в фехтовальном искусстве. Видите ли, вы слишком любопытны для того, чтобы быть стражем графини; поэтому граф думает, что для вас будет полезнее остаться здесь. Для того чтобы отвлечь подозрение, что леди Лейстер уехала из замка, охраняйте его так же тщательно, как это было во время пребывания графини здесь. Если вы хотите увидеть свою дочь, то не пытайтесь разузнать, где она находится, так как при малейшей вашей попытке открыть убежище леди Лейстер вы будете убиты мною, Пельдрамом или самим графом. Вы вступили в переговоры с врагом лорда Лейстера, Вальтером Браем, и потому мы принуждены принять меры, чтобы охранить себя от вашего шпионства. Ваша дочь останется при леди в виде залога. Если вы будете вести себя хорошо, тихо и спокойно, с вашей дочерью не случится ничего дурного и она будет возвращена вам даже раньше, чем вы, может быть, ожидаете; но в случае какого-нибудь враждебного отношения с вашей стороны знайте, вы сами подписываете смертный приговор себе и своей дочери. Вы оба – свидетели бракосочетания лорда, и потому, не желая излишней болтовни, мы принуждены будем заставить вас обоих умолкнуть навеки.

Кингтон вскочил на лошадь, пришпорил ее и, громко засмеявшись, ускакал вперед.

Ламберт был совершенно ошеломлен; его глаза блуждали, точно у безумного. Придя немного в себя, он поспешно сорвал седло с лошади и собирался броситься в погоню за Кингтоном, но увидел, что лошадь истекает кровью. Под видом подтягивания подпруги Кингтон перерезал несчастной лошади ножные вены. Ламберт застонал от бессильной злобы и послал громкое проклятие по адресу Кингтона.

Долго стоял он в полном изнеможении, не зная, что предпринять. Вдруг он облегченно вздохнул, и дьявольская злобная радость сверкнула в его глазах.

– Ты знаешь, что я говорил с Браем, – произнес он вслух, – значит, он находится в твоей власти, а лорд Сэррей ищет своего друга и так же обманут, как и я. Но погоди, я помогу ему найти Брая – живым или мертвым, все равно, – и тогда я отомщу вам за себя и свою дочь. Я предпочитаю, чтобы Тони умерла; мне это будет легче, чем сознавать, что она находится в вашей власти! Да, убейте, убейте мою дочь, и я отомщу вам за свое дитя, за несчастную леди и за себя самого. Бог накажет вас!

Ламберт, как безумный, бросился из ворот парка на дорогу. По его мнению, лорд Сэррей должен был быть где-нибудь вблизи, так как сказал, что не уедет до тех пор, пока не найдет Вальтера Брая. Ламберт казался совершенно безумным; он бежал вперед, никого и ничего не замечая, и его седые волосы в беспорядке развевались по его бледным щекам.

Встретив на пути рабочего, он вдруг опомнился и спросил, не знает ли тот, куда поехал и где остановился приезжий всадник. Поденщик ответил, что в гостинице проживает какой-то незнакомец, называющий себя лордом Сэрреем, и, как он видел, отправился к судье.

Ламберт радостно вскрикнул и помчался дальше.

Глава восемнадцатая. Граф Босвель

I

Мария Шотландская призвала из Дэнбара часть преданной ей аристократии, которая, вооружившись, составила небольшое войско вокруг королевы. Храбрый граф Босвель, лэрд Этоль, Гэнтли и другие собрались под знамя королевы и решили защищать свою прекрасную властительницу от мятежников. Марии пришлось лишний раз убедиться, какой чарующей силой она обладает, но это теперь не радовало ее, так как ее душа была полна мрачной ненависти. Ее сердце требовало мести за все то, что ей пришлось перенести. В ее жизнь грубо ворвались чужие люди, унизили ее, совершили насилие над ее властью. Ей стоило лишь представить себе убитого Риччио, как рядом с ним вырастала фигура Дарнлея, человека, которого она вытащила из грязи и подняла до ступеней трона. А этот человек даже не имел мужества заступиться за нее, когда ее смертельно оскорбляли! Если Дарнлей не участвовал в заговоре, не совершал сам убийства, то во всяком случае он был в тот страшный час заодно с убийцами. Кровь Риччио навеки оттолкнула от Марии ее супруга, и она чувствовала к Дарнлею глубокое презрение, невыразимую ненависть.

Королева опубликовала манифест против мятежников, но Дарнлея еще щадила, исподволь подготовляясь к мести. Мария выжидала благоприятную минуту, придумывала всевозможные способы, чтобы полнее и как можно сильнее отомстить своему мужу. Она притворялась перед Дарнлеем, делала вид, что простила ему, но в ее душе все глубже и глубже росла ненависть к трусливому изменнику. Она письменно обещала Мюррею полное прощение, если он согласится подчиниться ей и поможет отомстить убийцам Риччио и рассеять враждебную партию.

Со страстным желанием мести и с сознанием того, что она в состоянии выполнить это желание, Мария переехала в Эдинбург вместе со всеми своими приближенными. Лэрды Линдсей, Мортон, Дуглас и их сторонники были привлечены к суду, но успели вовремя убежать в Англию, и поплатились лишь отдельные лица, присутствовавшие в Голируде в момент убийства Риччио. Граф Лэтингтон был отрешен от всех своих должностей, а графу Ленноксу запретили являться ко двору. Тело несчастного Риччио вырыли из земли, отпели в королевской капелле и похоронили с подобающими почестями. Что касается Дарнлея, то его тоже привлекли к ответу, а затем на всех перекрестках улиц появились объявления, гласившие следующее:

«Во избежание ложных слухов и превратных толков, распространяемых в народе относительно участия его высочества в убийстве секретаря королевы и преступном аресте преданных ее величеству лиц, королева объявляет своим верноподданным, что его высочество, король-супруг, в присутствии тайного совета королевы, поклялся своей честью ее величеству, что не только не принимал никакого участия в преступных деяниях изменников, но и ничего не знал об отвратительном заговоре».

Готовность, с которой Дарнлей согласился на это унизительное объявление, еще более усилила чувство негодования Марии Стюарт; она, конечно, не верила ни одному слову своего супруга, и вскоре ей пришлось наглядно убедиться, насколько она была права в своем недоверии.

Союзники Дарнлея, возмущенные его двойной изменой, прислали Марии подписанный ее мужем оригинал заговора, из которого ясно было видно, что убийство Риччио было заблаговременно задумано, затем предполагался арест королевы и передача ее короны Дарнлею. Мария велела позвать своего мужа, представила ему доказательство его вины и назвала его коварным изменником, трусом и лжецом. Затем она с отвращением отвернулась и просила Дарнлея держаться подальше от нее.

Напрасно старался Мельвиль примирить королеву с супругом. Он пытался убедить ее, что проступок ее мужа объясняется безумной, хотя и неосновательной ревностью, которую старались возбудить в нем его враги, чтобы воспользоваться слабостью его высочества. Мария запретила говорить ей об этом ничтожном человеке, которого она тем более ненавидела, чем сильнее чувствовала себя связанной с ним на всю жизнь. Между тем приближалось время родов. Королева переехала в Стирлинг, где собиралась провести первые недели после болезни, так как там было тихо и не приходилось опасаться мятежников. Вскоре она разрешилась от бремени мальчиком, которого Дарнлей признал своим законным сыном. Тем не менее Мария не допустила, чтобы ее муж присутствовал при обряде крещения. Она хотела освободиться от Дарнлея и вместе с тем презирала его настолько, что жалела потратить сколько-нибудь усилия для того, чтобы устранить этого ничтожного человека со своего пути.

Мария переживала теперь состояние кризиса: обстоятельства жизни требовали от нее действия, стремления вперед, а сердце жаждало отдыха и покоя. Можно было бы думать, что горький опыт заставит ее забыть о любви, тем более что разочарование, испытанное ею во втором браке, должно было ей напоминать чаще о Франциске и вызывать сожаление, что она изменила его памяти.

Может быть, Мария и действительно не думала бы больше о любви, если бы в ее сердце были лишь грусть о прошлом, разочарование в любимом человеке! Но это было не так. Душа Марии изнывала от ненависти, жаждала мести. Отношение к ней окружающих ее людей, их коварство и злоба совершенно изменили ее взгляды. Когда-то она осудила Кастеляра за его любовь к ней, теперь же она с радостью бросилась бы в его объятия. Королева мечтала о новой любви, безумной и страстной, которая опьянила бы ее, заставила бы забыть о всех горестях жизни. Кроме того, Мария думала, что, изменив открыто мужу, она отомстит ему, отплатит за смерть невинно убитого Риччио. Ей хотелось полюбить человека сильного духом, опираясь на руку которого она могла бы смело и открыто надсмеяться над своими недругами.

Такой человек скоро нашелся, это был граф Босвель, смертельный враг Мюррея.

Приглашение Босвеля обратно в Шотландию было первым шагом королевы против деспотизма брата. Когда-то, во время проезда Марии через Дэнбар, Босвель предложил ей свой меч, теперь же на его долю выпал жребий быть орудием мести в руках королевы.

Новому избраннику Марии Шотландской было в то время около тридцати лет; его имя считалось одним из наиболее аристократических во всем королевстве, а получив обратно свои имения, он мог занять первое место среди богачей Шотландии. Босвель был известен как до безумия храбрый человек, в полном смысле слова рыцарь как по взглядам, так и по обращению с людьми. Отличаясь открытым характером, Босвель смело говорил о своих планах, не скрывал своих недостатков и совершенно не умел действовать окольными путями. Всем своим видом он напоминал несокрушимого героя рыцарских времен, которого можно скорее сломать, чем заставить согнуться. Этого человека Мария приблизила к себе, и в непродолжительное время он завоевал ее сердце.

Расположение королевы к графу Босвелю было так ясно, что Дарнлею приходилось дрожать за свою участь. Он видел свою жену, окруженную его врагами, видел, что она примирилась с теми людьми, по милости которых он сам изменил ей. Дарнлей не сомневался, что его звезда закатилась навсегда, и был далеко не уверен в своей жизни.

В один из прекрасных солнечных дней двор готовился к большому торжеству. С высокой башни Голируда развевался королевский флаг, на котором был изображен красный лев. Многочисленные окна замка блестели на солнце; сталь касок солдат почетного караула ослепительно сверкала. Вокруг замка собрались представители разных видов дворцовой службы: здесь были военные в блестящих мундирах, пестро одетые пажи, стрелки конвоя ее величества в высоких шлемах, с луками и стрелами, с длинными кинжалами за поясами.

Мария Стюарт стояла у окна, поджидая возвращения графа Босвеля, который должен был вернуться после недолгого отсутствия. Ни одна влюбленная невеста не могла ждать более нетерпеливо своего жениха, чем ждала Босвеля шотландская королева.

Дарнлей, возмущенный всеми приготовлениями для встречи его соперника, был мрачнее обыкновенного. Придворные заметили, что у Дарнлея что-то недоброе на уме, но никто не решался заговорить об этом с королевой и обратить ее внимание на свирепый вид мужа.

Наконец издали показалась блестящая кавалькада, и в тот же момент Дарнлей исчез из замка через один из боковых выходов.

– Король скрылся, – прошептала Мария Сэйтон, наклоняясь к королеве. – Прикажите догнать его и проследить за ним; у него что-то недоброе на уме.

Мария Стюарт искала в это время глазами графа Босвеля, поэтому она равнодушно отнеслась к словам фрейлины и спокойно ответила:

– Пусть Дарнлей строит козни, это только скорей приведет его к гибели. Вот подъезжает к дворцу человек, который защитит меня от всего. Неужели можно бояться Дарнлея, когда здесь Босвель? Наоборот, меня беспокоит мысль, что Дарнлей примирится и с этим новым для него позором. Он слишком труслив, чтобы выражать протест; он – полное ничтожество, пресмыкающийся червь! Дай бог, чтобы Дарнлей дал мне еще один повод осудить его и расторгнуть свой брак с ним. Я предпочитаю умереть, чем быть связанной с этим человеком.

Кавалькада приблизилась к решетке замка. Впереди всех гарцевал Босвель в блестящих доспехах.

Граф не обладал такой красотой лица, как Дарнлей, но его наружность отличалась рыцарским благородством, умом и смелостью. Когда он наклонился на своем седле и отвесил почтительный поклон Марии Стюарт, она вспыхнула ярким румянцем и замахала в ответ на поклон белым платком; в ее приветствии была не благосклонность королевы к своему вассалу, а горячая любовь женщины к избраннику ее сердца.

Позади королевы стояли обе сестры Сэйтон. Мария озабоченно смотрела на королеву, предчувствуя какое-то несчастье, а Джен с детским любопытством следила за блестящей кавалькадой. Вдруг ее лицо зарделось: она заметила среди всадников лорда Сэррея, который только что въехал в ворота замка.

Через несколько часов все залы дворца были залиты огнями. Приехавшие кавалеры сменили свои запыленные платья на бальные костюмы. Королева и ее придворные дамы тоже явились в парадных платьях. Только один человек среди всей этой нарядной толпы выделялся своим скромным костюмом и мрачным выражением лица. Его глаза нетерпеливо и беспокойно следили за королевой, которая вела продолжительный разговор с Босвелем. Этот человек был лордом Сэрреем; он притоптывал ногой от досады и уже собирался подойти к Марии Стюарт, не ожидая конца ее разговора с Босвелем, как вдруг увидел проходившую мимо даму, и его лицо просияло, точно по нему скользнул солнечный луч.

– Леди Джен, – воскликнул он, останавливая даму, – может ли посторонний человек просить вас об одной милости?

– Вы здесь – не совсем посторонний человек, милорд Сэррей, – возразила Джен Сэйтон, слегка краснея и обдавая Сэррея таким сердечным, горячим взглядом, что у него сердце затрепетало. – Вы – испытанный друг королевы, и она будет очень рада видеть вас и говорить с вами.

– Об этом именно я и мечтаю, – произнес Сэррей. – Лорд Босвель обещал мне, что попросит королеву назначить мне как можно скорее тайную аудиенцию. Я так понадеялся на его обещание, что оставил на конюшне оседланную лошадь, так как хочу сегодня же ехать обратно в Англию. Не согласитесь ли вы, леди Джен, помочь мне в этом деле?

– С удовольствием, – ответила Джен Сэйтон. – Надеюсь, что ваша просьба будет исполнена королевой и что это так же успокоит вас, как успокоило меня ваше обещание избегать ссор с моим братом. Я потом узнала, какую жертву вы принесли мне, и буду всегда благодарна вам за нее.

– Леди, я поступил бы так даже в том случае, если бы вы не высказали мне своего желания, – проговорил Сэррей, – я за вас и за близких вам людей готов отдать свою жизнь. Если бы не священная обязанность, призывающая меня сейчас в Англию, я ни за что не уехал бы отсюда. Боюсь, чтобы эта сияющая радость не была предвестником грозы…

– Которая разразится из-за графа Босвеля, – тихо прервала его Джен. – Прошу вас, предостерегите несчастную королеву. Ваше слово больше значит для Марии Стюарт, чем советы ее лучших друзей. Вы знаете, король убежал.

– Я предчувствовал это, – ответил Сэррей. – Теперь он придумает новую недостойную борьбу с королевой. Горе ей, если она окажется победительницей, а еще большее горе, если ее победят. Во всяком случае королева найдет во мне человека, который будет защищать ее до последней капли крови. Не оставляйте и вы ее!

– Вы всегда найдете меня возле королевы! – торжественно произнесла Джен. – Подойти к ней можно будет только через трупы Сэйтонов.

– Тогда я буду знать, где мне искать утешения и награды в случае одержанной победы. Леди Джен, имя Сэйтон глубоко запало в мое сердце, еще со времен моей ранней юности. Надеюсь, что вам не придется сомневаться в моей преданности к вам.

Молодая девушка вспыхнула и, желая скрыть от Сэррея свое смущение, торопливо направилась к королеве, чтобы передать ей просьбу графа.

Мария Сэйтон стояла недалеко от Джен и Сэррея, но они не заметили ее. Она не могла вполне расслышать их разговор, но сердцем поняла его. Глубокий вздох вырвался из ее груди, и горькая улыбка скользнула по ее губам, начинавшим уже терять свежесть молодости.

Мария Стюарт сейчас же исполнила просьбу Сэррея; она приняла его в небольшой комнате, примыкавшей к бальному залу. Необыкновенно скромный костюм графа, его мрачный вид и настойчивая просьба принять немедленно внушили королеве беспокойство; она боялась услышать что-нибудь такое, что могло вызвать новую тревогу.

– Что скажете, милорд? – спросила она, озабоченно вглядываясь в лицо Сэррея.

– Я прошу у вас, ваше величество, личного одолжения, доказательства того доверия ко мне, о котором вы неоднократно милостиво говорили, – ответил Сэррей. – Соблаговолите дать мне какое-нибудь поручение к королеве английской и удостоверение, что я послан вами. Это удостоверение даст мне возможность видеть королеву Елизавету и защитить меня от интриг моих врагов. Мне необходимо у королевы Англии просить суда над человеком, сделавшимся всемогущим в ее королевстве!

– Вы, вероятно, говорите о графе Лейстере? – удивленно заметила Мария Стюарт. – Но ведь он был вашим другом?

– Я боюсь, ваше величество, что он стал настолько моим врагом, что я принужден просить у вас охранной бумаги для того, чтобы не попасть в тюрьму при малейшей попытке приблизиться к трону королевы Елизаветы!

– Я с удовольствием дам вам удостоверение, милорд, – сказала Мария, – но боюсь, что мое ходатайство за вас пред моей сестрой принесет вам мало пользы. Елизавета завидует мне, хотя мое положение далеко не завидно. С тех пор как у меня родился сын, она возненавидела меня вдвойне, так как мое право на английский престол увеличилось. К довершению всего мои легкомысленные друзья называют уже маленького принца наследником Англии, Шотландии и Ирландии. Из боязни моих притязаний Елизавета осмелилась нарушить все права своего парламента. А как я далека от борьбы с ней! Но как бы там ни было, а звание посланника Марии Стюарт не доставит вам радушного приема.

– Мне только важно видеть королеву Елизавету, ваше величество, – заметил Сэррей. – Она должна будет принять меня, как человека, явившегося к ней по поручению королевы Шотландской, а сделает ли она это с удовольствием или отвращением – для меня безразлично.

– Вы так мало просите у меня, что я, конечно, с большой радостью дам вам письмо и от души желаю, чтобы ваша цель была достигнута! – проговорила Мария. – Надеюсь, что милости Елизаветы, если она вас удостоит ими, не заставят вас позабыть обо мне, вашем постоянном друге. Я мало знаю таких друзей, как вы. Другие мои доброжелатели требуют благодарности раньше, чем заслужат ее; очень многие из них заплатили за мои благодеяния низким предательством; один вы ни разу не дали мне возможности хоть частью погасить свой долг пред вами, который накопился в течение многих лет.

– Вы могли бы вполне расквитаться со мной, ваше величество, даже сегодня, если бы пожелали последовать совету преданного друга, – заметил Сэррей. – Поборите свой совершенно справедливый гнев, помиритесь со своим супругом, вы этим оградите себя и свою страну от нового кровопролития.

– О, нет, я была слишком жестоко обманута Дарнлеем, слишком глубоко оскорблена. Не будем больше говорить об этом. Мой секретарь напишет вам сейчас письмо к Елизавете. Передайте ей вместе с этим письмом, что ее смешные опасения совершенно неосновательны, что я жажду отдохнуть от интриг английского двора.

Мария Стюарт сделала прощальный жест рукой и благосклонно взглянула на Сэррея; но он видел по выражению ее лица, что она серьезно рассердится, если он произнесет еще хоть одно слово в пользу Дарнлея.

Сэррей бросил безнадежный взгляд на королеву, как будто она стояла на краю пропасти, которой сама не замечала.

Глава девятнадцатая. Убийство Дарнлея

I

Дарнлей действительно тотчас же выехал из Голируда, как только туда прибыл Босвель. На другой день, еще не зная, что Дарнлей скрылся, граф представил Марии Стюарт доказательства того, что Дарнлей завязал переговоры с католической партией и написал папе, будто королева с каждым днем выказывает все меньше и меньше религиозного рвения.

Мария презрительно передернула плечами и воскликнула, с досадой отбрасывая бумаги:

– Ах, да кто ему поверит! Право, я даже не вижу, какова цель этой новой подлой комедии.

– Но зато я-то вижу! – возразил Босвель. – Католики являются вашей главной опорой – вот Дарнлей и хочет вкрасться к ним в доверие, чтобы они встали на его сторону и воспротивились, если бы вы пожелали разорвать ваши брачные узы. Кроме того, по правилам вашей религии, развод не может состояться без согласия папы. Вот Дарнлей и старается подластиться к папе, представляясь ревностным католиком. Таким образом он надеется вырвать из ваших рук единственное орудие, которое может помочь вам разбить ненавистные оковы, связывающие с ним!.. Вы улыбаетесь?.. О, это жестоко! Если у вас хватает терпения влачить это тяжелое ярмо во имя того, что вы не видите человека, более достойного, ради которого стоило бы сбросить с себя это ярмо, зато другие не в состоянии терпеть, чтобы вы, которую на руках надо носить, принадлежали какому-то уличному мальчишке! Я лучше убью его, чем потерплю, чтобы он оставался около вас!

Мария продолжала улыбаться и наконец показала графу письмо:

– Прочтите, а потом судите сами!

Босвель схватил письмо.

– От графа Леннокса? – изумленно воскликнул он. – Лорд Дарнлей собирается бежать во Францию, так как не может долее выносить ваше презрение? Он до смерти огорчен тем, что потерял вашу любовь, и поэтому хочет навеки расстаться с вами, чтобы в тиши постараться искупить свой грех?..

– Разорвите письмо! – улыбнулась Мария. – Это – новое доказательство его лицемерия. Письмо пришло вчера; наверное, граф Леннокс надеялся, что это послание растрогает меня, что я пожалею о самоуничижении Дарнлея, удержу его и прощу все! Он выехал за ворота, зная, что я стою у окна. Но я пустила его ехать, куда хочет; мне до него нет никакого дела!

– Но ведь он уехал, не порвав связывающей вас цепи! Разве вы не видите, что он просто хочет сделать невозможным развод и что ему надоело унижаться?.. Вот он и хочет на чужбине навербовать себе сторонников, которые помогли бы ему защищать свои права! Неужели вы не боитесь, что он упорно будет настаивать на своих супружеских правах, чтобы вы не могли освободиться от него, чтобы вы никогда не могли подать свою руку тому, кому выпало бы на долю счастье завоевать вашу милость и благосклонность?

Мария Стюарт покачала головой.

– Я боюсь только одного: как бы Дарнлей не вернулся обратно, увидев, что его план оказался недействительным; если я захочу разорвать связывающие меня цепи, то никакой Дарнлей не в силах помешать мне в этом; сбежавший супруг может подпасть под декрет об изгнании, и папа разрушит подобный брачный союз!

– Вы хотите этого? – воскликнул Босвель. – Мария! Ваше сердце, наверное, заглянуло при этом в будущее, задумавшись над вопросом, кто должен заменить Дарнлея. Мария, многие могут по праву добиваться вашей короны, и я с радостью уступил бы вас каждому, достойному вас, если бы вы могли вручить корону, не отдавая руки. Но вы – королева, и тот, кто ухаживает за вами, добивается не только короны, но и женщины. Клянусь Богом, я никогда не мог бы лицемерить подобно Генри Дарнлею, будто добиваюсь руки Марии без ее короны, потому что там, где я люблю, я хочу иметь всю женщину, хочу быть полным господином, а не вассалом, действительным супругом, а не подданным. Мария, прогоните меня, удалите от себя, если ваше сердце не может подать мне ни малейшей надежды! Не давайте разгораться страсти, и без того пожирающей меня, так как я готов даже на убийство!

– Милорд Босвель, вы говорите с замужней женщиной! Если бы я была свободна, то вы не решились бы сказать такие слова под страхом того, что я либо подам вам свою руку, либо изгоню из пределов государства. Но я не свободна и потому не могу признаться вам, что была бы гораздо счастливее, если бы выбрала вас вместо Дарнлея. Этого вам достаточно. Сказать более было бы преступлением; таинство брака ставит между нами непреодолимую преграду. Однако посмотрите-ка! – сказала она, показывая на окно. – Оказывается, я не ошиблась: Дарнлей возвращается!..

Босвель выглянул в окно и увидал, как принц-супруг въехал в ворота замка. Босвель топнул ногой; на его лбу от бешенства налились жилы.

– Клянусь Богом, – скрипнул он от злости зубами, – такое издевательство королева Шотландии не должна была бы стерпеть. Это – подлое лицемерие! Граф Леннокс заслуживает казни за свое письмо. С вами – королевой – играют, словно с влюбленной девчонкой!

– Успокойтесь! – ответила королева, которой совсем не требовалось никакого подзуживанья, так как у нее и без того вся кровь хлынула в голову. – Быть может, болтают, что я сама вынудила жестоким обращением Дарнлея покинуть меня. Пусть он обвиняет меня, но клянусь Богом, если он осмелится сделать мне хоть один упрек, тогда я отвечу ему так, как следует; тогда суду придется разобраться, кто из нас виноват!

Королева приказала немедленно созвать тайный совет и попросить французского посланника присутствовать на заседании.

Когда собрались все лэрды, то пригласили также и Дарнлея. Слух, будто он сбежал, уже распространился среди всех. Дарнлей знал, что королева получила письмо его отца; он не осуществил намерения сбежать и таким образом мог сказать, что надежда примириться с Марией удержала его в Шотландии. Этим он рассчитывал дать доказательство, что не замышлял никакой измены. На заседание тайного совета он явился с видом человека, уверенного в своей победе: по его мнению, в присутствии лордов Шотландии Мария не могла не помиловать его, раз будет доказано, что он невиновен; если же он заговорит о своей любви к ней, то она не посмеет оттолкнуть его, не доказав таким образом всему свету, что сама только и думает, как бы порвать брачные узы.

– Ваше высочество, – начала Мария, и уже ее холодный, строгий тон заставил его вздрогнуть, – мы поставлены в известность, будто вы замыслили оставить Шотландию и поискать себе убежища во Франции. Я не хочу спрашивать французского посланника, не завязывали ли вы с ним таких переговоров, которые могут быть сочтены государственной изменой, равно как не хочу допытываться о том, что заставило вас отказаться от своей мысли. Я остаюсь при одном: вы собирались тайно покинуть страну и принимали меры к обеспечению бегства. Ваше высочество, если вы таили при этом какую-либо преступную мысль, то я не смею и не могу ставить вам это в укор, так как вы отказались от нее вполне добровольно. Но я требую ответа, что привело вас к подобной мысли? Мы, к сожалению, уже испытали, что некоторые из наших подданных пустились на открытые бунтовщические деяния, так как хотели добиться того, чего им не присудил бы никакой суд в стране. Но то, что вы, наш супруг, искали средства для тайного побега, что вы могли думать хоть один-единственный момент об этом, служит уже обвинением против нас и заставляет предполагать, будто мы лишали вас приличествующих вам прав и защиты, которых вы имели право требовать. Предъявите тайному совету ваши обвинения! Мы готовы защищаться против каждого обвинения и представить законные доказательства, но потребуем также, чтобы их проверили и указали нам, как мы должны поступать, чтобы быть справедливыми по отношению к самим себе, раз тот образ действия, который казался нам целесообразным, вызовет нарекания!

Дарнлей смущенно молчал. Он чувствовал, что всякое обвинение приведет только к тому, что Мария публично напомнит о его старых грехах и потребует наказания за них. Мог ли он жаловаться на отставку от государственных должностей, раз его измена была доказана? Мог ли он обвинять Марию в презрительной холодности обращения, раз в ее руках были неоспоримые доказательства того, что он лгал, когда ручался своим словом, будто невиновен в смерти Риччио? Он видел расставленную ему ловушку. Каждое обвинение могло обрушиться против него же самого, и процесс, которого он потребовал бы в свое оправдание, раздавил бы его! Дарнлей молчал. Лорды тоже обращались к нему с вопросами, но он ничего не отвечал им. Тогда французский посланник объявил, что, собираясь бежать, Дарнлей обрек нареканиям либо свою собственную честь, либо честь королевы, и порицание падет на него или на нее, сообразно тому, может ли он привести обоснованную мотивировку бегства или не даст никаких убедительных объяснений своего поступка.

У Дарнлея не хватало духа привести свои основания и лучше погибнуть, чем продолжать далее играть унизительную, позорную роль. Он заявил, что королева не давала ему никаких оснований для бегства, и Мария, добившаяся своего, объявила, что вполне удовлетворена таким ответом; теперь она была свободна от всяких нареканий, и Дарнлей мог бежать или оставаться, как ему угодно.

Благодаря этому отношения между супругами стали еще хуже, чем прежде; теперь Мария окончательно перестала стесняться и пренебрегала даже внешними формами обращения.

Дарнлей заявил, что не желает больше даже и встречаться с нею, и отправился в Стирлинг, но принялся писать оттуда письма, в которых снова стал угрожать бегством. Словом, благодаря своей нерешительности он все более и более становился достойным всяческого презрения.

II

На юге между дворянством возникли раздоры. Мария отправилась туда вместе с Мюрреем, чтобы наказать нарушителей мира, и делала по тридцати шести миль в день. Подобное напряжение в связи с известием, что Босвель в сражении с разбойником Джоном Эллиотом был опасно ранен, привело ее к опасной болезни. Она навестила Босвеля и, потрясенная страданиями любимого человека, упала в обморок; изнуряющая лихорадка приковала ее к постели, и уже стали бояться за ее жизнь.

Известие о болезни Марии дошло до Дарнлея, он поспешил приехать, но вернулся, не повидавшись с ней, так как узнал, что ее состояние улучшилось.

«Королева, – донес французский посланник дю Крок через несколько дней после этого, – очень плоха. Мне кажется, что ее сердце снедает глубокое горе. Она непрерывно кричит: «Хоть бы мне умереть!» – и лорд Лэтингтон открыто говорил, что ее сердце готово разорваться при мысли, что ее супругом должен оставаться Дарнлей, а она не может найти средства освободиться от него».

Лэтингтон состоял в родстве с большинством тех заговорщиков, которые убежали после убийства Риччио. Он совершенно правильно думал, что королева готова будет все простить, если ее сердцу дадут возможность проложить дорогу к счастью. Он переговорил об этом с Босвелем и увидел, что тот выказывает готовность содействовать прощению заговорщиков, если за это они освободят королеву от ее супруга. Когда же Лэтингтон представил королеве свой план, то она объявила, что согласится на него только в том случае, если развод произойдет по закону и не причинит вреда правам ее сына. Однако это было невозможно, так как разводу должен был предшествовать скандальный процесс; поэтому Лэтингтон намекнул, что заговорщики найдут и другие средства освободить ее от Дарнлея.

– Но не такие, – строго возразила королева, – которые могли бы задеть мою честь, а то я лучше откажусь от короны и уеду во Францию.

Когда Босвель узнал, что королеве предложили пустить в ход крайнее средство и она далеко не выказала особенного возмущения при этом, то он заключил с Лэтингтоном, Гэнтли, Эрджилем и сэром Бальфуром союз, целью которого было убить принца-супруга, так как он был врагом дворянства, тираном и оскорбителем королевы.

Уступая настояниям Босвеля, Мария вернула бежавших лэрдов, которые были изгнаны за убийство Риччио. Все, кроме Дугласа, были помилованы. Это одно уже заключало в себе смертный приговор Дарнлею, так как он вдвойне предал этих людей. Дрожа от страха, он убежал в Глазго и там заболел оспой, тогда как Босвель вербовал убийц, злоупотребляя при этом именем королевы, а Марию привел в крайнее раздражение, сообщив ей, будто Дарнлей замыслил похитить сына, чтобы править его именем.

Несмотря на это, Мария все-таки отправилась в Глазго, чтобы навестить больного супруга. Хотела ли она еще раз испытать свое сердце, может ли оно простить ему и защитить его против надвигающейся опасности, или же она хотела присутствовать при мести и видеть, как он заплатит за пролитую кровь Риччио?

Когда она приехала в Глазго и явилась к больному, то стала горячо упрекать его за новый заговор. Дарнлей отказывался от всякого соучастия и рассказал ей, что, наоборот, заговор составлен против него самого, но он не может поверить, чтобы она, его родственница и супруга, любившая его, таила злые намерения против него. Ему говорили, что ему для подписи предложат документ, и если он не подпишет последнего, то смерть его решена.

– Но я дорого продам свою жизнь! – воскликнул он. – Тот, кто захочет убить меня, должен будет напасть на меня сонного!

Мария принялась успокаивать Дарнлея. Боязнь больного, доверие к ней, напомнившее ей о часах счастья, глубоко взволновали ее, и она обвила его шею своей рукой.

– Не бойся ничего! – сказала она. – Хотя ты очень глубоко обидел меня, но я никогда не забуду, что наслаждалась счастьем в твоих объятиях.

– Мария! – возликовал Дарнлей, и его глаза наполнились слезами. – Неужели ты могла бы простить меня? Я стерпел все, что ты наложила на меня с такой жестокостью в искупление моей вины, я все перенес, так как надеялся тронуть твое сердце. Смотри, я мог бы бежать, но надежда удержала меня здесь.

Мария горько усмехнулась; она знала, что все его бегство было только комедией. Она пришла к нему, движимая чувством, а он хотел выклянчить ее милость, хотел снова заманить в сети то самое сердце, которое предал! Если у него была хоть искорка искреннего чувства к ней, то он не смел надеяться ни на что, кроме прощения, он должен был сознавать, что забыть все происшедшее было невозможно. Или, быть может, он надеялся даже на то, что в ней снова проснется прежняя любовь, что он может стать в ее глазах чем-нибудь иным, кроме преступника, которому прощена его вина?

– Я простила тебя, – сказала она, – я не хочу, чтобы ты жил в вечном страхе. Поезжай со мной в Эдинбург, и я сама буду сторожить тебя.

– Я всюду последую за тобой, Мария, но только в том случае, если осмелюсь снова стать твоим супругом, возлюбленным твоего сердца. Жизнь только тогда может иметь для меня какую-либо цену, если ты снова можешь полюбить меня!

– Дарнлей, сердцу не прикажешь любить или ненавидеть! Я ничего не могу обещать, кроме того, что я буду охранять тебя от убийства, потому что твоя жизнь дорога мне. Следуй за мной в Эдинбург, или же мне придется поверить, что ты действительно куешь здесь свои предательские планы, в которых тебя обвиняют враги!

Дарнлей согласился; боязнь, что она окончательно бросит его, заставила его подчиниться и этому желанию. Мария же оставила его в таком состоянии, которое трудно описать, потому что уж слишком разноречивы были обуревавшие ее грудь чувства. Различные биографы утверждали, будто она лицемерной нежностью внушила ему уверенность в безопасности и предательски заманила в лагерь врагов. Но подобное утверждение противоречит ее характеру. Она могла лицемерить, ненависть сделала ее жестокой, вся горечь ее души была возмущена; но она была слишком благородной натурой, чтобы так хладнокровно пойти на страшное преступление. Гораздо вероятнее, что она просто хотела действительно защитить Дарнлея, так как понимала, что его убийство будет поставлено ей в вину. А так как она не решалась отдать его под суд, то, махнув рукой, готова была подчиниться неизбежному. Ее возмущало, что он так плохо понимал ее и мог надеяться на полное забвение всего прошлого; благодаря этому он мог показаться ей противнее, чем когда бы то ни было прежде; но мысль отделаться от него убийством внушала ей слишком большой ужас, и только жажда чувственной любви могла бы преодолеть его.

III

В то время как королева с тяжелым сердцем подчинилась настояниям Босвеля и перевезла Дарнлея в Эдинбург, заговорщики уже подыскали для него подходящее место. Под предлогом, что его болезнь заразна и могла бы угрожать наследному принцу, для него вместо замка Голируд избрали квартал Киркоф-Фильд, находившийся в противоположной стороне города.

«Субъект», как называли Дарнлея, переехал в новое жилище, и ужас пронизал его до мозга костей, когда он переступил порог дома, принадлежавшего Гамильтону, – его смертельному врагу.

– Пусть Господь Бог будет судьей между мной и Марией! – мрачно пробормотал он. – У меня только ее слово, но моя жизнь вполне в ее власти.

Дом, в котором поселили Дарнлея, был мал, тесен и содержался очень плохо. В нем был полуподвальный этаж, в котором помещались столовая и другая комната, в первом этаже, над столовой полуподвального, находилась галерея, а рядом с нею – такая же комната, как и внизу. Нельсон, слуга Дарнлея, войдя в Киркоф-Фильд, заявил, что единственным подходящим домом для его господина был бы дом герцога Шателлероля. Но королева отговорила его и лично свела в дом Бальфура, куда была принесена подходящая мебель и который Босвель выбрал для того, чтобы легче привести в исполнение задуманное убийство.

Дарнлей был водворен в первом этаже, где в галерее, служившей одновременно гардеробной и кабинетом, поселились трое слуг – Тэйлор, Нельсон и Эдвард Симоне. Из столовой полуподвального этажа сделали кухню, а в комнате, находившейся непосредственно под комнатой принца-супруга, королева приказала поставить для себя кровать. По ее приказанию из нижнего этажа в верхний проломали дверь, и в этой-то в высшей степени неудобной обстановке она провела несколько ночей под одной крышей с Дарнлеем.

Опасения и заботы последнего могли вполне рассеяться под влиянием ее заботливости, нежности и внимания.

Тем не менее он не мог отделаться от мрачных предчувствий, которые особенно возросли, когда королева переселилась в Голируд и посещала его только время от времени.

Вечером 7 февраля 1567 года Дарнлей увидал в окнах мрачного дома, расположенного напротив, свет и на другой день узнал, что там поселился архиепископ. Когда в этот же день он гулял по саду, то жаловался, что стена, для починки которой он уже давно требовал каменщиков, все еще находится в прежнем состоянии. Эта стена действительно, двух местах развалилась, и образовавшиеся таким образом отверстия могли служить хорошей дорогой злодеям, а так как Дарнлей жил один со своими лакеями, то можно было бояться всего.

Вечером того же дня ему показалось, будто он слышит под окном разговор и шум шагов. Камердинер уверял, что он ничего не слыхал, но на следующее утро Дарнлей нашел следы каких-то людей, терявшиеся в направлении к отверстию в стене. Дарнлей обыскал весь дом, но не нашел ничего подозрительного; только одна из дверей, которая вела в погреб под его спальней, была накрепко заперта.

Ночью он снова услыхал внизу шум, который был настолько громок, что и камердинер уже не мог отрицать его существование. Дарнлей хотел сейчас же исследовать, в чем дело, но камердинер отговорил его от этого и сказал, что сам узнает, отчего произошел там шум. Он взял меч и лампу, спустился вниз, и шум сейчас же замер. Через несколько минут камердинер вернулся обратно с докладом, что увидел там какого-то мужчину, немедленно скрывшегося при его появлении; очевидно, это был уличный бродяга, искавший крова на ночь.

На другое утро король послал к королеве настоятельную просьбу навестить его. Мария приказала ответить ему, что придет вечером и проведет с ним ночь, но сначала хочет присутствовать на свадьбе ее камердинера Себастьяна.

Тем временем убийцы окончательно выработали свой план. Босвель достал из Дэнбара бочонок пороха, а затем вызвал к себе камердинера королевы. Это был француз по имени Пари, находившийся на содержании у лорда. Босвель заявил ему, что хочет убить Дарнлея. Для этого необходимо было перенести порох в помещение под спальной комнатой принца-супруга и взорвать его на воздух.

– Как только я услышал это, – рассказывал потом на суде Пари, – так у меня сердце остановилось. Я ничего не мог ответить и потупился.

– О чем ты думаешь? – закричал Босвель, подозрительно глядя на него.

– Кажется, есть о чем подумать в таком деле!

– Говори прямо, что ты думаешь об этом?

– А если я скажу, вы простите меня? Ведь все обвинят в убийстве вас и королеву!

– Болван! Первые лэрды королевства сговорились со мной! Согласен ты дать мне ключ королевы или нет? Как бы глуп ты ни был, а ты поймешь, что в таком деле я могу потерпеть соучастников, но никак не лиц, знающих, однако не принимавших участия и способных выдать меня!

Пари принес ключ. Были сделаны слепки, после чего кровать королевы поставили так, чтобы она как раз приходилась под кроватью принца-супруга. Здесь хотели спрятать порох.

Для совершения преступления была назначена ночь на десятое февраля.

Существуют кое-какие улики, говорящие за то, что королеве был известен этот план. Она приказала снять с кровати Дарнлея новый бархат и заменить его старым, а из нижнего помещения убрать дорогой куний мех.

В то самое время, когда королева с герцогиней Эрджиль входила в дом Дарнлея, камердинер поджег матрацы королевы и выбросил их из окна.

Королева отправилась к супругу, и в то время как она болтала с ним, были внесены мешки с порохом в нижний зал. Когда это было сделано, Пари доложил ей, что ей нельзя будет остаться здесь на ночь, так как ее постель сгорела. Камердинер Дарнлея тоже заявил, что чувствует себя совершенно больным и должен вернуться в Голируд. Дарнлей, бывший в большой тревоге благодаря событиям прошлой ночи, заклинал камердинера остаться и предлагал ему свои матрацы, даже свою собственную кровать, лишь бы тот остался. Но камердинер отказался, а Мария обещала, что сама пошлет ему несколько слуг. Дарнлей заставил ее несколько раз повторить ему это обещание, а затем она покинула его, несмотря на все его просьбы; она заявила, что должна явиться в Голируд, чтобы присутствовать на потешном маскараде.

Она простилась – навсегда! – и Дарнлей остался один; он открыл Библию и пытался прогнать с души страх молитвами.

При свете факелов королева поскакала в Голируд. Ее свитой были лэрд Босвель и некоторые знатнейшие лица государства.

В то время как несчастный Дарнлей, облаченный в халат и туфли, бросился на кровать, положив около себя обнаженный меч и напрасно ожидая прибытия обещанных слуг, королева танцевала в празднично освещенных залах Голируда.

Босвель тоже танцевал и покинул замок лишь в полночь. Он снял богатое платье из черного бархата, затканного серебром и подбитого атласом, и накинул просторный гусарский плащ. С паролем «друзья Босвеля» он вместе с соучастниками миновал сторожевые посты, направился к Кирк-оф-Фильду и через отверстие в стене пробрался к дому, занимаемому Дарнлеем.

– Все готово? – спросил он человека, который, закутавшись в плащ, поджидал его.

Это был «больной» камердинер Дарнлея.

– Все готово, остается только поджечь фитиль.

– Так за дело! – скомандовал Босвель с мрачной решимостью.

Убийцы направились в ту сторону сада, откуда можно было видеть освещенное окно принца-супруга.

– Он там! – гласил ответ, и Босвель приказал зажигать мину.

Какой-то человек скользнул в дом и сейчас же бесшумно выбежал оттуда.

– Готово! – с дрожью в голосе прошептал он.

Прошло несколько секунд. Босвель от нетерпения не находил себе места. Несмотря на предупреждение фейерверкера, он подбежал к дому, лег на живот и заглянул в окошко погреба, чтобы посмотреть, горит ли фитиль. Едва успел он выскочить оттуда и отбежать на безопасное расстояние, как раздался страшный треск, словно выстрелили из тридцати пушек. Город, поля, бухта так ярко осветились от этой ужасной молнии, что на мгновение можно было видеть корабли, плывшие по морю в расстоянии двух миль; затем все стемнело, дом был превращен в обломки.

Благодаря матрацам тело Дарнлея было изолировано от действия огня и на другой день было найдено с явными следами удушения – очевидно, Дарнлей еще корчился, когда его нашли, и его удушили собственными подвязками. Паж был тоже убит.

Босвель поскакал обратно в Голируд, снова прошел мимо сторожевых постов, пришел к себе в комнату, выпил несколько кубков вина и лег спать.

Через несколько минут в дверь к нему постучались. Он открыл.

– В чем дело?

– Дом Дарнлея взлетел на воздух, принц-супруг убит!

– Фу! – крикнул Босвель. – Ведь это убийство!

Он снова оделся и поскакал вместе с графом Гэнтли к месту преступления. Разогнав толпы любопытных, собравшихся к месту взрыва, он приказал перенести труп в Голируд, где через несколько дней Дарнлея втихомолку похоронили…

Мария узнала о страшном происшествии от самого Босвеля, который доложил ей о случившемся довольно-таки хладнокровно. Она пролила несколько слезинок, но не закричала о мести, как при известии о смерти Риччио.

IV

Весь народ был возмущен злодеянием и вслух винил в совершившемся Босвеля. Мария приказала тайному совету, состоявшему почти исключительно из соучастников заговора Босвеля, расследовать страшное дело и распорядилась, чтобы отслужили заупокойные обедни о погибшем. В то же время появился указ парламента, гласящий, что каждый, увидавший на эдинбургском кресте памфлеты и оскорбительные плакаты и не уничтоживший их, будет предан смертной казни; с другой стороны – обещалось 3 тысячи ливров тому, кто укажет на следы убийц. На другое же утро на эдинбургском кресте появился плакат, обвинявший в убийстве Дарнлея Босвеля, Бальфура, Жозефа Риччио и других слуг королевы.

Придворный этикет Шотландии требовал, чтобы каждая королева-вдова просидела сорок дней в одной из комнат замка запертой и при свете единственной лампы. Однако Мария уже на двенадцатый день приказала открыть дверь и неоднократно принимала у себя Босвеля; на пятнадцатый она отправилась с ним в загородный дом Сэйтонов и была достаточно неосторожна, чтобы не отказываться там ни от каких развлечений.

Босвель уже за несколько недель до этого подал просьбу о разводе со своей женой. Причиной он выставил то обстоятельство, что жена была ему близкой родственницей, так что их брак был противен законам. Это бракоразводное дело в связи с убийством Дарнлея показывало, каким путем Босвель и королева хотели стать свободными. Правда, когда жалоба Босвеля была подана в суд, то его супруга и со своей стороны тоже потребовала развода, так как он нарушил святость брака с ее горничной, девицей Краффорд. Бэрлей же сообщил и еще большее: будто Босвель сам обвинил себя в неоднократных изменах жене с некоей леди, служившей главной посредницей между ним и королевой.

Савойский посол Морета выехал из Эдинбурга на второй день после убийства Дарнлея и донес своему правительству, что Мария знала о готовившемся убийстве и допустила совершиться этому делу. Были и другие показания, говорившие, что после смерти Риччио королева неоднократно грозилась убить сама Дарнлея, если не найдется никого, кто взял бы это на себя.

Народное недовольство росло все больше по мере того, как все меньше и меньше Мария проявляла рвения разыскать и наказать убийц. Ей пришлось жестоко поплатиться за бесконечное легкомыслие, с которым она оставила при себе человека, обвиняемого в убийстве, и сбросила траурные одежды. Все негодовали. Несмотря на запреты парламента, на улицах появлялись один за другим плакаты, открыто обвинявшие королеву и Босвеля в совершении преступления. Духовенство с амвона взывало о мести и грозило Божьим гневом. Наконец в Эдинбурге появился Босвель с многочисленными всадниками и объявил, что передушит всех клеветников.

Отец убитого требовал от королевы правосудия.

«Естественная обязанность, – написал он, – вынуждает меня просить Вас, Ваше Величество, во имя Вашей чести собрать все дворянство Шотландии, чтобы оно расследовало и отомстило за мерзкое злодеяние. Я не сомневаюсь, что Господь просветит Ваше сердце и научит найти истинного виновника этого позорного дела».

Мария ответила, что она для этого созвала парламент.

Тогда Леннокс сделал ей представление, что преступление такой важности должно быть наказано немедленно, а потому необходимо приказать, чтобы арестовали тех, кого памфлеты и плакаты обвиняли в убийстве.

Это не было сделано, и часть убийц благополучно спаслась. Что же касалось графа Босвеля, то Мария, словно издеваясь над обвинителями, подарила ему имение Блэкнес и вручила команду над эдинбургским замком.

Но настоятельные требования правосудия были поддержаны также и иностранными дворами. Убийство Дарнлея повсеместно вызвало большое возмущение, а равнодушие Марии заставляло всех негодовать. Архиепископ глазговский откровенно сообщил ей, что ее осуждают даже во Франции и считают зачинщицей преступления. Елизавета же написала, что жалеет Марию Стюарт больше, чем Дарнлея.

«Повсеместно говорят, – гласило послание, – что Вы смотрели сквозь пальцы на все это дело и что Вы не собираетесь наказывать убийц, которые совершили преступление Вам в угоду и будучи заранее уверены в полной безопасности».

Теперь Мария уже не могла медлить с решительным шагом, так как это значило открыто признать себя соучастницей. Однако вместо того чтобы приказать арестовать Босвеля, она распорядилась, чтобы тайный совет нарядил следствие. По шотландскому праву стороны должны были получить повестки за сорок дней до судебного заседания. Совет приказал, чтобы Босвель явился к 12 апреля, но повестки были посланы всем только 23 марта, так что у Леннокса было всего четырнадцать дней, чтобы собрать улики против самого могущественного человека во всей Шотландии.

Босвель оставался в прежних чинах и должностях. Всем было заранее видно, что процесс окончится оправданием Босвеля и его местью обвинителям. Поэтому никто не решался выступить свидетелем.

Напрасно граф Леннокс опирался на законы страны, гласившие, что обвиняемый должен быть арестован; напрасно он требовал этого ареста, говоря, что иначе никто не поверит, что королева желает честно вести процесс. Напрасно Елизавета снова написала ей, указывая, что все государи мира отвернутся от Марии и все народы станут презирать ее, если она не поведет процесса с полным беспристрастием. Мария зашла слишком далеко, чтобы оглядываться назад. Она связала свою жизнь с Босвелем, она была вся в его руках и не могла уже ничего поделать. Да и как было арестовать его, когда обвиняемый командовал всем эдинбургским гарнизоном?

Присяжные заседатели суда над Босвелем были все его известными приверженцами. Двенадцатого апреля обвиняемый появился в сопровождении 280 стрелков пред судом, тогда как солдаты заняли все площади Эдинбурга и встали около дверей суда. Он въехал в Эдинбург словно триумфатор, он ехал верхом на любимой лошади убитого, а обвинитель, граф Леннокс, должен был повернуть обратно от ворот, так как ему не позволили взять с собой в город более шестерых слуг.

Был прочтен обвинительный акт, и суд уже собирался отпустить Босвеля, так как обвинитель не появлялся поддерживать обвинение, когда выступил вассал графа Леннокса, который от имени своего сюзерена заявил протест против всякого оправдательного приговора по этому делу. Судьи ответили на этот протест молчанием, и под ропот народа граф Босвель был оправдан. Тогда лэрд громогласно заявил, что согласен в пешем и конном бою постоять против каждого, осмеливающегося сомневаться в его невиновности.

В радости от так позорно одержанного триумфа Мария подарила своему фавориту Дэнбар и дала право носить пред ней корону и меч. Леннокс и Мюррей бежали в Англию; королевским указом все привилегии, данные прежде католическим церквам, были уничтожены, чем надеялись снискать расположение протестантов.

V

Теперь Босвель чувствовал себя достаточно крепко на ногах, чтобы потребовать награды за убийство – руки Марии. Мельвиль был единственным человеком, отважившимся открыто предостерегать королеву от подобного необдуманного шага, каким явилось бы ее замужество с человеком, которого весь свет считает убийцей ее мужа. Все друзья Марии боялись мести буяна-лэрда и говорили то, что он им приказывал. Да и самого Мельвиля защитили от кинжала Босвеля только мольбы и заклинания Марии.

В непонятном ослеплении королева шла быстрыми шагами навстречу своей гибели – подозрение в ее виновности проникло до самых низших слоев населения, так что она нигде не нашла бы ни опоры, ни помощи; она бросилась в объятия преступника, который крепко держал ее. И только известная ее нерешительность еще спасала ее честь – ее считали за обольщенную, за соучастницу, а не за зачинщицу преступления.

Босвель стремился к цели со страстностью преступника, поставившего на карту свою голову. Он был уверен в согласии королевы на брак с ним, и теперь надо было только обеспечить согласие знати. И последнего он добился с неслыханной смелостью и наглостью. Он пригласил самых знатных дворян королевства на ужин, устроенный в одном из кабачков Эдинбурга, и в конце пиршества, когда кубок вина уже бесконечное число раз обошел присутствующих, объявил, предусмотрительно окружив дом стрелками, что Мария согласна вступить с ним в брак. Затем он предложил гостям подписать заготовленную заранее бумагу, в которой объявлялось, что лэрды считают Босвеля абсолютно невиновным в убийстве Дарнлея и находят его подходящим супругом для королевы.

Растерявшиеся лэрды подписали, и с этой-то бумагой в руках Босвель отправился к Марии, чтобы побороть ее последнее сопротивление.

Королева колебалась; она понимала, что подписи добыты не добром. Она умоляла Босвеля потерпеть еще немного, но он был не такой человек, чтобы его могла провести женщина, сумевшая когда-то обмануть Мюррея. Он бурно упрекнул ее в недостатке любви, так как только этим можно объяснить ее нерешительность.

– Я кровью купил тебя, – кричал он, – и во что бы то ни стало удержу тебя в своих руках. Ты моя!

– Я твоя, – ответила Мария, дрожа от мрачного взгляда, сверкавшего из его глаз. – Но ради меня и себя самого внемли голосу рассудка! Ведь еще не кончился срок траура, вся страна проклянет нас!

– Я смеюсь над всей этой добродетельной болтовней! Мария, лучше быстро ударить кого-нибудь в лицо, чем тянуть и долго угрожать. Необходимо оглушить врагов, смутить их, заставить растеряться, но не давать времени долго совещаться, как отразить наносимый удар. Только смелости обеспечен успех; кто долго мешкает, тот дает основание подозрениям!

– Босвель, ты знаешь, что я люблю тебя и только и думаю о том, как бы сделать тебя счастливым. Но подумай и о том, что многое, на что ты смеешь дерзнуть, никогда не будет прощено мне. Мужчина может открыто проявлять свою любовь и нетерпение жажды обладания, но стыдливость и обычай приказывают мне, женщине, переждать по крайней мере обусловленный обычаем срок траура. Мне будет поставлено в вину, если я соглашусь на просьбу вассала, умоляющего о том, о чем он, разумеется, смеет умолять, но что я не могу позволить ему.

– И я должен ждать, – горько рассмеялся Босвель, – пока враги вытеснят меня из твоего сердца, пока тебе не удастся оттянуть размышления на бесконечное время, чтобы обращаться потом со мною, как с сумасшедшим, вроде Кастеляра?

– Босвель! – воскликнула она побледнев. – Такое подозрение слишком оскорбительно; оно доказывает, какого плохого мнения ты обо мне! А между тем я думаю только о тебе! Будут говорить, что Босвель заставил Марию Стюарт принять его предложение, что он грозил ей…

– Так пусть говорят! – перебил ее Босвель. – Пусть скрежещут зубами и клянут меня! Ну что же!.. Раз тебе требуется предлог, чтобы подчиниться моему желанию, то я дам тебе его. Я похищу тебя. Тогда вся вина падет на меня, тогда дело сложится так, что тебе останется либо судить меня, либо выйти за меня замуж… И в силу необходимости ты пойдешь на второе!

Мария изумленно взглянула на него; как ни отчаянно смелым казался этот план, но он доказывал изумительно страстную любовь этого дикого человека, издевавшегося над всеми законами и управлявшего шотландской знатью, словно укрощенной лошадью. Он рисковал головой только для того, чтобы сократить время любовного томления; как же было ей устоять, не увеличивая высказанного им подозрения. Отважная решимость этого человека пробуждала в сердце затаенную любовь к приключениям и заставляла согласиться на этот смелый шаг; ведь до сих пор ему все удавалось; неужели же теперь она из пустого упрямства испортит все результаты его упорных стремлений?

Босвель сговорился с нею, что будет сторожить ее, когда она поедет обратно из Стирлинга. Затем он уехал из Эдинбурга, чтобы подготовить все для похищения. (Потом были найдены письма королевы, которые ясно доказывали, что она знала об этом плане и со страхом и нетерпением ожидала его исполнения. Графу Гэнтли, посвященному в тайну и предостерегавшему королеву, она сказала, что никакие уговоры не помогут – только смерть может удержать ее от исполнения данного слова.)

Граф Босвель засел в засаде с тысячью всадников у моста между Стирлингом и Эдинбургом и, когда королева показалась в сопровождении свиты, состоявшей из двадцати человек, бросился к ней навстречу, приказал схватить и обезоружить Мельвиля и Лэтингтона, схватил лошадь королевы за поводья и повел ее в Дэнбар, причем Мария даже не притворилась возмущенной или негодующей. Там он прожил с ней десять дней, а на одиннадцатый снова отвел в Эдинбург; правда, и теперь он опять вел лошадь в поводу, но его свита была безоружной в знак того, что теперь уже не к чему пускать в ход насилие. Мария объявила, что простила ему и в вознаграждение за великие услуги, оказанные государству, возводит его в сан герцога Оркнея и предполагает выйти за него замуж.

Вожак протестантского духовенства Джон Крайт отказался обручить влюбленную пару; в тайном совете он назвал Босвеля разбойником и прелюбодеем, а с церковной кафедры провозгласил, что призывает небо и землю в свидетели, насколько страстно он презирает и проклинает такое супружество, и приглашал верующих пламенно молиться Богу, чтобы этот брак, затеянный против совести и права, не мог состояться.

Несмотря на это, Крайт был вынужден присутствовать при бракосочетании, совершенном епископом оркнейским Адамом Босвелем.

Враги Марии Стюарт добились теперь всего, чего только могли желать: через три месяца после убийства Дарнлея, через три недели после притворного похищения, через две недели после всеми неправдами добытого развода Босвеля Мария венчалась по католическому и протестантскому обрядам с убийцей своего мужа, прелюбодеем Босвелем. Через месяц после этого ей пришлось лишиться короны. Чтобы добиться ее руки, человек, ставший теперь ее мужем, уже бросив ранее двух жен, заставил силой развестись с ним третью жену, дочь того самого графа Гэнтли, который был растоптан копытами лошадей на поле битвы.

На следующий день после свадьбы на дверях Голирудского замка был обнаружен плакат с надписью: «Mense maio malas nubere vulgus ait». По-русски это значит: «По народному поверью, все злое брачуется в мае».

Все негодование, питаемое против Босвеля, обрушилось теперь на Марию; у католической партии больше не было никаких оснований долее поддерживать монархиню, которая избрала себе в супруги рьяного протестанта и слепо повиновалась ему во всем, а старая ненависть протестантов обострилась еще более благодаря этому, попиравшему всякую стыдливость, браку. Знать видела в Босвеле только счастливого авантюриста, домогающегося возможности стать тираном страны, и еще до того, как этот брак был заключен, как только по стране разнесся слух о предполагаемой свадьбе, Мюррей, Мортон и Майтлэнд, трое старых заговорщиков против Марии, рассудительно державшиеся в последнее время в стороне от всех партий, начали свою работу. И на их призыв отозвалась вся шотландская знать, которая соединилась, чтобы очистить трон от такой государыни и ее забрызганного кровью мужа.

Глава двадцатая. Ламберт

I

Теперь мы снова должны вернуться в нашем рассказе на несколько месяцев назад. Как мы видели, Сэррей обратился к мировому судье Кэнмора, чтобы навести справки о Брае, после того как Дэдлей дал ему слово, что ему ничего неизвестно о судьбе, постигшей Вальтера. Мировой судья обещал ему сделать все, что в его силах, и поискать исчезнувшего, но не мог подать Сэррею никакой особенной надежды. Лейстер был объявленным фаворитом королевы, а Кингтон пользовался его именем для неограниченной власти в графстве; таким образом, если принять, что Кингтон без ведома, да хотя бы и с ведома лорда, овладел Браем, то кто же решился бы обвинить его пред графом Лейстером или даже выступить прямо против последнего?

– Все, что происходит в Кэнмор-Кэстле, – сказал судья, – окружено покровом глубочайшей тайны. Допустите, что удалось бы даже довести жалобу до сведения самой королевы; но где же взять доказательства и улики, которыми можно было бы подкрепить ее? Ведь пришлось бы срыть замок до основания, чтобы в скрытых ходах и тайниках найти следы преступления. Но не говоря уже о том, что королева никогда не позволит этого, даже и подобная мера ни к чему не привела бы, так как у лорда достаточно времени, чтобы замести всякие следы, прежде чем угроза будет приведена в исполнение.

– Но ведь обитателям замка придется дать показания?

– Так что же из этого? Они и дадут их в пользу графа! Ламберт – упрямый, замкнутый человек, душой и телом предавшийся графу. А потом, кто сказал вам, что тут непременно произошло преступление? Кто сказал вам, что граф Лейстер действительно виноват? Правда, рассказывают, будто граф женился и держит свою супругу в замке. Но я не верю этому. Я гораздо более склонен думать, что лорд выдал отдавшуюся ему девушку замуж за кого-нибудь из своих слуг; ведь иначе он не осмелился бы выступить претендентом на руку королевы. А что, если этот слуга лорда, и я думаю, что избранным мог быть только Кингтон, защищая свою жену против оскорблений постороннего человека, убил его в честном бою? Тогда что?.. А что, если лорд посещает обольщенную с согласия человека, давшего ей свое имя, если, обвинив графа, мы будем иметь против себя ту, которую хотим спасти? Не падет ли в таком случае гнев королевы на головы ложных изветчиков?

– Так вы все-таки думаете, – мрачно пробормотал Сэррей, – что граф Лейстер так-таки и не женат?

– Думаю, что нет; ведь в таком случае он поставил бы на карту свою жизнь. Во всяком случае достоверно одно: сделано все, чтобы не было возможности доказать существование такого брака, даже если он и состоялся. Меня не призывали, значит, в гражданском смысле они не венчаны. Старый священник лично никогда не видал лорда; это был старый, полуслепой человек, на его память тоже нельзя положиться, чтобы теперь построить улику на основании его показаний, да кроме того, его удалили отсюда. Документ выкраден из книги метрик, свидетелями совершения церемонии были люди, бесконечно преданные графу. Таким образом, мне кажется, что человека, вынужденного хранить опасную тайну и имеющего власть уничтожить доказательства, не следует ставить в такое положение, когда он вынужден будет пойти на преступление, на которое, быть может, без этого он и не решится. Спасти теперь ничего нельзя, а напортить можно много. Если сэр Брай прибег к насилию, то он стал сам жертвой насилия; если он убит, то ему ничем не поможешь; если он посажен в тюрьму, то Кингтон скорее убьет его, чем допустит, чтобы открыли местопребывание узника; но, как бы то ни было, что бы мы ни предприняли, всем этим мы только ухудшим положение леди!

Сэррей чувствовал, что на это ничего нельзя ответить, что он бессилен помочь другу, но его вера в слова графа Лейстера была жестоко поколеблена. Все мероприятия, стремящиеся сделать тайну непроницаемой, ясно говорили за то, что над Филли учинено насилие и что Лейстер даже и не думает о том, чтобы когда-нибудь открыто признать ее своей женой, и постарается скрыть всякие следы брака, хотя бы это было возможно только путем бесчестного поступка. Разве можно было допустить, чтобы этот человек, добивавшийся руки двух королев, неизменно легкомысленный, перелетавший словно мотылек с одного цветка любви на другой и возлагавший жертвы то на алтарь любви, то на алтарь честолюбия, был способен сохранить верность несчастной немой долее того, как его сковывала первая страсть, раз он будет иметь возможность без шума отделаться от нее?

Но как спасти Филли, как разузнать, куда делся Брай, не вызывая этим новых напастей на голову несчастной жертвы Дэдлея? Напрасно Сэррей ломал себе голову; он был бессилен выбраться из этой паутины хитрости и интриг.

II

Он сидел у окна своей харчевни и мрачно смотрел на улицу. Там, за последними домами Кэнмора, виднелся среди темного леса замок; быть может, в недрах этого леса скрывался труп Брая, а за стенами, в тоскливом одиночестве, проливала слезы отчаяния несчастная Филли.

Но что это за человек ураганом несся по улице? Его волосы развевались по ветру, и он бежал так, как если бы его преследовала нечистая сила…

Оказалось, что это тот самый человек, который хранил ключи темниц Кэнмора, это – Ламберт. Но что же гнало его сюда? Разве он наткнулся на такое убийство, пред которым не мог не задрожать даже он сам? Уж не случилось ли несчастья, не ищет ли он священника, чтобы причастить в последний раз умирающую Филли?

Сэррею сделалось страшно при виде этого человека; ведь он мог быть только вестником ужаса… Но почему же он остановился пред его дверью, почему спросил лорда Сэррея?

Роберт вскочил, поспешил к двери и, дрожа от нетерпения, назвал Ламберта по имени.

Старик вошел. Его лицо было возбужденно, кулаки судорожно сжимались, звук голоса был глухой…

– Милорд, – спросил он Сэррея, – хватит ли у вас мужества отомстить за вашего друга и несчастную, которая любит вас? Вы обмануты, да и я тоже. Граф Лейстер – вероломный мерзавец. Если хотите отомстить, то следуйте за мной!

– Дайте мне позвать оруженосца…

– Этого совсем не нужно, милорд, вы должны один последовать за мной. Доверьтесь мне! Вы не раскаетесь!

– Как мне поверить вам? Ведь вы – вассал Лейстера и, может быть, были палачом у него!

– Милорд, доверьтесь ненависти отца, у которого украли ребенка, бешенству несчастного, которого обманули наградой! Неужели у вас не хватает храбрости последовать за стариком? Неужели вы так мало любите вашего друга, если не решаетесь отмстить за него?

– Я следую за вами! – ответил Сэррей, пронизав старика испытующим взглядом.

Ему было ясно, что этот тон отчаяния, это мрачное бешенство не были притворством.

– Так пойдемте же в Кэнмор-Кэстль! – шепнул Ламберт. – Выскользните из двери так, чтобы вас никто не заметил. Я открою вам ворота. Нельзя, чтобы заподозрили о нашем разговоре, никто не должен даже предположить, где вы!

– Значит, я должен идти один, а не с вами?.. Старик, в этой местности исчез так же и мой друг!

– Вы найдете его! Ха-ха-ха!.. Неужели вы думаете, что предатель может так дрожать, как я, что послали бы такого старого дурака заманить вас в западню? Оставайтесь на месте, милорд, раз вы так дрожите за свою жизнь!.. Тот, кто хочет мстить, не должен отступать ни пред какой попыткой. А вы… вы – очень холодный друг, милорд Сэррей; вам все равно, играет ли вами какой-нибудь Лейстер, или нет!

– Иду, – ответил ему Сэррей, покраснев от этой горькой насмешки. – Даю слово, что вполне доверяю вам!

– Так торопитесь! Уходите из дома, как только я скроюсь из виду, и отыщите тропинку, ведущую к парку. Я буду в Кэнморе раньше вас и увижу, достаточно ли чист там воздух… Как услышите стук засова о ворота, так выходите, но не ранее, а до того прячьтесь среди деревьев.

Ламберт торопливо вышел.

Сэррей вооружился с нетерпеливой поспешностью, а после этого вышел задним ходом из дома; он нашел тропинку, вившуюся среди полей, и его сердце билось бешеным ритмом, когда она повела его в самую чащу леса, где причудливые лунные лучи отражались фантастическими бликами на темной листве столетних дубов. Ночь была очень тиха, словно нарочно создана для преступления; только тихий шелест ветвей говорил о надвигающейся буре, но тем громче стучало и билось сердце.

Послышался звон засова, парковая калитка открылась, и Ламберт нетерпеливо попросил Сэррея войти, после того как пытливым глазом окинул темноту и, прислушиваясь, приложил ухо к земле.

– Куда вы ведете меня? – спросил Сэррей, когда Ламберт открыл маленькую дверцу замка и показал ему на винтовую лестницу.

– В помещение леди.

– Я увижу ее?

– Вы не найдете ее. С помощью подлого обмана ее и мою дочь увезли отсюда. Вы все услышите. Терпение, милорд!

Сэррей поднялся по узкой лестнице. Оба мужчины вошли в комнату Филли; в ней царил полный беспорядок, так как, повинуясь приказанию Дэдлея, Филли наспех хватала свои вещи, чтобы бежать.

– Вот здесь жила она, – сказал Ламберт, – и моя дочь была ее поверенной. Я охранял леди от лорда Лейстера так же, как и от вас. Я предчувствовал несчастье, но мне и в голову не приходило, что меня обманут, вместо того чтобы видеть во мне орудие преступления. Однако тише! Звонят! Кингтон сдержал слово! – Ламберт подошел к стене и нажал какую-то скрытую пружину, вследствие чего в стене открылась потайная дверь. – Вот спрячьтесь сюда! Здесь вы услышите каждое слово, и если я не ошибаюсь, то из уст другого вы получите более удовлетворительные объяснения, чем их мог бы дать вам я. Теперь ведь и я такой же обманутый, как и вы!

Сэррей прошел в тайник и, в то время как Ламберт торопился отворить ворота парка, принялся исследовать запор потайной двери, чтобы иметь в случае крайней необходимости возможность самому открыть ее. Он прислонил обнаженный меч к двери, чтобы в любой момент иметь под рукой оружие и дорого продать свою жизнь, если ей будет что-либо угрожать.

Прошло четверть часа; наконец послышались голоса и шум шагов.

Пельдрам отвел лошадь в конюшню и охотно последовал приглашению Ламберта поселиться в комнате Филли.

– А здесь и в самом деле недурно! – воскликнул Пельдрам, входя в комнату и с удовольствием вытягиваясь на мягком диване. – С вашей стороны очень мило, дедушка Ламберт, что вы бодритесь и строите веселую рожу в несчастье. Тут уж ничего не поделаешь, и это будет для вас самым лучшим. Позаботьтесь-ка о добром винце да изрядной закуске; тогда я буду в хорошем расположении духа и прогоню у вас всякое дурное настроение. Я вижу, – продолжал он, видя, что Ламберт принес и откупоривает бутылку хорошего вина, – что вам в голову приходят иногда очень хорошие мысли, так что мы с вами скоро споемся. Камеристок леди нужно отпустить, но если среди них имеются хорошенькие, то с этим торопиться нечего; у меня имеется полномочие устраиваться, как мне удобнее, ну а для этого необходимы красивые женщины.

– Вот этого, пожалуй, вам будет не хватать, сэр; придется поискать в Кэнморе. Но разве сэр Кингтон не дал вам для меня никакого поручения? Нет! – воскликнул Ламберт, отталкивая предложенный ему Пельдрамом стакан вина. – Я не могу пить, пока не успокоюсь насчет судьбы моего ребенка.

– Вы – дурак, Ламберт! Хорошенькую Тони будут содержать, как настоящую леди, и если бы вы не были ослом, то стали бы только радоваться, что ее силой увезли из этого притона. Возможно, что она понравится лорду, и тогда ваше счастье обеспечено.

– Ну, у лорда есть жена, – ответил Ламберт, с большим трудом сдержавшийся при этой фразе Пельдрама, и только легкая дрожь в его голосе выдала прислушивавшемуся Сэррею, чего стоила старику разыгрываемая им комедия.

– Дурацкая комедия! – засмеялся Пельдрам. – Послушайте! Дожив до седых волос, вам следовало бы быть поопытнее. Вы один виноваты во всем, что произошло; ведь это вы вбили леди в голову, чтобы она настаивала на свадьбе. Неужели вы так глупы, что верите, будто лорд, имеющий возможность взять в жены даже королеву, даст себя связать первой попавшейся смазливой мордочке?

– Он сам так говорил…

Пельдрам громко расхохотался, выпил остатки второй бутылки вина и, смеясь, воскликнул, отдаваясь чувству неизъяснимого блаженства от старого, доброго вина:

– Если ваша хорошенькая дочь так же невинна, как и вы, то я не завидую Кингтону, который только теряет время, ухаживая за ней. Ну кто держит слово, вырвавшееся в минуту страсти, и к чему любовные клятвы, как не для обольщения хорошеньких дурочек? Если бы вы не были таким ослом, то лорду не понадобилась бы комедия с венчанием, и теперь вы могли бы сделать хорошенькое дельце, потому что чего-чего, а уж за деньгами тут не стоят. А теперь вместо вас Кингтон разъяснит леди положение дел и получит кругленькую сумму!

– Брак совершен, а леди не согласится на развод.

– Она подчинится, или ее заставят сделать это. Если она будет настаивать на своем, так пусть ищет доказательства своего брака… Разумеется, если только ее не отправят до того еще в сумасшедший дом…

– У нее найдутся заступники.

– Вы думаете? Башни Лейстершайра очень прочно построены, и уже многие были укрощены в их недрах. Вы, кажется, очень желаете составить компанию сэру Браю?

– Что вы говорите? Сэр Брай посажен в тюрьму? А что, если лэрд Сэррей потребует его освобождения?

– Пусть-ка лорд Сэррей подумает сначала о своей собственной голове! Не пройдет и трех дней, как его обвинят в государственной измене и изгонят из пределов государства! Лорд Лейстер не шутит, а сэр Кингтон еще менее! Вот это – человек! Фехтует, словно сатана, а стоит ему только устроить где-нибудь западню, так уж намеченная жертва не уйдет – обязательно попадется! У него в руках имеются доказательства, что лорд Сэррей и сэр Брай примкнули к заговору католиков в Шотландии. Эти документы он послал в Лондон, и не успеет Сэррей даже узнать о том, что леди исчезла, не успеет он добраться до границы, как его будет поджидать приказ об аресте, а если его поймают здесь, то граф Лейстер позаботится о том, чтобы обезвредить его! Да вы, вероятно, думаете, что наш брат только тем и занимается, что нацепляет лорду шпоры да седлает ему жеребца? Что мы – только слуги, и больше ничего? Гм… если, как это было со мною, приходится вмешиваться в интимные дела своего господина, тогда надо потакать его слабостям и постараться взять у него из рук поводья; тогда можно добиться и власти, и богатства. Ну, подумайте сами: было время, когда вы смотрели на меня свысока, а теперь я стал человеком, служащим первому лорду государства. Теперь уже я – ваш господин, и если мне заблагорассудится, то я могу приказать посадить вас на цепь, хотя бы вы десять раз собирались стать тестем моего друга Кингтона!

– Этого никогда не будет! – вскрикнул Ламберт.

– А вы думаете, вас спросят? Вы – просто старый болван, и больше ничего! Неужели вам больше по душе, чтобы Кингтон сделал вашу дочь своей любовницей, чем вас – тестем человека, имеющего возможность довести до эшафота первого лорда Англии? Предоставляю вам время подумать об этом на досуге! Через три дня я должен доложить о вас. Если вы будете покорны, то ваше счастье будет обеспечено, если же нет, то в Лейстершайре еще найдутся цепи, чтобы навеки приковать вас к сырым стенам.

– А если я убью вас и убегу сам? – мрачно сказал Ламберт, невольно хватаясь за рукоятку кинжала.

– Я живал между испанцами и итальянцами и то бывал всегда проворнее кинжала бандитов, и вы погибнете, как только вытащите кинжал из ножен! Во-первых, я всегда начеку и моя рука даже в пьяном виде никогда не ошибается; во-вторых, вблизи находятся люди, которые ждут, чтобы время от времени я подавал им сигналы, знаменующие, что я жив, здоров и весел. Не дам я этого сигнала – и через час парк Кэнмор-Кэстля будет полон вооруженных людей и ваш смертный приговор готов. Если вы попытаетесь бежать, то вам не удастся далеко уйти. Да и не в том дело: в тот самый момент, когда станет известно, что вы поступили предательски, сэр Кингтон имеет разрешение графа Лейстера опозорить вашу дочь, а он очень жаждет этого! Вы не можете доставить ему большее удовольствие, чем нарушив условия, поставленные графом. Слово лорда защищает вашу дочь до тех пор, пока я доволен вами и буду посылать хорошие сведения о вас. Если же вы провинитесь в чем бы то ни было, то она поплатится за вас. Поэтому если вы любите свою дочь, то должны беречь меня как зеницу ока!

– Можете ли вы дать мне клятву, что чести Тони ничего не грозит до тех пор, пока я не выйду из повиновения графа? Вам неведомо чувство отца, дрожащего за судьбу своего ребенка!.. Эта мучительная боязнь ужаснее, чем страдания предсмертных конвульсий! Поклянитесь честью своей матери, своей верой в Бога, что честь моей дочери останется незапятнанной, если я буду повиноваться и подчиняться! – воскликнул Ламберт.

– Даю вам эту клятву, и вот вам моя рука, а я еще ни разу в жизни не нарушал данного слова! Благодарите Бога, что Он просветил ваш рассудок и не дал вам оставаться в прежнем упорстве, которое повело бы только к вашей гибели. Я предпочитаю быть другом честного человека, чем шпионом упрямого болвана. Если вы спокойно рассудите все это дело, то найдете, что оно сложилось далеко не так уж плохо. Лорд Лейстер вовсе не желает причинить вам зло, он только хочет быть уверенным в том, что с вашей стороны ему ничего не грозит, а Кингтон поостережется причинить бесчестие вашей дочери, пока лорд хоть немного дорожит вами.

– Ну, а леди? Что будет с ней?

– Гм!.. Ну, знаете, вы спрашиваете больше, чем мог бы ответить даже и человек умнее меня! Вернее всего, что сам лорд еще не знает, чем кончится вся эта история. Если в конце концов она послушается умного совета, то ей не придется пожалеть, что она целый год играла роль графини. Да и, говоря между нами, королева достаточно перезрела, чтобы заставить лорда помешаться от любви к ней. Если леди окажется достаточно умной, то она останется тем, чем является теперь, то есть любовницей могущественного графа. Если же она потребует большего, тогда ей придется узнать, что значит становиться поперек дороги такому человеку, как граф Лейстер!

– Ну да, разумеется, граф найдет слуг, которые избавят его от этой надоедливой особы!

– Разумеется, если только он хорошо заплатит. Ну а потом пусть хоть и отвечает за это сам; это – уже его дело!

– Вы думаете? Знаете ли, обыкновенно это бывает иначе. Отдать приказание – дело быстрое, особенно когда оно касается того, чтобы убить невинную женщину, но затем настает час раскаяния и вызвавший злое деяние начинает ненавидеть того, кто слишком ревностно помогал ему в удовлетворении его страсти, а тому, кто явился исполнителем его воли, и вовсе несдобровать! Ведь лорду придется отделаться от тех, кто знает его тайну и помогал в совершении преступления. Да, да! – продолжал Ламберт, заметив, с каким вниманием Пельдрам прислушивался к последним словам. – Я уже не раз подумывал обо всем этом и, если бы только здесь была моя девочка, я был бы страшно рад, что отделался от леди. Говоря между нами, я больше всего боялся, что Кингтон уговорит лорда совершить такой поступок, который позднее заставит графа раскаиваться, а главное – что он изберет меня орудием всего этого. Ведь Кингтон не постесняется пожертвовать головой самого близкого друга, лишь бы самому вылезти сухим из воды!

– В этом вы совершенно правы, Кингтону нельзя верить. Он уже теперь разыгрывает из себя полного хозяина, потому что у него в руках имеются все доказательства против лорда, а я ведь знаю, как он ненавидит леди и с каким ожесточением думает погубить ее.

– Он ненавидит леди? Но что же сделала ему она?

– Собственно говоря, ничего, но он рассчитывал расположить ее в свою пользу, чтобы воспользоваться ею как оружием против самого лорда. Когда Кингтон был здесь в последний раз, то между ними, должно быть, произошла жестокая сцена, так как до того времени он постоянно называл ее прекрасной леди, а с того дня у него для нее не было другого имени – за глаза, конечно, – как «кэнморская девка». Тогда-то он и стал искать местечка, куда бы мог спрятать ее получше, чем здесь. Ламберт, вы много потеряли! Если бы вы сумели использовать обстоятельства к своей выгоде, то мы могли бы свергнуть Кингтона; я стал бы доверенным лицом графа, а вы могли бы заботиться о прекрасной бедняжке-леди, если бы лорд вздумал бросить ее. Он заплатил бы массу деньжищ, мы столковались бы с вами, и теперь господами положения стали бы мы… А так что вышло? Вся награда достанется Кингтону, а вы стали моим узником! Знаете, я не очень-то доверяю ему. Вчера он сыграл с вами шутку – ну а стань я ему завтра неудобен, так он не постесняется сыграть со мной еще что-нибудь похуже! Он тоже не сдержал слова, которое дал мне. Я должен был стать слугой лорда, а стал только слугой его доверенного. Кингтон играет в рискованную игру, а я совсем не хотел бы стать козлом отпущения и рисковать за него жизнью, в то время как он будет один заграбастывать себе свою добычу!

– Так кто же мешает вам вырвать у него эту добычу из рук? Ну конечно, гораздо приятнее и легче оставаться тюремщиком старого, слабого Ламберта и ворчать да покрикивать на него, чем рискнуть сыграть смелую шутку!.. Зато, если бы вам удалось узнать, куда именно эти негодяи заманили несчастную леди и мою девочку, мы с вами могли бы ставить сэру Кингтону какие угодно условия!

– Ага! – засмеялся Пельдрам. – Так вот оно что! Вот куда вы гнули, старая лиса! По-вашему, я должен предать своего господина?

– Да кто же говорит об этом? Ведь ваш господин – лорд, а если вы – честный слуга, то должны сами стоять на страже его интересов и не допускать, чтобы Кингтон зашел далее, чем это может быть угодно и желательно самому лорду. Вы сами только что сказали, что Кингтон ненавидит леди и она будет вполне в его власти, как только граф вернется обратно в Лондон. Графу Лейстеру придется поверить всему, что только ни скажет ему Кингтон, а если последний найдет это нужным, то он будет преследовать последнего свидетеля тайны так же, как и меня; он позаботится о том, чтобы вы не могли повредить ему, сэр Пельдрам. Вы знаете чересчур много, чтобы Кингтону можно было не бояться вас!

– Подождем еще, старичок! Если бы вы не проявляли такого большого интереса к этому, то я еще больше склонился бы на ваши слова. Но посмотрим – утро вечера мудренее. Если я только заподозрю, что Кингтон собирается подставить ножку и мне, то у меня еще будет время вступить с вами в переговоры, а вы никуда не скроетесь от меня!

Ламберт готов был скрежетать зубами от ярости, что весь его тонко построенный план разбился об упрямство Пельдрама. Скрепя сердце он подал ему еще жбан сваренного на кореньях вина и вышел через боковую дверь на галерею, в которой скрывался Сэррей.

– Теперь вы все знаете, милорд, – сказал он. – Теперь уж за вами дело, чтобы найти дорогу к спасению!

– И к мести! – мрачно пробормотал Сэррей. – Значит, бесчестный Лейстер солгал мне, хотя и ручался при этом своим словом! Что же вы думаете делать?

– Милорд, мне придется терпеливо ждать, пока не удастся переманить на свою сторону этого упрямого негодяя. Вы слышали, моя дочь должна поплатиться за измену; но это не может удержать меня, так как она потеряна для меня с того самого момента, когда ее украли у меня. Такой, какой она покинула меня, я уже не увижу ее, и если она даже окажется незапятнанной, то все же яд тщеславия проник в ее душу и она стала для меня чужой. Не о ней я забочусь, для меня она хуже чем мертва: она отдана негодяям и находится во власти Кингтона. Но жажду мести и потому притворюсь смиренным плутом и усыплю их опасения, пока не добьюсь возможности всадить нож в сердце лорда и Кингтона; тогда я буду наслаждаться их страданием с такой же жестокостью, как они наслаждаются моим позором.

Сэррей содрогнулся пред этой мрачной, но все же справедливой местью.

– Положитесь на меня, – сказал он, – я надеюсь, что все устроится к лучшему, для вас по крайней мере. Кингтон не решится употребить насилие над вашей дочерью до тех пор, пока жива леди; а Лейстер, насколько я его знаю, решится на преступление лишь в случае крайней опасности. Он труслив, способен на коварный обман, но погубить свою жертву у него не хватит храбрости. Пред троном королевы он должен будет ответить мне и принять ответственность за то, что причинил вашей дочери.

– Попытайтесь добиться желанного своим путем, я же больше доверяю своему: он вернее ведет к цели.

Ламберт проводил Сэррея до ворот парка, а час спустя последний поскакал уже из Кэнмора по направлению к Шотландии, чтобы выпросить у королевы Марии Стюарт охранную грамоту и поручение в Лондон.

Глава двадцать первая. Господин и слуга

I

В горах, на границе Шотландии, был старый замок, который во время последней войны был наполовину сожжен и служил притоном для шотландских разбойников, грабивших пограничные местности. Замок представлял собою довольно объемистое строение и укрепленную башню, которая уцелела от опустошительной силы огня, уничтожившего все внутри жилого помещения. Подъемный мост отрезал единственный доступ к горному утесу, на котором возвышались развалины замка. В последнее время мост был приведен в порядок, так как Кингтон вошел в соглашение с шотландскими разбойниками и выговорил себе безопасный приют в этом замке на тот случай, если у него произойдет серьезная ссора с графом Лейстером и понадобится надежное убежище.

Близость границы давала возможность бегства в Шотландию, а договор с разбойниками обеспечивал безопасность больше, чем крепкие стены и суровая, неприступная местность. Разбойничьи банды того времени составлялись не из беглых воров, а из отважных, предприимчивых людей, облагавших данью всю округу, подобно тому, как это делалось рыцарями-разбойниками в Средние века. То был известного рода промысел, привлекавший в те феодальные времена всех недовольных, не желавших подчиняться никакому лорду и участвовавших в междоусобных войнах в качестве партизан. Их нанимали на службу как солдат; среди них царила образцовая дисциплина, и на их слово можно было вполне положиться, как и на их гостеприимство; их боялись, но не презирали; они были настолько же надежные друзья, насколько опасные враги. Этот замок, по имени Ратгоф-Кэстль, Кингтон избрал убежищем для Филли и охранял его надежными, преданными людьми. Переезд туда был совершен с возможной быстротой, а чтобы успокоить Филли и Тони относительно отсутствия Ламберта, их уверили, что он следует вместе с служанками и несколько отстал, так как его кони уступали в быстроте хода.

Лейстер пришел в очень хорошее настроение, когда узнал от Кингтона, что Ламберта можно не опасаться, втайне же он уже обдумывал, как найти для Филли такое убежище, о котором бы не подозревал даже Кингтон; тогда ему нечего было бы опасаться и были бы устранены все лишние свидетели.

– Ведь выписка из церковной книги находится у вас? – спросил он Кингтона как бы между прочим; но тон его голоса выдавал, насколько важное значение придает он этому.

– Это было бы неосторожно с моей стороны, милорд, – ответил Кингтон. – Если бы со мною приключилось что-нибудь, документ мог бы попасть в чужие руки.

– Значит, документ находится у вас в сохранном месте?

– Конечно, милорд; а так как я не был уверен относительно судебного преследования со стороны лорда Сэррея, то я доверил этот документ приятелю в Шотландии!

Лейстер едва был в состоянии скрыть свое негодование; Кингтон припрятал документ так надежно, что даже он, Лейстер, не мог получить его без воли своего слуги.

– Такая предосторожность была излишня, – возразил он недовольным тоном. – Что же, мы еще не скоро прибудем к месту назначения?

– Еще четыре мили.

– Убежище находится в горах?

– Да, в наиболее отдаленной местности; там никто не станет искать вашу супругу.

– Но там нужно опасаться нападения разбойников?

– Милорд, разбойники нападут на Ратгоф-Кэстль в том случае, если того пожелаете вы; они находятся у меня в услужении.

– В услужении у вас? Разве вы умолчали, что за вами стоит человек более могущественный, который может жестоко отомстить за всякое злодеяние?

– Милорд, в вашей власти доверить эту тайну, кому вы найдете нужным, я же счел за более благоразумное скрыть ваше имя.

Лейстер одобрил поступок Кингтона, но вместе с тем с каждой минутой в нем росло подозрение, что этот покорный слуга стремится совершенно завладеть Филли и занять вполне независимое положение.

– Кингтон, – сказал он после короткого молчания, – вашу предосторожность я одобряю; но она кажется мне почти недостойной. Когда я получу, как надеюсь, возможность открыто объявить о своем браке, то мне будет неприятно, если бы меня можно было упрекнуть в чем-нибудь. Я готов скорее открыто признаться во всем пред королевой, чем подвергать Филли хотя бы самой малейшей опасности.

Кингтон улыбнулся. Он отлично заметил, что лорд по мере продолжительности пребывания с Филли все более влюблялся в нее и только в атмосфере придворной жизни начинал забывать о данной ей клятве верности.

– Милорд, – возразил он, – наилучшим средством для вашего успокоения, надеюсь, послужит мое признание, что в Ратгоф-Кэстле будет сохранно укрыта не только ваша супруга, но также и женщина, которая для меня дороже всего на свете. Вашей супруге, потребовавшей себе в спутницы мисс Ламберт, я обязан тем, что имею возможность в стенах Ратгоф-Кэстля хранить и свое сокровище.

Лицо Лейстера прояснилось, и подозрение рассеялось.

– А, вы любите дочь управляющего? – воскликнул он. – Это меня радует вдвойне, так как мне представляется возможность примирить ворчливого старика, дав ему богатого зятя. Получили вы уже от мисс ее согласие?

– На это я не мог решиться, милорд. Усердие к службе вам поставило меня во враждебные отношения к старику Ламберту, а мисс Тони так нежно любит своего отца, что к его противнику не может не относиться подозрительно.

– Положитесь на меня; Филли замолвит за вас словечко! – воскликнул лорд с искренним доброжелательством.

Вдруг сквозь темные верхушки сосен пред ним открылись крутой обрыв скалы и над ним стены замка. Почерневшие от огня стены мрачно вырисовывались на горизонте, и весь замок напоминал скорее разбойничье гнездо, нежели здание, предназначенное для пребывания молодых женщин.

Через несколько минут подъехали к подъемному мосту. Кингтон подал знак свистком; появился молодец дикого вида, весь вооруженный с ног до головы; петли заскрипели, и мост с грохотом опустился.

Филли испуганно посмотрела на своего супруга: очевидно, ею овладело чувство страха при виде этой тюрьмы. Тони задержала своего коня с таким видом, как будто не верила, что это место предназначено для пребывания графини. Даже сам Лейстер пришел в нерешительность, когда увидал дикого молодца, охранявшего вход в замок.

Но повернуть обратно было уже слишком поздно; нужно было, наоборот, скрыть свое подозрительное отношение к Кингтону.

Он взял под уздцы коня Филли, между тем как Кингтон почти силой втащил иноходца Тони. Подъемный мост снова загрохотал, подоспели неопрятные слуги, коней отвели на конюшню, а гостей Кингтон проводил в жилые комнаты замка.

Комнаты были наскоро приведены в жилой вид и превосходили, во всяком случае, те ожидания, какие создались при внешнем виде мрачного замка. Пребывание в таком убежище имело несколько романтический вид и могло бы показаться обитателям даже привлекательным, если бы владельцем замка был не Кингтон, а кто-либо иной. Окна были расположены непосредственно над пропастью; открывался широкий вид на лесистые возвышенности, глубокие расселины скал и мрачные овраги; но внизу, под ногами, зияла глубокая пропасть, по скалам, шумя и пенясь, несся горный поток и терялся в лесной чаще; шум от верхушек темных сосен раздавался как погребальная песнь; падение из такого окна грозило неминуемой гибелью.

Слуги встретили гостей с льстивым подобострастием, которое возбуждало не доверие, а лишь отвращение. На смуглом лице человека, которому Кингтон отдавал распоряжения, лежал отпечаток диких страстей; темные, жгучие глаза свидетельствовали об отваге и решимости, но вместе с тем в его взоре выражалась и хитрость, когда он взглянул на Лейстера, принимая от Кингтона приказание исполнять все требования этого господина и нести ответственность за все, что будет происходить в замке.

– Сэр Джонстон, – обратился Лейстер к распорядителю, узнав от Кингтона его имя, – вашему попечению поручаются две дамы, требующие к себе почтения. Вы предоставите им полную свободу, поскольку это не грозит опасностью для них, и будете ответственны за все их неудовольствие, равно как и за то, чтобы к ним никто не приближался, кроме меня и сэра Кингтона. Если я буду доволен вами, то при каждом моем посещении замка вы будете получать по пятидесяти золотых, а в тот день, когда я увезу отсюда дам, вы получите тысячу золотых и можете обратиться ко мне за исполнением любого желания. В моей власти карать за измену и настигнуть изменника, где бы он ни был, – в Шотландии или во Франции; наоборот, верную службу я сумею вознаградить по-княжески, и если вы своей прежней жизнью обрекли свою голову на погибель, то я мог бы вам добыть милостивое прощение и приличное, доходное служебное положение.

Джонстон прислушался к этим словам, а беспокойство, которое при этом обнаруживал Кингтон, дало ему понять, что он имеет дело с более влиятельным господином, чем тот, который нанимал его. Кингтон от досады кусал свои губы; он надеялся, что лорд из предосторожности сохранит свое инкогнито, а тут оказалось, что ему наполовину пришлось утратить свое значение. Джонстон действительно подвергался преследованию за преступление: во время одного грабежа он при самозащите убил мирового судью, поэтому обещание лорда произвело на него большее впечатление, чем все обещания и угрозы Кингтона.

Впрочем, последнему пока нечего было опасаться; он не сомневался, что как только Лейстер очутится при дворе и его честолюбивые замыслы начнут осуществляться, он наверное обратится к нему с предложением посодействовать полному исчезновению Филли. Подъемный мост был поднят; теперь Филли и Тони были в его власти; Лейстеру придется подчиниться ему как в хороших, так и в плохих обстоятельствах. Каждой угрозе лорда Кингтон мог противопоставить угрозу со своей стороны. Но угроз нечего было и опасаться! Что мог предпринять лорд, не пользуясь им, как необходимым орудием?!.

II

Граф Лейстер пробыл в Ратгоф-Кэстль всего несколько часов. Он слишком долго отсутствовал из Лондона, чтобы не поспешить со своим возвращением.

Прощание с возлюбленным никогда еще не было так тяжело для Филли, никогда еще ее нежный, озабоченный взгляд не напоминал ему о данных клятвах так живо, как в этот момент. Единственным утешением, облегчавшим ей разлуку, было то, что Лейстер брал с собою и Кингтона. В присутствии этого человека Филли всегда испытывала безотчетный страх, и только безграничное доверие и любовь к Лейстеру заставляли Филли повиноваться ему, а не броситься за ним вслед и уцепиться за его коня. Его отъезд казался ей как бы смертным приговором.

– Теперь вы можете с легким сердцем отправляться в Лондон, – сказал Кингтон Лейстеру, когда они пробирались через лесную чащу, – Ратгоф-Кэстль – вполне безопасное место, туда не проникнут ни шпионы, ни искусители.

– Что вы хотите этим сказать? Разве вы полагаете, что у Ламберта имеются какие-нибудь дальние планы?

– Нет никакого сомнения, что Ламберт был в сношениях с лордом Сэрреем. Хорошо, что леди уехала оттуда. Она нежно любит вас, и для нее не существует другого счастья, как быть с вами неразлучно, но этому может поверить только тот, кто это видит…

– Кингтон, у вас есть какое-то подозрение, которое вы скрываете от меня. Говорите прямо!

– Это не более как мысль, которая зачастую занимает меня. Мне кажется странным, что лорд Сэррей принимает такое живое участие в леди.

– Ах, вот на что вы намекаете? – сказал Лейстер со спокойной улыбкой. – Но мне вполне понятно это участие.

– Значит, вам известно также, что в Сент-Эндрью все убеждены, что лорд Сэррей увез вашу супругу. Я знал об этом и не мог себе объяснить, почему вы предоставили ему свободный доступ в замок; ведь чувство ревности всегда делает человека прозорливым.

– Вздор! Филли нема. Сэррей любит ее как отец, как покровитель.

– Неужели красота леди, пленившая вас, могла остаться незамеченной лордом Сэрреем? Разве любой отец не удовольствовался бы словом графа Лейстера?

– Сэррей именно и удовольствовался! – возразил Лейстер, но по его тону было заметно, что мысль, на которую навел его Кингтон, задела его.

– Однако это не помешало ему шпионить при помощи сэра Брая и стараться тайно проникнуть в Кэнмор-Кэстль, – улыбаясь, сказал Кингтон.

– Вы правы, ей-богу, правы! В этом есть доля вероятия! – воскликнул Лейстер, вспоминая, как Сэррей искал приключений в Сэйтон-Гоузе.

– Вспомните, как неохотно леди покидала Кэнмор; быть может, Ламберт был уже подкуплен лордом Сэрреем.

– Черт возьми, вы, кажется, готовы обвинить леди?

– Нет, это было бы безумием с моей стороны, так как дурной вестник всегда становится ненавистным. Я могу поклясться в невиновности леди, но…

– Значит, у вас все же есть сомнение? Послушайте, вы, должно быть, хотите испытать силу моего кинжала? Горе тому, кто решится оклеветать супругу графа Лейстера!

– Милорд, искуситель является под видом друга, отца-покровителя. Быть может, лорд Сэррей только притворяется заботливым, чтобы получить доступ, как он сделал это тогда, когда понуждал вас поскорее совершить обряд бракосочетания. Не имея надежды, не станешь и рисковать! А лорд Сэррей рассчитывал во всяком случае на хороший прием, если мог дать обещание побудить вас представить леди ко двору.

– Вы – олицетворение сатаны, Кингтон! Какова цель ваших подозрений? Вы хотите заставить меня усомниться в моей жене? Клянусь Богом, если только вами руководит это желание и вы солгали, то берегите свой язык! Я приколю его своим кинжалом к порогу двери моей супруги.

Кингтон был слишком опытный интриган, чтобы не удовольствоваться таким успехом. Он знал, что семя подозрения, ловкой рукой брошенное в сердце человека, не нуждается в заботливом уходе, а само пускает корни и разрастается.

– Милорд, – произнес он, – я далек от того, чтобы решиться на какое-либо обвинение; я хотел только доказать вам, что во всяком случае было полезно удалить леди из Кэнмор-Кэстля. Я мог ошибиться относительно лорда Сэррея и убежден, что ваша супруга старательно избегала бы всяких сношений с ним, если бы он проявил по отношению к ней какой-либо иной интерес, кроме дружбы. Но ведь вы можете пробыть в отсутствии более продолжительное время и до сведения леди могут дойти слухи о милости королевы! Все это способно вызвать известное, вполне естественное, настроение, которое может использовать тот, кто сумеет и пожелает.

– Довольно, Кингтон, ваши выводы и мысли приводят меня в бешенство. Одна мысль, что лорд Сэррей посягает на мою жену, заставляет меня пожалеть о том, что я пощадил его жизнь, когда он употребил насилие надо мною и даже грозил войском. Он не довольствуется тем, что вынудил у меня клятву, которая унизила бы мое достоинство, если бы мы не были с ним так близки, а продолжает вмешиваться в мои дела и, как навязчивый поп, стережет меня, как будто я обязан давать ему отчет в своих поступках. Этому нужно положить конец!

– Если он разведает о том, что произошло в Кэнмор-Кэстле, то он готов будет встретиться с вами пред троном королевы. Вы помешали мне убить его, но я боюсь, как бы вы не пожалели об этом.

– Я и теперь уже сожалею. Моя уступчивость привела его к еще большему высокомерию и нахальству. Если он появится в Лондоне, тогда все погибнет. Королева Елизавета предпримет строжайшее расследование, и ее ревность погубит меня.

– Итак, лорд Сэррей не должен появляться в Лондоне?

– Как мог бы я тому воспрепятствовать?

– Вам нужно только одобрить то, что я сделал. Я послал лорду Бэрлею извещение, что в графстве Лейстер были сделаны попытки навербовать людей для католической партии в Шотландии. Я полагаю, что декрет об изгнании лорда Сэррея уже утвержден королевой.

– А если он явится и разоблачит твою ложь?

– Это он не будет в силах сделать! Имеются неопровержимые доказательства того, что он сражался в войске Марии Стюарт. Достаточно будет нескольких ваших слов, чтобы побудить королеву Елизавету предать суду государственного изменника. О том, чтобы его могли найти, я уже позаботился в случае, если он покажется в Лейстершайре.

– А если он сошлется на показания Брая?

– Сэра Брая не найдут, милорд!

– Ты убил его?

– В ваших интересах было бы не допытываться ответа, дабы в случае необходимости вы могли поклясться, что ничего не знаете о судьбе сэра Брая.

– Кингтон, я не встречал более утонченного злодея, как вы. Но пусть так! Вы это дело затеяли, вы и ведите его до конца.

– Вы останетесь довольны!

Как только лорд Лейстер появился в своем доме в Лондоне, ему доложили, что королева требует его к себе на следующий день и что посланы гонцы в Лейстершайр, чтобы передать ему приглашение явиться к ней.

Глава двадцать вторая. Обвинитель

I

Королева Елизавета как раз танцевала на придворном балу, когда явились посланные от Марии Стюарт с известием, что королева Шотландии разрешилась от бремени сыном. Бэрлей шепотом сообщил ей об этом, королева оставила своего кавалера, опустилась в кресло и мрачно прошептала:

– Королева Шотландии родила сына, а я… я – какое-то бесплодное дерево!

Ничто не могло так обострить ненависть королевы к сопернице, как материнское счастье Марии. На английский престол не было прямого наследника; неужели же ее смерти будет ждать сын женщины, которая, будучи дофиной Франции, уже носила титул королевы английской?! Неужели Мария, ненавидимая и презираемая ею, станет лучшей матерью для своих подданных, чем она?! Гордой Елизавете было тяжелее всего признаться самой себе, что она пропустила самое важное и что ее опередила женщина, которая сочеталась браком не ради забот о престолонаследии, а исключительно ради своего удовольствия. А если она изберет себе супруга еще теперь, кто поручится, что Бог наградит ее потомством? В этом, казалось, сомневался весь мир, так как шотландец Патрик Адамсон обнародовал уже письмо, в котором доказывалось право на престол шотландского наследного принца, и даже ее собственный парламент обсуждал вопрос о престолонаследии под предлогом избежания возможных в будущем смут. Она воспретила эти обсуждения, и палата лордов подчинилась, но нижняя палата упорствовала. Елизавета выступила с угрозами против неповинующихся королевскому приказанию, и палата уступила, но в то же время объявила протест против незаконного посягательства на свободу совещаний.

Мария Стюарт пригласила ее на крестины своего сына, которые, как известно, долгое время откладывались. Елизавета умела скрывать свое раздражение; но все же ее ответ не был лишен резкости.

«Так как мы, – написала она английскому послу, – несмотря на наше желание, не можем приехать в Эдинбург и так как в зимнее время неудобно посылать туда одну из дам Англии, то пусть заменит нас на крестинах графиня Эрджиль. Граф Бедфорд, который при этом событии должен вести себя, в отношении религии, с осторожностью, передаст золотую купель, которую мы при сем посылаем. Вы можете шутя сказать, что купель сделана в тот момент, когда мы узнали о рождении принца. Теперь, когда он успел подрасти, купель окажется слишком мала для него, поэтому удобнее было бы оставить ее для крещения следующего ребенка, предполагая, конечно, что он будет крещен ранее, чем успеет вырасти.

При удобном случае передайте королеве Марии, что мы не склонны вызывать неудовольствие повторением прошлого, но надеемся, что она признает нашу чрезвычайную благосклонность в том, как мы приняли ее необычайное поведение по отношению к нам при вступлении в брак, равно и во время продолжения ее брачной жизни. Мы все же рады выразить ей нашу благосклонность и пребываем в готовности преумножить таковую.

Не считая нужным производить дальнейшее исследование наследственных прав Марии, мы обязуемся не делать ничего, что было бы в ущерб ее правам, равно не позволим делать то и другим; напротив, все прямые или косвенные посягательства на таковые мы будем строго преследовать и подавлять. Она может быть уверена в наших дружеских чувствах и всегда найдет столько благорасположения и поддержки, сколько допустимо справедливостью.

Что касается ее последнего предложения, переданного через Мельвиля, чтобы мы разузнали через людей, оставшихся еще в живых, каким образом и при каких обстоятельствах составлялось духовное завещание нашего отца, короля Генриха VIII, то Вы можете ответить на ее вопрос, что для ее удовлетворения и ради нашей собственной совести будут предприняты все возможные и допустимые расследования.

С другой стороны, склоните королеву к утверждению эдинбургского договора, откладывавшегося все время из-за нескольких слов, показавшихся Марии нарушающими ее права и требования. Наше намерение – утвердить в том договоре лишь то, что непосредственно касается нас и наших детей, причем мы исключаем из договора все, что могло бы противоречить ее претензиям как ближайшей наследницы после нас и наших детей. Мы можем заключить новый договор, которым утверждалось бы наше обещание никогда не делать и не допускать ничего такого, что нарушало бы ее права; мало того, мы обещаем восстать против каждого, посягающего на таковые. Вы должны убедить Марию, что это является единственным средством избежать между нами недоразумений и что это – единственный путь к упрочению дружественных отношений».

Эти замечательные указания, данные английскому посланнику, свидетельствуют о том, насколько Елизавета умела делать дешевые предложения там, где была уверена, что встретит отказ, и тем выставляла всегда Марию как зачинщицу раздоров.

В таком настроении была королева Елизавета, когда Бэрлей доложил ей, что имеет сведения о том, что англичане, между ними и лорд Сэррей, вербуют приверженцев для католической партии в Шотландии. Момент был самый благоприятный, чтобы Елизавета могла излить свое раздражение в гневе на виновных. Но лорд Сэррей был другом и соратником Лейстера, последний же очень часто отлучался из Лондона и в описываемый момент его также не было налицо. Бэрлей упомянул, что Сэррея видели в графстве Лейстер. Странно было, что граф не делал никаких попыток для защиты своего друга; ведь ему должно было бы быть известно, что Сэррей является обвиняемым.

Что могло быть ближе ревнивому, подозрительному сердцу, как не мысль, что Лейстер – тайный приверженец Марии Стюарт, что он снисходителен к такой вербовке ее сторонников и даже, может быть, поощряет это?

Елизавета высказала это подозрение, и Бэрлей не противоречил.

– Ваше величество, – сказал он, – граф Лейстер так часто отсутствует в Лондоне и так тщательно скрывает цель своих поездок, что ваше подозрение, быть может, и основательно. Говорят, что королева Шотландии очаровывает всех мужчин, и было бы изумительно, если бы граф Лейстер с опасностью для собственной жизни оказывал важные услуги той, которая отвергла его.

– Милорд, – воскликнула Елизавета, вся дрожа от волнения. Она чувствовала, что Бэрлей щадит ее, указывая ей на образ действия Лейстера в такой форме, которая не могла быть обидной для нее, – вы притворяетесь неведающим или вы на самом деле поражены слепотой. Чему обязан граф Лейстер своим положением, как не исключительно моей милости? Что сделал он, чем отличился, чтобы попасть в то положение, какое он занимает? Одним тем – я не стыжусь признаться в этом, – что благоговел предо мною и тем, что его чувство имело больше видов на успех, чем чье бы то ни было другое. Не стану скрывать это; я победила в себе эту слабость, но, клянусь Богом, забыла бы, что я – королева, и стала бы мстить, как оскорбленная женщина, если бы узнала, что он лицемерит, что он шутит со мною, королевой Англии, как будто я – такая же кокетка, как Мария Шотландская. Я послала его в Эдинбург, потому что хотела утешить его разбитые надежды королевской короной. Супруг Марии Стюарт должен был бы остаться моим вассалом. Этой комбинацией я надеялась избавить Англию от войны, а Шотландию от многих невзгод. Неужели он решился обмануть меня? Клянусь вам, голова изменника будет на плахе, если он окажется виновным. Позовите лорда Лейстера! Я желаю говорить с ним.

– Ваше величество, он уже несколько дней в Лейстер-шайре и я благодарю Бога, что вы не увидите его в таком возбужденном состоянии. Если он действительно виновен в обмане, то никто не должен подозревать, что вы именно обмануты им; вы, великая королева Англии, были не чувствительны к любви, вы же будете нечувствительны и к обману и скроете в своем сердце ненависть так же, как скрыли мимолетную слабость. Ни один мужчина в мире не достоин, чтобы ради него вы уподобились обыкновенной женщине; чем равнодушнее ваше презрение, тем величественнее будет ваша месть.

– Лорд Бэрлей, вы и не подозреваете, что происходит во мне. Лейстер знает, что я любила его и ради него готова была забыть свой долг королевы. Он добровольно сознался мне, что не любит Марию, и видел мою радость по поводу того, что он, ставший дорогим мне, не увлекся чарами Цирцеи. Если бы он мог любить Марию, я презирала бы его, так как Стюарт, при всей своей красоте, оскорбляет чувство нравственности, достоинство женщины и королевы. Мне стыдно называть ее своей соперницей; кто обожает ее, тот не может понять меня. В тот час, когда Лейстер сказал мне, что Мария – ничто для него, он стал близок моему сердцу. И неужели же все это было обман, игра? Неужели мой вассал отдал ей свое сердце, а я чуть было не доверилась жалкому лицемеру? Неужели вы думаете, что при этой мысли моя кровь может спокойно течь в жилах и я примирюсь с этой неслыханной обидой, с этим позором, не сняв его головы и не растоптав змеи?

– Ваше величество, как бы вы ни были оскорблены, как бы ни был справедлив ваш гнев, но все же ваша ненависть выдаст оскорбленную любовь. Смертный приговор над Лейстером заставил бы торжествовать Марию и поведал бы всему миру, что вы отомстили за свое оскорбленное женское тщеславие!

– Он – государственный изменник, если вербовал сторонников шотландским католикам.

– Но ведь мы не воюем с Шотландией, и вы сами оправдали бунтовщика лорда Мюррея. Осудите графа Лейстера на изгнание, если он виновен, но не мстите ему.

– Изгнать его? – прошептала Елизавета, подавляя слезы злобы и глубоко оскорбленного чувства. – Изгнать для того, чтобы он пошел к Марии и рассказал ей, как он обманул тщеславную Елизавету? Нет, нет, я не хочу верить, пока его измена не будет доказана мне. Пошлите тотчас гонцов, чтобы разыскали Лейстера. Горе тому, кто даст ему возможность бежать! Если же он окажет сопротивление, то заковать его и запереть в тюрьму!..

– Еще нет никаких доказательств. Не обнаруживайте подозрения, пока не получите права осудить его! – возразил Бэрлей, пораженный страстностью королевы, которой он не ожидал, и озабоченный тем, как бы не отразилась на нем поспешность Елизаветы, в случае если Лейстер сумеет доказать свою невиновность.

– Вы теперь сомневаетесь? – воскликнула Елизавета, мрачно глядя на него. – Вы, кажется, изволите шутить со мною? Но кто же обвинил Лейстера, как не вы? Кто навел меня на эти ужасные подозрения? Быть может, вы захотели разведать о том, что значит для меня Дэдлей? Клянусь кровью моего отца, вы раскаетесь в этой игре!

– Ваше величество, – твердо ответил Бэрлей, спокойно глядя ей в глаза, – я не боюсь гнева королевы, если он падает на ее верного слугу, потому что тогда судит королева, а не оскорбленная женщина. Я не обвинял, я только предостерегал. Я не завидую лорду Лейстеру в том, что он приобрел вашу мимолетную благосклонность, так как я владею более ценным, а именно пользуюсь вашим доверием. Ваше величество, я сам поддерживал лорда Лейстера, когда он поднял свой взор на вас; вы отвергли его, и я не мог подозревать, что это сопровождалось борьбой и сопротивлением. Для меня было только ясно, что он отвергнутый, и странные отлучки лорда, в связи с известиями из Лейстершайра, обязывали меня, как вашего министра, высказать подозрение, которое теперь кажется мне чрезвычайно постыдным для графа. Если бы я подозревал, что граф Лейстер до сих пор пользуется вашей благосклонностью, то я воздержался бы от подозрения, обвиняющего графа в бесчестности и неблагодарности. Разрешите мне расследовать, ошибался ли я, и я буду счастлив доказать вам, что слишком поусердствовал в своем желании служить вам.

– Сделайте это, Бэрлей!.. Ах нет, вы не будете в силах исполнить это. Я должна сама видеть Лейстера и прочесть в его глазах вину или невиновность. Не выдавайте никому, что я имею подозрения; его могут предупредить; а я хочу видеть, покраснеет ли он, когда я брошу ему в лицо обвинение в измене.

Бэрлей поклонился, а Елизавета, перейдя к государственным делам, стала разбирать их с таким спокойствием, которое ввело бы в заблуждение каждого, но не Бэрлея. Казалось невероятным, чтобы после такого ужасного возбуждения можно было так быстро успокоиться. Елизавета работала с таким спокойствием, с такой ясностью ума, как будто ничего не произошло, и только тот, кто знал ее, мог понять, какая железная воля, какое самообладание требовались с ее стороны, чтобы подавить бушующие чувства.

Однако, когда Бэрлей вышел от нее, перо выпало у нее из руки, она сидела совершенно обессилевшая. Теперь, когда она осталась одна, сдерживаемая буря забушевала с новой силой, так как ей не перед кем было скрывать слезы и волнение. Она вся, казалось, была охвачена пламенем; ее глаза горели, грудь тяжело вздымалась и губы судорожно подергивались.

Какое унизительное, возмущающее ее гордость чувство! Дрожать при мысли, что единственный человек, к которому она благоволит, был поклонником Марии Стюарт, а перед нею лишь лицемерил! Елизавета думала, что победила женскую слабость, а на поверку оказалось, что она ревновала и боялась быть обманутой, как простая девчонка, которой забавляются. Человек, которого она возвысила, перед которым обнаружила свою сердечную слабость, злостно издевался над нею, за ее спиной! Нет, эта мысль была слишком ужасна, чтобы можно было допустить ее.

В чем же заключались чары этой Стюарт? Не в том ли, что она позволяла себе больше, чем то допустимо женской стыдливостью? Смелое кокетство, сладострастные взгляды? Одна только красивая внешность не могла бы очаровать всех, не могла бы такого человека, как Лейстер, довести до измены и лицемерия! Разве она так хороша?

Елизавета порывисто выдвинула ящик, где лежало миниатюрное изображение Марии Стюарт, горькая улыбка проскользнула по ее лицу, и она прошептала:

– Да, она хороша; но это – красота куртизанки, а не королевы, внушающей почтительное поклонение и наполняющей гордостью сердце своего избранника. Мои золотистые волосы красивее, чем ее, бесцветные. У меня большие глаза, а лицо выражает ум и величие, у Марии же какая-то кокетливая улыбка на устах, произносящих ложные клятвы. Какое безвкусие эти католические побрякушки, крест и папские четки на женщине, которая меняет своих мужей, как любовников! Мой рост величественнее, чем у нее; мои руки полны, ноги малы и изящны и моя прикрытая грудь чиста и непорочна, между тем как у той она вздымается для каждого, кто останавливает на ней похотливые взоры. И что же? Та достойна любви, а я – только случайная игрушка! Она покоряет сердца, перед нею благоговеют, а я – только мишень для лицемерной лести и наглости?! Или мужчины не ценят чистоты? Их более привлекает сладострастие? Моя холодность отталкивает; их бескровная страсть быстро утомляется, если тут же не одерживает победы. Какое отвращение вызывает этот пол без нервов и темперамента! Больше гордиться нужно бы отверженной, чем одержанной победой над такими соперницами!

Но все же я хочу знать, покорила ли Лейстера эта рожица, после того как ему улыбалась я, Елизавета? Бэрлей прав: презрение более подобает мне, чем месть; тем не менее он должен умереть, дабы Мария не могла торжествовать. Если он виновен, я раздавлю его, как червяка, который подымается из праха и брызжет ядом, вместо того чтобы прятаться под землей. Я буду судить строго и неумолимо, чтобы все видели, что он оскорбил королеву, а не женщину.

А если он невиновен? Если Бэрлей ошибался?!

О, тогда я вознагражу его за то, что он избавил мое сердце от унижения; он узнает, что я достойна любви и могу дать блаженство, что я более горда, чем эта Стюарт. Тогда я вознагражу его за верность, даже если он потребует моей руки и сердца. Если ревность – мучительное чувство, то оно вдвойне мучительно, когда терзает втайне и не имеет права требовать открытого признания. Я хочу честным путем испытать счастье, которое так ошеломляет, что королева рискует своей честью, лишь бы иметь смену ощущений. Если я теперь протяну Лейстеру руку, то это будет уже не слабость с моей стороны, а сила воли, решение, основанное на испытании и оценке его личности.

II

Когда на следующее утро Бэрлей доложил Елизавете, что граф Лейстер возвратился раньше, чем гонцы разыскали его, она велела пригласить его в кабинет, причем по странной прихоти избрала себе костюм того же покроя, какой был у Стюарт на изображении миниатюры.

Граф Лейстер вошел и остановился у дверей пораженный и ослепленный. Королева Елизавета часто увлекала его и являлась предметом его тщеславных желаний, но в этом наряде она казалась женщиной, горящей желаньем, мрамором ожившим, благоухающим, прекрасным, полным жизни и желания.

– Что вы так смотрите на меня, милорд? – спросила королева в гордом сознании своей победы. – Вы хотите придумать какую-нибудь льстивую фразу, чтобы замаскировать ваше странное поведение? Я должна разыскивать вас; вы злоупотребляете моей благосклонностью, открывшей вам доступ во дворец. Мне кажется, что только необходимость заставляет вас бывать в Лондоне; быть может, вам было бы приятнее пребывать в Голируде?

– Ваше величество, если бы я мог быть уверен, что мое отсутствие в Лондоне будет замечено вами, если бы я знал, что меня желает видеть не королева, а Елизавета, тогда моя тоска сменилась бы надеждой, что вы, к вашей гордости, снизойдете до меня и произнесете слово, которое навеки приковало бы меня к вам неразрывными узами. Как вы хороши! О, не смотрите на меня так, если к бедному безумцу не питаете ничего, кроме презрения!

– Ваша речь дерзка и заслуживала бы смерти, если бы я усомнилась в том, что ваши слова относятся только к женщине. Я пригласила вас сюда, чтобы задать вам серьезный вопрос. Я никогда не забываю тех, кто выказал мне свою преданность в то время, когда я подвергалась преследованию. Скажите, не было ли у вас друга, сражавшегося вместе с вами в то время, когда Мария, королева Англии, отняла скипетр, предназначенный для Варвиков?

– Да, у меня был друг.

– Его имя – лорд Сэррей; это брат несчастного поэта Генри Сэррея. Я возвратила ему владения его родственников; у меня было намерение благодеянием примирить тех, которые подверглись строгой каре моего отца. Благодарен ли мне этот лорд Сэррей за такую незаслуженную милость? Вы должны это знать, так как он – ваш друг и приводил вас ко двору в Голируде.

При этих словах Елизавета пристально посмотрела в глаза Лейстера, как бы желая пронизать его насквозь. В глубине души он благодарил Кингтона, давшего ему возможность ответить удовлетворительно; он предугадывал, в чем подозревала его королева. Сознание возможности рассеять ее подозрения придало ему уверенность и решимость использовать положение, доказав ее подозрительному сердцу, что ей же придется раскаяться в своей подозрительности.

– Ваше величество, – ответил Лейстер, – когда человек любит, он мало дорожит дружбой; с того момента, как я увидел вас и ваша улыбка очаровала меня, я стал рабом ваших желаний. Сэррей будет моим другом, если вы того потребуете, но может и не быть им, если вы не захотите того.

– Это уловка! Я испытываю преданность моих приближенных по тому, готовы ли они ради моих интересов жертвовать личными отношениями.

– Для того, кто предложил вам свою жизнь и кто, по вашему желанию, подвергся насмешкам в Голируде, нет никакой слишком большой жертвы; он готов на все, лишь бы заслужить ваше благорасположение. Если вы не имеете доверия ко мне, то вы не правы.

– Лорд Сэррей подвергся подозрению в том, что оказывает шотландской королеве услуги, признаваемые враждебными интересам Англии. Я ждала, чтобы вы оправдали его раньше, чем я приму меры.

– Я не могу защитить его, а потому я и покинул Лондон на короткое время, – ответил Лейстер.

– Вы не можете потому, что несете часть его вины; ведь вы являетесь укрывателем его преступления!

Лейстер потупился, и Елизавета приняла его молчание за признание вины. Кровь бросилась ей в голову; она вся дрожала от злобы и унижения; ее кулаки сжались, и, казалось, она употребляла усилие, чтобы не ударить его по лицу.

– Так, значит, вы – лицемер и изменник! Вы не осмеливаетесь взглянуть на меня и, клянусь Богом, если вы даже станете валяться у моих ног, вам не будет помилования. Говорите, презренный, говорите! – проскрежетала она, изумляясь все же спокойствию Дэдлея. – У вас ловкий язык. Говорите! Докажите, как вы умеете прикрывать свои проделки. Ну, что же, говорите! Или вы ждете, чтобы щипцами вам открыли рот?.. Неужели я недостойна даже лжи?

– Ваше величество, – возразил Лейстер с горькой, почти соболезнующей улыбкой, – какой одинокой вы должны чувствовать себя, если такое позорное подозрение беспокоит вас! Провидение дало вам чудный образ женщины-королевы, но лишило вас сердца. Если бы у вас было настоящее женское чувство, оно подсказало бы вам, что подобное недоверие оскорбительно прежде всего для вас.

– Но вы что-то скрываете, Дэдлей! – воскликнула Елизавета. – Почему вы боитесь взглянуть на меня и потупились? Ведь я не сплю и пока еще не сошла с ума. Разве вы не говорили мне, что считаете невозможным для себя защищать Сэррея?

– Да, ваше величество, говорил и не мог сказать ничего другого. Разве обвинитель может защищать обвиняемого? Ведь вам, вероятно, известно, что жалоба на лорда Сэррея послана из Лейстерского графства. Я не мог лично выступить против лорда Сэррея ввиду того, что он был когда-то моим другом, но я отдал приказ, чтобы за ним тщательно следили, и просил, чтобы вам, ваше величество, дали подписать декрет о том, чтобы Сэррея арестовали, если он осмелится снова показаться в моих владениях.

Королева была сконфужена; этот неожиданный оборот дела заставил ее сердце затрепетать от радости.

– А можете вы доказать мне это, Дэдлей? – прошептала она растроганным голосом и бросила на Лейстера нежный взгляд, как бы извиняясь за высказанное подозрение.

– Лорд Бэрлей может удостоверить мои слова, – ответил Лейстер. – Я приказал своему шталмейстеру следить за лордом Сэрреем, а тот обратился к лейстерскому судье с просьбой арестовать лорда в случае его появления в моем графстве; судья же, в свою очередь, просил полномочия на этот счет у лорда Бэрлея. Моя вина состоит в том, что я не задержал сам Сэррея, а помешал лишь его планам. Я ограничился этим только потому, что считал попытки Сэррея совершенно бесплодными. В моем графстве имеются лишь верноподданные вашего величества, преданные слуги королевы Елизаветы.

Всю эту тираду Дэдлей произнес с видом оскорбленного достоинства. Казалось, что он не заметил или умышленно не хотел заметить нежный, ободряющий взгляд королевы. Елизавета почувствовала, что обязана дать ему удовлетворение, и от большой радости, что ее мрачные предположения оказались совершенно несправедливыми, ей хотелось, чтобы требования Дэдлея были очень смелы. Она ласково охватила рукой его шею и, любовно проведя рукой по его волосам, прошептала:

– Простите мне, Дэдлей! Я чувствую, что была глубоко несправедлива к вам.

– Мне нечего прощать вам, ваше величество, – сдержанно ответил Лейстер, – вы не виноваты, что у вас являются подозрения, раз нет достаточной веры ко мне. Разве ваша вина в том, что сердце в вашей груди сделано из мрамора? Оно не может любить, оно соткано из одних сомнений. Если бы в вашем сердце была хоть одна искра той пламенной страсти, которая пожирает меня, вы никогда-никогда не усомнились бы в моем чувстве к вам. Но вы холодны как камень; жаркие лучи солнца лишь достигают поверхности вашего сердца, но внутри оно проникнуто ледяным холодом и никогда не забьется чувством любви.

– Это неправда, Дэдлей! – горячо возразила королева. – Мое сердце бьется, и бьется для вас.

– Неужели для меня? – страстно прошептал Лейстер и, как бы желая убедиться в этом, прижал свою щеку к груди Елизаветы и прикоснулся горячими губами к легкой ткани ее платья.

Елизавета вспыхнула, хотела оттолкнуть Дэдлея, но остановилась, как бы не будучи в силах освободиться из его объятий. Блаженство и счастье засверкали в ее глазах.

В соседней комнате послышались голоса.

– Мы забылись, Дэдлей! – проговорила королева, ласково отстраняя от себя возлюбленного.

Лейстер опустился на колени и пламенно поцеловал протянутую ему руку.

Вошедший паж доложил о приходе лорда Бэрлея.

– Пусть он войдет! – приказала королева с торжествующим видом. – Он исполнит ваше желание, Дэдлей. Если хотите, я прощу лорду Сэррею ради вас, – обратилась она к Лейстеру.

– Это было бы слабостью, ваше величество; ведь Сэррей все-таки мятежник! – возразил Дэдлей шепотом, так как в эту минуту в комнату вошел Сесиль Бэрлей.

– Вы пришли как нельзя более кстати! – воскликнула Елизавета. – Где наш указ о лорде Сэррее? Я хочу подписать его. Пусть этот изменник скитается там, куда убежал.

– Ваше величество, лорд Сэррей теперь в Лондоне и просит у вас аудиенции, чтобы передать вам частное письмо от королевы шотландской! – спокойно проговорил Бэрлей.

Громовой удар при ясном небе не мог бы произвести большее впечатление своей неожиданностью, чем заявление Бэрлея. Королева с удивлением смотрела на Лейстера и была поражена, видя, что он бледнеет, подобно застигнутому врасплох преступнику, и не решается поднять на нее свой взор.

– Что это означает, милорд? – строго спросила она Дэдлея, гневно сдвигая брови. – Вы сказали мне, что Сэррей убежал! Скажите, милорд Бэрлей, когда граф Сэррей приехал в Лондон?

– Только что, ваше величество; его лошадь почти свалилась под ним от усталости. Он был в моем доме, показал мне письмо королевы шотландской и просил ходатайствовать перед вами о том, чтобы вы лично приняли его. Он уверяет, что его оклеветали, и желает или оправдаться перед вами, или понести должное наказание, если вы, выслушав его, найдете, что он виновен. Он намекнул мне, что боится постороннего сильного влияния, но убежден, что в состоянии будет оправдаться перед вами и вместо обвиняемого сделается обвинителем, если вы пожелаете выслушать его и не откажете ему в правосудии.

– Обвинителем Сэррея являетесь вы, милорд Лейстер, – воскликнула королева и ее лицо запылало от гнева. – Скажите, как вы думаете, следует принять его или нет?

Лейстер сознавал, что его положение крайне опасно, и инстинктивно почувствовал, что только большая смелость может спасти его, если вообще существовала какая-нибудь надежда на спасение.

– Я не боюсь, ваше величество, обвинения того человека, который стал моим врагом только потому, что я оказался слишком преданным слугой королевы английской, – с горькой улыбкой ответил он. – Если вам будет угодно позволить бунтовщику дерзко обвинить вашего верноподданного, то мне придется увидеть в этом доказательство того, что вы все еще сомневаетесь в моей преданности. Что делать? Постараюсь отстоять свою жалобу, насколько это будет возможно.

– Я приму лорда Сэррея в вашем присутствии, – после некоторого раздумья обратилась Елизавета к Лейстеру, недоверчиво смотря на него. – Мне интересно послушать, как он будет оправдываться. Если он окажется клеветником по отношению к вам, то даю вам право самому придумать для него наказание.

Лейстер низко поклонился и шатающейся походкой вышел из комнаты.

Королева долго смотрела ему вслед.

– Милорд Бэрлей, – тихо прошептала она, – графа Лейстера ожидает порфира или плаха, смотря по обстоятельствам. Вы должны следить за тем, чтобы он не скрылся из Лондона. Помните: если он убежит, вы поплатитесь своей головой. Поторопитесь, не упускайте его из виду!.. Оберегая его, вы охраняете честь своей королевы.

Глава двадцать третья. Кризис

I

В королевском дворце открыли двери большого тронного зала. У ворот разместилась королевская гвардия, а у входа стоял лорд-маршал с большим жезлом в руках. Елизавета хотела принять в присутствии всех министров посланника королевы шотландской. Весь двор был в полном сборе, когда королева вошла в зал и заняла свое место на троне; по правую ее руку стал граф Лейстер, а сзади него поместился какой-то господин, которого раньше ни разу не видели при дворе; граф Лейстер просил позволения привести его, на что получил милостивое разрешение.

Лорд Дэдлей казался спокойным; выражение его лица было веселое, хотя оно бросалось в глаза своей бледностью. Его беспечность наводила сомнение на его врагов, надеявшихся раньше, что наступил конец могуществу любимца королевы, а теперь начинавших снова побаиваться его мести.

Накануне Лейстер вернулся из дворца королевы с намерением сейчас же оседлать лошадь и скрыться из пределов Англии. Он рассказал о всем происшедшем своему верному слуге, ожидая, что тот будет совершенно сражен ужасным известием, но, к его величайшему изумлению, Кингтон только засмеялся.

– Милорд, – воскликнул он, узнав о желании Лейстера бежать за границу, – ваш побег испортит все дело, так как королева, вероятно, приказала следить за вами и вас схватят раньше, чем вы успеете добраться до ворот замка. Подождите обвинения лорда Сэррея и отнеситесь к нему как можно спокойнее! У лорда Сэррея нет никакого доказательства вашей вины; он надеется запугать вас, но сам задрожит, когда увидит, что вы готовы исполнить свою угрозу и скорее убьете вашу супругу, чем рискнете собственной головой. Напомните ему о слове, которое он вам дал, а еще лучше – отрицайте все и предоставьте мне право отвечать за вас.

– Вы не знаете королевы, Кингтон, – возразил Дэдлей, – она благодаря своей подозрительности чрезвычайно наблюдательна, и от нее не скроешь лжи. Мне кажется, что лучше сказать ей всю правду. Она сначала рассвирепеет, но, когда гнев остынет, она успокоится и поймет, что, мстя мне за мою вину, она прежде всего компрометирует себя.

– Королева передаст ваше дело в палату пэров, где вас будут судить как соблазнителя женщины, – заметил Кингтон. – Вы оскорбили королеву, добиваясь ее руки, уже будучи женатым. Такой обман по отношению к ее величеству сочтется большим преступлением, и вас могут присудить даже к смертной казни. Не забудьте, что главным вашим обвинителем и вместе с тем судьей является оскорбленная женщина.

– К тому же беспощадная в своей ревности! – прибавил Дэдлей. – Да, я поступил как безумный! Все же я предпочитаю потерпеть какое угодно наказание, чем продолжать существовать в постоянном страхе.

Кингтон не переставал горячо убеждать своего господина в том, что надежда еще не потеряна, что он не должен допускать торжество Сэррея, который нарушил данное ему слово.

– Отвергайте все, что он будет говорить, – советовал верный слуга, – раз он изменил вам, то и с ним следует бороться его же оружием. Неужели вы согласны погибнуть, для того, чтобы Сэррей явился утешителем вашей вдовы?

Дэдлей наконец согласился с доводами Кингтона, и у него явилась даже надежда, что он может выйти победителем из этого критического положения.

В зал вошел лорд Сэррей. Он был в скромном костюме и высоких сапогах из оленьей кожи, придававших ему скорее вид воина, отправляющегося на войну, чем кавалера, собирающегося провести время в обществе дам. Может быть, предстоящая ему опасность заставила Сэррея позабыть о своем туалете, а может быть, он думал, что, являясь к королеве в качестве обвиненного лица, было бы некстати надеть на себя поданное платье.

Как бы то ни было, но костюм Сэррея произвел очень неприятное впечатление на королеву, которая, подобно многим женщинам, обращала большое внимание на внешность. Она не требовала от Сэррея дорогого одеяния, но то обстоятельство, что он не потрудился надеть придворный костюм, а явился к ней в парадном платье, заставило Елизавету обвинить Сэррея в недостатке уважения к ней. К невыгодному впечатлению, произведенному внешностью Сэррея, примешивалось еще и чувство неприязни к нему за то что он, несмотря на все благодеяния, оказанные ему Елизаветой, был на стороне Марии Стюарт. К довершению всего английская королева обладала необыкновенно тонким обонянием и не переносила запаха кожи, а потому сапоги Сэррея в особенности прогневали ее.

– Милорд Бэрлей, возьмите, пожалуйста, от лорда Сэррея письмо от нашей сестры, – проговорила Елизавета, затыкая платком нос, – а вы, милорд Сэррей, держитесь подальше от меня. Я даже отсюда чувствую убийственный запах ваших сапог.

– Я проскакал сотни миль, ваше величество, чтобы просить вас о правосудии, и потому позволил себе явиться к вам не в туфлях и шелковом камзоле, тем более что я еду прямо из лагеря! – холодно ответил Сэррей, приняв слова королевы за желание выказать ему немилость.

– Вы хорошо делаете, милорд, что напоминаете нам о правосудии по отношению к вам, – проговорила Елизавета. – Вы сказали, что возвращаетесь из лагеря! Где же это было? Я не слыхала, чтобы вы сражались под моим знаменем.

– В Шотландии появились мятежники, ваше величество, которые осмелились злоупотребить именем вашего величества и распространили ложный слух, будто английская королева благосклонно смотрит и даже поощряет восстание против Марии Стюарт! – ответил Сэррей. – В это же время английский посланник уверял шотландскую королеву в непоколебимой дружбе вашего величества к ней. Поэтому я больше полагался на слова лорда Рандольфа, чем на слухи мятежников, и выступил против них.

– Вероятно, лорд Рандольф также посоветовал вам произвести возмущение среди моих подданных католиков для блага шотландской королевы, – насмешливо заметила Елизавета, – и вы с этой целью приехали в графство Лейстер? Что же, много вам удалось навербовать сторонников Марии Стюарт?

– Тот, кто сообщил вам эту небылицу, ваше величество, или сам лжет, или был кем-нибудь жестоко обманут! – негодующим тоном возразил Сэррей.

– Милорд Бэрлей, что вы можете сказать по этому поводу? – спросила Елизавета. – Ведь жалоба исходит от вас.

– Я могу возразить на резкие слова лорда Сэррея, ваше величество, лишь то, что бумага, переданная мною вам, была удостоверена лейстерским судом. Если тут существует какая-нибудь ошибка, то лорду Сэррею не трудно будет доказать свою невиновность. Во всяком случае, ему не следует так резко выражаться и оскорблять других.

– Мои слова не относились к вам, милорд, – поспешил извиниться Сэррей, – наоборот, я очень благодарен вам за то, что вы дали мне возможность быть принятым королевой и услышать от ее величества, в каком страшном преступлении обвиняют меня. Я думаю, что судья, подписавший этот донос, был обманут каким-нибудь лжецом. Если бы мне пришлось вербовать наемников для защиты шотландской королевы, то мне незачем было бы ехать во владения графа Лейстера; гораздо проще было бы искать таких людей в собственном графстве! Конечно, я решился бы на это лишь при том условии, если бы вы, ваше величество, ничего не имели против того, чтобы таким способом увеличилось войско шотландской королевы.

– Что же привело вас тогда во владения графа Лейстера? – спросила Елизавета. – Очень странно, что обманутым оказался не только судья, но и сам граф Лейстер, ваш старый товарищ по оружию. Милорд Лейстер, на каком основании вы поддерживаете донос на лорда Сэррея, поданный мне лордом Бэрлеем? Вы слышите, что говорит ваш бывший друг? Он утверждает, что судья был обманут каким-нибудь лжецом.

– Я с удивлением и грустью смотрю на то, что здесь происходит, ваше величество, – ответил Лейстер. – Еще вчера, когда лорд Бэрлей передал вам просьбу лорда Сэррея, я был поражен и глубоко огорчен, что лорд Сэррей выбрал себе посредником не меня, а лорда Бэрлея, и сейчас же у меня явилась мысль, что, может быть, и я был кем-нибудь обманут. Уже довольно давно лорд Сэррей не принадлежит больше к числу моих друзей. При тех отношениях, которые существовали между нами в последнее время, для меня был непонятен приезд лорда Сэррея в мои владения, так как мне не приходило в голову думать, что он может нарушить свое слово или считать меня способным на измену. Я спросил о цели приезда лорда Сэррея у человека, который является моим заместителем в Лейстере, а именно у сэра Кингтона, и выслушал от него то, что имел уже честь доложить вам. Я пригласил сюда сэра Кингтона; он лично подтвердит свои слова и может засвидетельствовать, что я всегда рекомендовал ему крайнюю осторожность по отношению к лорду Сэррею.

– Подойдите поближе, сэр Кингтон, – позвала Елизавета, – и скажите всю правду, без утайки. Помните, что дело идет о вашей жизни. Правда ли, что вы подали жалобу на лорда Сэррея? И если это правда, то объясните, что побудило вас на этот поступок? Не скрывайте ничего! Может быть, вам известно, что лорд Лейстер тайно поддерживал лорда Сэррея? Я даже не допускаю этой мысли, но случаются и невероятные вещи.

– Ваше величество, – воскликнул Кингтон, опускаясь на колени перед королевой, – если кто-нибудь был обманут в этой истории, то прежде всего и больше всех лорд Лейстер. Сознаюсь, что я сам заблуждался и ввел в заблуждение своего господина. Граф Сэррей дал слово лорду Лейстеру, что, при соблюдении известных условий со стороны моего господина, он никогда не покажется в пределах графства Лейстер. Зная, что обещания, данные моим господином, ничем не были нарушены и не допуская мысли, что граф Сэррей может изменить своему слову, я объяснил себе приезд графа только тем, что он явился в Лейстер с целью склонить наших католиков в пользу королевы Шотландской. Лорд Сэррей отрицает, что он приехал во владения лорда Лейстера с какой-нибудь политической целью; пусть он тогда объяснит свое присутствие в Лейстере. Ему придется еще раз нарушить данное слово и, к своему величайшему стыду, убедиться, что его подозрения относительно лорда Лейстера были совершенно неосновательны.

– Господи, что за загадки вы нам задаете! – нетерпеливо воскликнула Елизавета. – Какие-то тайны, какие-то обещания! В чем дело? Милорд Сэррей, я приказываю вам объясниться.

Уверенный тон Кингтона и спокойный вид Лейстера снова ввели в заблуждение графа Сэррея. Напоминание о данном им слове и намеке Кингтона, что Лейстер ни в чем не изменил своих обещаний, не могли не оказать известного влияния на честного, прямого Сэррея.

– Ваше величество, – проговорил он, – та тайна, о которой здесь идет речь, совершенно частного характера и касается лишь лорда Лейстера и меня. Я обязался хранить данное ему слово при известных условиях с его стороны, но у меня есть основания думать, что он нарушил эти условия. Мой верный слуга и друг, приехавший в Лейстер для того, чтобы убедиться, сдержал ли лорд Лейстер свои обещания, бесследно исчез; я тоже встретил препятствия при первом моем желании проникнуть к лорду Лейстеру. Теперь я узнаю, что на меня сделан донос, в котором меня обвиняют в государственной измене, и что это сделано с целью удалить меня из пределов Англии. Все, вместе взятое, служит ясным доказательством, что меня боятся и имеют, очевидно, серьезные причины для этого. Я приехал сюда, ваше величество, просить, даже умолять вас о защите.

– Клянусь всем святым, что здесь происходит нечто неслыханное, – воскликнула королева, гордо выпрямляясь. – Два лорда ссорятся между собой из-за какой-то тайны. Один из них умоляет о защите, другой пишет ложные доносы, для того чтобы отправить своего врага как можно дальше. Говорят о каких-то пропавших людях, точно я и мои министры не в состоянии защитить моих подданных и открыть всякое преступление! Я хочу уяснить себе, в чем дело.

– Ваше величество, – проговорил наконец Лейстер, – я не ссорился с лордом Сэрреем. Вы только что слышали сами, что он не поверил моему обещанию и вследствие этого решился на такой поступок, который легко мог ввести меня в заблуждение. Я считаю ниже своего достоинства оправдываться перед лордом Сэрреем и предпочитаю молчать.

– В таком случае, я заставлю вас говорить, милорд! – воскликнула разгневанная королева. – Вы должны сказать мне, в чем дело. Только изменник может колебаться в том, открыть ли тайну своей королеве, которая удостаивала его полным доверием. Повинуйтесь, милорд, во избежание моего неудовольствия.

Лейстер продолжал молчать. Он не решался в этот момент, когда королева была раздражена в высшей степени, открыть ей то, что оскорбило бы ее как женщину, тем более что здесь был весь двор, среди которого у Лейстера было много завистников.

Недоверие королевы еще более увеличилось при виде этого непослушания. Не помня себя от гнева, она позвала начальника конвоя и громко приказала арестовать Лейстера.

– Милорд Боуэн, обезоружьте лорда Дэдлея, графа Лейстера! – проговорила она. – Он ваш арестант, и вы отвечаете мне за него своей головой.

– Ваше величество, умерьте свой гнев, – прошептал Бэрлей, склоняясь к королеве, – то, что вы требуете, может требовать лишь оскорбленная женщина от своего возлюбленного, а не королева от вассала.

Лейстер отстегнул свою шпагу и передал ее Боуэну, причем так взглянул на Сэррея, точно хотел сказать ему:

«Вот видишь, по твоей милости я отправляюсь на эшафот!»

Сэррей не ожидал такого оборота дела. Ведь у него, собственно, не было явных доказательств, что Лейстер не сдержал данного ему обещания! Заточение Вальтера Брая и хитрый обман по отношению Ламберта могли быть делом рук Кингтона, который останется на свободе и может причинить еще худшее зло.

Елизавета вся задрожала от негодования и бессильной злобы, когда увидела, что Лейстер покорно подчиняется ее приказанию, но не желает исполнить ее просьбу.

– Милорд Сэррей, – гневно проговорила она, – охранная грамота шотландской королевы заставляет меня щадить вас, но вы обязуетесь доставить мне доказательства своего обвинения. Дайте лорду Бэрлею или кому-нибудь другому, кому вы наиболее доверяете, указания, где он может искать эти доказательства, и будьте уверены, что преступление не останется без строгого наказания. Но если ваши слова окажутся клеветой, тогда не ждите себе пощады.

– Ваше величество, для того чтобы представить вам доказательства того преступления, о котором я говорю, или убедиться в ошибочности своего подозрения, мне необходима ваша помощь, – возразил лорд Сэррей. – Отдайте, ваше величество, строгий приказ, чтобы всякое сообщение между графом Лейстером, его приближенными людьми и жителями графства Лейстер было прекращено. Затем распорядитесь, чтобы для меня открылись все темницы и замки владений лорда Лейстера, и тогда ручаюсь вам, что через очень непродолжительный срок я вернусь сюда с явными уликами в руках. Если же окажется, что я ошибся, то я разорву охранную грамоту шотландской королевы и покорно понесу то наказание, которое вам угодно будет наложить на меня.

– Ваше желание поразительно странно, – насмешливо заметила Елизавета. – Вы хотите, чтобы я дала вам полномочие распоряжаться в Лейстере: да разве вы забыли, что явились сюда в качестве обвиняемого? Вы не хотите даже сказать, в чем состоит то преступление, которое заставляет вас просить у меня защиты, а к себе требуете полного доверия. Право, вы испытываете мое терпение! Если бы не упрямство лорда Лейстера, которое мне кажется подозрительным, я со смехом отправила бы вас за границу, где гораздо больше любят романтические приключения, чем в Англии. Однако ввиду того, что ни мои просьбы, ни мое приказание не могут вызвать откровенность лорда Лейстера, я начинаю склоняться на исполнение вашего желания. Скажите только, что вы собираетесь делать во владениях графа Лейстера?

– Я хочу осмотреть тюрьмы, ваше величество, – ответил Сэррей, – и поискать, нет ли среди заключенных моего друга, сэра Вальтера Брая; кроме того, мне хочется доставить сюда свидетеля из Кэнморского замка, который мог бы кое-что рассказать по этому делу.

– Вы ищете сэра Брая? – воскликнула королева. – Это не тот ли Брай, которого хотела здесь отравить его жена? Он ведь отправился затем в Шотландию искать свое дитя.

– Да, ваше величество, это – тот Брай! – подтвердил Сэррей.

– Что же, он нашел его? – спросила Елизавета.

– Да, ваше величество! Вальтер Брай узнал, что его дочь находится при дворе шотландской королевы, но прежде чем он успел повидаться с нею, молодую девушку похитили.

– Ах, у него, значит, была дочь! Хорошенькая девушка, не правда ли? – ревниво проговорила королева. – Скажите, это не она ли повсюду сопровождала вас и графа Лейстера в костюме пажа?

Вместо ответа Сэррей поклонился.

– Ах, значит, эта особа знакома графу Лейстеру? – засмеялась Елизавета, и ее глаза гневно сверкнули. – Не произошло ли похищение девушки в то время, когда лорд Дэдлей был в Шотландии?

– Да, в это время, ваше величество! – ответил Сэррей.

– В таком случае я угадываю, что нарушило вашу дружбу, – прошептала королева. – Мне писали из Шотландии об одной сирене, которая ослепила лорда Лейстера своей красотой и затем внезапно исчезла, – громко прибавила она. – А теперь я понимаю, что означают все эти тайны! Да, я прикажу обыскать все тюрьмы и замки в Лейстере! Я предчувствую, что снова польются потоки крови!

Видя, что граф Лейстер побледнел, Елизавета почти потеряла сознание от припадка безумной ревности.

Боясь, чтобы королева не совершила какого-нибудь дикого поступка, Бэрлей поспешил подойти к ней.

– Не выказывайте так явно своей ревности, ваше величество! – прошептал он. – Не подавайте повода к насмешкам! Вспомните, что вы – великая королева Англии, дочь Генриха Восьмого. Победите чувство негодования, соберитесь с силами!

– Нет, это уже слишком! – задыхаясь от злобы, возразила королева. – На лице Дэдлея лежит печать позора, подлой измены! А я еще хотела отдать ему свою руку; он клялся, что любит меня одну во всем свете! Такого наглого обмана не перенесла бы ни одна женщина, даже самого низшего сословия. Неужели я могу допустить, чтобы этот негодяй хвастал, что насмеялся над королевой, как над какой-нибудь продажной девушкой!

– Вы очень взволнованы, ваше величество, и потому не можете в эту минуту спокойно вникнуть в дело, – мягко уговаривал королеву Бэрлей. – Я не верю, чтобы лорд Лейстер решился на такую измену, это было бы уже слишком смело! Выслушайте лорда Лейстера, но не в присутствии всего двора. Может быть, он и в состоянии будет оправдаться перед вами. Если же у него не будет возможности сделать это, то осудите его, но не как оскорбленная женщина, а как справедливая королева. Посмотрите на того хитрого мошенника Кингтона: вы видите, что он нашептывает что-то лорду Лейстеру. Мне кажется, что граф – скорее увлекающийся человек, чем сознательный обманщик. Сначала выслушайте его, а затем судите.

От внимания Бэрлея не ускользнуло, что Кингтон о чем-то шепчется с лордом Лейстером, и хотя последний не пользовался симпатией Бэрлея, он все же боялся, что разгневанная Елизавета сделает какой-нибудь жестокий поступок по отношению своего любимца, а затем, раскаявшись в своей жестокости, с удвоенной силой начнет мстить Сэррею, которому Бэрлей покровительствовал. Кроме того, Бэрлей был очень тонким дипломатом и решил, что какой бы оборот ни приняло дело, для него во всяком случае будет выгодно сыграть роль посредника между королевой и любимым ею человеком.

От зоркого взгляда Бэрлея не укрылось, что Лейстер как будто начал колебаться в чем-то под влиянием слов Кингтона. Верный слуга убеждал своего господина сказать королеве, что он позволил ему, Кингтону, увезти Филли и жениться на ней, что он умышленно обманул Брая и Сэррея, для того чтобы убедиться, до каких размеров дошла ненависть к нему его бывших друзей.

– Королева все простит вам, – шептал Кингтон, – если вы ей скажете, что увезли Филли для того, чтобы отомстить лорду Сэррею и сэру Браю, а затем выдали замуж увезенную девушку за своего слугу. Если же вы сознаетесь королеве, что Филли – ваша супруга, она велит казнить вас, так как найдет, что вы совершили величайшее преступление, домогаясь ее руки, в то время как уже были женаты.

– А если королева пожелает видеть Филли, чтобы узнать от нее правду? – с тревогой спросил Лейстер.

– Она не найдет ее! – уверенно ответил Кингтон. – Если она даже и найдет, Филли согласится на все, лишь бы спасти вас. Положитесь на меня, и я вам ручаюсь за успех.

В эту минуту Лейстер взглянул на королеву, которая продолжала разговаривать с Бэрлеем. Елизавета недоверчиво следила за ним, и выражение ее лица было так грозно, что Лейстер потерял надежду на то, что она когда-либо простит ему. Стоило ли ему в таком случае идти на новую ложь, выставлять себя в глазах Филли мошенником? Для чего все это? Чтобы всеми ухищрениями спасти свою жизнь и затем быть изгнанным из пределов Англии вместе со своей женой? Раз уже все было потеряно для него, то не лучше ли сказать королеве всю правду, а затем ждать приговора? Возможно, что Елизавета пожелает казнить его, но вместе с тем легко допустить, что она ограничится лишь презрением к нему и временным изгнанием. Во всяком случае, он останется тогда честным человеком во мнении Филли и не потеряет уважения к себе.

Лейстер уже решил было сознаться королеве в своем преступлении и не отягчать своей совести новой ложью, но вдруг вспомнил о Сэррее и ужаснулся. Если бы он, Лейстер, сознался во всем Елизавете, он дал бы возможность Сэррею восторжествовать. Ведь последний может оказаться его счастливым соперником и, уничтожив своего бывшего друга, явиться утешителем Филли!

В груди Лейстера проснулось прежнее злобное чувство.

Его размышления были прерваны словами королевы, которая наконец решила высказать свое заключение по этому делу.

– Милорд Сэррей, – громко заговорила Елизавета, и гробовая тишина воцарилась в зале, – мы обсудили вашу просьбу, но прежде чем ответить на нее, желаем дать возможность лорду Лейстеру оправдаться, если он в состоянии будет сделать это. Затем, смотря по обстоятельствам, мы или сами произведем следствие, или поручим его вам. Так как это дело чрезвычайно щекотливо для лорда Лейстера, то я нахожу справедливым выслушать его не в присутствии свидетелей, а потому прошу весь двор и вас, милорд Сэррей, на время удалиться из зала.

Королева сделала знак, и все двери открылись. Придворные поспешили к выходу, лишь один Сэррей не двигался с места. Он предчувствовал, что ловкому Лейстеру нетрудно будет обойти влюбленную Елизавету, которая уже наполовину успокоилась.

Совершенно забыв о придворном этикете, Сэррей быстро подошел к трону и, схватив конец платья Елизаветы, воскликнул:

– Ваше величество, умоляю вас, не слушайте лорда Лейстера до тех пор, пока я не представлю вам доказательства его вины! Не давайте ему возможности сейчас же принять меры для того, чтобы скрыть следы преступления. Будьте справедливой королевой, не делающей никакой разницы между своими подданными, когда дело идет о раскрытии чьей-нибудь вины.

– Господи, Твоя воля, – недовольным тоном проговорила Елизавета, с видом отвращения вырывая платье, – да вы совершенно забываетесь, милорд Сэррей! Мое терпение истощилось наконец! Вы видели, что я приказала отнять у лорда Лейстера его шпагу за то, что он не ответил на мой вопрос; вы сделали то же самое, но я простила вам это. Затем вы позволяете себе давать мне советы, не желая открывать свою тайну; я и с этим примирилась! Я молча переносила вашу несносную болтовню и отвратительный запах ваших сапог; для вас всего этого мало? Моя снисходительность привела к тому, что вы становитесь дерзки. Я приказала двору и вам удалиться. Исполняйте мой приказ, иначе лорд Боуэн принужден будет арестовать вас.

– Ваше величество, единственно, чего я боюсь, это того, чтобы вас не обманули лживыми словами, – гордо ответил Сэррей, не замечая ни неудовольствия королевы, ни предостерегающего жеста Бэрлея. – Я отвечаю вам своей головой, что найду доказательства вины лорда Лейстера; в вашей власти будет казнить меня, если я не выполню своего обещания, но не лишайте же меня возможности предоставить вам эти доказательства.

– Вы – упрямый, своевольный человек, милорд Сэррей, – заметила королева. – Вы так ослеплены своей ненавистью, что не доверяете даже мудрости той, к которой сами же обратились за правосудием, от которой ждете приговора! Я просила вас удалиться и повторяю свою просьбу; одно могу сказать вам в утешение, что лорд Бэрлей поможет вам следить за тем, чтобы ни одно приказание, ни одно распоряжение лорда Лейстера не выходило за пределы этого замка.

Граф Лейстер потупился и сложил руки на груди. Казалось, что он решил молча покориться своей судьбе, и даже не взглянул на королеву, которая смотрела на него взором, полным ожидания.

II

Наконец Сэррей вместе с Бэрлеем вышел из зала. Елизавета осталась одна с Лейстером.

– Защищайтесь теперь, милорд, – сказала королева, – или сознайтесь в своем позоре, чтобы я могла узнать от вас самих, а не от посторонних, какую гнусную игру вели вы с моим сердцем. Говорите правду, и, как бы постыдно вы ни поступали, я буду судить вас снисходительно, если вы избавите меня от неизвестности.

– Ваше величество, – ответил Дэдлей, – мне не в чем признаваться. Рассеять такое жестокое подозрение можно лишь одним способом. Пусть тот, кому вы дозволили обесчестить меня, перед которым вы поставили меня, как арестанта, как беззащитную мишень злобной клеветы, обыщет теперь по вашему приказу мои замки и допросит моих слуг. Действительно, вам никогда не следует протягивать мужчине руку для брачного союза, потому что тот, кто удостоится мимолетной улыбки вашей благосклонности, превращается уже в раба вашего каприза, и ваше подозрение предает его в жертву собачьей стае, как затравленного зверя!

– Но разве я не вправе подозревать, если вы молчите, когда я требую объяснения?

– Вы, как королева, отказали мне в своей руке и не имеете права требовать от меня объяснения в вещах, не касающихся государства. Вы могли требовать от меня всего, но должны были спрашивать меня не как королева.

– Ну, так говорите теперь; я оказываю вам эту милость.

– После того как вы обесчестили меня. Нет, вашему узнику место в Тауэре; я буду держать ответ перед пэрами, которые соберутся судить меня.

– Боже мой, никто не будет судить вас, кроме меня! Вы истощаете мое терпение!

– Я не боюсь вашего гнева с той минуты, как я отринут вашим сердцем. Перед ним я мог бы оправдаться; возлюбленная простила бы меня; а оскорбленная королева может только осудить меня, и я хочу быть осужденным.

– Значит, вы чувствуете, что виноваты? Значит, вы похитили ту женщину и Сэррей сказал правду?

– Он сказал правду, а данное им слово обязывало его умолчать о еще худшем; если бы он не дал клятвы молчать и не боялся нарушением своей клятвы, – которое и последовало, – избавить меня от моих обязательств, то ему пришлось бы сказать вам, что он отыскивает графиню Лейстер.

– Графиню Лейстер?! – воскликнула изумленная Елизавета, дрожа от бешенства и негодования. – Не с ума ли вы сошли или не думали ли вы сделать меня, королеву Англии, своей любовницей? Скажите мне прямо в глаза: чем, по вашему мнению, должна стать для вас я, Елизавета Тюдор, когда вы опустились предо мною на колени, – говорите! Но не осмеливайтесь заикаться о какой-то графине Лейстер! Ведь если она действительно найдется, я пошлю ей голову изменника, именовавшегося когда-то графом Лейстером. Вы молчите?.. Дэдлей, если бы вы не только постыдно обманули меня, но лишь подумали о том, чтобы нанести мне бесчестье, я приказала бы растоптать вас на лондонских улицах. Говорите! Или пытка должна развязать вам язык?

– Я согласен говорить, когда вы называете меня Дэдлеем, потому что тогда вы выслушаете меня как женщина. Да, я виновен, но заслуживаю вашего сострадания, а не презрения. Вам известно, с какими чувствами отправлялся я в Шотландию. Мое сердце было разбито; я видел себя отринутым и осмеянным; та, которую я любил, потребовала, чтобы я связал свою жизнь с другой женщиной. Я хотел повиноваться вашей воле и надеялся, что вы со временем раскаетесь в том, как поступили со мной. Я посватался к Марии. Однажды меня поддразнила маска. Мария хотела показать своему двору, что я даже не присмотрелся хорошенько к той, в которую поневоле прикидывался влюбленным. Она предала меня на посмеяние, что уязвило мое самолюбие, и я замыслил мщение. Существо, которым злоупотребили для этой комедии, было доступно. Я подумал, что самый лучший способ отомстить за себя – это доказать, что я охотнее ухаживаю за этой особой, чем за Марией. Она отдалась мне, но когда я спокойно обдумал свое положение, то почувствовал, что ослушаюсь вас, если мое мщение наделает шума. И вот я приказал Кингтону похитить Филли. Тут вмешались в дело Брай и лорд Сэррей; они обвинили меня в похищении девушки, и мне пришлось или отрицать случившееся, или удалиться из Сент-Эндрью, сделавшись посмешищем двора. Кингтон отвез Филли в один из моих замков. Я имел в виду устроить и обеспечить ее, как только сдам свою должность при вашем дворе; я ожидал немилостивого приема у вас, так как не смел надеяться, что вы можете осчастливить меня своею благосклонностью. Тогда ко мне явились Сэррей и Брай; они настаивали на том, чтобы увидать Филли, и угрожали донести на меня, как на похитителя. Чтобы успокоить их, я сказал им, что девушка находится под моею охраной и может сделаться графиней Лейстер. Мне пришло вдруг на ум подвергнуть самого себя глубочайшему унижению; я неудачно домогался любви двух королев, а тут вздумал вступить в брак с несчастной калекой. Отсюда вы должны убедиться, что я никогда не любил другой женщины, кроме вас, и хотел навек отказаться от всякой надежды на счастье, будучи отвергнут вами. Вы желали утешить меня королевой, а я удовольствовался ее служанкой. Ведь вам прежде всего хотелось, чтобы я женился.

– Однако вы не сделали этого, Дэдлей? – в волнении боязливо-тревожным тоном прошептала Елизавета. – Вы не сделали этого, потому что явились ко мне и увидали, что я не презираю вас, что я вас люблю!

– Я увидел это и погрузился в блаженство; но зато мне пришлось трепетать, чтобы вы не узнали о случившемся. Оно могло быть неверно истолковано, и я рисковал лишиться вашей благосклонности.

– Значит, вы не женились на той женщине? – воскликнула Елизавета, с облегчением переводя дух и почти ликуя. – Дэдлей, та девушка – не жена вам, вы не потешались надо мною, вы не лгали мне, и не было притворством, когда вы еще недавно склонились к моим ногам и давали мне сладостные клятвы?

В этот момент судьба Филли была решена. Лейстер мог бы добиться прощения Елизаветы, ведь она была взволнована; однако он не рискнул произвести такое опасное испытание. Соблазнительнее образа Филли показались ему солнечный луч нового благоволения и возможность снова занять первое место в Англии, а Сэррея с насмешкой и презрением спровадить вон из Лондона.

– Я не женился на ней, – ответил он, – ведь я лежал у ваших ног, Елизавета! Кингтон устроил комедию, чтобы умиротворить Сэррея. Ведь для меня было важно только избежать доноса, пока я успею убедиться, что вы узнали мое сердце; я опасался, как бы подозрение не рассеяло вашей мимолетной благосклонности.

– А куда же девалась та девушка? Вы очень часто бываете у себя в графстве. Не хочу думать, что она еще не утратила для вас прежней привлекательности и что я разделяю с ней вашу любовь!

– Если бы вы могли заглянуть в мое сердце, то ваши прекрасные уста не высказали бы такого подозрения. Кингтон удалил Филли, и, если не ошибаюсь, она не прочь утешиться с ним. Но Сэррей жаждет сам обладать этой добычей; он ревнует, хотя уже обещал свою руку двум дамам в Шотландии, и Кингтон до сих пор удерживал его вдали только тем, что выдавал Филли за мою супругу.

– Этого не должно быть! – воскликнула королева. – Я возьму ее под свою защиту, и если она благоволит к Кингтону, то устрою их свадьбу. Но мне интересно увидеть ту, которая подала повод ко всей этой распре и, по-видимому, внушила пламенную страсть Сэррею.

– Ваше величество…

– Без возражений, если вы не хотите снова расшевелить мое подозрение! Ах, Дэдлей, я чувствую, что женщина должна сначала убить свое сердце, если хочет быть справедливою повелительницей! Я думаю, что заковала себя в броню против слабостей женского пола, но чувствую, что поддаюсь им, как всякая другая! Должно быть, ужасно испытывать ревность и не иметь власти отомстить за себя.

– Истинная любовь не ведает ревности, потому что она доверяет. Если бы вы любили меня, как я люблю вас, то никогда не могли бы усомниться во мне, как сделали сегодня.

– Это неправда, Дэдлей! Дружба доверяет, но любовь сомневается. Я – избалованное дитя, когда люблю; нельзя обижаться на меня, если я разгневаюсь, потому что у меня нет ничего, что вознаграждало бы меня за все заботы правления, за одиночество на королевском троне, кроме единственного сладкого сознания, что есть на свете один человек, который понял мое сердце и знает, какую тяжкую жертву приношу я своему долгу королевы и своей гордости. Я почти завидую той женщине, которую вы избрали орудием своей мести; она может мечтать о том, что лишь высокое звание графа Лейстера стало на дороге ее счастью. Я хочу увидеть ту, которая отдалась вам, и тогда я прочту в ее глазах, не обманули ли вы меня; я буду торжествовать, когда в ее присутствии ваши взоры будут прикованы ко мне, и всем, что может дать королева, я награжу ее в оплату за этот жестокий, но сладостный триумф моего сердца.

У Лейстера выступил на лбу холодный пот. Такой неожиданный оборот дела грозил ему новыми опасностями, и он возлагал свою единственную и последнюю надежду на то, что Кингтону удастся, наперекор королеве и Сэррею, найти средство устроить так, чтобы Филли исчезла; ею следовало пожертвовать, иначе он сам погибнет.

Но каким способом заставить ее исчезнуть?

Убить ее? Нет, уж тогда лучше самому положить голову на плаху.

Но неужели невозможно спрятать ее, переправить через границу или же, если бы все эти попытки потерпели неудачу, склонить ее ко лжи? Ведь допустила же она, чтобы ее пытали из-за него, почему же ей не согласиться на обман ради спасения его жизни?

Такие мысли обуревали графа, пока Елизавета, дернув звонок, отдала приказание снова впустить двор.

III

Дэдлей успел обменяться украдкой единственным взглядом с Кингтоном, давая тому понять, что он воспользовался его советом, а весь двор при виде его спокойной, гордой осанки тотчас сообразил, что и этот опасный кризис благополучно миновал для него.

– Лорд Боуэн, – начала Елизавета, – возвратите графу Лейстеру его оружие, мы получили удовлетворительные объяснения. Милорд, – обратилась она сначала к Сэррею, который почтительно, но с мрачной миной приблизился к тронному креслу и затем остановился в некотором отдалении, – просьба, которую вы изложили нам, основана на подозрении, обидном для графа Лейстера, и, хотя я питаю к графу полное доверие, о вас же знаю только, что вы предпочитаете службу у шотландской королевы службе при моем дворе, тем не менее, в интересах справедливости, я нашла нужным потребовать от графа Лейстера объяснений, которые мне понадобились для постановки решения. Вы и граф Лейстер не покинете Лондона, а сэр Кингтон, напротив, по нашему прямому приказу отправится за тою девушкой и привезет ее сюда, после чего мы сделаем дальнейшие распоряжения, когда поговорим с нею. Затем мы прикажем произвести розыски сэра Брая и надеемся таким образом оказать вам справедливость, не оскорбив графа Лейстера и не задев вашей чести.

Королева подала знак рукой, что отпускает их. Однако Сэррей не тронулся с места.

– Ваше величество, – произнес он, не робея перед гневным взором Елизаветы, – чего я боялся, то и случилось: вас обманули…

Лейстер схватился за меч, и этот порыв, напомнивший королеве, что она должна еще доставить ему удовлетворение, вызвал краску на ее лице.

– Тише, милорд! – грозно крикнула она на него. – Мы присутствуем здесь, и никто не смеет сказать, что Елизавета Английская оставляет безнаказанным оскорбление ее верных вассалов. Милорд Сэррей, вы лишаете себя права неприкосновенности; попридержите свой язык, иначе вам придется увидеть закат солнца в Тауэре!

– Отправьте меня в Тауэр, ваше величество, но этим вы положите пятно на свое имя; тогда скажут, что лорд Сэррей требовал справедливости, обвиняя любимца Елизаветы, и был ввергнут ею в темницу.

– Вы смелы, но вас ослепляет безумная ненависть. Разве вы не слыхали, что граф Лейстер дал нам удовлетворительные объяснения, и неужели вы думаете, что я нарочно хотела даться в обман?

– Ваше величество, вы сказали сию минуту, что сэр Кингтон должен представить вам девушку, и были намерены распорядиться ее дальнейшей судьбой. Разве граф Лейстер говорил вам, что Филли – еще девушка, участью которой можно распорядиться?

Лейстер улыбнулся при этих словах Сэррея, и королева поняла значение его взгляда, брошенного ей.

– Милорд, – возразила она, – хотя и отчаянная дерзость допрашивать королеву, но я хочу быть снисходительной, потому что ваша ненависть и ревность, вызванная низкой склонностью, внушают мне жалость к вам. Граф Лейстер открыл мне тайну, посредством которой вы замышляли погубить его. Я не хочу ни малейшего упоминания о ней; молчите о том, если вам дорога жизнь; скажу вам только, что я серьезно порицаю многое и прощаю лишь частью ввиду обстоятельств, извиняющих графа в моих глазах, частью ввиду его откровенного признания. Но я не только прощаю, но и оправдываю то, что лорд Дэдлей держал свои намерения в тайне от вас и сэра Брая и не исполнил вынужденного обещания, которое было настолько смешно, что лишь глупцы могли потребовать его и поверить ему. За ним обеспечена моя защита, если бы вы осмелились докучать ему дольше; удовольствуйтесь тем, что я сама позабочусь об участи той, которую вы разыскиваете с весьма сомнительным правом и еще более сомнительными побуждениями. Прощайте, милорд! Для нас не будет потерей, если вы, полагаясь на то, что мы устроим судьбу той девушки, возвратитесь ко двору, где вас, по-видимому, ценят больше, чем здесь.

Сэррей не заметил едкой насмешки, не почувствовал оскорбительности этого тона; он видел только, что Лейстер поступил с Филли как негодяй и что королева простила ему это. О спасении Филли нельзя было больше и думать, ее обманули; значит, он мог только отомстить за нее; однако и это оказывалось недоступным для него в данную минуту, когда клятвопреступник торжествовал и прятался за троном королевы.

Сэррей кинул Лейстеру взор, возвещавший с глубочайшим презрением, что час возмездия настанет.

– Ваше величество, – сказал он королеве, – там, где милорд Лейстер считается честным человеком, я буду слыть мошенником; не дай вам бог узнать скорбь, причиненную обманом доверия. Я отправлюсь обратно в Шотландию и прошу вас напоследок лишь об одной милости: предоставьте самому лорду Лейстеру, а не его слуге розыски сэра Брая и пропавшей девушки; у меня есть предчувствие, что ни тот, ни другая не найдутся совсем, и если я когда-нибудь здесь, на земле, или со временем перед троном Всевышнего потребую кого-нибудь к ответу, то желал бы взыскать только с одного!

Эти слова были произнесены с такой мрачной серьезностью и таким скорбным, убедительно-искренним тоном, что Елизавета почувствовала несправедливость своей насмешки над Сэрреем. Однако Лейстер подметил, какое впечатление произвели слова Сэррея на королеву и на весь двор, и, чувствуя необходимость ответить на полученное оскорбление и оправдаться, поспешил предупредить ответ Елизаветы.

– Ваше величество, – сказал он, преклоняя колено перед королевой, – я всегда знал лорда Сэррея за честного человека и еще недавно вызвал бы на поединок каждого, кто осмелился бы оскорбить его. Если бы он, вместо того чтобы в слепой ненависти и мрачном подозрении расстраивать мои дела у меня за спиной, отнесся ко мне с прежним доверием, то я убедил бы его, как раньше и вас, ваше величество, что он сделал бы лучше, оказав мне доверие. Даже и теперь я мог бы еще заставить лорда Сэррея покраснеть за его оскорбительные слова, и это удовлетворение было бы для меня приятнее, чем если бы я смыл свою обиду кровью на поединке. Но в некоторых вещах я должен сначала разобраться сам, прежде чем мне будет можно подумать о том, чтобы расшатать столь твердо укоренившееся подозрение. Поэтому поручите мне разыскать сэра Брая, и я ручаюсь головой, что лорду Сэррею придется взять назад эту часть обвинения. Что же касается похищенной, то, с целью отклонить от себя всякое подозрение, я хочу предоставить сэру Кингтону заботу привести ее сюда, и он поручится своею жизнью, что исполнит это… хотя бы для того, чтобы я с разрешения вашего величества устроил ее так, чтобы лорд Сэррей и сэр Брай, мои обвинители, свободно и без принуждения заявили в вашем присутствии, что они удовлетворены мною.

Королева с нежной благосклонностью посмотрела на коленопреклоненного Лейстера, однако отрицательно покачала головой и промолвила:

– Мое решение остается неизменным, я рассужу все это дело. Сэр Кингтон, вы ответственны за то, что обе эти личности найдутся. Вы отвечаете мне за них своей головой. Мы дадим вам провожатых как для содействия, так и для наблюдения за вами. Если у вас есть какое-либо сомнение, то выскажите его теперь, в присутствии лорда Сэррея.

– Ваше величество, – ответил Кингтон, тогда как Лейстер, затаив дыхание, прислушивался к его ответу, а Сэррей, в свою очередь, смотрел на него с напряженным ожиданием, – ваш приказ будет исполнен приблизительно через неделю. Сэр Брай по моему приказанию был тайно арестован, а леди находится в полной безопасности и с радостью подчинится вашему милостивому повелению.

– Как? – воскликнула королева, мрачно хмуря лоб. – Вы осмелились на собственный страх арестовать человека и промолчали о том, когда вашему господину был брошен упрек, что он постарался об исчезновении сэра Брая?

– Ваше величество, мне не подобало вмешиваться в разговор, пока меня не спрашивали; кроме того, я хотел сначала обождать, чтобы убедиться, будет ли моему господину приятно, если сэр Брай найдется, или нет?

– Боже мой, да у вас, милорд Лейстер, такой слуга, который так и просится на виселицу! Говорите, сэр! Как вы осмелились арестовать путешественника?

– Ваше величество, граф Лейстер мог иметь свои причины действовать великодушно, но обязанность верного слуги защищать его от тех, которые пользуются его великодушием, чтобы строить ему козни. Сэр Брай так же, как и лорд Сэррей, угрожал моему господину в Кэнмор-Кэстле. Граф отпустил их с миром, потому что рассчитывал на благодарность прежних друзей, однако же сэр Брай, а потом и лорд Сэррей отплатили моему господину за его благородство тем, что тайком шпионили поблизости от его замка. Сэр Брай хотел прокрасться туда как вор, и я приказал схватить его как вора. Он замышлял убийство и похищение. Я умолчал о том с целью выждать, не пожалует ли к нам также лорд Сэррей. Моя догадка не обманула меня. Лорд Сэррей напал с обнаженным мечом на безоружного привратника и хотел насильно ворваться в замок. Но я был тут и прикончил бы его на месте, как он того заслуживал; однако граф подарил ему жизнь. А теперь лорд Сэррей стоит здесь, как клеветник, чтобы заплатить свой долг. Если бы граф Лейстер проведал, что я арестовал сэра Брая, то помиловал бы и его; он доверяет чужой честности, потому что сам честен.

– Правда ли это? – спросила королева, обращаясь к Сэррею. – Граф Лейстер действительно подарил вам жизнь?

– Я сознаюсь в том; он не дал своим людям умертвить меня.

– Значит, лорд Лейстер находился там… Должно быть, Кэнмор-Кэстль служил убежищем для похищенной девушки?

– Да, ваше величество, – смело ответил Кингтон, предупреждая ответ Лейстера, – но лорд ничего не знал о том, потому что давно велел мне перевезти ее в безопасное место. Оттого он и поверил мне, когда я сказал ему, будто лорд Сэррей вербует рекрутов для Шотландии.

– Значит, эта ложь была выдумана вами?

– Ваше величество, я хотел избавить моего господина от людей, покушавшихся на его жизнь.

– А как намеревались вы поступить с вашим пленником, сэром Браем?

– Как только вы подписали бы декрет об изгнании, я переправил бы его через границу, а если бы он вернулся после того назад, то был бы вне покровительства закона.

– Однако вам прекрасно служат, лорд Лейстер! – обратилась королева к графу. – Я желаю простить этого отчаянного малого ради его верности, предполагая, конечно, что лица, которых я желаю видеть, будут доставлены им сюда.

Этим закончилась аудиенция, где дело шло о голове графа Лейстера; прочнее, чем когда-либо, утвердился он в благоволении Елизаветы, хотя собравшаяся над ним гроза еще не рассеялась и ежеминутно могла разразиться со страшной силой.

Глава двадцать четвертая. Проклятие зла

I

Свое бракосочетание с Босвелем Мария Стюарт обставила блестящими празднествами, хотя убитого супруга облекал окровавленный саван; однако свадебное ликование, последовавшее так быстро за погребением, было принужденно. Новобрачная хотела казаться счастливой, и именно это отталкивало от нее истинно преданных ей людей. Ее приближенные понимали, что необузданный Босвель оказывал на нее демоническое влияние с того момента, когда Мария сделалась сообщницей его преступления.

Несомненно, трудная задача объяснить ее тогдашнее душевное настроение, потому что для этого нужно обрисовать все противоречия, встречающиеся в слабой, но вместе с тем столь упрямой натуре женщины, и проистекающие из смешения слабости и силы.

Конечно, Мария могла бояться хладнокровного убийцы, а мысль, что она прикована к нему кровавым злодейством, пожалуй, внушала ей ужас; но если бы она порвала эту цепь, то очутилась бы без всякой опоры и сделалась бы добычей своих врагов.

Мария принадлежала Босвелю, она была женою убийцы, но вместе с тем и королевой, и в ее сердце еще жило гордое сознание, что могущество, которым обладал ее муж, досталось ему через нее. Однако Босвель должен был доказать ей противное, ради собственной безопасности, чтобы она не вздумала со временем бросить его. И с той же беспощадной суровостью, с какой он принудил ее допустить свое похищение, он начал теперь показывать ей, что она перестала уже быть его повелительницей, а была только женой, что он – ее господин и муж, который не потерпит никакой измены, никакого противоречия, никакого предательства.

Все слухи, ходившие о легком поведении Марии, пожалуй, внушили ему опасение, что она когда-нибудь бросит и его; честолюбивый Босвель завоевал ее посредством убийства, и теперь он не хотел жить в постоянной тревоге, ежеминутно опасаясь, что вся выгода от преступления может ускользнуть от него из-за женской слабости. Поэтому его первым шагом после свадьбы было удаление от жены ее доверенных. Мария потребовала, чтобы арестованный им и содержавшийся под строгим караулом Мельвиль снова занял почетное место, которого удостоился благодаря ее доверию. Однако Босвель воспротивился этому, и Мария напомнила наконец ему, что она – королева, а он, ее супруг, состоит ее вассалом. Едва эти слова сорвались с ее губ, как она содрогнулась при виде мрачной мины Босвеля; его глаза загорелись; он запер двери и подступил к жене, точно собираясь сокрушить ее могучим кулаком.

– Мария, – сказал Босвель донельзя пораженной женщине, – хорошо, что ты сама коснулась этого пункта; мы разъясним теперь друг другу наши взгляды на него. Ты называешь меня своим вассалом. Значит, тебе приходит в голову разыгрывать предо мною королеву, которая имеет право даже велеть казнить меня, которая свободно избирает себе доверенных, а когда супруг становится заносчивым, то принуждает его к повиновению. Я должен быть куклой, если же имею несчастье не нравиться твоим доверенным, тогда я становлюсь бунтовщиком против королевы?

Мрачное выражение, с каким были произнесены эти слова, привело в трепет Марию; она видела краску гнева на лице Босвеля и почти чувствовала, как в нем клокочет злоба.

– Босвель, – воскликнула она, дрожа, – какое подозрение закралось тебе в сердце? Нас сковала вместе любовь; я требую лишь того, чего требует каждая женщина от своего супруга, а именно снисхождения и уважения к людям, которые дороги ей.

– Ты ошибаешься, Мария! – мрачно возразил он. – Нас соединила не любовь, и ты не вправе требовать того, чего требуют другие жены. Пойми меня хорошенько! Любовь связывала нас еще при жизни Дарнлея, и он не мог бы помешать нашему счастью; ты была тогда еще свободна; тебя навсегда приковали ко мне, даже и в том случае, если ты меня разлюбишь, – кровь Дарнлея, убийство, общая вина, преступление. Ты – моя сообщница и не смеешь иметь доверенных, которые не состоят моими доверенными, которым хотелось бы вырвать тебя от меня, чтобы я один нес ответственность за нашу общую вину. Ты не смеешь требовать того, чего позволительно требовать другой женщине, потому что ты – королева, и всякая власть, которую дает тебе корона, есть умаление моего права над тобою, которое я завоевал. Ты моя, и я буду держать тебя, как жену, которая благоденствует или погибнет вместе со мною, которая жертвует собою для меня, как и я рискую для тебя жизнью.

– Босвель, тебе, очевидно, хочется превратить меня в твою рабыню. Да, да!.. Ведь я была бы не чем иным, как рабыней, если бы слепо повиновалась твоей воле. Ты не довольствуешься тем, что доставляет тебе моя свободная любовь; ты требуешь с угрозами того, в чем я не отказала бы любимому человеку, если бы он обратился ко мне с просьбой. Этого я не хочу и не выношу. Я желаю оградить гордость моей любви, желаю иметь возможность доказать, что я стою с тобою заодно, вместо того чтобы повиноваться по принуждению, когда послушание не заслуживает даже благодарности.

– Но ты должна, я этого хочу. Мария, я не доверяю ни одной женщине. Я – не Кастеляр, который слепо кидался в омут гибели и рисковал жизнью, не обеспечив за собою награды; я – не Дарнлей, который трусливо изменял и так же вдался в обман; у меня нет охоты разыгрывать роль ревнивого сторожа своей жены и бояться появления второго Риччио. Я повелеваю у себя в доме и не хочу никаких блюдолизов, никаких льстецов; что мне противно, будет удалено. Ты подчинишься мне, твоему мужу, и должна привыкнуть видеть во мне одном своего друга, поверенного и льстеца.

– Это унизительно, это – требования тюремщика! Подозрительность, а не любовь подсказывает подобные предположения, и ты забываешь, что я имею власть ограничить тебя.

Королева поднялась и хотела дернуть звонок, но Босвель схватил ее руку железными пальцами.

– Повинуйся, – воскликнул он, скрежеща зубами, – повинуйся, Мария, иначе я сокрушу тебя!

Она вскрикнула от боли, потому что злодей стиснул ей руку при ее попытке вырваться, и зарыдала.

– Это жестоко!.. – рыдала Мария. – Ты прибегаешь к грубой силе с женщиной.

– Королеве я покажу свой меч, если она осмелится пойти мне наперекор, а жену я укрощу, если она отказывается повиноваться своему господину. Ты хотела дернуть звонок, чтобы позвать на помощь, – на помощь против твоего господина и супруга. За это ты должна просить прощения на коленях. На колени, Мария! Повинуйся, иначе я заставлю тебя преклониться перед собою!

– Лучше умереть! Помогите, помогите! – закричала несчастная женщина, но Босвель зажал ей рукой рот, стиснул ее руку и стал пригибать ее к полу, пока ее колени не согнулись поневоле.

Мария рыдала от бешенства и боли, потому что Босвель невыносимо давил ей руку.

– Мне больно, пощади!

– Я буду давить тебе руку, хотя бы она сломалась, если ты не дашь слова слушаться меня; ты должна покориться мне!

– Я буду слушаться! – пробормотала королева, чтобы разжать железный кулак, стискивавший ее руку с такой силой, что, казалось, из пальцев должна сейчас брызнуть кровь.

Наконец Босвель разжал свои словно стальные тиски, нагнулся и поцеловал жену в лоб.

– Приди ко мне на грудь! – сказал он. – Клянусь Богом, боль, которую я причинил тебе, заставляет меня страдать, как будто я вонзил раскаленное железо в свою грудь; но оттого, что я люблю тебя, я не хочу потерять тебя, а оттого, что я потерял бы тебя, если бы не требовал повиновения, я должен вынуждать его. Примочи себе руку водой и не забывай этого часа; ты испытала мою силу и знаешь теперь, что я применяю ее к делу.

Он отпер дверь.

Однако, едва Мария почувствовала себя на свободе, как бросилась к окну и стала звать на помощь; в тот же момент капитан ее гвардии, Артур Эрскин, вошел в комнату, привлеченный еще раньше криками королевы.

Босвель стоял, как вылитый из бронзы, скрестив руки на груди, с мрачной и угрожающей миной.

– Ваше величество, – сказал он королеве, когда та, недоумевая, какой дать приказ, во все глаза смотрела на капитана, стоявшего в ожидании у дверей, – вы звали на помощь в супружеском споре. Сэр Эрскин ожидает ваших приказаний; прошу вас дать их ему, не называя причины нашей ссоры, потому что я не потерплю иного судьи моего поведения, кроме вашего сердца. Если вы находите, что я поступил предосудительно, то осудите меня; если нет, то удалите этого свидетеля, которому подобное положение так же тягостно, как и мне.

Мария почувствовала себя униженной и жалкой, как никогда. Босвель действовал вызывающим образом даже в настоящую минуту. Неужели ей велеть арестовать человека, из-за которого она навлекла на себя ненависть всей Шотландии? Неужели ей суждено вторично встретить в своем супруге заклятого врага? А между тем… выносить эту жестокую насмешку, сделаться его рабой?.. Нет, этого она не могла.

– Лучше умереть! – пробормотали ее губы. – Сэр Эрскин, – воскликнула она, – подайте мне ваш кинжал.

– Сэр Эрскин, – вмешался Босвель, – вы видите, королева сильно возбуждена. Не давайте ей оружия!

– Я хочу кинжал, я хочу лишить себя жизни! Кинжал, сэр, или я выброшусь из окна, я хочу умереть.

Мария вскочила на подоконник.

– Назад, сэр! – загремел Босвель, когда Эрскин рванулся к ней. – Слепой горячности нужно дать волю, если хочешь избежать беды. Дайте королеве свой кинжал, иначе она ринется вниз, а это была бы жалкая смерть для государыни. Вы колеблетесь?.. Хорошо! Тогда идите вон, я дам королеве свое оружие. Вон! Я приказываю! Повинуйтесь, если вам дорога жизнь!

Эрскин повиновался.

Тогда Босвель вытащил свой кинжал и кинул его под ноги супруге.

– Заколитесь! – хладнокровно сказал он. – Если бы вы попросили оружие у меня, я дал бы вам его и вы, по крайней мере, избавили бы себя от этой выходки.

Мария набросилась на кинжал. Она, конечно, не думала убивать себя, а хотела защититься от жестокостей.

Тут ее взгляд упал на Босвеля, который вытащил свой меч и поставил его рукояткой на пол, тогда как острие направил себе в грудь.

– Что ты затеваешь? – крикнула Мария.

– Я хочу умереть, как ты, и если у тебя не хватит мужества заколоться, то я первый покончу с собой.

– Босвель! – прошептала она, растерявшись и дрожа от испуга. – Почему ты хочешь умертвить себя?

– Потому что ты разлюбила меня, и я лучше сам лишу себя жизни, чем допущу, чтобы меня казнили или зарезали. Избавим себя от тягостных речей, Мария! Я полагался на твою любовь, на твою преданность и послушание, когда рисковал жизнью, чтобы достичь высшего блага. Но фундамент оказался пустым; здание рушится. Ты согласна скорее убить себя, чем действовать со мною заодно, чего я должен от тебя требовать. Неужели мне дожидаться, пока я сделаюсь тебе в тягость и ты возненавидишь меня, как Дарнлея? Нет, Джеймс Босвель господствует или умирает. Прощай, Мария, ты свободна.

Он снова приставил оружие к своей груди и нагнулся.

С громким воплем Мария подскочила к нему и вышибла у него меч, который со звоном покатился на пол. Но поток крови окрасил уже камзол герцога, и Мария убедилась, что этот ужасный человек никогда не шутит.

– Не убивай себя! – зарыдала она. – Я буду повиноваться, я согласна быть твоей служанкой; я верю, что ты любишь меня… О, Джеймс, эта кровь…

С плачем прижала королева носовой платок к ране, схватила мужа в объятия и осыпала его поцелуями. Теперь она снова сделалась любящей, слабой женщиной, которая подчиняется и ласково умоляет, которая требует только любви и жертвует всем для любимого человека, даже собственной жизнью, даже честью!

Конечно, она думала о происшедшем, когда Босвель оставил ее, и почувствовала ужас к этому человеку, необузданная горячность которого неуклонно стремилась к своей цели и знала одни крайние насильственные средства; конечно, Мария предвидела, что с этих пор ее жизнь утратит последний проблеск свободы. Но ведь она опять господствовала над своим тираном посредством любви! Эта мысль утешила ее.

Мария надеялась укротить Босвеля нежностью, рассеять его подозрения, но ей пришлось ошибиться; то, что она считала капризом, было системой, что представлялось ей сумасбродством, было характером; Босвель решил сломить ее упорство королевы; она должна была сделаться его служанкой, чтобы быть не чем иным, как орудием его властолюбия.

Мария нуждалась в развлечениях, чтобы заглушить ужасные угрызения совести, и потому система Босвеля разлучать ее со всем, что было ей дорого, являлась вдвойне жестокой; он приковал ее к себе и отнял у нее средство ослабить свои цепи.

II

Мария была покорена и послушна железной воле Босвеля, она хлопотала теперь, чтобы ее новый брак был признан иностранными дворами. Она заявила, что нуждалась в защите и что никто не мог защитить ее лучше графа Босвеля. Шотландское дворянство рекомендовало его ей; заслуги Босвеля подкупили ее в его пользу, и он был чист от всякого подозрения в убийстве Дарнлея, потому что шотландские судьи оправдали его и он готов был подтвердить свою невинность мечом против всякого обвинителя.

Однако все эти старания не увенчались успехом. Именно дворяне, так трусливо подписавшие документ, предложенный им Босвелем на пиру, соединились для его ниспровержения и просили через лэрда Гранжа Елизавету о помощи.

Лорд Менвиль также примкнул к их союзу и заручился для него помощью французов; но лэрды предпочли содействие англичан, опасаясь, что Франция будет больше домогаться влияния на шотландское королевство, чем действовать в интересах королевы. Елизавета отказала в помощи, опасаясь новой неудачи заговора, тем более что мятеж всякого рода был ненавистен ей; но она затянула переговоры и не выдала Марии, что ей угрожают.

Таким образом, Мария и Босвель жили спокойно, ни о чем не догадываясь; они выбрали для местопребывания укрепленный замок Борсвик, и Мария была настолько заносчива, что насмехалась над своими могущественными врагами, называла Этоля болваном и заявляла, что найдет средство заткнуть Эрджилю рот, а сапоги Мортона еще разорваны и грязны со времени его возвращения из изгнания.

Босвель потребовал наследного принца в Борсвик, но граф Марр отказал в его выдаче, и, когда королева обратилась к помощи дворянства, никто не откликнулся на этот призыв.

Однажды, когда она с Босвелем только что хотела садиться за обед, в столовую ворвался караульный и доложил, что значительный отряд вооруженных всадников мчится галопом к замку. Босвель и Мария догадались, что им грозит опасность. Граф поспешно надел лакейскую ливрею, а Мария – костюм пажа, и в таком виде они покинули замок через одни ворота, тогда как заговорщики ворвались в другие.

Мария и Босвель благополучно скрылись от них в Дэнбаре, где созвали своих приверженцев, а заговорщики вступили в Эдинбург, и на этот раз осадные пушки Голируда не палили, а народ приветствовал их ликованием. Они выпустили прокламацию, призвавшую дворянство преследовать убийц Дарнлея и освободить наследного принца; каждый, кто не выступил бы с ними в поход и примкнул бы к партии Босвеля, подвергался наказанию, как изменник. Королева, со своей стороны, также выпустила прокламацию и обещала разделить владения мятежников, как добычу, между своими приверженцами, после чего выступила в поход, одетая в красную юбку, до половины прикрывавшую ей ноги. Ей предшествовало шотландское знамя; лорды Сэйтон и Борсвик охраняли ее с обеих сторон. У союзников же было собственное знамя, на котором, вместо шотландского льва, красовался портрет умерщвленного Дарнлея на фоне белого шелка; наследный принц стоял на коленях перед трупом отца и вопиял: «О, боже, суди и отомсти за меня!» Эти слова были вышиты цветными шелками, и вид этого знамени, наглядно представлявшего народу гнусное злодейство, приводил в ярость войско и привлекал сотни борцов под знамена мятежников.

Мария не выждала даже прибытия Гамильтонов; она выступила в поход с наскоро собранными ею отрядами; навстречу королеве выступили вассалы Эрджиля, Этоля, Mappa, Линдсея, Мюррея, Майтлэнда, Бонда и Киркэльди Лагранжа, а также отборное английское войско под начальством опытнейших предводителей. Едва противники сошлись у Кэрбери-Голля, как приверженцы Марии почувствовали свою слабость; в их рядах воцарилось уныние в противоположность воинственному пылу неприятеля, воодушевленного фанатизмом. Чтобы еще более усилить этот упадок духа, появился дю Круа в качестве посредника и стал внушать сторонникам Марии Стюарт, что они будут сражаться не за отечество, а за любовную причуду женщины. Он обещал, что королеве будут повиноваться, если она расстанется с Босвелем, так как он – убийца Дарнлея, и немало лэрдов было готово сказать это ему в лицо и подтвердить на поединке.

Босвель заявил, что готов принять всякий вызов.

– Мне завидуют, – сказал он, – и потому возводят на меня вину. Но хотя никто не может равняться званием с супругом королевы, однако я согласен биться насмерть с каждым, которого мятежники поставят предо мною как моего обвинителя.

Круа вернулся с этим ответом обратно в лагерь восставших. Билетики с именами предводителей положили в шлем и решили, что трое из них, имена которых выйдут первыми, должны принять вызов. Жребий пал на Киркэльди Лагранжа, Мюррея, Тулибардина и Линдсея Бинса. Двоих первых Босвель отверг из-за того, что они не носили графского титула и не были равны ему по происхождению; таким образом, выбор пал на Линдсея, и Мортон вооружил его мечом своего знаменитого предка, чтобы он одержал победу. Став перед фронтом армии, Линдсей пал на колени и молил Бога укрепить его руку, защитить справедливость и покарать порочного убийцу.

Лорд Линдсей славился как храбрейший рыцарь своего времени, опытный боец и человек исполинской силы. Когда герольд возвестил, что он вызывает на бой герцога Босвеля, последняя надежда померкла в сердцах верных защитников королевы. Большая часть солдат дезертировала, а когда одновременно с тем кавалерия мятежников обошла Кэрбери, чтобы преградить отступление войску Марии Стюарт, ряды расстроились, и только шестьдесят рыцарей и лейб-гвардия остались возле королевы и Босвеля.

Мария увидала, что все погибло, и, чтобы спасти по крайней мере мужа, приказала ему бежать, пока она будет вести переговоры с мятежниками. Босвель заставил ее подтвердить еще раз свой обет верности и тогда повиновался ей, чтобы навербовать войско в Дэнбаре. Лэрд Киркэльди, которого она велела тем временем позвать, поручился ей своим словом, что с нею обойдутся почтительно; он поцеловал ей руку и повел ее в лагерь мятежников.

– Милорды, – сказала им Мария, – я являюсь к вам вовсе не из страха за свою жизнь, но потому, что мне отвратительно проливать кровь моих подданных. Теперь я согласна следовать вашим советам и питаю уверенность, что вы встретите меня с уважением, подобающим мне, как вашей прирожденной королеве.

Лорды клятвенно подтвердили свою преданность, но, когда Мария стала подвигаться между рядами солдат, среди них поднялся ропот недовольства, перешедший вскоре в громкие ругательства. Одну минуту королева хотела пренебречь этим насмешливым криком, однако, изнуренная страшным волнением, лишилась чувств и упала бы с лошади, если бы ее не успели подхватить. Киркэльди, честь которого была в опасности, так как он уверил королеву, что с нею обойдутся почтительно, кинулся тогда с обнаженным мечом в ряды воинов и угомонил поносивших Марию; однако ей пришлось следовать за знаменем, один вид которого был для нее самой жестокой насмешкой.

Войско выступило с места стоянки и с торжеством повело с собою королеву, как пленницу. Ряды солдат до такой степени теснили ее, что подол ее платья был изорван в клочья, а из-за проливного дождя, превратившего дорожную пыль в жидкую грязь, одежда и обувь на ней испачкались; растрепанные волосы висели по плечам. В таком плачевном виде вернулась Мария в свою столицу среди угроз черни, которая, протирая руки к знамени, встретила ее криками:

– Смерть прелюбодейке! Смерть детоубийце!

Гамильтоны тем временем стали под оружие, и королева потребовала, чтобы ей дали возможность вступить с ними в переговоры во избежание новой распри; однако лэрды справедливо опасались, что она только пошлет Босвелю подкрепление, и не исполнили ее желания.

– Значит, вы нарушаете данное вами слово, для вас я – уже не королева, а пленница! – воскликнула Мария. – Но, – продолжала она, схватив руку Линдсея, – так же верно, как то, что я держу вашу руку, я получу в отплату за это вашу голову.

Такая безрассудная угроза ускорила ее гибель. Марию передали старшине города Эдинбурга.

Было десять часов вечера, когда она могла наконец удалиться к себе в комнату, чтобы отдохнуть после всех передряг ужасного дня. Целые сутки королева ничего не ела, однако и теперь она отказывалась подкрепить себя пищею; ее разлучили с ее служанками, а к дверям приставили караул. Однако и в этой тюрьме несчастной не давали покоя. К замку подступили несметные толпы народа, и до королевы доносился глухой, грозный, зловещий ропот, подобный шуму надвигающегося морского прилива. Слышались самые грубые угрозы, и при свете факелов жестокие варвары водрузили против ее окна ужасное знамя, представлявшее убийство Дарнлея и ребенка Марии, взывавшего к Богу о мщении.

Несчастная женщина была близка к отчаянию. Она хотела спустить занавеси, но как только с площади заметили ее фигуру, угрозы удвоились и оконные стекла были выбиты градом камней. Растерянная и вне себя, полураздетая, с беспорядочно развевавшимися волосами, как сумасшедшая, кинулась Мария к окну и закричала громким голосом, именем Божиим упрашивая народ освободить ее. Никто не мог оставаться равнодушным зрителем этой потрясающей сцены. Рев черни затих. Тогда королева, плача от горя и ломая от ярости руки, отошла в глубину комнаты и опустилась в кресло, охватив ладонями голову. Наконец, тронутые ее страданиями, знатнейшие граждане Эдинбурга пришли несколько часов спустя на площадь, и тут им удалось уговорами и угрозами удалить разбушевавшуюся чернь.

Едва успела водвориться тишина, как Мария принялась писать письмо Босвелю. Так как лэрды нарушили данное ими слово и поступили с нею как с пленницей, то и она не считала себя связанной с ними никакими обязательствами. В письме королева называла отсутствующего супруга «своим дорогим сокровищем», уверяла, что никогда не забудет и не покинет его, и заклинала его ежечасно быть настороже. Это письмо было вручено Марией солдату из ее караула вместе с кошельком, набитым червонцами. Солдат взял золото, а письмо передал лэрду Мортону.

Лэрды только и ждали какого-нибудь предлога, чтобы удалить Марию, и письма к Босвелю оказалось вполне достаточным, чтобы даже те, которые готовы были сдержать данное ими обещание, склонились к применению самых решительных мер.

Вечером 16-го Марию Стюарт доставили в Голируд. Она шла пешком между Этолем и Мортоном, сопровождаемая девицами Семниль и Сэйтон и конвоируемая тремя сотнями стрелков. Лэрды собрались в Голируде на совещание, где и порешили принять самые крайние меры. В протоколе они изложили все, что произошло со времени «позорного и отвратительного убийства короля»; они ссылались как на бесстыдное и богопротивное супружество королевы с графом Босвелем, главным зачинщиком и подстрекателем убийства, так и на необходимость взяться за оружие, в которую было поставлено дворянство, дабы отомстить за это преступление, защитить драгоценную жизнь наследного принца, предупредить падение самой Марии и предотвратить окончательную гибель всего государства. Далее они приводили, как королева добровольно сдалась в Чербери-Голе, а Босвель бежал, не приняв вызова. Затем в протоколе было записано:

«После того как мы поставили королеву в известность относительно ее собственного положения, бедственного состояния государства и опасности, в которой находился дорогой принц, ее сын, и потребовали наказания убийце, мы в отношении последнего натолкнулись на такое непреоборимое сопротивление, из которого ясно стало видно, что королева поддерживала Босвеля и его соучастников в их позорном злодеянии и что, сохранив бразды правления, она в своей необузданной страстности приведет государство к полному смятению и окончательной гибели. По зрелому рассуждению и общему мнению и согласию было решено и постановлено, чтобы особу ее величества держать отныне вдали от возможности каких-либо сношений с графом Босвелем, а также со всеми теми, которые могли бы быть его единомышленниками, готовыми содействовать ему избегнуть заслуженного возмездия за преступление. А так как мы не могли бы найти более подходящее и удобное место для содержания ее величества, чем замок Лохлевин, то настоящим приказываем и предписываем лэрдам Патрику, Линдсею, Вильяму Тутвену и Вильяму Дугласу доставить туда ее величество, запереть там и держать под строгим надзором, дабы она не имела возможности не только сама выбыть оттуда, но и поддерживать с кем-либо сношения или посылать письма, за исключением тех случаев, когда это будет произведено в присутствии вышеупомянутых лэрдов или по их приказанию или же по приказанию государственного совета в Эдинбурге. За соблюдение предписываемого они ответственны перед Богом и народом этой страны, а настоящее писание да послужит им полномочием».

Замок Лохлевин, «опоясываемая водой твердыня», находится на острове среди одноименного озера. Старый замок состоял из большого строения, замыкавшего собой внутренний двор; к нему примыкали две круглые башни. Он принадлежал сводному брату графа Мюррея, лэрду Вильяму Дугласу, и хозяйкой там была мать Мюррея, Маргарита Эрскин, бывшая когда-то возлюбленной Иакова Пятого, рожденная графиня Марр. Гордая красавица в юности, она надеялась, что ее первенец, теперешний лэрд Мюррей, будет законным повелителем Шотландии.

Разумеется, эта женщина видела в Марии Стюарт дочь той, которая лишила ее руки короля, а ее сына – короны. С жаждой мести оскорбленной гордости и обманутых честолюбивых надежд в ней соединялись нетерпимая набожность и мрачная ненависть против католической религии. Характер, фанатизм и старые счеты делали ее непреклонным сторожем женщины, которая после разрыва с Мюрреем видела в нем и в его приверженцах смертельных врагов.

Когда Марии было сообщено решение лэрдов, причем место, где предполагалось ее заточить, не было названо, то она с облегчением вздохнула: она так много перестрадала в Эдинбурге, что уже факт перемены места был утешением ей. Она только попросила, чтобы для путешествия ей предоставили закрытый экипаж, на что лэрд Линдсей, к которому она обратилась с этой просьбой, объявил, что ее желание уже предупреждено и что экипаж ждет ее у ворот.

В сопровождении дам, которые когда-то уже разделяли с нею годы заточения в Инч-Магоме, Мария Стюарт во мраке ночи простилась с Эдинбургом, чтобы уже никогда больше не видеть его; мрачные башни Голируда исчезли в тумане, а уже через несколько часов королева плыла через Лохлевинское озеро. Ворота замка распахнулись перед ней, навстречу показалась высокая женщина с строгими, мрачными, жестокими чертами лица, одетая во все черное. Мария узнала мать Мюррея и тогда, дрожа, поняла, какая участь ожидала ее.

На другой день французский посланник Виллеруа потребовал пропуска в Лохлевин, чтобы повидаться с шотландской королевой. Ему отказали в этом, и он вернулся во Францию, где и доложил, что французскую вдовствующую королеву, шотландскую королеву Марию, заключили в темницу.

Глава двадцать пятая. Документ

I

Сэр Вальтер Ралейг, получивший приказание сопровождать Сэррея и Кингтона, чтобы произвести потребованное Елизаветой расследование, впоследствии прославился в качестве мореплавателя, и читателям, наверное, будет интересно узнать, каким образом он обратил на себя внимание Елизаветы.

Еще семнадцатилетним юношей Ралейг воевал во Франции с гугенотами, а затем участвовал в карательной морской экспедиции против ирландских мятежников. Елизавета почувствовала симпатию к остроумному молодому человеку, и ей очень нравилась галантность его обращения. Но он окончательно завоевал ее полную благосклонность при следующем случае. Однажды на прогулке королева остановилась в затруднении перед грязной лужей, через которую ей надлежало перейти; тогда Ралейг сорвал с себя плащ и кинул его на лужу, так что перед Елизаветой образовался ковер. Из галантной льстивости он запретил отчищать этот плащ и хранил его как драгоценность; это так понравилось тщеславной женщине, что она с того дня начала отличать его перед всеми. Открытый рыцарский характер Ралейга внушал Сэррею надежду найти в нем твердую опору в случае, если Кингтон замышляет измену, но именно в этом-то Сэррей и ошибался. Ралейг был слишком большим дипломатом и опытным придворным, чтобы не видеть из всего происходящего при дворе, что Елизавета любит графа Лейстера и во всяком случае будет более довольна, если будет иметь возможность помиловать, а не карать его. Поэтому, когда Сэррей потребовал сначала отправиться в Кэнмор-Кэстль, так как там он надеялся найти свидетеля, то Ралейг не воспротивился этому, но и не стал препятствовать Кингтону послать вперед своего доверенного. Вот почему, когда они прибыли туда, там оказался только Пельдрам, нахально заявивший, что он не мог долее противиться просьбам Ламберта и разрешил ему отправиться в Ратгоф-Кэстль, чтобы повидаться там с дочерью.

Сэррей был вне себя, что от него ускользнул самый важный свидетель; он уже начинал бояться, что и Брая тоже не удастся найти, когда Пельдрам заявил, что он уже дал знать Браю о необходимости предстать перед королевой, так что его доставят под конвоем надежных людей в Кэнмор-Кэстль, где он и появится в ближайшем времени.

Смущение, отразившееся при этом известии на лице Кингтона, свирепый взгляд, брошенный последним на Пельдрама, наполнили Сэррея надеждой, что, быть может, Ламберту все-таки удалось склонить Пельдрама встать на его сторону против Кингтона, и он еще более укрепился в этой надежде, когда Кингтон при первой же возможности уединился с Пельдрамом.

Кингтон послал Пельдраму строгий приказ позаботиться, чтобы Ламберт исчез и чтобы Брая они застали либо мертвым, либо согласившимся следовать определенным предначертаниям. В возможность последнего Кингтон плохо верил и потому был немало смущен и поражен и заподозрил измену, когда Пельдрам открыто заявил, где именно находится Филли и что Брай должен появиться в Кэнмор-Кэстле. Но ведь было возможно, что Пельдрам, чувствуя опасность и желая выказать особое рвение, решил пустить в ход крайние средства, что он хотел убить Брая не в тюрьме, а по дороге. Эта надежда возросла еще больше, когда Пельдрам повиновался первому знаку Кингтона и последовал за ним в помещение управляющего. Однако недоверие снова закопошилось в душе негодяя, когда он увидел, как Пельдрам нащупывал под камзолом рукоятку пистолета.

– Что случилось? – спросил он с мрачным выражением лица. – Теперь мы одни!..

– Да, мы одни… Но у ворот стоят солдаты Ралейга, и мне достаточно только крикнуть, чтобы они стали свидетелями нашего разговора!

– Негодяй! А, вот что! Ты замышляешь предательство! Берегись, над Ралейгом стоит лорд Лейстер!

– Может быть, но только до тех пор, пока его тайна не выплывет на Божий свет, а ведь эта тайна в руках у нас обоих – не у вас одних! Знаете, мне уже давно не нравилось, что вы третируете меня, как простого слугу, и собираетесь единолично использовать все милости, которыми награждает вас граф!

Кингтон закусил губы. Он насквозь видел Пельдрама и отлично понимал, куда тот клонит, и проницательный наблюдатель мог бы разглядеть под натянутой улыбкой, которой засияло лицо Кингтона, признаки надвигающейся бури.

– Пельдрам, – сказал Кингтон, – каждый другой усмотрел бы на моем месте угрозу в подобных словах, быть может, даже открытое объявление войны. Но я только радуюсь, что нашел в вас не бессловесное орудие, а сознательного и смелого помощника. Да, вы сами виноваты, что до сих пор я видел в вас только слугу. Каждый человек является тем, чем он сам хочет быть, и если в нем кипят честолюбивые надежды, то он должен рискнуть на большее. До сегодня вы были в моих глазах простым слугой, вы просто получали жалованье, а я должен был отвечать за то, что вы делали по моему приказанию. Но вы хотите добиться чего-нибудь высшего. Так что же, мне может быть только приятным обрести в вас вместо слуги помощника и друга, готового разделить со мной не только награду, но и опасность.

– Ну, знаете ли, больше, чем жизнью, рисковать невозможно, а я уже сотни раз ставил из-за пустяков свою жизнь на карту!

– Пусть, но не забывайте, что в тех случаях вашу жизнь могла спасти сила ваших рук. Теперь же вы осмеливаетесь выступать против такого могущества, которое способно раздавить нас обоих, и защитить нас может не сила рук, не умение драться, а тонкий расчет. Достаточно малейшей неловкости, чтобы погубить нас, потому что вы жестоко ошибаетесь, если думаете, что мы можем спастись, изменив лорду Лейстеру. От вас и от меня зависит низвергнуть его, но достаточно одного его слова, чтобы он похоронил и нас в своем падении, потому что королева не пощадит исполнителей воли лорда, раз захочет отомстить ему. Моей целью – а если вы хотите стать моим помощником, а не слугой, то и вашей – должна быть непрестанная забота постоянно ограждать графа от малейшей опасности, сохраняя, однако, в своих руках оружие против него, чтобы он не вздумал отделаться от нас так же, как теперь отделывается от своих бывших друзей.

– Так оно и есть, Кингтон, и потому-то вы и позаботились об исчезновении священника и о перенесении в надежное место документа из церковной книги. Я преследовал ту же цель, что и вы, и потому постарался обеспечить себе в Ламберте и сэре Брае оружие против вас на тот случай, если вы захотите устранить меня!

– Что вы наделали? Несчастный! Да разве вы не знаете, что Брай – непреклонный человек?

– Я завел с ним переговоры и очень доволен их результатом. Он поклялся мне, что скроется из Англии и никогда более не вернется обратно, если я доставлю ему доказательства, что брачная церемония графа и графини Лейстер действительно состоялась и что лорд был вынужден прибегнуть к насилию против него лишь потому, что он и Сэррей грозили погубить его своим недоверием.

Черты лица Кингтона прояснились, а взор засверкал торжеством. Он видел, что Пельдрам не предал лорда, а только хотел обеспечить себя самого от предательства.

– Ну а Ламберт? – воскликнул он. – Где он?

– Ламберт поклялся мне охранить тайну лорда от всех и каждого, если я помогу ему вернуть дочь. Он хочет скрыться с нею в Шотландию.

– И вы послали его в Ратгоф-Кэстль?

– Ну нет! – хитро улыбнулся Пельдрам. – Я не так глуп! Я хочу, чтобы он мог убежать в Шотландию, а вы уже, наверное, позаботились бы, чтобы его убили в Ратгоф-Кэстле!

– Значит, он спрятан здесь, в замке?

– Здесь или где-нибудь в другом месте, но вам его не найти. Если он не будет иметь возможность в определенное время обнять Тони на шотландской территории и убедиться, что никто не осмелился обесчестить ее, то он явится в Лондон обвинять вас. В противном случае он будет пребывать в непрерывной переписке со мной и будет питать ко мне живейшую благодарность за то, что я помог его дочери вырваться из ваших тисков.

Кингтон готов был скрежетать зубами от ярости. Он видел, что Пельдрам перехитрил его и позаботился запастись против него столь же надежным оружием, какое он, Кингтон, имел против графа Лейстера.

– Клянусь, если бы я когда-нибудь мог предположить, что вы умеете так тонко рассчитывать ходы, то открылся бы вам во всем, и мы вместе уже давно предупредили бы всякую опасность! – воскликнул он. – Ну, по рукам! Я принимаю все то, что вы обещали Ламберту. Мне это тем легче сделать, что мой взор обратился на другую женщину, и я охотно уступаю вам крошку Тони, которая должна будет унаследовать все богатства скряги Ламберта.

Пельдрам, пожав руку Кингтона, произнес:

– Я слышал, вы вместе с лордом Сэрреем отправляетесь в Ратгоф-Кэстль. Я буду сопровождать вас, чтобы посмотреть, что там происходит; надеюсь, вы ничего не будете иметь против?

Кингтон никак не мог бы ранее предположить, чтобы Пельдрам мог сыграть с ним такую штуку. Несмотря на это, он довольно скоро овладел собой, чтобы с достаточным мастерством разыграть восхищение перед остроумием Пельдрама и снова вкрасться к нему в доверие. Немалым утешением для Кингтона была откровенность Пельдрама; она заставляла предполагать, что Пельдрам совершит ряд неосторожностей, а для того, чтобы оплести простака сетью хитроумных интриг, не могло быть человека более способного, чем Кингтон.

Тем не менее он усмотрел из последнего замечания Пельдрама, что тот вполне возмещал энергией и дальновидностью то, чего ему не хватало в хитрости и утонченной злобности. Поэтому он снова запнулся, не зная, что ответить, и не мог сдержать недовольство, которое вырвалось у него злобным восклицанием.

Пельдрам, преимуществом которого было то, что он насквозь видел Кингтона, улыбнулся при этом признаке страстного возбуждения.

– Это еще не ответ на мой вопрос и желание, – насмешливо сказал он. – По крайней мере, я не хочу считать таковым эту пантомиму и прошу вас высказать ваше мнение вполне удобопонятными словами.

– Вы неправильно истолковываете мое изумление, – поспешно ответил Кингтон, – я просто удивлен той манерой, с которой вы отвергаете предлагаемую дружбу и сомневаетесь в самых святых заверениях…

– Дружба!.. Священные уверения!.. – повторил Пельдрам. – Ну, ей-богу же, сэр Кингтон, я не так глуп, как вы думаете. Раз у вас хватает совести быть готовым в любой момент предать графа Лейстера, то что же остановит вас сделать это по отношению ко мне? Словом, с настоящего момента я доверяю вам лишь постольку, поскольку могу следить за вами своими глазами, не более. Поэтому, чтобы не быть обманутым, я отправлюсь вместе с вами.

– Я не имею возможности останавливаться на деталях вашего упрека, – ответил Кингтон, сильно покраснев, так как Пельдрам верно угадал его мысли, – но подумали ли вы, что разрешение отправиться со мной в Ратгоф-Кэстль зависит не от меня, что это может разрешить только сэр Ралейг?

– Вот хорошо, что вы напомнили мне о наших гостях! – воскликнул Пельдрам. – Я должен позаботиться о них, как представитель графа. Что же касается вашего возражения, то скажу вам, что я могу найти дорогу в Ратгоф-Кэстль и не путешествуя в вашем обществе. Тем не менее мы свидимся по дороге туда, а так как вам после всех сегодняшних треволнений, наверное, нужен покой, то я желаю вам подкрепляющего сна!

С этим ироническим пожеланием Пельдрам повернулся и вышел из комнаты.

– Проклятие! – пробормотал Кингтон, как только остался один. – Этот субъект в состоянии все испортить мне! Собственно говоря, самым простым способом было бы запустить ему в тело несколько дюймов железа; но в настоящий момент это невозможно; для этого Ратгоф-Кэстль представляет собою несравненно более удобное место, а Джонстон работает к тому же на славу!

До известной степени успокоенный этой мыслью, Кингтон поспешил подслушать, что говорят между собою Сэррей и Ралейг. С этой целью он отправился в тайник, из которого можно было наблюдать за всем происходящим в той комнате, где остановился Ралейг. Он был уверен, что Сэррей непременно отправится к последнему, чтобы поговорить с ним о дальнейшем образе действия. Кингтон застал их обоих вместе, но пришел слишком поздно, чтобы услыхать из их разговора что бы то ни было, кроме прощальных слов Сэррея. Он заметил, что между ними пробежала какая-то тень, и это еще более заставило его пожалеть и поругать в душе Пельдрама, из-за разговора с которым он был лишен возможности сделать очень ценные наблюдения.

Тем не менее он потерял очень мало, не слыхав их разговора. Он узнал бы не более того, что видел и теперь, а именно что Ралейг, недовольный навязанным ему поручением, вообще не был расположен выполнить его так, чтобы нанести какой-либо ущерб графу Лейстеру.

Но это было ясно и без того. Хотя характер Ралейга и отличался прямотой и честностью, но он не мог не дорожить своим положением при дворе. Мы уже упоминали, что он насквозь видел королеву и понимал, насколько она не желала, чтобы граф Лейстер оказался виновным в некрасивом деле. Кроме того, все дело сложилось таким образом, что оставалось совершенно неопределенным, действительно ли обвинители руководствовались честными намерениями; поэтому он решил вести расследование с величайшей осторожностью, так как знал, насколько тонко и нагло подстраивались придворные интриги.

Ралейг не пригласил Сэррея разделить с ним обед, но когда тот пришел, вежливо принял его и любезно предложил сесть.

Сэррей последовал приглашению Ралейга и, сев на стул, произнес:

– Сэр Ралейг, вы слышали, что нам сообщил управляющий замка. Мне кажется, мы достаточно отдохнули и можем предпринять шаги в пользу освобождения того самого человека, появление которого особенно важно для меня.

По энергичному лицу сэра Ралейга скользнула тень недовольства, и прошло несколько минут, пока он ответил.

– Милорд, – медленно заговорил он, – было бы очень смешно, если бы я вздумал отговариваться усталостью или плохой погодой в тех случаях, когда дело идет о службе королеве. Тем не менее и всякая поспешность совершенно излишня, раз промедление не грозит опасностью, или, вернее, когда даже и нет никакого промедления.

Сэррей в полном изумлении уставился на Ралейга и некоторое время не мог вымолвить ни слова.

– Сэр! – резко сказал он потом. – Королева приказала…

– Совершенно верно! Я отлично помню приказание ее величества; я должен отыскать человека по имени Брай и в полной безопасности доставить его ее величеству, так как вы требуете его показаний.

– Этот человек найден! – воскликнул Сэррей. – Пока он все еще находится в тюрьме, куда посажен без всяких оснований, и необходимо немедленно выпустить его на свободу.

– Это уже мое дело расследовать, справедливо или несправедливо посажен в тюрьму сэр Брай. Он найден, как вы только что сказали сами, и находится в полной сохранности. Ведь ясно, что там, где его стерегли в течение столь долгого времени, он может остаться и до того момента, когда его в полной безопасности отправят в Лондон.

– Но послушайте, сэр Ралейг, ведь этот человек невиновен, как вы сами изволили слышать из уст Кингтона во время его показаний в присутствии королевы!

– На это я уже ответил вам. Ему будет дано полное удовлетворение, но только не мною; моя задача ограничивается почти вышесказанным.

– Но ведь в интересах графа Лейстера заставить исчезнуть этого человека, и так оно и будет, раз мы не примем мер против этого сию же минуту!

– Вы введены в заблуждение! Графу важно, чтобы сэр Брай был бы отправлен в Лондон; оба они поклялись своей головой в том. Я повторяю, что сэр Брай в безопасности больше всего именно там, где он находится в данный момент. Мы можем захватить его во время обратного пути. Между прочим, я должен буду следить, чтобы впредь до допроса сэра Брая вы не допускались ни до каких непосредственных сношений с ним.

Делая это замечание, Ралейг имел в виду в высшей степени порядочную цель. Если обвинение Сэррея было основательно, тогда ему с Браем не о чем сговариваться; если же обвинение было ложным, тогда никоим образом нельзя было допускать, чтобы, сговорившись между собой, они были в состоянии продолжать запутывать сплетенную ими сеть интриг.

При других обстоятельствах Сэррей легко понял бы это; но, будучи возмущенным подлостью Дэдлея и опасаясь новых проделок негодяя Кингтона, упустил из виду эту сторону дела.

– Сэр, – ответил он, – хотя и косвенным образом, но вы делаете мне этими словами такой упрек, который я не могу оставить без внимания. Вы уже допустили, чтобы обитатели замка были извещены сэром Кингтоном о нашем прибытии. Неужели я должен допустить…

– Стойте, ни слова более! – загремел Ралейг.

Наступила длинная пауза. Лоб Ралейга сморщился, и его взгляд сверкал бешенством. Но и лоб Сэррея тоже был мрачен, его взгляд с угрозой впился в уполномоченного королевы, а левая рука судорожно сжала рукоятку меча.

Ралейг первым делом постарался подавить вспышку гнева. Мало-помалу черты его лица приняли более спокойное выражение.

– Милорд Сэррей, – медленно и выразительно сказал он, – я не подчинен вам в данном расследовании и буду исполнять данное мне поручение так, как сочту это лучше всего. Отвечать за свои действия я буду только перед королевой. Мне поручено найти двух человек и представить их к трону моей высокой повелительницы; я найду их обоих и доставлю к ее величеству; поскольку я могу при этом руководствоваться вашими указаниями, это уже вполне мое дело.

Во время произнесения этих слов Ралейга Сэррей встал, после чего сказал с поклоном:

– Честь и счастье дорогого мне существа поставлены на карту в данном деле так же, как моя собственная жизнь и честь. Мальчишеские проделки бесчестного человека возмутили меня, и я боюсь нового преступления. Поэтому-то я и обращаюсь к вам с вопросом: неужели вы не хотите лично убедиться в безопасности Брая?

– Я завтра увижу этого человека.

– Может быть, мое честное слово не сообщаться с Браем и данное им обязательство отправиться в Лондон окажутся достаточными, чтобы вы освободили его от незаслуженного ареста?

– Сэр Брай останется там, где он есть! – ответил Ралейг, поднимаясь в свою очередь.

Лицо Сэррея передернулось при этих словах, и правая рука сжалась в кулак. Но он сдержал себя и вышел из комнаты с поклоном, на который Ралейг церемонно ответил.

Придя к себе в комнату, Сэррей сел в кресло и, не обращая внимания на накрытый ужин, тяжело опустил голову на руки.

Он задумался о том, что Ралейгу явно противно возложенное на него поручение, что он всеми силами постарается не получить доказательств против Лейстера. Но вместе с тем он надеялся, что прирожденная честность и порядочность не позволят ему скрыть явные улики, если таковые все-таки попадутся ему. Но как добыть эти улики в таком лабиринте подлости, интриг и предательства?

Вдруг внезапно блеснувшая мысль заставила Сэррея вскочить.

Не притронувшись к еде и питью, он прошел в спальню и, не раздеваясь, бросился на кровать. Он был так истощен физически и нравственно, что крайне нуждался в отдыхе.

II

Из всего разговора Сэррея с Ралейгом Кингтон уловил только последние слова, которыми они обменялись. Как ни неприятно было ему, что он упустил возможность подслушать предыдущее, но ему пришлось удовольствоваться заявлением Ралейга, что сэр Брай останется там, где он есть; на этом Кингтон и решил построить свои дальнейшие комбинации.

Он задумался над идеей Пельдрама, чтобы извлечь свои выгоды из той подготовительной работы, которую тот сделал. Раз Брай решил немедленно удалиться, как только ему дадут неопровержимые доказательства законности брака Филли, то он мог склониться в пользу того, чтобы дать показания, благоприятствующие графу Лейстеру, так как этим оказал бы услугу Филли. Но подобное доказательство ему мог дать один только Кингтон, а удаление листка из книги метрик он мог оправдать тем, что это было сделано ради того, чтобы помешать сделать это другим, которым могло бы быть на руку уничтожить все следы законности союза Лейстера с Филли.

С одной стороны, Кингтон рассчитывал на легковерие Брая, с другой – на его честность, которая не позволит изменить раз данному обещанию. Брай обещает явиться ко двору и явится. Но это должно было случиться до возвращения Сэррея. Ну, а не явится Брай, нарушит он данное слово, тогда… тогда… Лицо Кингтона озарила дьявольская улыбка. И на этот случай у него тоже был готов план, который заключался в следующем ряде умозаключений:

«Брай был арестован, и его сторожили очень надежно; граф Лейстер и я – мы признались в его аресте и даже поручились жизнью за то, что доставим его в Лондон. Было бы безумием предположить, что при таких обстоятельствах мы постараемся заставить его исчезнуть… Но сюда явился Сэррей, и сейчас же вслед за появлением его Брай исчез… У этого Сэррея имеется слуга, отличный парень, с ним мне удалось, не подавая вида, отлично сойтись по дороге… Словом – выйдет знатная штука!»

Эта новая мысль переполнила Кингтона такой радостью, что к себе в комнату он вернулся в самом радужном настроении духа. Там уже был накрыт ужин. Несколько стаканчиков вина, которые были жадно выпиты Кингтоном, еще более успокоили его. Продолжая отдыхать за вином, он окончательно решил отправиться в Лейстершайр, чтобы начать там переговоры с Браем.

Но и он тоже чувствовал непреодолимую потребность покоя, и, пока перебирал в уме отдельные детали намеченного плана, усталость все более и более давала себя знать.

Кингтон прилег на минутку отдохнуть на диване, но мало-помалу стал чувствовать, как сознание ускользает от него, как, словно налитые свинцом, опускаются его тяжелые веки, и, тяжело дыша, заснул на диване.

Через час дверь его комнаты тихонько открылась, и на пороге показался Пельдрам; следом за ним вошел Ламберт. Пельдрам снова закрыл дверь и запер ее изнутри.

III

За первым разговором Пельдрама и Ламберта, подслушанным Сэрреем из тайника, последовало много других в таком же духе, и старый Ламберт не упустил возможности глубоко посеять в груди Пельдрама ростки недовольства и зависти, которые дали богатые всходы. Большой подмогой старику в данном случае оказались скука и одиночество Пельдрама. Последний постепенно открыл старику содержание посылаемых им докладов, рассказал, какими мерами они надеялись обезопасить себя от болтливости Ламберта, и в заключение даже назвал ему место, куда Кингтон отвез Филли и Тони.

Ненависть и зависть служат очень могущественными источниками энергии. Проникнувшись полным доверием к Ламберту, Пельдрам не остановился на этом, а начал все более и более склоняться к его предложениям. Мнение Ламберта, что им надо отправиться в Ратгоф-Кэстль, чтобы увезти оттуда обеих женщин, он решительно опротестовал, но с предложением поговорить с Браем согласился, и за первоначальным посещением последовало много других.

Пельдрам в конце концов нарисовал себе план действия, который должен был удовлетворить всех троих, в особенности же его самого. Результатами этого плана должно было быть то, что Ламберт получит обратно свою дочь, Брай – свободу, а он сам – значительную сумму денег от графа, который будет вынужден заплатить ему ее под угрозой свидетельских показаний Ламберта, Тони и Брая; в особенности же хорошую услугу могло оказать предъявление удаленного из книги метрик листочка.

План был великолепен, но ему не хватало для полного проведения в жизнь самого пустяка, а именно – упомянутого документа, который, по всей очевидности, все еще находился в руках Кингтона, и Пельдрам много думал над тем, как бы перехитрить Кингтона, обокрасть и вообще ловким выпадом вышибить его из занятой позиции.

Пока что было очень трудно принять определенное решение по этому поводу, так как Пельдрам не имел ни малейшего понятия, где в данное время находится Кингтон, да, кроме того, не мог оставлять Кэнмор-Кэстль на продолжительное время. Но случай пришел к нему на помощь совершенно неожиданным образом.

План Пельдрама был уже выработан, когда пришло известие от Кингтона, что он, в сопровождении королевского комиссара и лорда Сэррея, прибудет в Кэнмор-Кэстль для производства розыска и что необходимо довести Ламберта до того, чтобы он и мысли не имел дать какие-либо неудобные показания; во всяком случае, до того, как с Ламбертом поговорит сам Кингтон, его не следовало представлять приезжим. Подобные же инструкции давались относительно Брая.

Пельдрам сообщил ему обо всем и потом возбужденно прибавил:

– Ну, что вы теперь скажете? Что нам теперь делать?

Ламберт, выслушав сообщенную ему новость, понял, что шаги Сэррея увенчались успехом, что он благополучно довел свою жалобу до сведения королевы. Это переполнило его радостью, и он ответил:

– А если лорд Сэррей явится при таких обстоятельствах, то все хорошо и нам совершенно не приходится заботиться о чем бы то ни было!

– Вы так думаете? – спросил Пельдрам. – Но вы ошибаетесь! Послушайте-ка, что дальше будет, потому что вы знаете далеко не все. Очевидно, Кингтон предполагает, что я держу вас под замком, как он приказал, и предписывает мне понудить вас угрозами показать комиссару, что вам ничего не известно о супружестве графа; одновременно и сэра Брая тоже приказано обработать, только другим способом. Из всего следует, что хотя Сэррей и подал королеве жалобу, но не мог подкрепить ее бесспорными уликами. Даже больше – эти улики, очевидно, очень слабоваты, раз для получения их послали с комиссаром даже Кингтона. Ну а вы сами понимаете, что там, где этот молодчик начнет мутить воду, не скоро доберешься до истины.

– Неужели это правда? – пробормотал Ламберт. – Но все-таки что же вы решили?

– Прежде всего сделать то, что я должен, а именно: запереть вас! Мы служим, да и хотим служить графу Лейстеру. Но, не изменяя ему, нам следует позаботиться, чтобы ваша дочь навсегда освободилась от силков Кингтона, а я заступил его место около графа. Ну-ка, что вы об этом думаете?

– О, если бы это удалось, сэр Пельдрам! – радостно воскликнул Ламберт.

– Должно удаться, и для этого нам не нужно ни комиссара, ни Сэррея. Лишь бы мне удалось выкрасть у Кингтона документ. Я твердо решил отстранить вас от всего и заявить, что вы скрылись. Если же наше предприятие не удастся, то у нас всегда будет время вступить в переговоры с вышеупомянутыми господами!

– Я только вполовину понимаю вас, сэр Пельдрам! – задумчиво ответил Ламберт.

– И этого достаточно, – быстро сказал Пельдрам. – Вашему нетерпению скоро придет конец, так как я твердо рассчитываю, что вы поможете мне отнять у сэра Кингтона его документ и полномочия. Если это удастся, то дальнейшее понятно само собой, и достаточно будет одного моего слова, чтобы ваша дочь стала свободной.

– Но как вы намерены поступить? Хотите ли пустить против сэра Кингтона в ход силу или хитрость, пока комиссар и Сэррей в замке?

– Смотря по тому, что окажется нужным; не силу, так хитрость!

– Знаете ли, мне пришла в голову очень хорошая мысль! Видите ли, бывают вина совершенно чистые, а бывают и такие, в которые что-нибудь примешано. Приезжие, вероятно, пробудут в замке некоторое время…

– Отлично, старичок! Я всегда подозревал в вас отравителя!

– Я совсем не отравитель! – крикнул старик с краской гнева на лице. – Но в данном случае я не вижу, как…

– Ах, да не все ли равно! Ну что нам спорить о словах? Однако надо позаботиться об уборке комнат для приема гостей. Когда работа будет кончена, я отошлю парней обратно в деревню, ну, а уж тех, кто здесь останется, я настрою как следует.

С того времени заговорщики не имели больше времени потолковать наедине. Ламберт приготовил необходимую примесь к вину и своевременно передал ее Пельдраму. Когда последний во время ужина заходил к Кингтону, то убедился, что тот выпил вино. Тогда он сначала обошел дозором весь дом, затем отправился за Ламбертом и освободил его из заключения. Затем они вместе пошли в комнату Кингтона.

Ламберт тоже улыбнулся, когда увидел своего врага недвижимым, словно мертвец. Только тяжелое дыхание выдавало, что жизнь в нем еще не погасла.

– Вам не к чему соблюдать особенную осторожность, – сказал он Пельдраму, – вплоть до утра он не проснется, даже если стрелять из пушек под самым ухом у него!

– Тем лучше! – буркнул Пельдрам. – Однако скорее за работу! Нам некогда терять время.

Они начали вместе перебирать все вещи спящего; долго все их старания оставались тщетными, и Пельдрам неоднократно собирался бросить свою попытку, когда Ламберту пришло в голову подвергнуть исследованию одежду и тело Кингтона. Наконец в платье последнего нашли зашитыми искомый документ и доверенность.

Пельдрам громко возликовал, когда овладел этими бумагами.

– Теперь седлайте поскорее лошадей! – воскликнул он. – Две-три, но не забудьте одну для сэра Брая. Последний ни в коем случае не должен встретиться с милордом Сэрреем. Пусть бежит куда-нибудь подальше или отправляется вместе с нами.

– А мы… куда мы отправимся?

– Прямо в Ратгоф-Кэстль!

Не нужно было ничего другого, чтобы Ламберт стал проворным, словно юноша. Он поторопился оседлать коней и подвел их к воротам. Пельдрам снабдил свою дорожную сумку всем необходимым для далекого путешествия и запасся большой суммой денег. Оба вскочили в седла и поскакали в Лейстершайр, куда и прибыли около полуночи.

Перед местечком Пельдрам остановился и приказал Ламберту ждать его там, а затем поспешно зашагал по улице по направлению к старой башне и скоро скрылся в темноте.

Ламберт ждал, как ему было назначено, но проходил час за часом, а Пельдрам все не возвращался. Ламберт почувствовал непонятную тревогу; наконец его беспокойство перешло в открытое недоверие.

Уже начинало рассветать, когда старик наконец принял определенное решение. Он привязал лошадей, отправился в деревню и спросил у башенного сторожа о Пельдраме.

Тот ответил, что сэр Пельдрам прибыл около полуночи, но, пробыв в камере заключенного с полчаса, снова ушел.

Ламберт не мог уже далее сомневаться, что его провели, как мальчишку. Он торопливо пошел назад к лошадям; ему ничего больше не оставалось, как обратиться к Сэррею. И вот он сел верхом, чтобы поскакать обратно в Кэнмор-Кэстль. Когда он вернулся обратно в замок, то был уже полный день. Обитатели выказывали необыкновенное возбуждение, все наперебой кричали что-то, но особенно неистовствовал Кингтон, который, завидя Ламберта, бросился прямо на него.

Глава двадцать шестая. Обманутый расчет

I

Оставив старого Ламберта, Пельдрам зашагал к Ланкастерской башне. Придя туда, он дернул за висевший около узенькой дверцы звонок и через несколько минут уже входил в камеру, где долгое время томился в заключении Брай.

Последний, благодаря строгому посту и заключению в сыром погребе, стал много мягче в обращении и уже не впадал в такие приступы бешенства, как это бывало в первое время его заключения.

Брай был прикован цепями за руки и за ноги, а кроме того, привязан поясом к стене; его ложе состояло из гнилой соломы, а пища – из хлеба и воды. Но все это значительно изменилось к лучшему с тех пор, как Пельдрам стал навещать его.

Брай проснулся от шума шагов, вполне согнал с себя дрему, когда Пельдрам вошел в его камеру, и встал на ноги, когда тот подошел к нему ближе.

– А, сэр! – сказал Пельдрам. – Вы бодрствуете? Тем лучше! Быть может, сегодня суждено сбыться вашим желаниям, если только мы с вами столкуемся.

Брай испытующе поглядел на Пельдрама, а затем произнес:

– Все зависит от того, чего вы потребуете!

– Вы главным образом желали убедиться, что молодая женщина, судьба которой вас так озабочивает, состоит в законном браке с графом Лейстером?

– Это – почти все, чего я желаю. Раз я буду уверен в этом, то все остальное, даже моя собственная судьба, в значительной степени безразличны мне.

– Ну так я могу дать вам это доказательство! Мне удалось овладеть выкраденным из книги метрик листком – вот он!

Пельдрам протянул Браю запись о бракосочетании графа Лейстера и поднял фонарь, чтобы тот мог прочесть его содержание.

Брай схватил листок дрожащими руками и так и впился в него горящим взором. Там были переименованы все свидетели церемонии, как их называл старый Ламберт; действительно, венчание было совершено по всей форме и вполне законным образом.

– Да будет благословен Бог! – сказал он с тяжелым вздохом. – Но, значит, я и Сэррей были очень несправедливы к графу; он был совершенно прав, когда постарался отделаться от нас. Ведь он совсем не был обязан ответом перед нами! Но как попал к вам этот листок?

– Я вытащил его у этого негодяя Кингтона!

– А что могло заставить его выкрасть листок?

– Ну, это нетрудно отгадать! Очевидно, он хотел воспользоваться им в качестве орудия вымогательства против графа!

– Черт возьми! Но ведь граф принимал участие в этой подлости!

– Неужели вы думаете, что граф оставил бы такой важный документ в руках слуги, если ему было бы желательно уничтожить всякие следы венчания? Нет, нет! Кингтон хотел воспользоваться документом в своих интересах и провести графа. Но настала пора, когда нужно открыть графу глаза на подлые проделки его слуги!

– Но что вы собираетесь теперь предпринять?

– Я хочу отправиться прямо к графу, передать ему документ и обвинить Кингтона. Мне кажется, что в награду за это я могу потребовать, чтобы меня назначили вместо Кингтона. Если хотите, то можете отправиться вместе со мной.

В глазах Брая сверкнул огонь; он недоверчиво посмотрел на Пельдрама.

– Ну а Ламберт? – спросил он. – Что стало с ним или что должно стать с ним?

– Он тоже будет сопровождать нас.

Брай помолчал некоторое время и, казалось, раздумывал.

– Нет! – пробормотал он наконец. – Я не могу идти с вами! Если граф поступал вполне честно и не таил против Филли никаких преступных планов, то я слишком глубоко обидел его, чтобы простое объяснение могло бы все искупить. Но я не имею права и встретиться с ним с мечом в руках и лучше соглашусь безропотно принять его упрек в трусости, чем дать удовлетворение таким путем. Я не могу идти с вами, Пельдрам, да и после того, что случилось, и Филли тоже едва ли захочет меня видеть; быть может, она ненавидит меня…

– Я не собираюсь заставлять вас отправиться со мною, но если граф действительно имеет основания порвать всякие отношения с Филли, то, сделав все это, я сыграл в его глазах очень дурную шутку, и поэтому может статься, что вместо награды меня ждет нечто совсем другое. Вот на этот-то случай мне и могли бы понадобиться ваша помощь и поддержка!

– И, клянусь Богом, это так и будет, – вскочил Брай, – если только мне удастся выбраться из этой клетки!

– Я выпущу вас на свободу, если вы обещаете мне ожидать в обусловленном месте – может быть, в Лондоне – вестей от меня или даже меня самого.

– Согласен, даю слово!

– Ну так ладно! – ответил Пельдрам, разыскивая нужный ему ключ.

Отыскав наконец требуемый ключ, Пельдрам сначала отомкнул железное кольцо, которым было захвачено тело Брая и которое было связано цепью со стеной, затем освободил пленника от ножных оков и в заключение снял наручники. Цепи со звоном упали на пол.

Брай молча следил за работой Пельдрама, только его грудь тяжело дышала. Когда же он почувствовал, что наконец свободен, то издал такой крик радости, который сначала оглушил Пельдрама, а потом заставил его рассмеяться.

Брай потянулся всем телом и принялся испытывать руки и ноги, сгибая и выгибая их и прохаживаясь крупными шагами по камере. Как будто случайно он подошел к двери камеры, заглянул в коридор и потом повернулся к Пельдраму. Последний не заподозрил ничего дурного, когда Брай вплотную подошел к нему.

– Клянусь Богом! – сказал Брай. – Ведь подлость загонять человека в такие железные тиски. Но, слава богу, теперь я свободен, а это самое главное. Сэр Пельдрам! Я отплачу вам за это чем могу, но только в свое время!

При этих словах Брай вытянул вперед обе руки к Пельдраму, который, сочтя это за желание освобожденного узника обнять его в знак признательности, даже не отшатнулся. Но в тот же момент левая рука Брая схватила его затылок, а правая схватила за горло. Под этим двойным захватом Пельдрам закачался.

– Черт!.. Брай!.. – простонал он. – Да вы с ума сошли, что ли?

Брай же продолжал душить его и совсем притиснул к полу. Лицо Пельдрама почернело, глаза выкатились из орбит, жилы на лбу вздулись, и язык высунулся изо рта. Когда Брай увидел эти признаки и мог быть уверен, что побежденный не будет больше в состоянии кричать, он несколько ослабил тиски своих рук, но постарался при помощи колен подтолкнуть Пельдрама поближе к стене в то место, где находились только что упавшие с него самого узы.

– Мне очень прискорбно, что пришлось сыграть с вами такую штуку, сэр Пельдрам, – сказал он, – но иначе ничего нельзя было поделать. Слышите ли вы меня и понимаете ли, что я говорю?

Пельдрам сделал утвердительный знак.

Заметив его, Брай сказал:

– Я принужден посадить вас вместо себя и вполне уверен, что вы недолго останетесь моим заместителем. Когда вы освободитесь, то можете думать обо мне что угодно и предпринимать против меня все, что сочтете нужным, но мне кажется, что этот листочек будет у меня в большей сохранности, чем у вас. Поэтому я возьму его, а для того, чтобы иметь возможность выйти отсюда и в случае нужды защищаться, я прихвачу также и ваше оружие. Поэтому лучше не противьтесь моему желанию, иначе вы только заставите меня обойтись с вами более сурово, чем, быть может, я хотел бы, так как я уже сказал вам, что совершенно не желал бы покушаться на вашу жизнь.

Пельдрам попытался сказать что-то, но это совершенно не удалось ему.

– Не теряйте понапрасну слов, сэр! – сказал Брай, заметив намерение побежденного. – Вы только не сопротивляйтесь, пока я навешу на вас эти украшения, это – все, чего я хочу от вас.

Пельдрам был совершенно беззащитен; он только и мог, что набрать немного воздуха, достаточного, чтобы кое-как поддержать замирающее пламя его жизни. Поэтому Брай не встретил с его стороны никакого сопротивления, когда сначала опоясал его железным кольцом. Сделав это, он выпустил Пельдрама из рук, и тот тяжело, словно мешок, рухнул на пол.

– Да, да, мне и в самом деле очень жалко, – повторил Брай, – что я вынужден обойтись с вами таким образом, но этот документ слишком важен, чтобы ему оставаться в руках негодяя, а если вы и не являетесь таким злодеем, как Кингтон, то нет ни малейшего основания ценить вас много выше его.

Пельдрам разными движениями выказывал желание ответить что-то своему противнику.

Но Брай ударил его рукой по губам.

– Кто не хочет слушать, должен почувствовать! – сказал он, бросая на дверь испытующий взгляд. – Я вам уже раньше говорил это. Только мне и не хватало того, чтобы вы позвали на помощь!

Если бы Брай только мог себе представить, что был в состоянии, а может быть – и хотел сообщить ему побежденный Пельдрам, то он не стал бы так заботиться о безопасности и был бы избавлен от многих мытарств. Но после всех этих неудачных попыток Пельдрам опустил голову и не возобновлял больше стараний объясниться. Брай наложил ему наручники, цепи которых перекрутил между собой, а потом надел и ножные кандалы. Теперь Пельдрам почти не был в состоянии сдвинуться с места.

Затем Брай быстро овладел брачным документом и, даже не посмотрев на остальные бумаги, взял меч, кинжал и пистолеты побежденного. Наконец, он торопливо схватил фонарь и ключи, чтобы выйти из камеры и выбраться на Божий свет. В то же время он принял все необходимые меры предосторожности, запер дверь и поставил фонарь вместе с связкой ключей перед входом в помещение сторожа Ральфа, затем скользнул в башенную дверь и скрылся за домиками местечка.

Ральф, немедленно вышедший на шум, произведенный уходом посетителя, послал ему вслед несколько проклятий, поверхностно убедился, здесь ли еще доверенный его попечениям арестант, и снова ушел к себе, чтобы отдаться прерванному сну.

Поэтому немудрено, что старый Ламберт мог бы до бесконечности поджидать появления Пельдрама. Теперь, когда занимался день, единственной мыслью старика стало как можно скорее прибыть в Кэнмор-Кэстль, что, как мы уже видели, он привел в исполнение без малейшего промедления.

II

Когда Ламберт прибыл в старый замок, был полный день. Те немногие слуги, которых Пельдрам оставил в старом здании, вышли утром на двор, чтобы дать корм содержавшимся в конюшнях замка животным. При этом они, разумеется, обнаружили исчезновение трех уведенных Ламбертом лошадей.

Это могло бы показаться странным, особенно при настоящих обстоятельствах. Но с тех пор как в замке стали прятать молодую госпожу, слуги в достаточной мере привыкли к разным чудесным событиям, чтобы поднимать большой шум из-за трех пропавших лошадей. Поэтому они стали спокойно ожидать, пока им дадут объяснение по поводу пропажи лошадей, но это объяснение явилось в совершенно неожиданной для них форме.

Кингтон самым отличнейшим образом проспал все свои намерения. Когда он проснулся, то в его голове было так все спутанно и туманно, что ему понадобилось довольно продолжительное время, чтобы сообразить, где он находится.

Вдруг луч света пронизал его сознание. Кингтон вскочил и разразился дикими проклятиями. Его взор упал на неубранный стол с остатками ужина, руки схватились за трещавшую голову, так как ему сейчас же пришла в голову верная догадка о том, что произошло здесь. Он первым делом схватился за свои бумаги и убедился, что эти столь важные для него и всецело его изобличающие документы исчезли.

– Меня обокрали! – крикнул он и некоторое время простоял, словно оглушенный, а затем стал кричать: – Меня обокрали! А, Пельдрам, негодяй, это ты сделал мне!

Кингтон бросился из комнаты в коридор, оттуда в сени, продолжая звать Пельдрама и обвинять его в воровстве.

На этот крик сбежались все обитатели замка, появились и приезжие гости, и вскоре выяснилось, что Пельдрама нет в замке. Вот тут-то и выплыло дело о пропаже трех лошадей, что еще более подтверждало очевидность бегства Пельдрама. Кингтон стал носиться, как сумасшедший, по замку, а затем выбежал на двор, где теперь сосредоточился главный шум.

Как раз в этот момент появился Ламберт, и, едва увидев его, Кингтон набросился на него.

– Ты – мошенник! – заорал он, схватив старика за горло и почти задушив его. – Ты помогал ему! Где этот негодяй, где мои бумаги? Говори!

Сэррей был сильно поражен появлением Ламберта, но нападение на него Кингтона удивило его гораздо меньше. Зато оно произвело очень большое впечатление на Ралейга, на лице которого ясно отразился гнев за то, что Кингтон позволил себе до такой степени забыться в его присутствии.

– Кто этот человек? – резко спросил он.

– Сэр! – ответил Сэррей. – Это тот самый, которого я искал здесь. Это Ламберт, который будет в состоянии дать нам очень важные показания. Но освободите его из рук этого сумасшедшего!

Ламберт, изумленный шумом, встретившим его в Кэнмор-Кэстле, потерял всякое самообладание от нападения Кингтона. Тем не менее вид Сэррея был большим утешением для него, и его взор с надеждой уставился на лорда.

– Милорд! – дрожа, взмолился старик. – Спасите меня, защитите меня! Я во всем признаюсь! Не утаю ни одного звука.

– Признавайся, собака! – заревел Кингтон все еще вне себя от бешенства.

Но по всем признакам роль этого милого человека должна была считаться оконченной.

Ралейг окончательно рассердился и теперь дал волю гневу на новое неуважение его авторитета со стороны простого слуги. Его рука тяжело легла на плечо Кингтона и резко оттолкнула его от Ламберта.

– Здесь, кроме меня, никто не смеет приказывать! – заревел он громовым голосом. – Назад, говорю вам! Вы будете говорить только тогда, когда я спрошу вас. В чем вы можете признаться, старик?

Кингтон сильно испугался такому обороту дела. Его лицо вытянулось, и взор смущенно опустился долу. К тому же он не мог не сознавать, что, впервые отступив от своей хладнокровной, сдержанной, осторожной манеры, он прямо попался как кур в ощип.

Ламберт смутился от вопроса Ралейга, затем в замешательстве вопросительно поглядел на Сэррея и наконец, колеблясь, произнес:

– Милорд, я все скажу вам… Но только подходящее ли место для этого – двор?

– Совершенно верно! – согласился Ралейг. – Эй, люди, возьмите лошадей, а вы оба следуйте за нами!

Ралейг повернулся, чтобы войти обратно в замок. Но Кингтон уже успел принять кое-какое решение. Он поспешно подошел к лошадям и сделал движение, явно выдававшее, что он хотел вскочить на одну из них. Но Сэррей и его слуга сейчас же подскочили к нему, так что Кингтону пришлось сделать вид, будто он и не собирался подходить к лошадям. Он стиснул зубы, но последовал за Ралейгом и Сэрреем. За ними шел Ламберт, сзади которого следовал слуга лорда Роберта, подчинившийся знаку своего господина.

Комната, которую занимал Ралейг, должна была теперь обратиться в следственную камеру. Ралейг попросил Сэррея присесть, сам сел, а оба допрашиваемых остались стоять. Дверь комнаты охранялась слугами.

– Говорите! – обратился Ралейг к Ламберту.

Последний прежде всего обратился к Сэррею:

– Простите мне, что я как будто действовал против вас, несмотря на данное вам обещание. Обстоятельства, которые ясно будут видны из моих признаний, привели меня к этому. Но я не замышлял никакого предательства, да оно и не входило в мои расчеты. Сэр Ралейг! – обратился он к комиссару. – Прежде чем я начну говорить далее, я прошу принять во внимание, что я страшно озабочен судьбой похищенной у меня дочери, которой каждый момент грозит страшная опасность, и что вам дает свои показания отец, у которого уже увели когда-то другую дочь, затем обесчестили ее и лишили жизни. Спасение моего ребенка было моей главной задачей, хотя я и принимаю самое горячее участие в судьбе другого существа, тоже ставшего жертвой подлого и злобного обмана!

Ралейг сделал жест нетерпения, и Ламберт замолчал, склонившись в глубоком поклоне.

– К делу, к делу, пожалуйста! – сказал Ралейг. – А вы, Кингтон, перестаньте делать свои знаки, иначе я должен буду поставить вас в невозможность двигаться вообще!

– Принимая во внимание, – продолжал Ламберт, – что вы появились здесь в обществе милорда Сэррея, я могу предположить, что вам известны последние события, происшедшие в этом замке. После увоза леди Лейстер сэр Пельдрам стал управляющим Кэнмор-Кэстля и моим сторожем. Он был недоволен обращением Кингтона, и это недовольство навело его на мысль подставить Кингтону ножку, что он надеялся сделать, овладев выкраденным из книг метрик кэнморской церкви листком. Я вполне одобрил его план, так как он обещал за мое пособничество освободить мою дочь. На этом мы покончили с ним. Вдруг вчера вы прибыли сюда. Узнав об этом, я не хотел действовать по этому плану, а собирался предоставить все вашему благоусмотрению. Но Пельдрам сумел уговорить меня; он доказывал мне, что для нас гораздо лучше будет действовать без вас. И вот с моей помощью Пельдрам овладел бумагами Кингтона, и ночью мы отправились в Лейстершайр, чтобы освободить сэра Брая.

– Скажите, этот листок оказался среди бумаг?

– Да, сэр.

– А сэр Брай освобожден?

– Не думаю! Долго прождав возвращения Пельдрама, я справился и узнал, что он пробыл у сэра Брая очень недолгое время и потом ушел. Из этого я понял, что он меня обманул, и потому вернулся сюда.

– Сэр Ралейг! – снова начал Кингтон.

– Молчите! – громовым голосом оборвал его Ралейг. – Я не желаю слышать от вас ни слова.

Хотя Кингтон и повиновался, но было ясно, что это стоило ему большого труда.

Тогда Ралейг, не продолжая допроса Ламберта, обратился к Сэррею:

– Как вы знаете – об этом я не раз говорил вам, – я не могу высказать свое суждение, но все-таки все, слышанное мною здесь, убеждает меня, что слуга Лейстера обманул и провел не только его, но и ее величество. Этого достаточно, чтобы задержать его вместе с тем стариком и отправить в Лондон. В то же время я считаю нашу задачу оконченной.

Сэррей смутился и наконец произнес:

– Разве вы забыли о сэре Брае?

– Я совсем не забыл о нем; мы найдем его и узнаем, чего Пельдрам хотел от него.

– А вы не намерены увезти молодую даму из Ратгоф-Кэстля? Она, по-видимому, – главное действующее лицо; только ее показания могли бы внести свет в это дело. Лейстер дал мне слово, что состоит в супружестве с молодой леди, этот человек утверждает, что был свидетелем при совершении обряда, но документ затерян и граф скрыл свой брак от королевы. Мы можем добиться правды, только услышав показания молодой леди, и, лишь сообразуясь с этими объяснениями, королева может судить о моем обвинении и о виновности Лейстера.

– Вы правы, – сказал Ралейг, подымаясь с решимостью, – мы отправимся в Ратгоф-Кэстль, но прежде переговорим с сэром Браем. Оба задержанных могут пока следовать за нами.

По приказанию Ралейга быстро были сделаны все необходимые приготовления к отъезду в Лейстершайр, и через четверть часа все общество отправилось в путь.

Кингтон был слишком мало любим, чтобы рассчитывать в попытке к освобождению на помощь служащих в замке, и потому должен был покориться своей судьбе; но все-таки по пути он строил планы, которые могли бы исправить то, что он испортил своей двойной неосторожностью.

Однако в Лейстершайре все члены маленького каравана наткнулись на новое непредвиденное обстоятельство.

Тюремщик заметил утром бегство Брая и замену его Пельдрамом. Тщетно просил последний отпустить его. В обыкновенное время тюремщик, быть может, исполнил бы эту просьбу, но теперь, когда важные лица находились поблизости, ему приходилось думать о своей безопасности, и он оставил нового заключенного в том же положении, поспешив сделать обстоятельный доклад о происшествии мировому судье, своему настоящему начальнику. Мировой судья прибыл вследствие извещения почти одновременно с нашими путешественниками, и вскоре все обсудили, что можно сделать.

Кингтон, Пельдрам и Ламберт были переданы мировому судье с приказом немедленно в целости доставить их в Лондон, причем судья головой отвечал за их доставку. Ралейг тотчас же написал Бэрлею подробное донесение о рассказанных нами событиях и немедленно отправил его по назначению. Поиски Брая велись с той целью, чтобы дать ему указание явиться в Лондон к канцлеру со своим документом. Затем Ралейг и Сэррей поспешно собрались в дальнейшую поездку на север.

Глава двадцать седьмая. Серебряная шкатулка

I

Мария Стюарт находилась уже в течение двенадцати дней в замке Лохлевин. За шумными и печальными днями в Эдинбурге и Голируде последовали более тихие, но не менее печальные благодаря утонченной жестокости леди Дуглас. Но тем не менее в этом промежутке времени произошло много благоприятного для Марии. Елизавета Английская стала на ее сторону и послала уполномоченного для примирения ее с восставшими шотландскими лэрдами. С другой стороны, вследствие применения к Марии строгости настроение общества изменилось, перейдя в сочувствие. Притеснители Марии начали понимать, что им угрожает тяжелая ответственность.

Главная вина Марии заключалась в ее браке с Босвелем, а преступление Босвеля – в убийстве короля. Но теперь, когда Мария была разлучена с супругом, никому не приходило в голову обвинять ее в смерти Дарнлея; вследствие этого у всех партий было средство прийти к соглашению; оно заключалось в том, чтобы признать Босвеля козлом отпущения за все совершившееся и подвергнуть его соответствующему наказанию.

Возмутившимся было нетрудно ухватиться за это средство. Приверженцы Марии не желали ничего искреннее, как расторжения ее брака с Босвелем, и таким образом оставалось только самой Марии высказаться против него. Но она и не думала об этом, объявив, что лучше в одной только нижней юбке покинет с ним отечество, чем откажется от него.

В это самое время раздались протесты коронованных особ, осуждавших поведение шотландцев по отношению к их королеве, и бунтовщики стали все более терять почву под ногами. Но вдруг произошло событие, снова придавшее им силу и снова сгустившее над головой Марии политические тучи, которые готовы были рассеяться.

Вынужденный разлучиться с Марией, Босвель бежал в Эдинбург, где он надеялся найти убежище и защиту в замке, порученном надзору одного из облагодетельствованных им слуг. Но этот последний, по имени Джеймс Бэльфор, так мало заслуживал это доверие, что Босвель, вскоре открыв его изменнические замыслы, бежал в сопровождении только двух слуг, среди ночи и непогоды, в Дэнбар, решив ждать там последующих событий. Здесь он не оставался в бездействии; он снарядил четыре корабля, привел замок в оборонительное положение и вообще предпринимал все, что только возможно было в его положении, пока замок не был окружен его противниками.

Но вдруг однажды вечером у Босвеля молнией пронеслась мысль, что среди бурных событий он позабыл один предмет, который мог бы погубить его и Марию, если бы попался в руки его врагов.

Тогда Босвель вскочил из-за стола, за которым ужинал, стал большими шагами ходить по комнате, а затем, с непокрытой головой, поспешно выбежал из башни замка на крепостной вал и продолжал свой путь, пока не наткнулся на человека, который делал то, что он, казалось, делал сам, а именно проверял часовых. Босвель, подойдя к нему ближе, судорожно схватил его за руку и воскликнул:

– Блэкеддер! Следуй за мной, я должен сейчас же переговорить с тобой.

– Слушаю, милорд, – ответил человек, имевший на себе форму капитана, и пошел за своим господином.

Последний тотчас же повернул обратно, и вскоре оба они вошли в кабинет Босвеля.

Внешность Блэкеддера изобличала в нем закаленного, храброго воина; это был высокий, сильный мужчина с загорелым лицом и густой бородой; его манеры были сдержанны и решительны.

Когда оба вошли в комнату Босвеля, капитан остался стоять у дверей, а лэрд прошел дальше.

– Капитан, – начал наконец Босвель, – ты – мужественный человек и остался верен мне, когда так многие покинули меня; я могу рассчитывать на тебя и в будущем, не так ли?

– Вы сами это сказали, – ответил Блэкеддер, – и я не желаю ничего искреннее, как дать вам доказательство, что не принадлежу к тем трусливым негодяям.

– Ты должен попытаться проникнуть в Эдинбург!

– Это будет очень трудно, милорд, – ответил капитан, – но я в вашем распоряжении.

– Прекрасно! В Эдинбурге ты отыщешь моего кастеляна Дэльглейша. Ты, вероятно, найдешь его еще в замке и добром или силой потребуешь от него серебряную шкатулку, которую я доверил ему. Ты понял?

– Да, я потребую прежде добром, но для этого…

– Тебе нужно письменное уполномочие, – быстро перебил его Босвель. – Ты получишь его. – Босвель сел к столу и спешно написал несколько слов на листе бумаги, причем приложил свою печать. – Вот уполномочие, – сказал он, – я доверяю твоему уму, твоему мужеству, твоей преданности и сумею отблагодарить тебя. Теперь поспеши; каждое мгновение промедления может принести неисчислимые беды.

Блэкеддер взял бумагу и, удалившись, переоделся в солдатский мундир.

Он направился к валу, к ближайшему сторожевому посту, тихо ответил на тихий оклик часового, а затем в раздумье некоторое время смотрел на солдата.

– Мак Леан, – начал капитан пониженным голосом, – я хочу предпринять прогулку туда, через вал, на открытое место; понял ты меня?

– Думаю, что почти да, – ответил солдат после короткой паузы. – Но ваша прогулка будет очень длительной, если вы хотите кружным путем снова пробраться в Дэнбар.

– Я хочу сыграть роль дезертира, – сказал капитан. – Ты вслед мне выстрелом подымешь тревогу; твои товарищи поддержат тебя. Тогда ты можешь объявить о дезертире. Но затем каждую ночь ты должен стоять здесь на часах, ожидая меня, и не выразить удивления, если перед тобой вдруг предстанет человек в вражеской форме. Я намерен уйти с шумом, но вернуться как можно тише. Понял ты меня теперь?

– Совершенно ясно, – ответил солдат, – и в точности исполню ваши приказания.

– Ну, отлично! Значит, до свидания! – сказал Блэкеддер, после чего перебежал бруствер и спустился по внешнему откосу вала.

– Слушай! Смотри! – раздался тотчас же громкий, отчетливый голос солдата среди ночной тиши.

– Смотри! – повторили часовые ближайших постов.

И вдруг, пока этот крик перекатывался вокруг крепости, раздался первый выстрел, за которым последовали два других. Весь гарнизон встрепенулся, и все бросились к своим боевым местам. Появился также и граф Босвель, окруженный своими офицерами; все стремились узнать причину ночной тревоги.

Начальники недолго оставались в неизвестности; вскоре перед ними предстал офицер и донес им о случившемся.

Расчет Блэкеддера – привлечь внимание неприятельских постов – удался ему вполне. Окрик, раздавшийся в крепости, дошел до всей сторожевой линии осаждающих, и несколько минут спустя послышался голос одного из часовых: «Стой! Кто идет?» Блэкеддер дал соответствующий ответ и вскоре увидел себя среди солдат, которые с любопытством и недоверием осматривали его.

– Ведите меня к вашему командиру, – сказал капитан тоном, ясно говорившим, что он привык повелевать и что его солдатское одеяние было лишь переодеванием.

Солдаты исполнили его желание, и полчаса спустя он был в квартире полковника экзекуционной армии восставших против Босвеля – лэрда Киркэльди де Гранжа.

II

Киркэльди, один из могущественных лэрдов Шотландии, давший в свое время клятву уничтожить убийц короля-супруга, внимательно всматривался в лицо пленника и вдруг, по-видимому, узнал его, так как отступил шаг назад; но в то же время его лицо сделалось еще более мрачным.

– Черт побери! – резко воскликнул он. – Что вы хотите, сэр? Что привело вас сюда?.. Неужели сатане изменяют даже самые его верные духи ада?

Блэкеддер ничем не выдал, какое впечатление произвели на него эти слова; он только слегка поклонился, когда увидел, что он узнан.

– Я всегда следовал своим убеждениям, – спокойно ответил он, – а они заставляют меня теперь покинуть изгнанника, как раньше заставляли служить ему. Быть может, вам мог бы пригодиться исправный воин в вашей армии…

– Нет, мой друг, благодарю вас, – насмешливо перебил его Киркэльди, – если вы совершили прогулку в надежде найти здесь убежище, то вы сильно ошибаетесь. Еще сегодня, в сопровождении необходимого конвоя, вы отправитесь в Эдинбург; местный мировой судья выразил желание поговорить с вами.

По лицу капитана словно пробежала тень недоумения, но он легко сдержал себя и ответил на речь Киркэльди только новым поклоном.

Киркэльди позвал в комнату офицера и дал ему необходимые инструкции относительно Блэкеддера. Уже через несколько минут последний сидел на лошади, окруженный эскортом, который должен был доставить его в столицу.

Для Блэкеддера ничто не могло быть желательнее, как то, что лэрд немедленно отправил его в Эдинбург. Только его смущали упоминание о судье и присутствие конвоя, сопровождавшего его как пленника. По пути он пробовал заговорить со своими провожатыми и разрешить мучившие его вопросы, но весь эскорт состоял из ленников лэрда Киркэльди, и ему или не отвечали, или давали уклончивые и даже грубые ответы. Вследствие этого капитан должен был успокоиться на мысли, что он узнает все нужное в Эдинбурге.

Тревога Блэкеддера несколько улеглась по прибытии в замок, где комендантом, как он знал, был все еще Джеймс Бэльфор, которого, раньше по крайней мере, он называл своим другом и товарищем по оружию. Другой причиной, повлиявшей на улучшение его настроения, была встреча с привратником Поври, тоже бывшим слугой Босвеля. Правда, сторож у ворот смутился, увидев Блэкеддера въезжающим в замок под прикрытием многочисленного конвоя, но сейчас же подал ему сочувственный знак, на который капитан ответил, после чего, успокоившись, последовал за предводителем отряда к коменданту замка.

Джеймс Бэлфор играл во всей этой истории презреннейшую роль; можно было даже подозревать, что изменник подымал свой взор к королеве, ожидая особенной награды за свои предательские услуги. Находясь в нравственном отношении на низшей ступени, Бэльфор по своей внешности был красив, мужествен и не лишен той шлифовки, которую в то время было принято называть великосветским образованием.

Когда офицер Киркэльди вошел к нему с Блэкеддером, он приветствовал последнего радостным смехом. Офицер сделал свой рапорт и вышел из комнаты; оба прежних друга и боевых товарища остались одни.

– Итак, наконец! – воскликнул Бэльфор. – Ты также убедился, что Босвель идет к своей гибели, но все же это убеждение явилось к тебе немного поздно, милый друг.

– Лучше поздно, чем никогда, – ответил Блэкеддер с легкой тенью неудовольствия, – но все-таки я ожидал другого приема. Почему меня держат пленником?

– Ты это сейчас же узнаешь. Тебя обвиняют в соучастии в убийстве короля Дарнлея.

Блэкеддер несколько мгновений смотрел на своего друга испытующим взором, а затем громко расхохотался.

– Черт возьми! – воскликнул он. – В таком случае у меня была бы масса товарищей-соучастников, также и ты, Джеймс, был бы в их числе.

– Я?.. Нет, мой друг, я в это дело не замешан. Впрочем, своевременное раскаяние погашает всякую вину. Я думаю, ты понимаешь меня?

Блэкеддер задумался; он вдруг понял опасность, которой сам подверг себя, понял, что искали отдельных жертв, желая других виновных очистить от подозрений и оградить от преследований.

– Я понимаю, – наконец медленно произнес он, – и должен считать себя счастливым, что при подобных обстоятельствах попал под твою защиту.

– Это еще неизвестно, – ответил Бэльфор с некрасивым смехом. – Я не могу для тебя сделать ничего иного, как только хорошо обращаться с тобой, пока тебя не передадут кому-нибудь другому.

– В таком случае я буду довольствоваться и этим, – сказал капитан, по-видимому равнодушно. – Но прежде всего докажи мне свою доброту и вели подать мне хороший ужин; я голоден как волк.

Блэкеддер, по-видимому, надеялся, что Бэльфор пригласит его ужинать с собой, но этого не случилось. Комендант замка повел сам своего пленника в предназначенную ему комнату и здесь объявил ему, что он может свободно ходить внутри здания, но не смеет покидать его стены, а затем вышел из помещения узника.

Оставшись один, капитан стал ходить по комнате. Он взял на себя тяжелое поручение, но препятствия, на которые он мог рассчитывать, внезапно увеличились еще новыми обстоятельствами, делавшими его удачу еще труднее. Он стал обсуждать, как ему поступить при подобных обстоятельствах, и был еще занят этими мыслями, когда дверь отворилась и в комнату вошел привратник Поври с ужином.

– Поври! – воскликнул радостно пораженный узник. – Я не ошибся, старик, ты остался верен своему господину?

Старик закрыл дверь и поставил кушанья на стол, затем робким, недоверчивым взглядом испытующе посмотрел в лицо капитана и прошептал:

– О, сэр, это верно! Но как вы относитесь к этому? В нынешнее смутное время почти никому нельзя более доверять.

– Я – пленник, Поври, – ответил Блэкеддер, – и этим все сказано. Тебе я доверяю без всяких сомнений. Ты должен помочь мне выбраться из замка. Для этого держи только всю ночь наготове для меня лошадь в кабачке «Красный Дуглас»; это все, что я требую от тебя.

– Это я исполню, сэр, будьте покойны!

– Затем извести Дэльглейша, что я должен переговорить с ним как можно скорей. Быть может, ты знаешь, как он настроен по отношению к графу?

– Он – ленник графа Босвеля.

– Тем лучше, я должен с ним говорить в интересах графа, Поври. Слышишь? Я здесь по поручению графа.

– Я передам это Дэльглейшу.

– Теперь ступай, старик!

Поври удалился.

Несмотря на то что Блэкеддер был голоден и утомлен, он теперь не дотронулся до еды и позабыл об отдыхе; его возбуждение возросло при мысли о явившейся отдаленной возможности исполнить поручение и в то же время бежать от угрожавшей ему опасности. Он снова стал быстро ходить по комнате.

Между тем прошло много времени, а кастелян не появлялся, и у капитана уже несколько раз являлось желание пойти отыскать последнего, но он не решался из боязни, чтобы такая выходка не возбудила подозрений и не повлекла за собой более строгого надзора.

Наконец, когда уже близилась полночь, по коридору послышались легкие шаги и Дэльглейш, осторожно пробираясь, вошел в комнату.

– Вы, кажется, сами бросаетесь в пасть льва, капитан, – сказал кастелян, – это может дурно кончиться для вас.

– Весьма возможно, – ответил Блэкеддер, – но я ничего не знал о том, что меня в чем-то обвиняют. Однако нам надо поговорить о других вещах; я надеюсь, что вы верны своему господину и готовы исполнить его приказание?

– Без сомнения! Чего требует от меня милорд?

– Прочтите эту бумагу, и вы узнаете.

Блэкеддер передал кастеляну полученную им от Босвеля доверенность, а тот прочел ее при свете горевшей в комнате лампы.

– Ах, шкатулка, – сказал он, – на ее крышке выгравировано имя Франциска Второго. Последний подарил ее своей супруге, а эта последняя – своему теперешнему супругу, нашему господину; эта шкатулка серебряная, я знаю ее.

– Ну, слава богу! – воскликнул капитан. – В этом вопросе мы пришли к соглашению. Но вы говорите так, словно шкатулка уж более не находится в ваших руках?

– Да, это действительно верно!

– Но граф Босвель, передавший ее вам, хочет получить ее обратно, и вы должны, вы обязаны возвратить ее!..

– Имейте терпение, сэр, – сказал кастелян вполголоса. – Когда милорд поручал мне шкатулку, здесь находился также Бэльфор; впоследствии он потребовал ее у меня и спрятал ее с другими вещами милорда в комнате, ключ от которой всегда находится у него; потом, при благоприятных обстоятельствах, он, конечно, заберет все себе.

– Пусть палач вознаградит его за это доброе намерение. Но шкатулка должна быть доставлена. Как пройти к этой комнате?

– Как? Вы отважитесь на это, сэр?

– Да!.. Милорд придает громадное значение тому, что содержится в этой шкатулке, и я обязался доставить ему эту вещь. Вы – преданный слуга графа и, конечно, не откажетесь помочь мне всеми зависящими от вас средствами.

– Конечно, конечно! – ответил Дэльглейш. – Но дайте мне немного времени сообразить все… – Кастелян помолчал немного, а затем произнес: – Да, так будет хорошо! Мы должны взломать дверь комнаты – это возможно, а затем заняться поисками шкатулки; но все должно происходить в темноте. Следуйте за мной!..

Оба тихо вышли из комнаты, в которой осталась гореть лампа, пробрались через коридор и те помещения, где жил Босвель с королевой во время их пребывания в замке, и незаметно подошли к бывшей спальне Босвеля, выбранной Бэльфором для сохранения всех вещей, оставленных графом. В эту комнату вели два входа: один – из парадных помещений, другой – через маленькую лестницу; этой последней и воспользовались Дэльглейш и Блэкеддер.

Все предприятие представляло мало затруднений: старый замок был пуст, никто не шевелился в темных коридорах; железные решетки у окон и сторожевые посты внизу, во дворе, достаточно предохраняли верхние помещения замка. Довольно слабая дверь не могла долго выдержать натиск соединенных сил двух мужчин, и не прошло и получаса, как они проникли в комнату. После долгих усилий кастелян нашел серебряную шкатулку и передал ее Блэкеддеру.

Теперь оставалось только устроить бегство пленника из замка.

По приказу Бэльфора никто не смел ночью выходить из ворот замка, и потому следовало подумать, как бы провести капитана, ускользнув от зорких глаз коменданта. Наконец кастелян вспомнил о потайной двери в нижнем этаже, которая уже давно была забыта всеми и ключ от которой был в руках у Поври; пришлось идти к последнему и просить его о помощи.

Между тем Поври, исполняя желание Блэкеддера, послал из замка к условленному месту конюха с лошадью. Старый привратник также вспомнил о потайной двери, и ключ вскоре был найден. Поври повел капитана к этому выходу и выпустил его. Блэкеддер очутился в саду замка, быстро пробежал до стены, перелез ее и стремительно кинулся по направлению к городу, причем очень скоро достиг кабачка «Красный Дуглас».

Но здесь счастье отважного смельчака изменило ему. Бэльфор был слишком тонкий плут, чтобы полагаться на бдительность других, когда дело шло о важных предметах. Что он подумал о появлении Блэкеддера в эдинбургском замке, трудно отгадать, но во всяком случае он намеренно предоставил ему известную свободу, чтобы посредством наблюдений проникнуть в его замыслы. Весьма возможно, что он рассчитывал побудить капитана к бегству, домогаясь права подвергнуть его более строгому заточению, благодаря чему он обнаружил бы и другие преступные деяния Блэкеддера.

Капитан только что сказал конюху несколько благодарственных слов и занес уже ногу в стремя, как вдруг был схвачен и сброшен на землю; так же было поступлено и с конюхом, причем обоих окружила по крайней мере дюжина солдат.

– Вяжите их! – услышал Блэкеддер громкий голос и узнал по нему Бэльфора.

Поднять тревогу капитан не имел никакого намерения, так как рассчитывать на помощь он ни в каком случае не мог. Сопротивление было немыслимо; он был так сильно скручен, что ему поневоле пришлось позволить обыскать себя, причем была найдена шкатулка.

– Эй, эй! – воскликнул Бэльфор, когда ему передали ее. – Я предчувствовал, что эта вещица должна иметь важное значение.

Более он ничего не сказал Блэкеддеру, а затем по его приказу весь эскорт солдат двинулся к замку, увозя обоих пленников. Тотчас по прибытии их в крепость были схвачены Дэльглейш и Поври, прямо с их постелей, куда они уже улеглись, и также заключены под стражу. Рано на следующее утро Бэльфор сдал капитана Блэкеддера, Дэльглейша, Поври и конюха Мервина в эдинбургскую городскую тюрьму, а сам отправился к секретарю тайного совета лэрдов, передал ему серебряную шкатулку, подарок Франциска Второго Марии Стюарт, и изложил в протоколе жалобу против заключенных.

III

Еще в полдень того же дня собрались все члены верховного совета лэрдов, за исключением лэрда Киркэльди, и велели вскрыть в их присутствии шкатулку. В ней нашли бумаги, брачное свидетельство Марии и Босвеля, письма Марии к Босвелю до ее замужества, не оставлявшие ни малейшего сомнения в ее сообщничестве и в его участии в убийстве Дарнлея. Быть может, Босвель сохранил эти письма, чтобы воспользоваться ими, как доказательством против Марии, теперь же они должны были сослужить свою службу как против него, так и против королевы. Эти письма давали огромную власть в руки лэрдов Эрджиля, Этоля, Mappa, Мортона, Линдсея и других и действительно в дальнейшем послужили к гибели несчастной Марии Стюарт.

В тот же день все четверо заключенных были подвергнуты самому строгому допросу; одни сознались в похищении, другие в своем участии в похищении, но отказались от всех остальных обвинений, в особенности касавшихся убийства Дарнлея. Но судьям надо было иметь жертвы, и вследствие этого верховный совет лэрдов присудил заключенных к пытке.

В семь дней все дело было окончено, приговор произнесен и приведен в исполнение. Все жители Эдинбурга и его окрестностей собрались на казнь. Осужденные, не имея сил двигаться, были притащены к подножию четырех сооруженных виселиц. Народ издевался над ними. Конюх Мервиль скончался, прежде чем палач толкнул его на путь к вечности; привратник Поври умер с воплем и воем, а кастелян Дэльглейш впал в состояние апатии. Лишь Блэкеддер еще боролся с палачом на лестнице и сорвался с ним вместе на землю, причем сломал себе ключицу.

Когда с осужденными было покончено, в народе распространился слух, что они не сделали никаких признаний и потерпели совершенно невинно.

Верховный совет лэрдов обнародовал весь процесс и свой приговор и в то же время содержание писем из шкатулки, с пояснением, что Мария Стюарт виновна в убийстве супруга.

Через несколько дней верховный совет решил принудить Марию Стюарт отказаться от трона, возвести на престол ее сына Иакова и учредить регентство от его имени. Елизавета Английская, через посланца Марии Мельвиля, обещала свою поддержку этому «похвальному начинанию», и Мельвиль отправился ради этого в Лохлевин. Но вместе с тем туда же выехал другой посол Елизаветы, Трогмортон, которому было поручено заверить Марию в сочувствии к ней Елизаветы и в ее слове не допустить ее падения.

Глава двадцать восьмая. В замке Лохлевин

I

Комнаты, предназначенные Марии Стюарт для ее пребывания в замке Лохлевин, находились в нижнем этаже восточной башни. Выбор помещения для королевы очень мало согласовался как с ее удобствами, так и с мерами предосторожности для охраны ее. Скорее всего, хозяйничавшая в замке леди Дуглас, властвовавшая как над мужем, так и над всеми, в своем гневе против Марии Стюарт и ненависти к ней выбрала его для совершенно противоположной цели.

Королеве было разрешено иметь при себе четырех из ее женщин, и все они, вместе со своей госпожой, занимали только три комнаты. Этими четырьмя дамами королевы были: Флемминг, Бэйтон и две сестры Сэйтон; леди Левингстон была отпущена королевой, так как ее отец и брат не выказали достаточной преданности ее делу и она не пожелала держать около себя их родственницу.

Мария Стюарт с этими четырьмя дамами вошла в самую большую из трех комнат и села в мягкое кожаное кресло; остальные с поникшей головой стояли вокруг нее. Мария, вздохнув, сказала:

– Уже четыре дня нет никакой вести от моего супруга и никаких признаков того, что наши верные вассалы пытались освободить свою королеву… О, как я несчастна, как достойна сожаления! Шотландцы – презреннейший народ на земле. Народ, который не почитает своих правителей, сам произносит над собой свой суд.

Дамы молчали. В последнее время Марией часто овладевали эти вспышки негодования при мысли о ее положении и судьбе, и они привыкли к ним.

Впрочем, настроение королевы менялось очень быстро; так было и сегодня.

– Что мы будем сегодня делать? – продолжала она после короткого молчания. – Как убьем время?.. Ах да, прежде всего начнется с утренней комедии при участии нашей благородной хозяйки; мы опять разгневаем ее.

При этих словах Мария рассмеялась.

Четыре дамы переглянулись и после короткой паузы заговорила Мария Сэйтон:

– Ваше величество! Простите меня, но, по-моему, разговоры с хозяйкой дома раздражают вас более, чем ее. Лучше всего, если бы вы не удостаивали своим вниманием леди Дуглас.

Мария уже теперь была разгневана, что выдавали ее сильно сжатые прелестные губы.

– Мне кажется, ты права, – резко ответила она. – Да, моя милая Сэйтон, эта женщина раздражает меня, но все же я не могу удержаться, чтобы не сказать ей чего-нибудь неприятного.

– Леди Дуглас обязана была бы молчать, миледи, – сказала Джен Сэйтон, – если бы вы, ее повелительница, не обращались к ней с речью.

– Вы так думаете?

Все подтвердили, что это их мнение.

– Значит, для меня вышел приказ дня тоже молчать, – весело промолвила королева. – Ну хорошо, мы подчинимся вашей воле. Моя милая Джен, возьми на себя переговоры с почтенной леди, когда она появится.

– Я уже слышу ее приближение, она несет завтрак, – ответила Мария Флеминг.

Слух Флеминг не обманул ее, а так как звук шагов по коридору был слышен только в ближайшем расстоянии, то дверь уже открылась, когда говорившая окончила свою фразу. Леди Дуглас вошла в комнату в сопровождении двух служанок, несших посуду и кушанья.

Леди была высокого роста, ее движения были медленны, а вся осанка не лишена некоторого достоинства. На ней было простое черное платье, а на голове траурный капор, какой носили в то время дамы из высшего класса. Отличительным свойством леди Дуглас была ее претензия сожалеть о том, что она – не королева, а ее сын не сделался повелителем страны.

Леди Дуглас холодно и чопорно поклонилась королеве, не удостоив никаким вниманием остальных присутствующих. Затем она подошла к столу и велела служанкам приготовить все к завтраку, после чего обе служанки, не ожидая дальнейших приказаний, вышли из комнаты. Сама леди Дуглас также направилась к двери, но при этом бросила удивленный взгляд на молчавшую и вовсе не замечавшую ее королеву. Уже у двери она все-таки обернулась и остановилась, словно ожидала, что Мария Стюарт заговорит с ней.

– Вы можете идти, – сказала Джен Сэйтон по знаку, сделанному ей королевой.

Леди Дуглас насмешливо посмотрела на говорившую и спросила, обращаясь прямо к королеве:

– Нет ли у вас еще каких-нибудь желаний?

– Для вас есть только приказания! – резко произнесла Мария Стюарт, совершенно позабыв о взятой на себя роли. – Приказания, которых вы будете ждать, не надоедая нам более, чем это нужно, вашим присутствием.

Леди Дуглас снова насмешливо улыбнулась и иронически произнесла:

– Нигде нет такого обычая, чтобы заключенные приказывали. Вы находитесь здесь именно в таком положении, и я должна известить вас, что в замок прибыла депутация от верховного совета лэрдов с целью сообщить вам определение совета; лэрды просят позволения представиться вам.

– Я не признаю этого совета! – воскликнула Мария, вставая. – У меня нет ничего общего с бунтовщиками и государственными преступниками; я не хочу видеть их.

– Даже и лэрда Мельвиля? – насмешливо спросила леди Дуглас.

– Мельвиль здесь? – воскликнула Мария. – Да, я хочу видеть его, пусть он сейчас придет!

Леди Дуглас поклонилась и вышла из комнаты.

– Мой посол к королеве Англии, – сказала Мария, с волнением ходя взад и вперед по помещению. – Она – королева, как и я, она сумеет понять и осудить нанесенное мне оскорбление и не откажет мне в своей помощи. Ах, мои друзья, мы скоро оставим эту темницу!

На лицах всех четырех дам выразилась печаль при этом внезапном взрыве оживившейся надежды у королевы. По предыдущему письму королевы Елизаветы никак нельзя было надеяться на ее заступничество за Марию.

– Ваше величество, не угодно ли позавтракать? – сказала Мария Сэйтон, указывая на накрытый стол.

– Нет, теперь нет, – ответила королева, – я не голодна, а вы присаживайтесь и можете кушать.

Дамы поклонились, но ни одна из них не воспользовалась разрешением повелительницы. Все остались стоять, пока королева, в неописуемом волнении, ходила по комнате и говорила о своих надеждах на будущее.

В это время появился лэрд Мельвиль в сопровождении Дугласа. Последний тотчас же удалился, и его примеру последовали дамы.

Мария Стюарт села в свое кресло, а Мельвиль сначала преклонил перед ней колено, чтобы поцеловать ее руку, а затем, с разрешения королевы, начал свои сообщения. Эти сообщения состояли в предложениях королевы Елизаветы, в раскрытии определений верховного совета и в требовании подчиниться его решениям; от нее требовали отречения от прав на престол в пользу ее сына, признания регента на время его несовершеннолетия и обнародования официального акта о ее отречении. Мельвиль пользовался доверием королевы, он старался облечь свои сообщения и предложения в возможно мягкую форму, но не считал себя вправе не выставить перед королевой в настоящем свете угрожавшей ей опасности.

Результат этих переговоров было легко предвидеть: Мария была резка, отвергла все предложенные ей условия и в особенности решительно отказалась принять двух остальных уполномоченных совета. Затем она стала жаловаться на обращение с ней в месте ее заключения и на навязчивость надоевшей ей тюремщицы. На эти жалобы Мария имела основания, и Мельвиль обещал исполнить ее желание. Но решительнее всего королева отвергла главное из предложенных ей условий – отказаться от Босвеля.

– Никогда! – воскликнула она. – Лучше потерять государство, трон и жизнь, чем отказаться от своего законного супруга или позволить разлучить меня с ним!

Бедная Мария! Она и не подозревала, что ее первые слова исполнятся буквально.

Мельвиль покинул королеву и отправился объявить о ее решении своим коллегам. Между тем Марии было подано письмо Трогмортона, который, в свою очередь, от имени королевы Елизаветы советовал ей отказаться от престола, причем добавил, что «отречение, сделанное под принуждением, не имеет юридической силы и что в любой момент его можно взять обратно».

Мария не приняла никакого решения по этому поводу. Однако результатом беседы Мельвиля с нею было то, что она получила лучшее помещение и большую свободу и избавилась от надоевшей ей тюремщицы, удалившейся, по приказу депутатов тайного совета лэрдов, в свое другое поместье.

II

После ухода Мельвиля к Марии снова вошли ее дамы; только с трудом, лишь по прошествии нескольких часов, удалось успокоить ее. Тем временем в западной башне приготовили комнаты, предназначенные для Марии, и явился паж, чтобы доложить об этом и проводить ее.

В положении Марии всякое новое явление имело важное значение, поэтому она с удивлением посмотрела на вошедшего юношу. Последний грациозно преклонил колено и в вежливых, изысканных словах сообщил ей, что удостоен счастья быть назначенным для ее услуг. Молодому человеку было на вид не более восемнадцати-двадцати лет, и его наружность, как в отношении роста, так и очертаний лица, можно было назвать безукоризненной.

Лицо Марии прояснилось; она ласково улыбнулась пажу и обратилась к своим дамам со словами:

– Снова возвращаются дни, проведенные нами в Инч-Магоме! Поздравим же друг друга с таким слугой. Встаньте, сэр! Как ваше имя?

Молодой человек поднялся, низко поклонился и ответил:

– Миледи, меня зовут Георг Дуглас; я – внук владельца замка.

Минутная иллюзия Марии исчезла; имя Дугласа прозвучало для нее неприятно, и она, холодно отвернувшись от пажа, сказала:

– Делайте то, что вам приказано!

Георг Дуглас заметил перемену в настроении королевы; тень печали скользнула по его прекрасному лицу, а взор с мольбой остановился на гневном лице королевы. Она, казалось, не замечала этого, но от ее дам это не утаилось. Георг снова поклонился и пошел впереди.

На переезд придворного штата Марии, если так можно назвать лиц, сопровождавших ее, не потребовалось много времени; он состоял лишь в том, что все эти женщины покинули прежние комнаты и переселились в новые; правда, последние тоже мало отличались королевским убранством, однако были обставлены с удобствами, какие только возможны в шотландском замке.

Мария была очень довольна такой переменой обстановки и всю остальную часть дня провела со своими дамами в хлопотах по устройству своего нового обиталища. К вечеру только отправилась она на прогулку по большому, несколько запущенному саду.

Георг Дуглас, прислуживавший Марии у стола и бессменно дежуривший в передней в ожидании ее приказаний, последовал за дамами в сад.

До этого момента на него обращали мало внимания; но тут Мария как бы оглянулась на него и сказала:

– Я вспомнила об Инч-Магоме, потому что этот новый охранитель невольно напомнил Сэррея.

При этих словах Мария Сэйтон побледнела, а ее сестра Джен смутилась; обе они потупили взоры.

– Ваше величество, вы изволили произнести имя, которое у всех нас еще очень живо в памяти, – сказала Мария Флеминг, – бывший паж, а нынешний лорд Сэррей, наделал нам много забот.

– Что касается меня, – сказала Мария Стюарт, – то я желала бы, чтобы Сэррей был здесь; я доверилась бы ему и убеждена, что мне недолго пришлось бы изнывать в таком недостойном заключении.

Дамы ничего не ответили ей, так как эти слова смутили их. Кроме того, была еще и другая причина. Паж, очевидно, слышал слова королевы и быстро приблизился к ней. Это напомнило Марии, что она находится под надзором; она гневно посмотрела на пажа и недовольным тоном обратилась к своим спутницам:

– Вернемся обратно в замок!

Общество возвратилось в свое новое обиталище. Паж остался в передней.

Так неожиданно завершившаяся прогулка, по-видимому, испортила расположение духа Марии, и она, не скрывая, высказала это, Флеминг заметила на это, что едва ли у пажа было какое-либо намерение выслеживать и что, наоборот, им, по ее мнению, руководили совсем другие намерения.

– В самом деле, ты так думаешь? – живо произнесла Мария. – Я слишком часто ошибалась и полагаю, что и ты ошибаешься.

– Ваше величество, и я заметила то же самое! – сказала Джен Сэйтон.

– И я также! – прибавила Мария Бейтон.

– Позовите мне пажа! – приказала королева.

Флеминг, дежурная дама, позвала Георга Дугласа и по знаку королевы снова удалилась.

– Сэр, дайте мне стакан воды! – обратилась к нему Мария.

Паж удалился и вскоре возвратился. Подавая воду на серебряном подносе, он опустился на колено перед королевой, и его руки дрожали до такой степени, что стакану с водой грозила опасность опрокинуться.

Принимая воду, Мария улыбнулась, заглянула в открытое лицо юноши и спросила.

– Что с вами, сэр? Вам неудобно так стоять… Встаньте! Вы больны?

– Нет, ваше величество, я здоров, – сказал Георг.

– Если вы нездоровы, я охотно избавлю вас от услуг; мне нет удовольствия заставлять кого-нибудь страдать из-за меня понапрасну.

– О, если бы я мог пострадать за вас! – порывисто воскликнул юноша.

Мария печально улыбнулась.

– Ваше величество, – продолжал Георг, – там, в саду, вы выразили желание иметь поблизости человека, который мог бы спасти вас; кроме лорда Сэррея, найдутся и другие люди, готовые возвратить вам свободу.

При этих словах молодого человека лицо Марии прояснилось; со времени ее пребывания в Лохлевине впервые посторонний человек выражал ей действительное участие и подавал некоторую надежду на освобождение из ее печального положения при помощи приверженцев и преданных подданных.

Королева улыбнулась юноше еще более ободряюще и промолвила:

– И одним из таких людей могли бы быть вы, внук человека, который приставлен охранять меня и который взял на себя такую противозаконную роль?

– Ваше величество, – ответил Георг, – я прежде всего – подданный и верный слуга моей королевы. Подозрение, которое вы выказали и которое до сих пор еще не исчезло, причинило мне глубокую печаль и страдание.

– О, я могла бы рассказать вам о многом, что дало мне повод быть недоверчивой, без отношения даже к тому, что вы состоите в родственных отношениях с владельцем этого замка. Я совсем не желала оскорбить вас и могу уверить, что почувствовала расположение к вам, с тех пор как узнала вас.

При этих словах Мария протянула юноше руку; тот поспешно схватил ее и поцеловал с несколько большим жаром, чем то дозволяло его положение. Однако королева отнеслась к этому снисходительно.

– Ваше величество! – воскликнул молодой человек. – Ваши слова сделали меня счастливейшим из смертных; теперь позвольте сообщить вам нечто могущее иметь интерес для вас.

– Говорите, я сгораю нетерпением узнать, что случилось, где находится мой супруг?

– В Дэнбаре, окруженный войском, под предводительством лэрда Киркэльди Гранжа.

– Он раскается в этом! – порывисто воскликнула Мария. – Но мне говорили о вещах, которые сильно беспокоят меня; что знаете вы об этом?

– Позвольте мне умолчать о насмешках и злословии и разрешите говорить только о том, что может обрадовать вас.

– Разве может быть что-либо радостное?

– Да! Лэрды Сэйтон и Гамильтон собрали близ Дэмбертона всех преданных вам людей и образовали войско; недостает только вашего присутствия, чтобы выступить против мятежников.

– Моего присутствия? Но как я могу попасть туда, как уйти из этого замка? – оживленно воскликнула Мария.

– При моем содействии, ваше величество, и если пожелаете, то не далее как в следующую ночь.

– Чем скорее, тем лучше! Однако что же вы хотите предпринять для этой цели?

– Завтра вечером позади парка будет ждать вас лодка. Лучше всего было бы никого не посвящать в это дело, самое большее – одну из ваших дам. Я буду ждать вас с лошадьми на другом берегу и постараюсь доставить вас в Ниддрин, где вы будете в безопасности.

– Разве вы состоите в сношениях с моими приверженцами?

– Да! Я уже освободил бы вас, если бы продолжались прежние обстоятельства. Благоприятный случай облегчает мою задачу, но нужно использовать его как можно скорее.

– Да, да, вы правы! – сказала королева. – Только бы прочь отсюда, а какими путями – это безразлично. А лодочник посвящен в это дело?

– Нет, это было бы рискованно; я сообщу ему только, что женщины из замка хотят отправиться за покупками в Кинрос, – этого для него достаточно, вас же я прошу в точности придерживаться этого показания.

– Хорошо, я буду готова к условленному времени!

Мария еще раз протянула юноше руку для поцелуя, а затем дала ему знак удалиться.

III

На следующий день Мария отдыхала после обеда в течение нескольких часов, а затем пожелала одеться в платье из плотного бархата и в полусапожки из оленьей кожи, объясняя свой туалет тем, что, несмотря на дурную погоду, желает совершить продолжительную прогулку в парке. Чтобы не подвергать неприятной погоде всех своих дам, она решила избрать себе в спутницы одну только Марию Сэйтон. В заключение она распорядилась, чтобы ее не искали, если вечером она не явится своевременно домой.

Ее приближенным дамам нетрудно было догадаться о значении такого распоряжения, но ни одна из них не решилась высказаться, и все подчинились приказанию королевы. Мария Сэйтон также надела платье из плотной материи, и после ужина королева в ее сопровождении отправилась в парк. Георг Дуглас попросил у королевы отпуска и тотчас же после обеда покинул замок.

Королева и леди Сэйтон поспешно направились к озеру, примыкавшему к парку, и когда сквозь ветви заблистала зеркальная поверхность воды, Мария Стюарт замедлила шаги и обратилась с улыбкой к своей спутнице:

– Мария, ты, вероятно, догадываешься о цели нашей прогулки?

– Догадываюсь, ваше величество, – ответила леди Сэйтон, – и удивляюсь, что так внезапно представился случай для бегства. Не ловушка ли это?

– Нет, милая моя; быть может, наше бегство будет неудачно, но во всяком случае это не ловушка со стороны того, кто подготовил его. Ты была не права, заподозрив милого Дугласа, равно как и я. Он проводит нас к твоему брату. Последний находится в сношениях с Гамильтоном, и они решили поднять наши знамена против мятежников; поэтому-то я и избрала тебя в спутницы. Посмотрим, есть ли на берегу лодочник, который должен переправить нас на ту сторону.

Мария Сэйтон ничего не ответила. Да королева, казалось, и не ждала ответа; она быстро направилась к берегу озера и, лишь только вышла из-за кустов, увидела лодку и двоих мужчин, очевидно поджидавших кого-то. Мария, в сопровождении своей фрейлины, подошла к ним, и они, по-видимому, намеревались принять их без всяких дальнейших вопросов. Обе дамы также молчали; они заняли приготовленные для них места в лодке, и лодочник отчалил.

Был июньский вечер, когда, несмотря на поздний час, достаточно еще светло. При внимательном наблюдении со стороны замка легко можно было заметить удалявшуюся лодку. Но, очевидно, никто не следил. Лодка находилась уже на половине дороги между Лохлевином и Кинросом и бегство можно было считать удавшимся, как вдруг Мария сняла с руки перчатку и внимание лодочника было привлечено необычайной белизной, нежностью и красотой ее руки. Он изумился.

Кроме дорожных костюмов, на обеих дамах были шляпы со спущенными черными вуалями, плотно закрывавшими их лица; никто из них не проронил ни слова.

– Клянусь Богом! – воскликнул лодочник. – Это не служанки, которые нанимали нас для переезда в Кинрос! Эта рука не может принадлежать шотландской простолюдинке. Леди, я попрошу вас открыть лицо, хотя бы это было лишь для того, чтобы полюбоваться вашей красотой.

Дамы испугались.

– Как вы смеете? – воскликнула Мария Сэйтон. – Не пытайтесь приблизиться к нам!

На один момент грубый молодец как бы опешил, но затем, отложив весла в сторону, подошел к королеве, схватил вуаль и поднял ее. Хотя Мария тотчас же вырвала вуаль из его рук и снова опустила, но лодочник увидел достаточно, о чем свидетельствовал его возглас удивления.

– Вперед! – крикнула Мария повелительным тоном. – Поспешите переправить нас!

Лодочник стоял некоторое время как бы в нерешительности.

– Это подлость! – крикнул он сурово. – Ей-богу, сударыня! Я – ленник лэрда Дугласа, и всякое ослушание его воли может стоить мне жизни. Меня обманули из скупости, чтобы сберечь лишний золотой. Мне не к чему исполнять данное обещание.

– Я возмещу вам все, что вы рискуете утратить, – сказала Мария. – Кроме того, вы получите хорошую награду, только перевезите нас поскорее!..

– Если бы вы даже сулили мне золотые горы, то и тогда я не соглашусь, – возразил лодочник. – Нет, ни за что!.. Поворачивай назад!

Просьбы, угрозы, приказания, мольбы – все было бесполезно; непреклонный человек повернул лодку обратно и направил ее к тому самому месту, откуда отъехал. Пригласив дам высадиться, он проводил их через парк к замку, где велел доложить о себе лэрду Дугласу.

Тем временем совершенно стемнело, так что возвращение Марии в замок было замечено лишь очень немногими. Однако старый Дуглас был вне себя и отозвался о королеве очень резко, в особенности за то, что она соблазнила его внука, которому он при этом послал свое дедовское проклятие. Сам же он, позаботясь о надежной охране замка, отправился в Кинрос, чтобы арестовать своего внука. Но Георг Дуглас, очевидно, заметил, что произошло на воде, или получил как-нибудь извещение и успел бежать раньше, чем его настиг дед.

На Марию это неудачное бегство подействовало самым угнетающим образом; горькое разочарование в надеждах потрясло ее, и всю ночь напролет она плакала, а ее дамы никак не могли успокоить ее.

После такой ночи настроение Марии стало крайне угнетенным, запуганным и податливым. Старый Дуглас появился в ее комнатах довольно поздно, с мрачным выражением лица, еще более способствовавшим страху королевы. Когда же он в коротких, резких словах объявил ей, что прибыло новое посольство от тайного совета лэрдов и в одиннадцать часов явится перед нею, она чуть было не упала в обморок.

После этого заявления лэрд Дуглас удалился. А так как у королевы не просили аудиенции, а приказывали, требуя повиновения, то Мария не могла воспрепятствовать тому, чтобы депутаты явились к ней в назначенное время.

Членами посольства были на этот раз Роберт Мельвиль и лэрд Линдсей. По-прежнему задача первого состояла в том, чтобы подготовить королеву к акту отречения от престола. На этот раз он еще определеннее разъяснил ей все последствия продолжительного сопротивления воле лэрдов. Мария хотя и продолжала сопротивляться этому требованию, но уже не с прежнею решительностью; когда же вошел свирепый Линдсей, она так испугалась, что почти лишилась воли.

Линдсей вошел, держа в руках три хартии. Войдя без поклона, он прямо направился к королеве, разложил бумаги на столе перед нею и заявил беспощадным тоном:

– Вам предоставляется или подписать эти документы, или же быть приговоренной к смертной казни; доказательства вашей вины имеются налицо.

Эта угроза, сопровождавшаяся вполне заслуженным упреком, окончательно потрясла Марию и лишила ее последнего мужества. Слезы брызнули из ее глаз, и, дрожа всем телом, она схватила перо и начала подписывать лежавшие перед нею три документа.

Добившись своего, Линдсей отошел к дверям и приказал позвать Томаса Синклера, секретаря Марии. Этим моментом воспользовался Мельвиль и шепнул королеве несколько слов.

Как известно, роль Мельвиля в этом деле была несколько двусмысленная; однако казалось, что он взял ее на себя исключительно с целью служить интересам королевы. Это предположение основывалось на словах, с которыми он обратился к королеве.

– Ваше величество, – сказал он, – лэрды Этоль, Майтлэнд и Киркэльди извещают вас, что насильственное отречение недействительно!

Как известно, о том же написал Марии Трогмортон от имени Елизаветы.

Королева ничего не успела возразить на эти слова, так как в это время снова подошел Линдсей, и только бросила на Мельвиля взгляд, полный благодарности. Эти слова вернули ей некоторое самообладание. В этот же момент вошел и Синклер.

– У вас при себе печать королевы? – спросил Линдсей секретаря.

– Она всегда при мне!

– В таком случае приложите печать к этим хартиям.

Синклер не видал королевы с тех пор, как она поселилась в замке Лохлевин; он низко поклонился ей и вопросительно взглянул на нее, причем заявил:

– Я привык получать приказания только от ее величества и служу лишь королеве.

– Королева приказывает! – крикнул на него Линдсей.

– Синклер, – вмешалась Мария, – я вынуждена подписать хартию об отречении; приложите мою печать к этим документам!..

– Вы приказываете, и я повинуюсь, – ответил преданный секретарь, – но объявляю этот вынужденный акт по закону недействительным!

– Тебе нечего объявлять, плут! – крикнул Линдсей. – Держи свой язык за зубами, пока он не наделал тебе беды!

Синклер ничего не ответил больше и приложил печать.

Линдсей тотчас же взял эти документы и в сопровождении Мельвиля вышел из комнаты. Так как Мария не выразила намерения говорить с секретарем, последний также удалился.

Несколько минут Мария сидела неподвижно, как бы окаменев, а затем разразилась слезами, упала на колени, молитвенно сложила руки и возвела взор к небу, как бы в молитве ища последнего утешения и надежды. Ее молитва была прервана шорохом, свидетельствовавшим, что она не одна в комнате. Мария оглянулась. У дверей стоял молодой человек в костюме пажа; смуглые черты его лица и глаза были устремлены на нее с выражением участия, в руках у пажа была какая-то бумага.

Эта фигура напоминала королеве что-то знакомое; вглядевшись же повнимательнее, Мария вскочила и поспешила навстречу вошедшему.

– Филли! – воскликнула она. – Неужели это ты, Филли? Ты принесла мне, быть может, избавление?

Паж молча указал рукой на свой рот, быстро подошел к столу и положил бумагу, затем повернулся и бесшумно исчез.

– Останься! – воскликнула Мария. – Мне нужно поговорить с тобой. Она ушла!.. Что значит это посещение? Об этом я узнаю, по всей вероятности, из бумаги.

Королева быстро схватила записку, пробежала немногие строки, заключавшиеся в ней, и новое жизнерадостное чувство проникло все ее существо.

Глава двадцать девятая. Бегство

I

Содержание письма заключалось в следующем:

«Ваше величество! Я сожалею о неудачной попытке бегства, но готовится новая, для которой приспособлены более значительные вспомогательные средства. Кроме того, поблизости от Вас находятся лица, одно присутствие которых обеспечивает успех. Близ Дэмбертона стоит войско, готовое к выступлению. Уничтожьте эту записку и сообщайте нам обо всем через подателя сего, который всегда будет появляться у Вас своевременно».

Подписи не было; но Мария не сомневалась, что эти строки были написаны Георгом Дугласом. Но каким образом встретился он с Филли? Как Филли вообще попала сюда? Не было ли здесь и Сэррея?

Направление мыслей Марии было прервано чьим-то приближением. Это был старик Дуглас. Он явился без доклада и стал зорко осматриваться в комнате. Мария успела спрятать записку, как только заслышала первые шаги старика, и стояла молча, в ожидании того, что скажет ей ее тюремщик.

– Ваше величество, – сказал наконец лэрд, – я уполномочен разрешать и запрещать вам прогулки. Поэтому вы каждый раз должны обращаться ко мне за разрешением; я же позабочусь о соответствующем штате провожатых.

Мария вспылила, хотела резко ответить, но вовремя опомнилась и сделала лэрду знак удалиться. Дуглас поклонился и вышел.

Приближенные дамы королевы, слышавшие в соседней комнате все, что происходило между нею и лэрдами, предполагали застать свою госпожу удрученной и несчастной, но, к их удивлению, Мария казалась спокойной, даже до известной степени веселой. В таком настроении королева пребывала и во все последующие дни, а таких дней был длинный ряд. Несмотря даже на тревожные вести, доходившие до слуха узницы, настроение Марии не менялось и ее душа была преисполнена надежд на лучшее будущее.

II

Шотландия была тем временем свидетельницей двух совершенно противоположных зрелищ, из которых одно была драма, а другое можно было назвать водевилем.

Что касается первого, то это было лишь продолжением трагедии, в которой главную роль играли Блэкеддер и его сообщники. Тайный совет лэрдов вошел во вкус смертных казней. Между прочим, были подвергнуты пытке и казнены Гай Талли и Генбурн Болтон. Всходя на эшафот, Болтон предостерегал зрителей никогда не соглашаться быть орудием великих людей в их политических деяниях. Резким контрастом являлось в этом случае награждение более высокопоставленных лиц, которые были соучастниками в смерти графа Дарнлея. Совет не осмелился коснуться их, и Гэнтли остался в его среде, Эрджиль получил звание шерифа города Эдинбурга, Летингтон – шерифа Лотиана, а Морто – адмирала Шотландии. Расследование дела закончилось пока осуждением на смерть Талли и Болтона.

Вторым зрелищем, выпавшим на долю города Стирлинга, было коронование нового короля.

Как только было добыто отречение Марии Стюарт, тайный совет лэрдов назначил коронование ее сына на 29 июня 1567 года и пригласил к этому дню в Стирлинг всех, кто должен был принести присягу новому королю. Лэрдов «союза», образовавшегося в целях освобождения Марии, приглашали через особых послов, отправленных к ним в Дэмбертон. Однако эти лэрды не только отклонили приглашение, но выразили также протест против коронования Иакова.

Сын Марии, Иаков, был возведен на шотландский престол, когда ему было всего тринадцать месяцев от роду. Граф Марр нес его в церковь на руках. Лэрд Этоль следовал за ним с короной, Мортон нес скипетр, а Глансер – оружие. Регентом был назначен граф Мюррей. Ему навстречу было снаряжено посольство, и на границе его встретили четыреста дворян. Он направлялся в столицу как истый властелин, граждане встретили его с энтузиазмом.

Роль Мюррея в отношении его сводной сестры была далеко не из почтенных. Живя во Франции в качестве беглеца, он громко возмущался тем, что происходило в Шотландии. Появившись в Лондоне, он хотел вначале вступиться за Марию, но потом переменил свои намерения. При всем том он вел себя в Эдинбурге так, как будто очень неохотно принимал на себя звание регента, и объявил, что согласится на это лишь в том случае, если убедится, что Мария добровольно отказалась от короны, а с этой целью ему необходимо будто бы лично повидать ее. Такое поведение с его стороны объяснялось, по-видимому, нежеланием участвовать в мятеже, а воспользоваться лишь плодами переворота. В сопровождении Мортона, Этоля и Линдсея Мюррей отправился в Лохлевин 15 августа.

Упомянутые события дошли, при посредстве слуг, до сведения Марии. Ходили еще и такие злые слухи, будто, несмотря на отречение королевы, ее хотят обвинить в соучастии в убийстве Дарнлея. Несмотря на все это, Мария оставалась весела и спокойна. Хотя она и не получала никаких утешительных сведений, но она была убеждена, что ее не забыли и готовят ей скорое освобождение.

Что касается слухов, то они не были лишены основания. Злейшие враги королевы, казалось, готовы были перейти на ее сторону, уже велись переговоры, и Мюррею были даже сделаны соответствующие предложения; однако он отклонил их до поры до времени.

Известие о прибытии брата было все же неожиданностью для Марии; однако это свидание скорее обрадовало ее. Она надеялась на благорасположение брата. Но как пришлось ей разочароваться в своих ожиданиях!

Вначале Мюррей держал себя прилично и просил у Марии аудиенции. Она тотчас же согласилась и, когда он вошел к ней в сопровождении лордов, поспешила к нему навстречу.

– Мой добрый Вильям! – радостно воскликнула королева. – Как я рада видеть тебя здесь!..

Мюррей остановился, посмотрел на сестру холодным, строгим взглядом, а затем сухо произнес:

– А я не могу порадоваться, видя вас здесь, тем более что благодаря вашему присутствию моя мать должна была удалиться из своего долголетнего местопребывания.

Королева была озадачена и сейчас же переменила тон; ее гордость была задета.

– Милорд, – сказала она с достоинством, – ваша мать сама прогнала себя. Никто не может мне поставить в укор, что я тяготилась ее несносной злобой; ведь я не была ей подвластна.

– Однако было бы хорошо, если бы вы руководствовались указаниями такой опытной, хотя и строгой, женщины. Вообще ваше поведение мало соответствует положению, занимаемому вами; прежде всего требуется скромность по отношению к тем лицам, которые призваны распоряжаться вашей судьбой.

– Что вам угодно, чего вы желаете от меня, милорд? – резко спросила Мария.

– Удалите отсюда своих дам, ваше величество, тогда вы это узнаете! – ответил Мюррей.

Королева принимала Мюррея и его спутников в присутствии приближенных фрейлин; она немного подумала и сделала дамам знак удалиться.

– Можете теперь говорить, – обратилась Мария к брату.

– Вам, вероятно, известно, ваше величество, – начал Мюррей, – что вследствие вашего отказа от престола на шотландский трон вступил ваш сын, а до его совершеннолетия я назначаюсь регентом; но я могу исполнять свои новые обязанности лишь тогда, когда услышу от вас, что вы добровольно отрекаетесь от престола.

– Добровольно отрекаюсь от престола? – изумленно воскликнула Мария, окидывая вопрошающим взглядом ряд мужчин.

– Выслушайте меня, ваше величество, – продолжал Мюррей, – ваше управление государством привело Шотландию к гибели.

– В этом виноваты крамольники, неверные вассалы, а не я! – возразила Мария.

– Погодите, ваше величество!.. Позвольте вам напомнить, что вы, едва вступив на шотландский престол, повели себя самым недостойным образом, – резко прервал Марию Мюррей. – Вы пожелали уничтожить господствующую религию и заменить ее бреднями папистов; вы растратили средства страны, пустились в такие авантюры, от которых отвернулась бы всякая порядочная женщина; вы допустили коварное убийство своего мужа и отдали свою руку убийце. К довершению всего вы попрали ногами права и свободу шотландского народа.

Во время обвинительной речи брата Мария стояла сначала как окаменелая, а затем слезы градом посыпались из ее глаз.

– Господи Боже! – воскликнула она. – Такие вещи позволяет себе говорить мой брат, мой первый верноподданный! Лэрд Этоль, я знаю вас как честного человека; защитите же меня от этих оскорблений!.. Вы обвиняете меня, милорды, но если даже все обстоит так, как говорит лэрд Мюррей, то не нужно забывать, что моим советчиком был Джеймс Стюарт, ныне граф Мюррей. Может быть, вы желаете, чтобы я повторила то, что вы мне советовали, лэрд Мюррей?

– Это совершенно бесполезно! Все то, что произошло с вами, – естественный результат вашего поведения! – ответил Мюррей.

– Милорды, вы видели, что и я умею быть строгой; положите же предел дерзости этого господина. Помните, что я – ваша королева! – величественным тоном заметила Мария.

– Нет, вы – не королева, а преступная женщина, которая должна будет ответить перед судьями, если не согласится принять известные условия! – жестко возразил Мюррей. – Ваша смерть неизбежна, если вы вздумаете бороться с нами.

Мария с таким ужасом смотрела на брата, точно видела перед собой страшный призрак.

– Чего хотят от меня? – спросила она почти беззвучно.

– Ваша жизнь висит на волоске! Стоит только кому-нибудь из ваших приверженцев пойти против законных требований короля – и вы будете убиты! – продолжал Мюррей.

– Разве я могу сделать какое-нибудь распоряжение, запретить что-нибудь, находясь в таком строгом заключении? – в отчаянии воскликнула королева.

– Если хоть один из шотландцев выкажет неповиновение королю по вашей милости, если вы попытаетесь призвать для своей зашиты французские или английские войска, если вы сохраните свою позорную страсть к Босвелю, то вы погибнете! – сурово заявил Мюррей.

Мария молчала и только сильно заплакала.

– Измените свой образ жизни и подчинитесь тем людям, которые желают вам добра! – продолжал Мюррей. – Тогда ваша честь и жизнь будут спасены и вы будете жить в подобающих вашему сану условиях. Итак, вы добровольно отказываетесь от престола? Не правда ли?

– Да, да… конечно! – со стоном произнесла Мария и с плачем упала в кресло.

Мюррей, очевидно, вел эту недостойную игру с целью оправдать себя в глазах современного ему общества и потомства. Однако результат получился совершенно противоположный. История навсегда осудила его за бесполезную, бесцельную жестокость по отношению к Марии Стюарт. Хитрый Мюррей нарочно остался подольше в Лохлевине и проводил почти целые дни в обществе Марии, прикидываясь нежным братом, для того чтобы убедить всех, что он находится в самых дружеских отношениях с королевой и ее отречение от престола не носит ни малейшего насильственного характера.

Эти дни были очень тяжелы для Марии; она совершенно упала духом, и нужны были особенные условия, чтобы заставить королеву приободриться и снова поднять голову. По-видимому, друзья Марии Стюарт поняли это и приняли свои меры.

III

На третий день пребывания лэрда Мюррея в Лохлевине в замке вдруг появился мальчик-негритенок, привезший лэрду Вильяму Дугласу письмо от его жены. Лэрд Дуглас сидел за столом со своими высокопоставленными гостями, когда лакей доложил, что мальчик желает передать письмо прямо в руки лэрда, не доверяя его никому другому. С разрешения королевы, которую как бы в насмешку окружали знаками почтения, негритенка ввели в столовую. Мария сначала скользнула безразличным взглядом по маленькой фигурке мальчика и его курчавой голове, но вдруг вздрогнула и едва не свалилась со стула от волнения – она узнала знакомое лицо, то лицо, появления которого тайно ждала; и самые смелые надежды зашевелились в душе измученной королевы. Так как все взоры были устремлены на негритенка, то никто не заметил внезапного смущения Марии, которой удалось пока побороть свое волнение и принять спокойный вид.

Мальчик остановился у порога, держа в руках письмо, и ожидал знака лэрда Дугласа, чтобы подойти поближе. Хозяин дома подозвал его; тогда он опустился на колени и положил письмо на голову; как только лэрд Дуглас взял его, негритенок отошел снова к двери. Старый лэрд разорвал конверт и прочел послание.

– Пишут про семейные дела, – наконец проговорил он слегка ворчливым тоном. – Жена просит, чтобы я простил внуку его глупую выходку и снова принял его к себе.

Мария слегка покраснела при этих словах.

– Речь идет, вероятно, о Георге? – спросил Мюррей.

– Да, о нем! – ответил старик.

– Ну, дядя, простите его, я тоже прошу вас. Ведь большой проступок он не мог совершить! – сказал Мюррей.

Очевидно, Вильям Дуглас никому не сказал о том, что его внук сделал попытку освободить шотландскую королеву. При последних словах Мюррея лицо старика приняло строгое выражение, но он счел неудобным открыть теперь ту тайну, о которой он так долго молчал.

– Да, я прощаю ему и позволяю приехать сюда! – проговорил лэрд Дуглас, обращаясь к негритенку.

Тот молча поклонился и вышел из комнаты.

Молчаливость мальчика не поразила никого из присутствующих, так как в то время в знатных английских домах прислуживали негры, от которых требовались рабья покорность и автоматическое исполнение дела. Черные слуги никогда не дерзали говорить в присутствии господ.

Вскоре о негритенке и о принесенном им письме позабыли, и разговор перешел на другую тему.

Для Марии появление мальчика имело большое значение; ясно было, что ее друзья знали о том, что происходит в Лохлевине, и, судя по содержанию письма, вероятно, в недалеком будущем решили сделать что-нибудь для того, чтобы освободить королеву.

Наконец обед окончился, и Мария прошла к себе. В своей комнате она нашла Джен Сэйтон, которая ждала с раскрасневшимися щеками и возбужденным лицом. Не говоря ни слова, молодая девушка протянула королеве маленький конверт. Мария быстро открыла его и прочла клочок бумаги, на котором было написано:

«Будьте готовы к следующему новолунию!»

– Кто дал тебе эту записку? – спросила королева.

– Какой-то негритенок, ваше величество! – ответила Джен.

– И ты не узнала его? – улыбнулась Мария.

– Нет, ваше величество! – с удивлением ответила Джен.

Королева снова улыбнулась довольной улыбкой; ей было приятно сознавать, что она оказалась наблюдательнее своей фрейлины. Но вскоре королеве пришлось убедиться, что существует другая причина, мешавшая Джен Сэйтон проникнуть взором сквозь черную маску негритенка. Мария Стюарт заметила возбужденный вид молодой девушки и спросила:

– Что с тобой? Ты чем-то взволнована?

– Ваше величество, – пробормотала смущенно Джен.

– Ты, верно, знаешь еще что-нибудь, моя дорогая? Говори же, какие новости ты слышала? – нетерпеливо сказала королева.

– Милорд Сэррей находится вблизи нас! – потупив голову, прошептала молодая девушка.

– Ах, я предчувствовала это! – радостно воскликнула Мария. – Слава богу, у меня теперь явилась надежда на спасение. Я буду снова королевой, покину это ужасное место и восторжествую над своими противниками. Только держи все, что слышала, в строжайшей тайне, милая Джен.

– Я умею молчать, ваше величество! – решительно ответила фрейлина, овладевая своим волнением.

В этот вечер звуки лютни, на которой играла Мария Шотландская, были гораздо веселее обыкновенного; в них не было той тоски безнадежного отчаяния, которая оглашала комнату королевы во все предыдущие дни.

Однако радостное настроение у Марии Стюарт продержалось недолго. Мюррей стал официально признанным регентом, но все же лэрды, противники Марии, возобновили свою жестокость против нее. Лэрду Дугласу было приказано лишить несчастную королеву всех тех удобств и некоторой доли свободы, которые были предоставлены ей Мюрреем, а сверх того, Лохлевин был оцеплен значительными отрядами войск, чтобы помешать возможности бегства Марии и ее сношениям с друзьями.

Прошло немало новолуний с того момента, когда негритенок принес Марии обрадовавшую ее записку, а ничего благоприятного для нее не случилось. Георг Дуглас тоже не появлялся в замке. Настало суровое время года с дождями и снегом.

И вдруг желанный момент наступил.

В старом лохлевинском замке существовало обыкновение, чтобы господа и слуги обедали и ужинали вместе. Этим моментом в один заранее выбранный день воспользовались друзья Марии Стюарт, чтобы освободить ее и изменить ее участь. Старый Дуглас сидел со своей семьей и верными слугами в обширной столовой, не подозревая, что ключи от всех ворот его замка кем-то похищены. Когда обитатели Лохлевина хватились ключей, Мария Стюарт, переодевшаяся горничной, уже благополучно переправилась через озеро. На суше она увидела Георга Дугласа, который первый принял ее; вскоре показались лэрд Гамильтон и лэрд Сэйтон со своими людьми.

– Филли, Сэррей! – радостно воскликнула Мария, увидев двух преданных ей друзей.

Но у нее не было времени вступать в разговоры; необходимо было спешить в Дэмбертон.

– Ах, если бы Босвель был здесь! – с тоской прошептала королева, чувствуя себя в безопасности среди толпы своих приверженцев.

Бегство Марии Стюарт возбудило много волнений и толков.

Глава тридцатая. Похождения Босвеля

I

Прежде чем говорить о дальнейшей участи шотландской королевы, следует оглянуться назад и посмотреть, какая судьба постигла человека, наиболее любимого Марией Стюарт, то есть Босвеля.

Муж Марии Стюарт очень скоро узнал о трагическом конце своих посланных и обо всех событиях, происшедших с королевой. Он считал невозможным оставаться дольше в Дэнбаре и потому решил бежать к своему родственнику, епископу Мюррею, который предложил ему временный приют.

Но и тут за ним последовал неутомимый лэрд де Гранж.

Босвель бежал дальше на четырех судах, наполненных его приверженцами. Потерпев крушение при одной из морских битв и загнанный бурей, он очутился в Ирландии, где его судьба приняла еще худший оборот.

Над городом Белфастом и окружающими его горами нависли тяжелые тучи – предвестницы сильной, разрушительной бури. Еще накануне вечером темно-серые облака свесились с горизонта к морю, как бы образуя гигантскую непроницаемую стену, а на другое утро лучи солнца не могли разделить эту темную массу, сгущавшуюся все сильнее и сильнее. Не успело солнце скрыться за горами, как сверкнула молния, разрывая облака, и оглушительный удар грома прокатился над землей и заставил ее задрожать. С этого момента началась неистовая гроза. Точно огненные змеи извивались голубовато-синие полосы молний; со всех сторон гремел гром, к которому со свистом примешивались завывания ветра и потоки дождя. Казалось, что наступил конец света.

По-видимому, жители Белфаста, его предместий и маленького городка Граве заранее приготовились к грозе, и потому все улицы были совершенно пусты, как только началась буря. Только иногда мелькали фигуры запоздавших прохожих, которые теперь торопились спрятаться от непогоды.

К числу их принадлежал и молодой человек, при первом ударе грома приблизившийся к набережной городка Граве; он выскочил на землю и, привязав лодку, торопливо направился к одному из домиков в восточной части города. Едва успел он добежать до жалкой, ветхой избушки, как разразилась сильнейшая гроза. Молодой человек захлопнул наружную дверь и вошел в комнату, тускло освещенную маленькой лампой. К завыванию ветра и ударам грома примешивались глубокие, тяжелые стоны. Последние доносились из угла комнаты, где стояла убогая кровать, на которой корчилось от жестоких страданий человеческое существо. Блеск молнии освещал через незавешенное окно эту жалкую фигуру.

Вошедший взглянул в угол, но не торопился подойти к страдающему. На его мрачном лице ясно отпечатывалось неудовольствие по поводу разыгравшейся непогоды, но не было и следа участия к больному. При слабом свете лампы можно было видеть, что молодой человек обладает высокой, стройной фигурой и красивым, бледным лицом, обрамленным черными волосами. Его костюм заключался в круглой шляпе, короткой куртке и полотняных шароварах, которые носили все матросы той местности.

Молодой человек остановился неподвижно на пороге. Гроза усиливалась; раскаты грома повторялись все чаще и чаще, и все громче и громче стонал больной, точно гроза увеличивала его страдание.

– Джон, сын мой, ты здесь? – слабым голосом спросил он. – Если бы еще немножко, ты уже не застал бы меня в живых. Отчего ты не приходил так долго и оставил меня здесь без всякой помощи?

При первых же словах больного тень пробежала по бледному лицу Джона и его лоб гневно нахмурился.

– Я постоянно при вас, – недовольным тоном возразил он, – отлучился я ненадолго и только потому, что вы сами послали меня в гавань, где у меня была работа.

– Правда, правда, – прохрипел больной, – но я не думал, что мой конец так близок. Перестанем ссориться! Мне нужно поговорить с тобой. Сядь возле меня и слушай со вниманием то, что я скажу тебе.

Молодой человек взял соломенный стул и поставил его около кровати. Теперь на его мрачном лице не было выражения участия, желания чем-нибудь облегчить страдания старика или поддержать его, когда тот пытался приподняться.

С непрерывным стоном больной слегка поднялся на подушках и затем в полном изнеможении опустил голову.

Джон или не верил в страдания и скорый конец отца, или был плохим сыном, но его лицо сохраняло прежнее безучастное выражение, хотя по складу рта, по благородным, нежным чертам можно было предположить, что он обладает добрым, отзывчивым сердцем.

Совершенно противоположное впечатление производил отец. Ни страдание, ни страх смерти не могли стереть с лица больного хитрость, жадность, бессильную злобу – все характерные черты низменной натуры.

– Джон, – простонал больной после некоторой паузы, – я воспитал тебя, научил делу, которое может прокормить тебя; через несколько часов я умру, и ты получишь от меня наследство, и даже немалое. Понимаешь ты меня?

– Понимаю! – пробормотал Джон.

Его лицо стало еще мрачнее, но в нем не было ни печали по поводу скорой смерти отца, ни радости от известия о наследстве.

Отец бросил пытливый взгляд на молча сидевшего сына и продолжал прерывающимся голосом:

– Я воспитывал тебя строго, очень строго, но ты был диким, упрямым мальчиком, непослушным сыном.

Джон поднял голову и полуоткрыл рот, как бы собираясь ответить старику, но вдруг опомнился и только посмотрел прямо в глаза отца.

– Впрочем, я в этом отчасти сам виноват, – продолжал больной, – я должен был раньше обратить внимание на то, что говорил тебе священник, а я узнал об этом слишком поздно, и теперь ты в моем мнении то же, что я – в глазах твоего попа, то есть человек, ни к чему не годный.

– Но я – не преступник! – резко заметил Джон.

– Ты еще будешь им, мой сын, – насмешливо ответил больной, – будешь им непременно; это тоже часть моего наследства!

Громовой удар, более сильный, чем все предыдущие, потряс стены ветхого домишки.

Джон вскочил со стула и грозно посмотрел на старика.

– Слушай дальше, – продолжал отец, делая гримасу от боли, – но обрати внимание прежде всего на то, как должен умирать преступник, такой, как я, и каким скоро будешь ты. Я знаю, что чувство страха незнакомо тебе, но настоящим пробным камнем храбрости я признаю смертный час, кончину в полном сознании и с нечистой совестью. Я умираю при наличии этих двух условий, но не боюсь ни чертей, ни ада; я так мало думаю о них, что даже в последнюю минуту жизни мечтаю о мести и хочу отомстить тебе за то, что ты был непослушным сыном, отомстить за твои угрозы, которыми ты в последнее время преследовал меня. Слушай же хорошенько! Ты – мой наследник, но не мой сын!

Джон стоял у своего стула, с которого соскочил во время громового удара, и с мрачным видом слушал старика. При его последних словах лицо молодого человека прояснилось.

– Это правда, я – не ваш сын? – воскликнул он, еле переводя дыхание от волнения.

– Да, правда! – подтвердил больной. – Ты, которого все называют Джоном Гавиа, не сын перевозчика Гавиа.

Тяжелый вздох вырвался из груди Джона, но на его лице выразилась такая радость, точно совершенно неожиданно исполнилось одно из самых его задушевных желаний. Он вдруг повернулся к двери, как бы собираясь немедленно покинуть комнату.

– Ты хочешь уйти? Ну, уходи! – прохрипел старик. – Оставайся на всю жизнь нищим! Если же ты не покинешь меня в последние минуты, то будешь знатным, богатым господином, для которого даже дочь сэра Спитты окажется недостаточно высоко стоящей, – тебе придется снизойти до нее, чтобы признать ее равной себе.

Джон дошел до двери, но упоминание о дочери Спитты заставило его одним прыжком подскочить к кровати больного. Молодой человек ничего не говорил, но в его глазах и в каждой черте его лица сквозило нетерпеливое ожидание, выражался немой вопрос.

– Так-то лучше, мой мальчик, – одобрил старик, – тебе ведь необходимо узнать, кто ты такой! Садись! Нельзя было выбрать лучший момент для нашего объяснения, как сейчас. Ты не забудешь ни этого часа, ни того, что я скажу тебе, и таким образом я сделаю из тебя то, что желаю, поверь мне!..

Джон судорожно схватился за спинку стула, плотно сжал губы и не мог ни слова выговорить от изумления и негодования. Он часто заглядывал в низкую душу этого человека, которого так долго считал своим отцом, но никогда еще тот не казался ему таким отвратительным, как теперь.

Грудь Гавиа продолжала подниматься и опускаться с тем же хрипением, но он перестал стонать. Он готовился исполнить свое давнишнее желание, и это, по-видимому, уменьшало его страдания. Неприятная гримаса еще сильнее исказила его безобразное лицо.

– Моя месть не коснулась бы тебя, если бы ты был для меня послушным сыном, – начал старик, – но этого не случилось, а потому мой гнев перешел и на тебя. Ты уже знаешь, что я – по происхождению британец, но с юных лет попал в Ирландию в качестве слуги одного важного господина. Этот господин был лэрд и пэр и пользовался большой властью в стране. Однажды ему вздумалось наказать меня за какой-то проступок. И вот ирландский пэр осмелился привязать англичанина к козлам и произвести экзекуцию на его спине ударами палок. Запомни себе, друг Джон, что англичанин – не то что какой-нибудь ирландец.

Лоб старика нахмурился, и в глазах, взор которых был устремлен на молодого человека, запылала ненависть. Джон, как бы предчувствуя что-то ужасное, не решался взглянуть на больного.

– Само собой разумеется, что после этой истории мой господин прогнал меня, – продолжал Гавиа, с трудом переводя дыхание. – Первой моей мыслью было тут же заколоть могущественного пэра, но потом я раздумал. В то время положение людей менялось часто и быстро. Всемогущий пэр попал в немилость, и над ним была назначен суд. Я явился в качестве свидетеля, и на основании того, что было сказано мной, моего бывшего господина и его брата обвинили в государственной измене и казнили. Нечего, я думаю, упоминать, что мои наговоры и клятвы были очень далеки от правды; это тебе, должно быть, хорошо известно и без того.

Джон стоял неподвижно, точно мраморное изваяние, олицетворявшее собой беспредельный ужас.

Гром не переставал греметь, молния непрерывно сверкала, но ни Джон, ни больной не обращали внимания на грозу. Открытие страшного преступления заставило молодого человека почти потерять сознание; на старика же, наоборот, эти ужасные воспоминания подействовали подкрепляющим образом.

– Я совершил это преступление только с целью отомстить, – продолжал старик, – без всякого вознаграждения; но один из родственников казненного предложил мне заплатить за другое преступление, и я сделал нечто еще более сложное. Родственник был беден как церковная мышь и с трогательной нежностью мечтал об имуществе казненного, которое никак не мог получить ввиду того, что у моего бывшего господина остались жена и ребенок. Тогда я за хорошую сумму денег подал родственнику благой совет: нужно было, чтобы вдову казненного пэра и ее сына нашли в один прекрасный день мертвыми.

– Изверг! – воскликнул Джон, и холодная дрожь пронизала его тело.

– Нет, Джон, я не убил их, – поспешил успокоить Гавиа, – я был слишком хитер и знал, что могу лучше воспользоваться обстоятельствами, если оставлю их в живых. Я был знаком с расположением комнат и порядками старого замка, и потому для меня не представило большого труда похитить фамильные бумаги и увезти из замка вдову пэра и ее сына, которому был тогда всего один год. Я не виноват, что пэресса вскоре умерла от страха, беспокойства и лишений. Для меня ее смерть была даже несчастьем, так как помешала моим расчетам; с целью получить от сына ту выгоду, которую я потерял вследствие смерти его матери, я оставил мальчика при себе.

Джон затаил дыхание; крупные капли пота покрыли его лоб.

– Продолжайте! – беззвучно прошептал он.

– Затем я приехал с мальчиком сюда, – рассказывал больной, – но он оказался непокорным и часто мешал мне в моих планах. Тем не менее я был для него родным отцом; я воспитал его, научил ремеслу, которое может прокормить человека, и теперь оставляю ему в наследство свое имущество и имущество его родителей. Как видишь, этот мальчик – ты!

Хотя Джон мог заранее сказать, чем закончит свою речь ненавистный старик, но не хотел верить этому до последней минуты.

Страшный крик вырвался из уст молодого человека, и его не могли заглушить ни раскаты грома, ни вой ветра. Джон бросился к извергу, который в течение долгих лет тиранил его, был убийцей его родителей и теперь, на смертном одре, издевался над ним! Не помня себя от гнева, молодой человек схватил больного за горло.

Несмотря на слабость, Гавиа пытался сопротивляться.

– Ты… меня… хо… чешь за… душить? – хрипел он. – Твое… и… мя…

Джон ничего не слышал. Он придерживал одной рукой слабые руки старика, а другой все сильнее и сильнее сдавливал его горло.

– Твое… имя… – силился проговорить умирающий, – твое и… мя… там… тем… на… я шка… ту… лоч… ка… бума… ги.

Джон ничего не сознавал. Вдруг тело старика так судорожно забилось, с такой силой, что руки молодого человека невольно разжались. Умирающий собрал последние силы, широко открыл рот и прохрипел:

– Те… перь… ты… то… же… пре… ступ… ник!

Бешенство Джона перешло в ужас. Новый пронизывающий крик вырвался из груди молодого человека и огласил комнату. А на дворе все так же гремел гром; сверкающая молния озаряла убогую хижину, потоки дождя струились по окну. Джон стоял неподвижно, не спуская испуганного взора с лица Гавиа, находившегося в агонии. Если бы не насилие, старик мог бы просуществовать еще несколько часов. Таким образом, Джон чувствовал себя действительно преступником.

II

Ужасный старик достиг своей цели, упомянув имя дочери сэра Спитты, которая произвела большое впечатление на молодого человека. Если бы Гавиа не вспомнил о Спитте, Джон ушел бы из дому и не услышал бы тех ужасов, которые привели его к преступлению.

Спитта был очень важным лицом не только в Белфасте, но и во всей Ирландии. Прежде всего, он был англичанином по рождению, что в Ирландии являлось преимуществом и равнялось большой заслуге. Затем Спитта был лэрдом Лондодэри и обладал большим богатством; он имел землю, поместья и земли в Ирландии. К довершению всего, Спитта занимал пост гражданского губернатора в Анфраме, что давало ему большое содержание и не требовало никаких обязанностей. В счастливой Ирландии существовало всегда много подобных синекур.

Спитта жил со своей семьей, состоявшей из жены и дочери, в Белфасте, на главной улице города. Роскошный дворец лэрда поражал своей роскошью всех, кто имел счастье видеть его; а те, кому не суждено было войти в дом Спитты, рассказывали понаслышке чудеса о сказочном великолепии этого дворца. Целая толпа богато одетых лакеев бросалась исполнять каждое желание важного сэра Спитты по одному мановению его руки.

В течение последних недель слуги лэрда проявляли необыкновенную деятельность. Великолепные залы наполнялись новым убранством; оранжереи заготовляли большое количество цветов; одним словом, по всему было видно, что во дворце Спитты готовятся к большому торжеству. Вскоре стало известно, что лэрд выдает замуж свою единственную дочь, красавицу Эсфирь, за лэрда Лургана, который был так же молод, красив и богат, как его невеста. Кроме этого, лэрд Лурган имел уже служебные заслуги и считался очень полезным человеком в государстве.

Правда, слухи о характере жениха были не вполне благоприятны для него; его товарищи по службе утверждали, что он был очень заносчив перед всеми и позволял себе необыкновенные дерзости по отношению к лицам, стоявшим ниже его по общественному положению, а в своей семье отличался деспотизмом и доходил иногда до совершенно диких выходок.

Спитта или не знал об этих свойствах характера своего будущего зятя, или не придавал им большого значения, тем более что необузданный нрав был обыкновенным явлением среди богатых и благородных кавалеров Ирландии. Спитта очень благосклонно смотрел на ухаживания Лургана за его дочерью, и, как только молодой человек сделал предложение Эсфири, он сейчас же получил согласие лэрда.

Вслед за предложением последовала и помолвка, а свадьба должна была состояться через четыре месяца после этого. Было решено, что венчание произойдет в церкви вечером, в присутствии только нескольких свидетелей, а затем новобрачные вернутся во дворец сэра Спитты, где начнется такое пиршество, какого еще ни разу не было в летописях Белфаста.

К несчастью, как раз в день свадьбы разразилась страшная гроза.

Когда накануне этого торжественного дня свинцовые тучи покрыли небо, никому не приходила в голову мысль, что погода может помешать свадьбе. Утром надеялись, что к обеду тучи разойдутся, а в полдень трудно было определить, что будет вечером.

Час венчания приближался. Все уже было готово для того, чтобы ехать в церковь, но погода была такова, что никто не решался выйти из дома.

В одной из комнат замка сидел сэр Спитта со своим будущим зятем.

Хозяин дома вскочил с места и с недовольным видом начал ходить взад и вперед по комнате, а молодой человек сдерживался перед отцом своей невесты и потому не показывал своего дурного настроения.

Спитте было около пятидесяти лет; он был высок и строен; в его осанке и манерах было много аристократического, изобличавшего в нем знатного господина, кавалера старого закала. Искусство в туалете скрывало некоторые недочеты в наружности лэрда, которые наложили годы. Благодаря тщательному уходу за своей особой Спитта казался по крайней мере лет на десять моложе, чем был в действительности.

Лурган не нуждался еще ни в каких ухищрениях модного искусства; молодость и здоровье били в нем ключом, хотя молодой человек старался принять вид несколько разочарованного, пресыщенного, утомленного жизнью человека, что было в моде во Франции и считалось признаком хорошего тона.

В то время как Спитта ходил взад и вперед по комнате, проклиная погоду, Лурган стоял у окна и наблюдал за облаками, которые настолько сгустились, что в комнате стало темно и пришлось зажечь свечи.

Лэрд подошел к будущему зятю и, став рядом с ним, сказал:

– Нужно на что-нибудь решиться, – возможно, что гроза сейчас разразится. Как вы думаете?

– Весьма возможно, – ответил жених, – хотя тучи висят уже так давно, что могут пробыть в таком положении еще час и два.

– Если даже сейчас грозы и не будет, она может настигнуть нас, когда мы будем в церкви! – высказал предположение Спитта.

– Что за беда?

– Это было бы очень неприятно для нас, мой друг, – возразил лэрд, – народ объяснил бы себе это явление Божьим гневом.

– Какое нам дело до глупого народа? – пренебрежительно пожал плечами Лурган.

– Большое, мой милый! Народное суеверие – это такая сила, с которой необходимо считаться. Я убедился в этом по собственному опыту!

– Я давно собирался сделать вам одно предложение, – начал Лурган после некоторого молчания, – попросите дам несколько поторопиться со своими туалетами и поедемте в церковь раньше.

– Это совершенно невозможно, мой друг, – возразил Спитта, – отнять у женщин час времени, предназначенного для нарядов, это совершенно то же, что потребовать от горы, чтобы она сдвинулась с места. У меня имеется другое предложение.

– В таком случае приказывайте! – вежливо поклонился Лурган.

– Я прошу вас отказаться от венчания в церкви, – проговорил Спитта, – священника пригласим лучше к нам в дом, и пусть он здесь совершит обряд бракосочетания. Ничего другого нельзя придумать.

– Я на это вполне согласен! – ответил Лурган.

– Вот и прекрасно! – радостно воскликнул хозяин дома и позвонил.

Вошедший слуга выслушал приказания лэрда и поспешно вышел из комнаты, чтобы как можно быстрее выполнить их.

После принятия этого решения настроение у обоих мужчин стало несколько лучше; они говорили о том, что надо предупредить дам о приезде священника; но только что Спитта собирался сделать это, как вдруг раздался страшный шум в замке. Двери громко стучали, слышались встревоженные голоса, даже крики, по коридору бегали люди.

– Воры, разбойники, убийцы! – наконец можно было разобрать отдельные слова среди всеобщего шума и крика.

Спитта и Лурган несколько секунд молча смотрели друг на друга, не понимая, в чем дело; затем хозяин подошел к звонку и сильно позвонил; но на его зов никто не явился.

– Черт возьми, что там такое? – воскликнул лэрд. – Не хотите ли, милорд, пойти вместе со мной посмотреть, что произошло? – обратился он к Лургану.

Тот согласился, и оба пошли к месту происшествия.

У самого входа во дворец им представилась неожиданная, необъяснимая картина. Почти все слуги замка окружили какого-то постороннего человека, который храбро отбивался от этого нападения.

– Повалите его! – кричали озлобленные голоса. – Он – разбойник, убийца. Держите его крепче!.. Он хотел убить и ограбить барыню, а затем поджечь весь дом!

Преследуемый, имевший вид молодого Геркулеса, не говорил ни слова, ничего не возражал на возводимые на него обвинения; он только работал кулаками, причем обнаруживал помимо силы и необыкновенную ловкость.

Он раздавал удары направо и налево, причем стоны пострадавших еще более увеличивали шум и суматоху.

Спитта точно так же, как и его спутник, не сразу дал себе отчет в том, что происходит.

– Подождите, тише! – приказал наконец Спитта, но ему пришлось несколько раз повторить это приказание и даже собственноручно оттолкнуть кое-кого из слуг, стоявших возле него.

– Лэрд! – раздался шепот, и все расступились перед своим господином.

Спитта и незнакомец смотрели молча друг на друга.

Как уже было сказано раньше, молодой человек обладал фигурой Геркулеса, правильными чертами загорелого лица, выражавшего решимость, и темными глазами, в которых светилась отвага.

– Кто вы такой? – спросил Спитта, обращаясь к незнакомцу.

На вопрос не последовало ответа.

– Отвечайте, – продолжал лэрд, – зачем вы пришли в мой дом? Что вам здесь нужно?

Незнакомец молчал.

– Вы не хотите отвечать? – сердито проговорил Спитта. – В таком случае я буду считать вас преступником и представлю в суде для наказания.

И эта угроза не подействовала на молодого человека.

– Кто этот человек? – обратился лэрд к своим слугам. – Где вы нашли его?

Один из лакеев, выступив вперед, ответил:

– Я вошел в будуар барыни по ее поручению и увидел этого человека; он спрятался за ширмы, которые стоят у стены.

– Этот человек был в будуаре моей жены? – в раздумье воскликнул Спитта.

– Да, я хотел схватить его, но он оттолкнул меня и бросился бежать. Я уцепился за него и стал звать на помощь; остальное вы видели! – закончил лакей.

Лэрд несколько секунд стоял неподвижно; Бог знает, что происходило в это время в его душе!

– Свяжите этого дерзкого мальчишку! – сердито приказал он.

Слуги осторожно подошли к незнакомцу; некоторые из них уже познакомились с силой его кулаков и потому не решались прикоснуться к молодому человеку, хотя последний на этот раз, по-видимому, и не думал сопротивляться.

Вдруг одна из дверей открылась, и молодая девушка в белом платье бросилась на грудь незнакомца, не обращая внимания на присутствие посторонних.

– Мой возлюбленный! – тихо проговорила она, но все услышали это обращение.

Вслед за молодой девушкой вышла пожилая дама и со встревоженным видом подошла к девушке.

– Эсфирь! – крикнула она пронзительным голосом.

Невозможно описать удивление свидетелей этой сцены; впрочем, у них и не оказалось достаточно времени, чтобы предаться выражениям его. Комнату озарил какой-то зеленоватый свет, за которым последовал такой грохот, словно настало светопреставление. Женщины разразились криками ужаса, а мужчины, за исключением посторонних, на лицах которых мелькнуло выражение своеобразной растроганности, испуганно повскакивали со своих мест.

III

По поводу семейной жизни сэра Спитты в Белфасте не знали ничего или почти ничего, хотя он и прожил в этом городе почти десять лет. Единственное, что в последнее время стало известным в городе, – это то, что леди Спитта не была согласна с намерениями мужа относительно замужества Эсфири и что последняя в течение долгого времени даже сопротивлялась отцу и не соглашалась вручить свою руку лэрду Лургану. Однако, не обращая на это внимания, строгий отец семейства отдал категорическое приказание, которому мать и дочь как будто решили повиноваться, уступая неизбежному злу.

В этот день, в обеденное время – то есть астрономически около полудня, – леди вошла в будуар своей дочери, чтобы в последний раз поговорить с ней без свидетелей относительно предполагаемого решительного акта и чтобы ободрить и утешить ее.

Маркиза была пышной женщиной, лицо которой еще хранило на себе отпечаток былой красоты. Сразу бросалось в глаза, что она была много моложе своего мужа.

– Милая дочь, – сказала она с выражением участия, входя к Эсфири в комнату, – наступил решительный момент твоей жизни. Вооружись мужеством и заставь себя повиноваться отцу. Возьми пример с меня: ведь я тоже когда-то была вынуждена взять себе в мужья нелюбимого.

– Милая, дорогая мама! – воскликнула Эсфирь, кидаясь на грудь матери. – Это так тяжело! Я близка к полному отчаянию! – и девушка разразилась рыданиями.

– Ты успокоишься, как успокоилась и я когда-то, – ответила мать, – ты утешишься, как и я когда-то утешилась. Поэтому я и сделала тебя, моя Эсфирь, поверенной своих тайн. Ведь нам ничего больше не остается, как хитростью обманывать бдительность наших тиранов. Но ведь они и не заслуживают ничего лучшего!

Девушка, слушая мать, стала рыдать уже не так горько.

– Во всяком случае ты можешь всецело рассчитывать на меня, – продолжала маркиза, – я всегда буду готова стать тебе опорой и помощницей!

Эсфирь подняла свое заплаканное личико, и взгляд ее больших темных глаз впился в мать.

– Но к чему я должна повиноваться желаниям человека, которого ничто не связывает со мною? – спросила она.

– Дитя мое! – испуганно вскрикнула мать. – Разве ты забыла?.. Да что стало бы с тобой, что стало бы со мной, если бы лэрд мог хотя бы только заподозрить истину?

– Это – правда, мама… Я не хочу делать вам никаких упреков, но не могу не сказать, что мне приходится жестоко расплачиваться за ваш грех.

– Ты не права, моя девочка! Ведь тебе приходится просто испытать на себе ту же участь, которая когда-то была моим уделом. Наша любовь направлена на слишком ничтожных людей, и как Марона не мог выступить открыто соперником сэра Спитты, так и Джон Гавиа не может тягаться с лэрдом Лурганом. Но если лэрд Лурган и будет в глазах света твоим супругом, то верный Джон все-таки останется твоим любовником!

– Мама, мама! – с упреком в голосе сказала Эсфирь. – Та мораль, которую вы проповедовали мне когда-то прежде, звучала совсем иначе, чем то, что вы говорите мне теперь.

– Дитя мое, неужели же ты хотела бы, чтобы я заставила твое сердце подчиниться насилию?

– Конечно нет! Но я хотела бы отречься от лэрда; пусть и он тоже оттолкнет меня от себя, и тогда я буду иметь право последовать за Джоном в его хижину!

– И обречь мать стыду и позору… Не так ли, глупая мечтательница?

– Ни за что на свете, мама!

– Конечно, до известной степени твое уважение ко мне несколько уменьшилось по моей же вине; но потерпи только немного, и ты по-прежнему будешь уважать меня.

– Я была очень напугана, мама, но так или иначе, а я – ваша дочь; каким образом – об этом не мне препираться с вами; я, несмотря ни на что, постоянно должна уважать в вас свою мать, а сердечное доверие, которым вы меня почтили, способно в моих глазах заставить забыть любую вашу ошибку.

– Благодарю тебя, дитя мое!

– Но вы совершенно забываете, до какой степени Джон необуздан в своей страстности! Он, чего доброго, способен…

– Успокойся, дочь моя! Я только что имела длинный разговор с Джоном Гавиа. Он – очень разумный человек и будет тебе верным другом под видом слуги. С этой стороны тебе нечего бояться. Ты будешь даже счастливее меня в этом отношении.

– Значит, Джон доволен?

– Нет, дочь моя, он не доволен, но достаточно рассудителен, чтобы понять, что возможно и что невозможно.

– Бедный Джон!

– Бедная Эсфирь!

Молодая девушка вздохнула.

Маркиза склонилась к уху дочери и прошептала:

– Если ты, Эсфирь, будешь послушной, то я дам тебе возможность провести часочек с твоим возлюбленным в моем будуаре, перед тем как ты отправишься с своим супругом в его дом.

Лицо девушки покрылось темным румянцем. Мать крадучись подошла к двери и на пороге снова обернулась, чтобы погрозить дочери пальцем.

Эсфирь позвонила горничной и приказала приступить к подвенечному туалету. Та первым делом взялась за прическу ее пышных волос.

Снаряжение к венцу продолжалось без перерыва от двух до шести часов пополудни. Наконец все было готово; не хватало только миртового венка, который должна была прикрепить сама мать.

– Оставьте меня, – сказала невеста служанкам, – и попросите маму, чтобы она пришла ко мне.

Горничные, на болтовню и возгласы восхищения которых Эсфирь все время не обмолвилась ни полусловом, удалились.

Но прошло много времени, а мать все не шла.

Вдруг в замке послышался шум, о котором мы говорили ранее, и в тот же момент маркиза буквально ворвалась в комнату дочери.

– Эсфирь! – кричала она, ломая руки. – Спаси меня, себя и его!

– Что случилось, мама?

– Капитан здесь… Его узнали…

– Несчастный!

– Я в отчаянии… Эсфирь, спаси своего отца! Наверное, он явился для того, чтобы незаметно присутствовать при твоем венчании.

– Неужели? – простонала девушка.

Беспомощность матери, казалось, заразила и ее. Шум снаружи становился все сильнее, пока он внезапно не прекратился, и послышался голос лэрда.

Эсфирь вдруг воспрянула духом; она, по-видимому, быстро пришла к какому-то решению.

– Да! – воскликнула она. – Я спасу вас, его и себя, мама! Я не надену тяжелых оков, а стану свободной, не скомпрометировав вас!

Девушка торопливо вышла из комнаты; еще более перепуганная мать последовала за нею. Теперь мы уже знаем, каково было это принятое ею решение и какое действие произвело оно, когда было приведено в исполнение.

Но неистовство стихий могло только на момент остановить взрыв разбушевавшихся страстей.

– Возлюбленный? – крикнул лэрд Лурган.

– Возлюбленный? – зарычал и Спитта, покрывая голосом грохот грома. – Прочь отсюда, вы, хамы! Вас здесь не спрашивают! Вон!

Это замечание касалось лакеев, сбежавшихся со всех сторон.

– Я здесь тоже лишний, сэр! – воскликнул Лурган.

– Останьтесь, милорд! – крикнул Спитта. – Если не для того, чтобы повести к алтарю невесту, так чтобы отомстить за оскорбление, которое в большей степени нанесено вам, чем мне. Леди, уберите вашу дочь! – крикнул Спитта маркизе, а затем обратился к ворвавшемуся человеку: – Теперь я еще раз спрашиваю вас: кто вы такой?

Маркиза замялась; ее дочь, дрожа, оставалась в объятиях незнакомца.

Последний поднял голову и властным голосом сказал:

– Тише! Во всем этом виноват только я один. Но вы сами понимаете, что после того как эта барышня высказала свои истинные чувства, не может быть больше и речи о ее свадьбе вот с тем человеком! – указал он на Лургана.

– Не может быть и речи? – злобно крикнул лэрд.

– Да разумеется же нет! – закричал и лэрд Лурган.

– Да, это правда, – согласился Спитта, и по его лицу было видно, насколько он был озадачен. – Но кто же вы?

Незнакомец бросил на лэрда Спитту многозначительный взгляд и выразительно ответил:

– Капитан Марона Босвель!

Лэрд вскрикнул от изумления и уставился взглядом на леди.

Действительно ли слуги удалились настолько далеко, что не могли ничего услыхать из всего происшедшего, – это большой вопрос. Но вдруг на сцену выступило новое лицо.

– Господь говорит голосом бури, – произнес чей-то сильный голос. – Да оставит грешный человек все свои помыслы, направит мысли свои к Нему и помолится Ему, дабы Он охранил и защитил его!

Свидетели венчания и приглашенные на брачное торжество гости еще не появились, так как их удержало неистовство разбушевавшихся стихий. Только один священник не обратил внимания на непогоду и появился в замке.

– Священник! – закричали присутствующие.

Человек, назвавшийся капитаном Мароной Босвелем, подвел Эсфирь к матери и, передав ее в ее объятия, громко сказал:

– Мы еще увидимся!

Затем он бросился вниз по лестнице и покинул замок.

В первый момент лэрд Лурган оставался в полной нерешительности. Наконец, даже не попрощавшись с семейством, к числу членов которого он уже принадлежал, он последовал за капитаном, Спитта открыл одну из дверей, с поклоном попросил священника войти туда и сам последовал за ним.

Тесно прильнув друг к другу, маркиза с дочерью вернулись в будуар Эсфири.

Из комнаты, куда уединились лэрд с священником, послышался звонок.

Когда появился слуга, то ему был отдан приказ сообщить всем прибывающим приглашенным, что в силу непредвиденных обстоятельств венчание молодой хозяйки с лэрдом Лурганом сегодня не может состояться, причем слуги должны были обойти всех с этой вестью, как только буря несколько затихнет.

Таким образом, из свадьбы ничего не вышло. Казалось, словно само небо услыхало и вняло мольбам невинной Эсфири.

Когда горничные торопливо вбежали в будуар девушки, то застали там и мать, и дочь в глубоком обмороке.

Глава тридцать первая. Тайна лэрда Спитты

I

Джон все еще продолжал стоять недвижно, с диким отчаянием всматриваясь в давно скончавшегося бандита, которого он еще недавно называл своим отцом.

– Я убил его! – таковы были первые слова, которые вырвались у молодого человека. – Я – преступник! – дрожа от отчаяния, прибавил он затем. – Но если я и повредил кому, так больше всего самому себе: я так и не знаю фамилии моей семьи!.. Эту тайну он унес с собой в могилу! – Джон еще раз взглянул на умершего, а затем пробормотал: – Но он говорил о каком-то ящике! Я частенько видал у него коричневую шкатулочку – она должна быть спрятана у него под подушкой! – Джон машинально сделал несколько шагов по направлению к мертвому, но потом снова остановился в ужасе. Однако, желая придать себе храбрости, он прикрикнул сам на себя: – Эх, я, баба! Что мне еще возиться с ним? Он заслужил того, чтобы умереть от моей руки. Да и то сказать – мой удар опередил природу очень не на долгое время. Он получил то, чего вполне заслуживал, только я… Однако к чему все эти мысли?

Молодой человек решительно зашагал к убогому ложу и сунул руку под подушку, с которой на него словно с угрозой смотрело неподвижное, мертвенно-бледное лицо скончавшегося злодея.

Джон не ошибся в своих расчетах, и когда вытащил руку обратно, то в ней была маленькая шкатулка из твердого, потемневшего дубового дерева. Эта шкатулка была так тяжела, что чуть не выскользнула из рук молодого человека, но Джон крепко держал ее и торопливо понес ее к столу, где горела потухавшая лампа.

Шкатулка была заперта, и Джон снова обернулся к умершему. Он знал, что старик носил ключ от шкатулки на шее, но ему было противно снова возвращаться к кровати, и, взяв шкатулку в обе руки, он с силой ударил ею об угол стола.

Замок отскочил, и на землю попадало много бумаг и денежных свертков. Некоторые из последних лопнули, и по полу покатилось сверкающее золото.

Джон не обратил никакого внимания на деньги; зато он бережно подобрал все бумаги, расправил их и поднес к свету, пытаясь прочесть.

Это ему удалось, но содержание прочтенного не принесло ему ничего радостного или приятного.

Глаза Джона затуманились и с тупой неподвижностью уставились в пространство, руки дрожали. Вдруг он опустил руки, и из его груди вырвался протяжный, полный отчаяния стон. Затем он повернулся, и по его лицу можно было видеть, что, не убей он раньше старого негодяя, он неминуемо сделал бы это теперь.

– Еще и это! – хриплым голосом воскликнул молодой человек. – А негодяй все это знал…

Он мельком проглядел все остальные бумаги, но не остановился на их прочтении, а с выражением дикой решимости подошел к стене, где висело всевозможное оружие, и выбрал себе нож, торчавший в ножнах, прикрепленных к кожаному поясу. Затем, надев этот пояс на тело и накрыв свои длинные волосы шляпой, Джон торопливо вышел из комнаты, чтобы тем же путем отправиться к заливу, к оставленной на берегу лодке.

Добравшись до лодки, Джон на минуту остановился в раздумье; его взор окинул залив, воды которого все еще кипели ключом, и затем скользнул вдоль берега. Однако он был слишком хорошо знаком с заливом, а дорога, огибавшая его, вела слишком долгим путем, чтобы он мог оставаться в нерешимости. Поэтому он вскочил в лодку, наполовину захлестанную водой, но не стал откачивать последнюю, а прямо двинулся в путь по бушевавшим волнам.

Джон мощными руками держался за весла и с силой греб; лодка плясала на седых гребнях валов, но ее бушприт был направлен не к гавани Белфаста или к городу, а направлялся южнее, к деревне Бельмонт.

У подошвы утеса, где стояла церковь, Джон причалил и выскочил на берег.

Весь вид молодого человека теперь выказывал холодную, спокойную решимость, и, не прибавляя шага, он направился прямо к порталу маленькой церковки.

Церковь оказалась незапертой, и молодой человек вошел в нее.

Еще на паперти ему повстречался католический священник, который совсем было собрался медленной поступью покинуть церковь.

– Ах, Джон, это ты? – сказал священник. – Да благословит тебя Господь!

Джон глубоко поклонился патеру, как привык это делать с давних пор, и тихо сказал:

– Я чувствую страстное желание облегчить свое сердце и получить отпущение грехов. Не соблаговолите ли вы исповедать меня и дать мне отпуск, достопочтенный отец?

Священник бросил пытливый взгляд на молодого человека, но сейчас же повернулся, чтобы войти в церковь. Там он поднялся по ступеням алтаря и встал за престолом. Джон опустился на каменные ступени алтаря.

– Говори, сын мой, – кротко сказал священник, – что угнетает твою душу?

– Достопочтенный отец! – начал Джон слегка вздрагивающим голосом. – Я совершил преступление; но я был вне себя и совершил постыдное деяние в состоянии гнева и бешенства. Когда я вернулся сегодня из залива домой, то застал человека, которого до сих пор считал своим родителем, при смерти. Он сообщил мне, что он мне не отец, но что из мести к моей семье старался погубить моих родителей. Он стал вдобавок издеваться надо мной, и я пришел в такую ярость, что удавил его, умиравшего!

– Ты самым глупым образом дал гневу увлечь тебя, сын мой. Но если ты сказал правду, то этот приступ бешенства легко объяснить и твое преступление не принадлежит к числу тех, которые не прощаются ни на земле, ни на небесах. Раскаиваешься ли ты, по крайней мере, в своем поступке?

– Да, раскаиваюсь, потому что он был совершенно бесполезен, и я прошу вас наложить на меня епитимию и разрешить от греха; но я собираюсь совершить еще и другое преступление.

Священник, казавшийся до сих пор кротким, вдруг выпрямился; в его глазах засветилась угроза.

– Несчастный! – загремел его мощный, глубокий голос, отдаваясь под сводом храма многократным эхо. – И с такими намерениями ты осмеливаешься приближаться к святилищу? Ты осмеливаешься переступать порог церкви, держа при себе оружие, заготовленное для мерзкого преступления?

Джон задрожал всем телом, словно его трясла лихорадка, но его решение оставалось непоколебимым.

– Человек, которого до сих пор я называл своим отцом, – запинаясь сказал он, – был только оружием в чужих руках, в тех самых, которые замыслили погубить мой род и ввергнуть меня в пучину бедствий. Эти люди, и в особенности один из них, отняли у меня имя, положение и состояние. Этот главный злодей мой должен умереть!

– Он не должен умирать! – возразил священник. – Мирское правосудие даст тебе требуемое удовлетворение и вознаградит тебя за все перенесенное. Обратись к нему!

– Это будет совершенно бесполезно! Этот человек стоит слишком высоко, а у меня не хватит доказательств для полного торжества… Он должен умереть!

– Значит, ты не хочешь отказаться от своих намерений?

– Нет!

– В таком случае церковь извергает тебя из своего лона, – повысив голос, произнес священник, – она отталкивает тебя, как отщепенца, и пусть на месте поразит тебя ее проклятие так же, как когда-нибудь потом поразит осуждение на муку вечную!

Священник отвернулся, спустился с алтаря и вышел из церкви.

Некоторое время Джон недвижимо пролежал в церкви, когда же он поднялся, то его глаза словно искали священника; и так как он не мог нигде найти духовника, то он вскочил, словно безумный.

Какой-то неясный звук вырвался из его бледных уст, затем он стремглав бросился вон из церкви и поспешил по направлению к Белфасту…

II

В то самое время, когда Джон торопился к своему челноку, чтобы кинуться вместе с ним в бурные воды залива, когда он торопливо спешил от дома, который долго считал местом своего рождения и отчим домом, когда он даже не обернулся, чтобы окинуть этот дом последним прощальным взглядом, какой-то человек, пошатываясь и напевая диким голосом песенку, приближался под раскаты грома к жилищу Гавиа.

Уже по внешнему виду в этом человеке легко было отгадать моряка, а порывистость и неуверенность движений ясно говорили о том, что он отведал портера больше, чем мог перенести. Слова его песни, представлявшей собою старинный патриотический гимн, изобличали в нем англичанина.

У самого домика матрос пошатнулся и, заметив открытые двери, пробурчал:

– Черт возьми! Ураган все еще бушует, и хорошо бы встать на рейд!

Что подразумевал матрос под словами «ураган еще бушует», было совершенно неизвестно и могло быть объяснено двояко, потому что его платье было промочено насквозь и, кроме того, все запачкано в грязи, а это обстоятельство заставляло подозревать, уж не отразилось ли на его внешнем виде в большей степени влияние чьей-нибудь грубой руки, вышвырнувшей его на улицу, чем неистовство погоды.

Не колеблясь далее, матрос вошел в дом и попал в ту самую комнату, которая незадолго до этого была ареной отвратительной сцены. На пороге ее матрос остановился.

Как он ни был пьян, но видно было, что открывшаяся перед ним картина произвела на него свое впечатление, так как при взгляде на мертвеца на лице матроса мелькнуло выражение ужаса. Но это выражение быстро исчезло, сменившись совсем противоположным, когда его взгляд случайно скользнул по столу. Теперь на лице матроса явно виднелись радость и дурацкое недоумение. Пошатываясь и ковыляя, он подошел к столу и сделал попытку поднять один из сверкающих золотых. Но тут он заметил свертки золота и жадно схватил один из них.

От неожиданности матрос с такой силой потянул воздух через зубы, что в комнате раздался громкий свист, а затем неверными движениями принялся хватать один сверток за другим. Он не сомневался, что везде было золото, и торопился прятать доставшееся ему сокровище. Тут взор матроса упал на разбросанные бумаги, и он, с трудом выпрямившись, сказал:

– Пусть черт возьмет мою душу!.. Так вот каковы дела! Ну а я, Том, не такой парень, чтобы упустить свое счастье!

После этого он набил свои просторные карманы свертками золота и спрятал бумаги в боковой карман.

Хотя он и плохо сознавал, что делает, но инстинкт подсказывал ему, что для него будет совсем нехорошо дольше копаться здесь; поэтому, не обращая внимания на рассыпанные золотые монеты, которые сначала пробудили его жадность, он, пошатываясь, вышел из комнаты и направился вдоль берега залива.

Дорога, по которой отправился матрос, вела в Бельмонт.

Между Граве и Бельмонтом находилось несколько домов и лачуг, разбросанных по всем сторонам. В последних ютились по преимуществу рыбаки и промысловые люди низшего ранга, а в первых помещались самые низкопробные кабаки, главным образом рассчитанные на матросов с останавливавшихся в заливе кораблей.

В один из этих кабачков и забрался вороватый Том и первым делом потребовал себе водки.

Тесноватое помещение кабака было переполнено людьми, так как непогода загнала под крышу также и тот класс ирландских горожан, которые обыкновенно предпочитают пребывать под открытым небом и которые никогда не служили к особенной чести Зеленого Эрина. Тот класс посетителей, на которых, в сущности, рассчитывал хозяин кабачка, а именно – матросы, был в меньшинстве. Он был представлен шестью-семью моряками различных национальностей. Все остальные посетители были рваным сбродом подозрительной внешности.

Было ясно, что последние не представляли собою щедрых гостей, так как в ответ на требование англичанина хозяин указал ему столик, из-за которого без всяких околичностей согнал сидевшего там субъекта.

В ответ на такую предупредительность Том только осклабился и спокойно уселся; в то же время он пренебрежительно швырнул на стол золотой.

Хозяин, подав водку, равнодушно взял монету, положил перед матросом сдачу и отошел за стойку. Для него, очевидно, не было ничего необыкновенного в том, что матрос швырялся золотыми, но зато добрая часть гостей с жадностью уставила свои взоры на Тома.

Последний сначала с наслаждением прихлебнул из стаканчика и затем испытующим взглядом окинул комнату. Один из присутствующих медленно сделал два шага ему навстречу и жадным взором уставился на стакан, опорожненный матросом только наполовину.

Этот человек был очень высокого роста, даже вернее – был просто долговязым, хотя его плечи и отличались достаточной шириной; можно было предположить, что он страшно худ.

Мы сказали, что его худобу можно было только предположить; если ее не видно было сразу, то потому, что все его тело от головы до пят было закутано в громадный плащ, очень разорванный, но кое-где еще покрытый вышивками. На голове у этого человека была старая скомканная войлочная шляпа сомнительного цвета, на которой красовалось перо, без всякого сомнения когда-то имевшее вполне определенную ценность. Но, кроме этого пера, многое другое выдавало в нем большого франта, а именно – сильно нафабренные и лихо вздернутые кончиками кверху усы, подчерненные брови и большое количество томпаковых колец на почти чистых руках.

Если не считать какой-то неприятной неподвижности черт, лицо этого человека производило далеко не отталкивающее впечатление; в особенности хороши были большие черные глаза. И огонь этих глаз вместе с орлиным изгибом носа придавал незнакомцу выражение властного достоинства.

Взгляд Тома в конце концов встретился с полным жадности взором незнакомца, и матросу бросилось в глаза, с каким почтением остальные посетители расступились перед тем, словно чувствуя к нему особенное уважение.

Том, который не нашел среди присутствующих моряков никого, кто понравился бы ему, вскоре кивнул незнакомцу и движением руки пригласил его присесть к столику; в то же время он приказал дать еще водки.

Долговязый субъект в плаще очень изящно и вежливо поклонился в ответ и присел к матросу, который без всяких околичностей подвинул ему один из поданных хозяином стаканов.

– Только без глупостей! – шепнул хозяин незнакомцу по-ирландски. – Это матрос с английского корабля, который встал на якорь под горой.

– Хорошо! – коротко ответил тот.

– Плачу за все! – воскликнул матрос, который заподозрил, что разговор между кабатчиком и незнакомцем касается именно этого щекотливого вопроса. – Пей, товарищ!

Новые друзья чокнулись и выпили. Хозяин снова с самым равнодушным видом вернулся за свою стойку.

– Ладно! – сказал матрос, кивнув головой. – Ну, умеешь ли ты читать, паренек? – обратился он к своему новому приятелю.

– Умею ли я читать? – переспросил тот с выражением горделивого самосознания. – Ну конечно!..

– Я сделал находку – бумажонки какие-то; вот ты мне и разъясни, что в них за штука такая говорится… А кстати, как зовут-то тебя?

– Персон! – коротко ответил незнакомец.

– Ладно!.. Так вот, погляди-ка, сделай милость!

С этими словами матрос вытащил украденные бумаги и положил их на стол перед Персоном.

Последний широко распахнул плащ, так что обе его руки, одетые в голубые рукава рубашки, стали свободными. При этом он незаметно провел левой рукой по карману матроса, где Том припрятал украденные свертки золота, и его пронизывающий взгляд впился в Тома. Однако последний ничего не заметил.

После этого Персон развернул одну из сложенных бумаг, осмотрел ее и стал читать:

– «Мы, нижеподписавшиеся, члены причта церкви во имя Пресвятой Девы Марии в Вэлло, настоящим свидетельствуем, что родившийся десятого апреля тысяча пятьсот сорок пятого года от его светлости лэрда Спитты, герцога Лондондэри, и законной жены его, герцогини Анны, рожденной леди Валмаро, сын крещен пятнадцатого апреля того же года причтом упомянутой церкви и во святом крещении получил имя Джона-Марии-Адриана. Свидетелями совершения святого обряда были: герцог…»

– Да черт вас возьми совсем! – крикнул Том. – Что мне все эти имена? Видите, что это бесполезная вещь, ну и читайте дальше.

Ирландец взял следующую бумагу и принялся читать ее; но, чем далее читал он, тем шире открывались его глаза; в конце концов он откинулся на спинку стула и задумчиво уставился в потолок.

– Ну? – нетерпеливо крикнул Том. – А здесь в чем дело?

– Это – завещание, – сказал он. – Твой отец завещает тебе в нем две тысячи золотых крон, дом, лодку и кучу разных хороших вещей.

– Мой отец? – смущенно спросил Том. – Ах, так! Гм!.. Ну, давай-ка эту бумагу сюда, она, кажется, может пригодиться…

– Так, значит, Джон Гавиа – сын герцога? – пробормотал Персон. – Кто бы мог подумать это! А старый Гавиа просто обокрал Джона!

– Что ты бормочешь там? – спросил Том, не понимавший по-ирландски.

– Ничего! – ответил Персон, подавая ему бумаги, а затем вдруг словно пришел к какому-то внезапному решению.

Притворяясь равнодушным, он просмотрел остальные бумаги и вкратце изложил их содержание, причем заявил, что бумаги представлялись совершенно не имеющими никакой цены.

Если бы на месте пьяного Тома был кто-нибудь другой, то он давно заметил бы, каких колоссальных усилий стоило Персону подавить возбуждение и все усиливавшееся удивление, которое вызвал в нем просмотр дальнейших бумаг.

В конце концов Персон отдал все бумаги матросу и спросил:

– Ты нашел все это?

– Ну да, парень, конечно, нашел… А что ты скажешь? Разве это – не знатная находка!

– Ты, конечно, вернешь все это законному владельцу?

Матрос смущенно медлил с ответом.

– Ну да… конечно… – наконец ответил он, – если бы только я знал, кто этот самый «законный владелец»…

– Положим, это правда, – пробормотал Персон.

Несмотря на все свое опьянение, англичанин теперь мог отлично видеть, какую глупость он сделал. Очевидно, он захотел исправить ее, так как вытащил один из золотых свертков, достал оттуда золотой и сунул его Персону в руку.

Это обстоятельство вполне подтвердило ирландцу справедливость его подозрений. Он, разумеется, взял монету, но весь его вид явно говорил, что он далеко не удовлетворен.

Том сунул сверток обратно в карман и, бросив второй золотой на стол, крикнул:

– Водки!

Хозяин принес требуемое, но видно было, насколько он был смущен.

Персон и Том выпили. Теперь англичанин был уже совершенно пьян.

Тем временем большинство посетителей одни за другими стали покидать кабачок. В первое время там еще оставались допившие свою водку матросы, но вскоре ушли и они, и в кабачке остались только Персон и Том.

Тогда к ним присоединился и хозяин, бросавший на них мрачные взгляды. Вот уже некоторое время, как оба собутыльника говорили одновременно, не слушая и не обращая внимания на слова друг друга.

– Эй ты! – крикнул Персон на языке древних кельтов хозяину. – Смотри – мы делимся!

Том как раз рассказывал об одном из фантастических приключений во время его поездки по Ледовитому океану.

– Ну уж нет! – ответил на том же языке хозяин. – У меня с тобой нет ничего общего!

– А все-таки придется!.. Сбегай-ка к дому Гавиа и посмотри там, что случилось. Этот субъект обокрал старика, а может случиться, что и убил… Таким образом ты можешь заработать полицейскую премию за поимку убийцы. Но только говорю тебе – мы делимся!

– Ах, таким образом? Ну пожалуй! – ответил хозяин, после чего поспешно вышел из кабачка.

Том продолжал свои рассказы и был в полной уверенности, что его слушатели полны восхищения от его находчивости и храбрости.

Через полчаса кабатчик вернулся.

– Дверь дома стоит раскрытой настежь, старик мертв! – доложил он. – Но только, по всем признакам, он не убит, а умер естественной смертью. На столе я нашел маленькую шкатулку, разбитую вдребезги, на полу – разбросано золото, которое я подобрал. Ну, что же нам делать теперь?

Том продолжал свои рассказы.

– Выведи этого парня на дорогу, – сказал Персон, вставая с места, – а там мы уже обсудим дальнейшее!

Тому было далеко не по душе, что его собутыльник собирался кончить попойку, но Персон не внял никаким уговорам и спокойно ушел.

Через некоторое время англичанин, пошатываясь, шел по дороге под руку с хозяином; кругом стояла полная ночь.

Дорога шла вдоль каменистых ущелий. В одном из самых диких мест ее в течение нескольких минут слышался шорох краткой, но ожесточенной борьбы, затем опять все стихло. Вдруг в молчании ночи послышался шум всплеска воды, словно в море бросили что-то очень тяжелое, и опять все стихло…

Через полчаса после того, как Персон вышел из кабака, он снова вернулся туда в сопровождении хозяина. Персон шел гордой поступью с головой, высоко закинутой назад. Весь вид кабатчика говорил о страхе и подавленности.

Персон вытащил из карманов плаща свертки золота, украденные матросом Томом из дома Гавиа. Он взвесил их на руках и принялся распределять на две равные части с достойной всяческой хвалы беспристрастностью, а затем пододвинул дрожавшему хозяину его часть.

По сделанному им знаку хозяин подал еще стаканчик, и, пока кабатчик наливал, Персон вытащил из кармана связку бумаг и внимательно перечитал их; когда он сделал это, то с удовлетворением кивнул головой и снова спрятал.

– Ну-с, старик, – сказал он, принимая поданный ему стакан, – теперь мы больше незнакомы друг с другом!

Кабатчик утвердительно кивнул головой.

Персон выпил и вышел из кабака, даже не попрощавшись с хозяином.

– Ну, а теперь, лэрд Спитта, – пробормотал он, кидая взгляд по направлению к Белфасту, – теперь вам придется иметь дело со мной!

Персон исчез в темноте…

III

Буря рассеялась, настал дивный, хотя и краткий вечер, и улицы Белфаста наполнились гуляющими, спешившими использовать последние полчаса, оставшиеся до ночи.

Во дворце Спитты с внешней стороны все как будто пришло в обычный порядок. Швейцар стоял на своем посту, как и всегда, но только уже не был одет в парадный мундир. Лакеи уже покончили с возложенной на них обязанностью – спроваживать приглашенных гостей – и теперь могли на досуге предаваться болтовне.

Но вот у главного портала дворца показался гость, который ни в коем случае не принадлежал к числу приглашенных. Это был Джон Гавиа.

Весь вид Джона говорил о полном душевном смятении; его волосы были растрепаны и висели по плечам беспорядочными клочьями, лицо все еще было бледно, и во всей его манере держать себя проявлялось крайнее возбуждение.

Но швейцар как будто и не заметил всех этих внешних признаков расстройства молодого человека. Увидев Джона, он улыбнулся и протянул ему руку, когда Гавиа, считавшийся как бы в числе дворовой челяди, поздоровался с ним.

– Ты, кажется, собираешься поздравлять, милый Джон? – сказал он. – Только не с чем поздравлять – из свадьбы ничего не вышло, да и мне думается, что ничего из нее никогда и не выйдет.

Джон остановился, словно пораженный громом.

– Ничего не может выйти? – переспросил он. – Как же это надо понимать?

– А дело очень просто, милый Джон: наша маленькая мисс взяла да и объявила, что любит другого, и сумела дать наглядные доказательства правоты своих слов… Вот милорду Лургану и пришлось пойти на попятный, чтобы не нарушать чужого счастья или по крайней мере не лишиться своего собственного!

Все тело Джона пронизала лихорадочная дрожь.

– Я должен немедленно переговорить с сэром Спиттой, – быстро сказал он, – да, немедленно, у меня чрезвычайно важное дело.

– Так ступай к камердинеру, – произнес швейцар, – быть может, он и доложит о тебе, если только ему не запрещено докладывать о ком бы то ни было, что по тепершним обстоятельствам очень возможно.

Джон поспешил к камердинеру лэрда Спитты, а так как камердинер не получал никаких приказаний, запрещавших доступ к лэрду в данное время, то он и не усмотрел никаких препятствий к тому, чтобы удовлетворить желание молодого лодочника.

Гражданский губернатор был, разумеется, очень удивлен домогательством столь ничтожного человека быть допущенным к нему, но тем не менее, снисходя к заступничеству священника, сказал, что согласен принять Гавиа.

Джон вошел, глубоко склонился перед важной особой лэрда и поцеловал руку отцу Антону, своему другу и учителю. Оба нетерпеливо смотрели на него, ожидая, что он выяснит цель своего посещения.

– Ты хотел говорить со мной, – сказал лэрд, – так, пожалуйста, говори поскорее и покороче, если только твое дело вообще важно.

– Мое дело очень большой важности, – ответил Джон, – но только почтительнейше прошу вас выслушать меня наедине.

Лэрд с удивлением взглянул на смельчака, да и священник не мог скрыть своего изумления. На устах лэрда уже дрожал резкий ответ, но священник пришел на помощь Джону.

– Я пойду к дамам, милорд, – сказал он, – мне кажется, что у молодого человека имеется действительно очень важное дело.

Не дожидаясь ответа, отец Антон вышел из комнаты; Джон и лэрд остались наедине.

– Ну, говори! – грубо сказал лэрд.

– Сэр! – начал молодой человек. – Я только что узнал, что свадьба мисс Эсфири с лэрдом Лурганом не состоялась?

– А, черт возьми! Да тебе-то какое дело? – загремел лэрд.

– Милорд, я – тот самый человек, которого любит Эсфирь; это я, тот счастливец! Поэтому-то я прошу, даже если я сам вполне безразличен вам, не мешать счастью вашей дочери!

Невозможно описать выражение лица лэрда при этих словах. Но вдруг он расхохотался. (Бывают вещи, которые не способны рассердить даже и самого вспыльчивого человека.)

– Да неужели же все вокруг меня сошли с ума? – крикнул он, вскакивая с места. – Бедный паренек, ты помешался. Может быть, вблизи тебя молния ударила в землю?

– Сэр, – продолжал Джон, – я не искусен в разговоре, а потому и начал с того, с чего должен был бы кончить. Я должен начать с начала. Руки вашей дочери домогается не лодочник Джон, сын лодочника Гавиа, а человек, равный вам по рангу и состоянию!

Губернатор, который совсем было собрался зашагать по комнате, вдруг остановился и уставился на молодого человека.

– Так оно и есть! – пробормотал он, все более и более убеждаясь, что высказанное им в самом начале разговора предположение об общем сумасшествии оказывается справедливым.

– Да, сэр, – продолжал тем временем Джон, – я – такой же дворянин, как и вы, но только люди путем подлой измены и обмана обокрали меня и вытолкнули в мрачную ночь беспросветного нищенского существования! Мой отец, герцог, умер благодаря предательству и клятвопреступлению других на эшафоте, двоюродный брат отца приказал убить мою мать, да и меня самого тоже было приказано устранить, чтобы подлый негодяй-брат покойного мог вступить во владение наследством на основании законного права. Поняли ли вы меня?

Эти слова произвели потрясающее впечатление на лэрда. Он неподвижно стоял и всматривался в говорящего, словно увидев перед собой привидение.

– Негодяй, – продолжал Джон, – который постарался, чтобы мой отец кончил жизнь позорной смертью, стал впоследствии орудием в руках тех, которые хотели уничтожить оставшихся в живых наследников. Но, сознавая собственную выгоду, он оставил ребенка в живых, чтобы держать его наготове в качестве оружия против тех, которым было выгодно стереть с лица земли всех законных мстителей за смерть отца. Впоследствии он собрал еще и ряд других доказательств, которые хранились у него. Этот человек, живший здесь под именем Гавиа и воспитавший меня, только сегодня вечером познакомил меня с ужасной судьбой, которую он уготовил мне и моим родителям. Понимаете ли вы меня, наконец, сэр?

Лэрд понял; словно уличенный преступник, стоял он перед Джоном. Как ни давно забыты были все его злодеяния, а теперь они снова воскресли и с угрозой встали перед его душой.

– Гавиа умер, он скончался сегодня вечером, – продолжал Джон, – но еще жив я, наследник его тайны, сын и законный наследник герцога Спитты. Перед вами стоит Джон Спитта, сэр, и требует у вас отчета… Слышите ли вы меня, сэр?

Лэрд тяжело вздохнул, но вскоре оправился от своей подавленности.

Джон слишком далеко зашел в своем натиске на этого человека. Удар, который он нанес преступнику, был очень силен и попал метко, но, по мере того как лэрд приходил в себя, он все более и более отдавал себе отчет в преимуществе своей позиции.

Раз старый Гавиа умер, его показаний нечего было больше бояться, а ведь только эти показания могли бы нанести вред этому могущественному, высокопоставленному человеку. Подобное показание, подкрепленное соответственными документами, могло бы еще иметь значение. Но даже и уличающие документы не имели никакой цены, если находились в руках какого-то холопа, или же их всегда можно было обезвредить и парализовать соответствующими мероприятиями.

Взгляд лэрда принял смелое выражение; он вздохнул еще раз и крикнул:

– Нахал! Ты должен получить ту награду, которой заслуживает твоя наглость.

При этом Спитта сделал вид, словно собирался выйти из комнаты.

– Стой! – загремел Джон. – На одно мгновение я подумал, что наше дело можно будет покончить добром, но я ошибся, и мне остается только исполнить долг мести. Эта месть требует твоей крови, вор и убийца! Ну так получай же то, что ты заслужил!

Джон бросился на лэрда. Тот стал отступать, пока не оказался припертым к стене. Последние фразы, которыми они обменялись, и в особенности заключительные слова Джона были произнесены повышенным голосом. Бросаясь на лэрда, Джон вытащил из-за пояса нож и высоко занес его над лэрдом, а при последних словах направил его в грудь Спитты.

Однако чья-то рука легла на его плечо, и удар не попал в намеченную цель. Это привлеченный громкими голосами священник вошел в комнату, и его вмешательству лэрд Спитта был обязан тем, что нож Джона попал не в грудь, а в плечо.

Кровь так и хлынула из раны.

– Отец Антон! – в отчаянии простонал Джон, чувствуя себя разбитым и уничтоженным.

– Помогите! – крикнул раненый. – Помогите!

На этот крик первой появилась Эсфирь; ей достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что здесь произошло.

– Джон! – вырвалось у нее, и с этим криком она бросилась на грудь Джону, как незадолго перед тем сделала это с совершенно незнакомым ей человеком.

Появилась и мать, а затем испуганные слуги.

– Свяжите этого субъекта! – крикнул лэрд. – Скрутите как следует и немедленно отправьте в тюрьму!

– Вы ранены, сэр! – сказал священник.

– Да что это, в самом деле? Моя дочь стала блудницей, что ли? – орал лэрд, вне себя от ярости. – Прочь с моих глаз, вон из дома и пусть твоим наследством станет мое проклятие!

Отец Антон дал пришедшей в полное отчаяние леди знак; она вместе с несколькими слугами подошла к лэрду, остальные схватили Джона. Молодой человек не оказал им ни малейшего сопротивления. Отец Антон взял Эсфирь за руку и вывел ее из комнаты.

Джон дал себя связать и увести; он был глух и нем, словно совершенно потерял способность чувствовать и откликаться на происходящее вокруг.

– Вы отвечаете мне за него своей головой, – крикнул слугам лэрд.

Только теперь он согласился, чтобы его раздели, осмотрели рану и приняли меры, чтобы унять кровь. Когда он несколько успокоился, то немедленно приказал собрать вещи Эсфири и отправить ее в монастырь.

IV

Когда лэрд Лурган вышел из дворца Спитты, то при вспышках молний он видел впереди на улице фигуру человека, отбившего у него невесту. Лэрд пошел за ним следом – отчасти потому, что хотел посмотреть, куда пойдет незнакомец, а отчасти потому, что его дом лежал в этом направлении, и, придя к своему дому, кликнул привратника.

– Что прикажете, милорд? – спросил тот.

– Иди-ка сюда, – ответил Лурган, вытаскивая его на улицу. – Видишь ты там этого человека?

– Да, милорд.

– Хорошо; так иди за ним следом; посмотри, где он остановится, посторожи его, а сам дай мне весточку.

– Слушаю, милорд.

– Я предполагаю, что это – капитан одного из вставших на рейде судов. К себе на борт он сейчас не вернется; если же это все-таки произойдет, то постарайся заметить название судна, на которое он вступит.

– Слушаю-с, милорд!

– Ну так живей!

Привратник встряхнулся и побежал за силуэтом незнакомца, который то вырисовывался совсем ясно, то уходил в ночной мрак.

Лурган поднялся по лестнице и вошел к себе в комнату; тут он позвонил.

На звонок появился длинный, неуклюжий, очень флегматичный субъект – словом, настоящий типичный ирландец, с абсолютно ничего не выражающей физиономией.

– Мак-Келли, – сказал лэрд, – выбери трех слуг, дай им хорошее оружие и прикажи тщательно зарядить его. Будьте наготове в любой момент последовать за мной!

– Слушаю-с, милорд! – ответил ирландец и вышел.

Затем Лурган подошел к письменному столу, на котором что-то белелось.

– Письмо? – пробормотал он, беря его в руки, после чего, вскрыв конверт, разразился громким смехом. – Ей-богу же, – хохотал он, – вот это называется попасть пальцем… Но, милорд Бэллинэгем, я все-таки появлюсь на вашей охоте, конечно появлюсь, хотя она и назначена на следующий день после моей свадьбы… Я убежден, что ваша дочь Вероника написала мне это приглашение, а это доказывает мне, насколько мало внимания обращает она на то, что я обманул ее надежды… О, я вижу, что при всей твоей гордости возможность для меня получить твою руку не потеряна, и я добьюсь ее! Ведь мои деньги при запутанности дел твоей семьи – великая сила…

Лэрд снова расхохотался.

Помолчав немного, он продолжал:

– Спитта мне совершенно ни к чему не нужен, я могу обойтись без его богатства, его дочь еще легкомысленнее, чем я всегда думал, а его власть сильно поколеблена.

Сзади послышался шум шагов; лэрд быстро обернулся.

Появился слуга и монотонно доложил:

– Там пришел мальчик; он хочет поговорить с вами, милорд!

– Прикажи оседлать двух лошадей для нас обоих, – ответил ему лэрд, – через час или два мы отправимся верхом на прогулку, ночь стоит дивная! Подожди меня с остальными у портала, а теперь пошли пока мальчишку.

Мак-Келли вышел из комнаты, а сейчас же вслед за этим в комнате появился маленький оборванец, весь вид которого говорил, что сегодня, как и обыкновенно, он перенес всю непогоду под открытым небом и что он принадлежит к тому классу людей, которые утром никогда не знают, где им удастся вечером преклонить голову.

– Ну? – коротко спросил его лэрд.

– Гостиница «Фламинго», – ответил юнец.

Лэрд бросил мальчишке монету; тот поймал ее на лету ртом и немедленно исчез.

Лурган прицепил шпагу, вышел из комнаты, спустился по лестнице, не говоря ни слова своим слугам, вышел на улицу и молча пошел по направлению к городским воротам.

Мак-Келли и трое других слуг, вооруженные ружьями, следовали за ним в расстоянии двадцати шагов.

Дорога, по которой шел лэрд Лурган, вела мимо сигнальной горы через предместье к другому предместью Белфаста.

Наконец лэрд остановился перед многоэтажным особняком; большие окна нижнего этажа были ярко освещены, и так как они не были занавешены шторами, то можно было отлично видеть внутренность салона.

К лэрду подошел привратник.

– Ладно! – сказал Лурган, не дожидаясь его доклада. – Можешь идти, а вы там, подойдите поближе!

Привратник ушел, а подозванные слуги подошли ближе.

– Видите вы там человека? – спросил лэрд. – Хорошо! Так заметьте его себе получше. Его надо пристрелить, как только он выйдет из дома, встаньте так, чтобы он не мог ускользнуть от вас!

Слуги отошли назад и рассеялись по улице, а Лурган принялся расхаживать по ней взад и вперед.

Через некоторое время к набережной пристала лодка; оттуда вышел человек и направился к гостинице «Фламинго».

Лэрд остановился под окнами. Он видел с улицы, как новоприбывший подошел к объекту преследования и наблюдения лэрда и стал, видимо, что-то докладывать ему. Их разговор скоро был окончен; новоприбывший откланялся и ушел; выйдя из подъезда, он направился к своей лодке, в которой и уехал.

Становилось все темнее и темнее; скоро стало почти невозможно различить силуэты людей, находившихся на улице, но лэрд все продолжал ходить взад и вперед под окнами.

– Нет, мой план не годится, и я должен изменить его! – пробормотал он наконец, после чего подошел к Мак-Келли, занимавшему один из самых близких к гостинице постов, и сказал ему: – Пошли ко мне Оуэна, а сам с остальными отодвинься назад. Если понадобится, то моментально являйся к нам на помощь.

Мак-Келли молча повиновался, и не прошло нескольких секунд, как перед лэрдом появился позванный слуга.

– Этот субъект ускользает от нас, – сказал Лурган Оуэну, – приглядись к нему!.. Вот тот, самый высокий. Прицелься вернее и пристрели его отсюда, а потом немедленно беги туда, где спрятаны в засаде остальные трое.

Оуэн кивнул головой и взял ружье на прицел, лэрд скрылся под воротами ближайшего дома.

Прошло минут пять-шесть, вдруг раздался звук выстрела, за которым последовал звон разбитых окон, и из салона на улицу понеслись крики о помощи. Оуэн моментально выскочил из освещенного места и скрылся во мраке ночи. Одно за другим в соседних домах стали открываться окна и показываться головы.

Теперь с улицы уже не было видно высокого человека, по комнате же бегали несколько человек с озабоченным выражением лица, одни подбежали к окнам, другие выбежали за дверь; все быстро говорили что-то и оживленно жестикулировали, но никто не пустился преследовать убийцу, бесследно скрывшегося в ночную тень.

Через пять минут улица снова погрузилась в полнейшую тишину и мрак, так как опущенные шторы завесили теперь окна салона, а из гостиницы поспешно выбежал маленький мальчуган, очевидно посланный в поиски за врачом.

Лурган заметил все это смятение и пробормотал:

– Ладно! Оуэн попал, а как он умеет попадать – это я хорошо знаю! Прекрасная Эсфирь, ради меня вам не придется носить траур, но завтра вам, пожалуй, придется одеться в него, даже если сэр Спитта и примирится с подобной экстравагантной страстью!

Лэрд покинул свой наблюдательный пост и спокойно пошел по улице.

Вернувшись к себе домой, он на скорую руку переоделся в охотничий костюм, затем немедленно вскочил в седло приготовленной для него лошади и в сопровождении слуги отправился в город.

А в это время в гостинице «Фламинго» призванный врач перевязывал раны капитана Босвеля, предательски раненного из-за угла.

Глава тридцать вторая. Пират королевской крови

I

Едва ли нужно объяснять те отношения, в которых находился Босвель к вышеописанным событиям и лицам. Когда-то, заброшенный случаем в Ирландию, Босвель познакомился с молоденькой девушкой, которая сразу влюбилась в него. Босвель завязал с ней интрижку и завел ее достаточно далеко; но он все время смотрел на это как на забаву, и когда по принуждению родителей любимая девушка должна была выйти замуж за ненавистного человека, который даже не подозревал, что молодая супруга обманула его, то Босвель покинул ее. Впрочем, из разговора леди Лондондэри мы видели, что Босвель видался с ней и после ее брака, а теперь появился в тот момент, когда мнимый отец Эсфири задумал выдать ее замуж.

Заподозрил ли в нем супруга шотландской королевы лэрд Лурган, обративший внимание на имя «Босвель», это мы наверное сказать не можем; во всяком случае, в доме губернатора в этом направлении не возникало ни малейших подозрений. Но поражение Босвеля в гостинице вскоре же привело к открытию его истинного звания и ко многим другим важным последствиям. Впрочем, ранее того, как мы перейдем к ним, нам необходимо проследить за лэрдом Лурганом на охоте, куда он был приглашен лэрдом Бэллинэгемом.

Главным имением последнего было Бэллинэгем; оно было расположено в двух часах пути от реки Ларгана и, несмотря на огромную задолженность владельца, имело еще очень внушительный вид.

Господский дом был в два этажа с верандой и двумя балконами; по обеим его сторонам были расположены обширные постройки, а за ними находилась жалкая деревушка; вдали, слева от парка, окружавшего поместье, на самой равнине виднелось несколько хижин. Когда-то Бэллинэгемы были очень богаты и вели свой род от королей. Но расточительная жизнь теперешнего главы рода, которому в этом помогала и его супруга, привела их к массе долгов, и вся семья зависела всецело от милости кредиторов.

Лэрд Лурган прекрасно знал это, но его все же тянуло в эту семью. Магнитом являлась прекрасная Вероника, овладевшая его сердцем. Он давно заинтересовался ею, и лишь богатство Спитты побудило его домогаться руки его дочери Эсфири; но теперь, после всей истории с неудачным бракосочетанием с нею, он решил вернуться к предмету своей любви, утешая себя тем, что Вероника явится прекрасной представительницей его дома, а он, войдя в ее семью, сумеет поправить ее обстоятельства и будет играть в ней роль как избавитель из затруднительного положения. Читатели скоро узнают, насколько основательны были его ожидания.

После грозовой ночи настало дивное утро, природа разоделась в свои праздничные одежды и представляла собою картину, которую трудно в полной яркости описать даже самому искусному перу.

В имении рано началось движение; но пробудившиеся принадлежали лишь к числу слуг, которые занялись исполнением своих обязанностей. По всей суете сразу можно было заметить, что в замке ожидали гостей.

За суетой слуг во дворе наблюдал, отдавая приказания, высокий, статный, красивый молодой человек.

– Бастиан! – раздался вдруг из дома голос, оторвавший молодого человека от занятий.

– Что угодно, ваша милость? – воскликнул он и поспешил к дому, а через несколько минут уже стоял перед владельцем имения, главой семьи Бэллинэгем.

Лэрд был высоким, худым человеком, почти лысым, причем уцелевшие волосы были совершенно седы. От всей его фигуры веяло строгостью и гордостью.

– Все ли готово к охоте? – спросил он.

– Все; вам, милорд, стоит только приказать, и можно будет начать в любой момент. Вы, конечно, позволите взять арендаторов для загона?

– Арендаторов? Ну конечно! Так, в десять часов мы выезжаем из дома. Сходи сейчас же к леди и узнай, как она изволила почивать.

Лэрд отвернулся, Бастиан же глубоко склонился перед ним и с двусмысленной усмешкой вышел из комнаты.

Было ясно, что молодой человек представлял собой управляющего имением, первого слугу дома, но в то же время он являлся фактотумом всех членов семьи, как мы это сейчас увидим.

Согласно полученному приказанию Бастиан отправился к супруге своего господина.

Когда-то леди, может быть, и была красивой, но теперь она отличалась такими внушительными размерами, что о красоте не могло быть и речи. В то время как Бастиан разговаривал с нею в присутствии ее горничных, она должна была сидеть неподвижно, так как единственная часть тела, которой она еще владела совершенно свободно, был язык.

Разговор с управляющим опять-таки вертелся вокруг гостей, охоты и наконец коснулся лошади, на которой должна была ехать леди Бэллинэгем. Она засыпала Бастиана вопросами о коне, и лишь его многократные уверения в полнейшей незлобивости и миролюбии выбранной для нее лошади успокоили ее.

Откланявшись ей, Бастиан отправился к сыну лорда Бэллинэгема.

Родриго, как звали этого отпрыска старинного рода, был молодым человеком двадцати двух лет. Это был грубый, совершенно невежественный, гордый до глупости и властный дурак. К нему Бастиан подошел с выражениями несравненно большего почтения, чем к отцу.

Не обращая внимания на льстивый поклон управляющего, Родриго спросил:

– Бембо вернулся?

– Да! Он исполнил возложенное на него поручение.

– Ладно!.. Ты будешь сопровождать меня сегодня вечером; ты составил себе какой-нибудь план относительно этой девчонки?

– Да, я только что получил разрешение использовать арендаторов для загона; таким образом, все взрослые мужчины будут удалены из дома, и нам станет очень легко увезти девушку, так что на первых порах никто даже и не догадается, куда она делась. Для ее увоза я уже приготовил двух дельных парней.

– Это хорошо!

Когда разговор с Родриго был кончен, Бастиан направился к его сестре и попросил доложить о себе. Его немедленно впустили.

Мы уже знаем, как звали дочь хозяев дома.

Вероника была перворазрядной красавицей; если Родриго и приходил в ярость от неминуемой бедности, к которой быстро шла семья, то Веронику это окончательно изводило и заставляло постоянно проливать слезы. Этим и объяснялись ее бледность, худоба и скорбные складки рта и лба.

Несмотря на это, она приняла управляющего несравненно ласковее, чем все остальные члены семьи, и ответила на его приветствие.

Бастиан приблизился к ней и передал ей письмо.

Вероника быстро схватила письмо, сделала ему знак удалиться, а затем вскрыла конверт и вполголоса прочла следующее:

«Дорогая моя, жизнь моя! Не жди меня! Я не имею возможности воспользоваться предстоящей охотой, чтобы повидать тебя после столь долгой разлуки. Мои средства не позволяют принять участие в охоте, и я нахожусь в таком положении, что не имею возможности даже на улице показаться днем. Придумай другой способ осуществить наше свидание. Я охотно отправлюсь пешком в одно из владений твоего отца, так как сгораю желанием увидеться с тобою. Навеки твой Персон».

Вероника глубоко вздохнула и поникла головой. Письмо выпало из ее рук, и несколько слезинок украдкой скатились по ее щекам. Трудно было сказать, что происходило в ее душе; но во всяком случае слезы свидетельствовали о том, что она не безразлично относилась к судьбе своей и человека, написавшего ей вышеприведенное письмо.

Девушка долго сидела в таком положении. А в замок стали съезжаться гости. Хозяин принимал их всех на веранде, а в восемь часов пригласил в столовую к завтраку.

II

Из замка открывался следующий вид.

Небольшой ручеек, протекавший через парк, извивался далее по краю луга, направляясь к незначительной возвышенности. Там он круто сворачивал под прямым углом. На этом повороте ручья была расположена вторая деревня, принадлежавшая имению.

Первым возвышавшимся строением была мельница. Это здание не отличалось красотой, но все же могло считаться лучшим во всей деревне, так как все остальные здания можно было назвать не более как хижинами. Между некоторыми из них стояли крытые навесы.

В это утро все взрослые обитатели деревни, запасшись разного рода инструментами и собираясь на работу, сошлись на площади и обменивались впечатлениями о погоде. Вскоре перед зданием мельницы появился рослый пожилой человек, в сопровождении нескольких молодых людей, и все они, казалось, хотели присоединиться к собравшимся. Но вдруг пожилой человек (это был мельник, по имени Бруф) смутился: он увидел человека, поспешно направлявшегося к деревне по берегу ручья.

– Управляющий! – пробормотал мельник.

– Бастиан? – повторили все прочие. – Чего этому дьяволу здесь нужно?

– Послушайте, Бруф, – крикнул Бастиан, – плохой порядок у вас; я вижу, мне придется сменить вас!

– Я делаю что могу, сэр; сомневаюсь, чтобы кто-либо другой на моем месте действовал успешнее меня! – ответил старик, сняв шляпу.

– Что значит это сборище? – резко крикнул Бастиан.

– Мы собирались приступить к полевым работам после вчерашнего дождя.

– Никаких работ не будет! Милорд сегодня охотится, и вы должны сгонять дичь из леса к реке Ларгану.

– Но как же полевые работы? Ведь две недели была засуха и мы ничего не делали!.. Ведь мы потеряем лучший день и принесем ущерб как себе, так и лорду; ведь от этого поля останутся невозделанными.

– Никаких возражений! Соберите всех, от мала до велика, площадь выгона должна быть обширная, поняли вы?

– Да, сэр! – ответил мельник.

Во время этих переговоров из дома при мельнице вышла молодая девушка и направилась к навесу.

Девушка была очень красива; это признал бы не только Бастиан, но и каждый, кто увидел бы ее. Ее сходство с мельником заставляло догадываться, что она – его дочь.

При ее появлении Бастиан повернулся к ней со странной улыбкой и, подходя к ней ближе, заговорил:

– А, мисс Анна! Драгоценный перл среди булыжника, ангелочек, приветствую тебя!

Анна покраснела до корней волос и ускорила шаги.

Но управляющий загородил ей дорогу и взял девушку за подбородок.

Мельник остановился, его лицо также покрылось густой краской. Один из молодых людей под навесом сделал порывистое движение.

Анна не решалась уклониться от любезностей Бастиана, и он обнял ее левой рукой за талию и хотел, по-видимому, запечатлеть поцелуй на розовых губках Анны. Но в это время возбуждение молодого человека дошло до крайнего предела; он одним прыжком очутился перед нахалом и с такой силой толкнул его в грудь, что тот отшатнулся.

– Собачья душа! – крикнул он. – Я много могу снести, но этого не потерплю!

– Черт возьми! – воскликнул управляющий, торопливо подхватывая упавшую нагайку.

Анна с криком бросилась в дом. Старик-мельник испуганно приблизился; все же остальные свидетели происшедшего онемели от ужаса и удивления перед мужеством одного человека, восставшего против гнета и унижения всего общества. Управляющий поднял упавшую плеть – эмблему своей силы – и хотел было броситься на дерзкого и ударить его плетью, но опомнился, бросив взгляд вокруг; он был один среди многих, и его наглость могла бы, наконец, раздражить даже таких вялых, притупленных людей, какими были несчастные арендаторы земель лэрда Бэллинэгема.

– Ступай, Вилль! – проговорил наконец старик молодому человеку, заступившемуся за его дочь.

Но в этот же момент Бастиан крикнул:

– Стой! Связать молодца и доставить его в замок. Ты, Бруф, отвечаешь за него своей головой. Ну, а теперь вперед! Если вы не скоро соберетесь в путь, то вам придется почувствовать на себе властную руку милорда.

С этими словами Бастиан удалился.

– Вилль, я должен отправить тебя в господский дом, – сказал Бруф, – но я поговорю с леди Вероникой; быть может, она заступится за тебя. Не хочу ни в чем упрекать тебя, но, помни, сопротивление не приведет ни к чему.

Вилль пробормотал со вздохом:

– Сопротивление было бы возможно, но один в поле – не воин.

Никто не возражал, хотя все слышали его слова. Все поспешно разошлись по хижинам, чтобы вооружиться и захватить немного съестных припасов. Не прошло и пяти минут, как все от мала до велика снарядились в путь к лесу.

Женщины, собравшись в кучку, некоторое время с любопытством следили за сборами мужского населения, оживленно беседуя между собою, а затем все разошлись по своим хижинам; только дети, собаки да свиньи продолжали свою возню на улице.

Так прошло часа два, как вдруг вся детвора, испуганно и громко крича, разбежалась, ища убежища в хижинах.

Поводом к этому послужило появление двух молодцов, которые вброд переправились через ручей и затем появились в деревне. Оба они принадлежали несомненно к классу людей, известных под названием разбойников. Подойдя к дому мельника, они остановились, а затем, после краткого совещания, вошли в дом, где находились жена Бруфа и его две дочери.

Один из мужчин, войдя, прямо направился к Анне, схватил ее и потащил из дома, между тем как его спутник старался удержать обеих других женщин. Но вскоре и он последовал за своим товарищем, и они поспешно скрылись из деревни, таща за собою кричащую девушку.

Женщины и дети сбежались и, по требованию мельничихи, хотели даже броситься в погоню за разбойниками; но им пришлось уступить, так как один из них взял Анну за руки, а другой грозно наступал на преследовавших.

Не прошло пяти минут, как разбойники скрылись со своей добычей по ту сторону возвышенности, оставив жителей деревни в слезах и смятении.

III

Однако возвратимся в замок Бэллинэгем.

У лэрда были две причины устроить пышный охотничий праздник. Первой была та, что он хотел сам утешиться от неприятности, которая выразилась в том, что не удался брак его дочери с Лурганом, на что Бэллинэгем очень рассчитывал. Редко бывая в Белфасте, он не знал, что там произошло, и о крушении своей надежды осведомился, лишь получив приглашение на свадьбу Лургана с Эсфирью Спитта. Второй причиной было желание показать, что его дела вовсе не так плохи, как все предполагали, и он разослал массу приглашений. Правда, из Белфаста никто не приехал, но из соседей собрались очень многие.

К приехавшим рано утром гостям присоединились новые, и по данному знаку все собрались в зале замка. Общество было пестрое, еще пестрее были наряды гостей.

Лэрд не без цели решил устроить именно охотничий праздник, гости на нем могли чувствовать себя совершенно свободно, да и сам он под своей непринужденностью мог скрывать многое, что беспокоило его; впрочем, он являлся любезным и вполне приличным хозяином дома. Несколько иначе вели себя его жена и дочь, но на это за общим оживлением обращали мало внимания.

Общество провело за завтраком около часа, как вдруг послышался конский топот и к дому прискакал всадник в сопровождении другого.

Первым движением присутствующих было выглянуть в окно, а затем послышались возгласы удивления и упоминание имени Лургана. Несколько мгновений спустя Лурган уже появился в комнате и направился к Бэллинэгему, чтобы приветствовать его.

Хозяин принял его несколько холодно и сдержанно, но все же чрезвычайно вежливо. Поздоровавшись со всеми членами семьи, Лурган обратился к гостям, осыпавшим его самыми разнообразными вопросами.

– Позвольте, господа, – сказал он, – я мог бы вам сказать, что воспользовался приглашением почтенного лэрда Бэллинэгена, несмотря на то что вчера состоялось мое бракосочетание; но это была бы неправда; я еще холост.

Вокруг него теснились и с любопытством спрашивали:

– Что это означает? Расскажите!

– Да, я одумался, – заявил Лурган. – Я увлекся блеском Спитты, но, когда опомнился, понял, что счастье брака составляет не богатство, не блеск, а истинная, чистая любовь… Да, да, господа! Дело в том, что вместе с богатой супругой и ее предстоящим наследством мне пришлось бы принять и чичисбея, который годился бы мне в отцы.

В заключение Лурган рассказал историю своей неудачной свадьбы и свою месть за нее.

Все нашли это вполне естественным, и никто не выразил своего неодобрения.

Во время рассказа Лургана Бэллинэгем не раз взглядывал на дочь и его лицо прояснялось, когда же Лурган кончил, он демонстративно поблагодарил его за приезд.

Появление Бастиана прервало беседу. Управляющий доложил, что все готово для начала охоты, и между прочим заявил о строптивости одного парня, причем добавил, что он арестовал его в ожидании наказания, которое ему присудит его господин.

– Об этом после! – ответил лэрд. – Господа, мы можем отправляться в путь.

Все общество прибыло к месту начала охоты, и Бастиан занялся распределением оружия. Вооружались копьями, охотничьими ножами, пистолетами. По сигналу, данному управляющим, все тронулись в путь. Более усердные охотники помчались впереди, те же, которые находили больше удовольствия быть зрителями, следовали медленно. К последним принадлежали большинство дам и кавалеры, желавшие сопровождать их. Излишним было бы упоминать, что Лурган старался быть поближе к Веронике.

Прежде лэрд никогда не высказывался определенно, но на этот раз он воспользовался удобным случаем и объяснился ей в любви, прося ее вступить с ним в брак. Вероника ответила уклончиво, почти отказала ему.

– Вы вправе наказать меня, – сказал он, – но снизойдите ко мне, я действительно был ослеплен.

– Кто может поручиться, что и теперешнее свое настроение вы не сочтете за ослепление? – заметила Вероника.

– Клянусь, миледи!

Вдруг Вероника вскрикнула от изумления. Мимо них проскакал рослый, статный всадник и на одно мгновение устремил на Веронику взгляд своих больших, сверкающих глаз.

– Кто это? – спросил лэрд.

– Я не знаю этого господина, – прошептала Вероника, вся побледнев. – Пожалуйста, догоните его и спросите, кто он; по-видимому, он не принадлежит к числу наших гостей.

– Вы приказываете, миледи?

– Да, да! – испуганно воскликнула Вероника и задержала своего коня.

Лурган бешено помчался вперед. Но в последний момент, обращаясь к Веронике, он не заметил, что незнакомец круто повернул своего коня в сторону; поэтому он помчался прямо, устремляя свой взор все вперед. Вероника же свернула на тот путь, по которому направился незнакомец и скрылся в небольшом кустарнике.

Не прошло и двух минут, как девушка нагнала всадника, ехавшего уже медленным шагом, и прошептала:

– Персон!

– Моя дорогая Вероника, – произнес всадник, – я все же нашел возможность явиться сюда.

Молодой человек схватил руку Вероники, и оба они помчались по направлению к лесу.

Между тем охотники, гоняясь за дичью, проехали довольно значительное пространство. Затравленные животные пытались частью обратно вернуться в лес, частью мчались к берегу реки, но лишь немногие решались пускаться вплавь, большинство же принуждено было возвращаться обратно, и охотники подстрелили многих из них.

Наконец Бастиан объявил, что напал на следы волка. По его сигналу наиболее отважные охотники приблизились к густым зарослям, где терялся след волка. Собак было немного, и все они были рассеяны по разным сторонам; когда же удалось созвать некоторых, то их никак нельзя было заставить проникнуть в кусты.

Стали стрелять из ружей и пистолетов наугад, и действительно, удавалось спугнуть волка, но он тотчас же отыскивал себе новое убежище такого же рода, а охотники, пускавшиеся за ним с громкими криками, в сущности топтались все на одном и том же месте. Так повторялось более десяти раз, как вдруг волк снова выскочил, чтобы отыскать себе новое убежище, и некоторые из наиболее страстных охотников попытались загородить ему дорогу. Среди них находился и лэрд Бэллинэгем. Зверь был уже ранен, а следовательно, очень возбужден; он озирался, отыскивая прогалину, куда бы мог проскользнуть, но, не найдя выхода, сделал отчаянный прыжок и кинулся на одного из всадников.

Еще момент – и волк очутился возле лошади старого лэрда; конь поднялся на дыбы, раздался отчаянный крик лэрда, послышались еще возгласы, но все, казалось, были парализованы от страха и не двинулись с места.

Только один старый мельник, Бруф, явился исключением. Он не потерял присутствия духа, пришпорил своего коня, приблизился и метким, ловким ударом своей сучковатой палки размозжил голову волка с такой силой, что мозг разлетелся брызгами, а вслед за тем с громким стоном рухнул на землю безжизненный труп хищного зверя.

Бруф действовал с такой же быстротой, как и затравленный зверь; один момент промедления – и волк перегрыз бы горло своему противнику, теперь же он оказался цел и невредим.

– Благодарю вас, – сказал мельнику лэрд, бледный как смерть, – я вам этого никогда не забуду.

– Сейчас или никогда! – пробормотал мельник и затем произнес громко: – Милорд, мой племянник провинился, оказав сопротивление; я прошу вас, избавьте его от наказания!

Лэрд хотел ответить, но Бастиан поспешил заметить:

– Он поднял руку на меня!

– Это дело другое! – воскликнул лэрд. – Это не может остаться безнаказанным.

Дальнейший разбор этого дела был прерван новым, более важным, событием, отвлекшим внимание охотников.

Внезапно прискакал лэрд Лурган, причем вид у него был чрезвычайно возбужденный.

– Леди Вероника здесь? – спросил он, сдерживая своего коня и озираясь по сторонам.

Вероники не оказалось.

– Следовательно, ее похитил один незнакомец, – продолжал Лурган, – в последний раз леди видели в лесу в сопровождении такового.

– Черт возьми! – послышались возгласы.

– Предстоит новая охота, – воскликнул бешеный Родриго, – кто следует за мною?

Последовало только три человека, а именно Лурган, его слуга и управляющий Бастиан.

Из некоторых указаний погонщиков узнали, по какому направлению похититель скрылся со своей добычей. Следуя указаниям и найденным наконец следам, прибыли к берегу реки Ларгана.

– Этот путь ведет в Белфаст! – сказал Родриго.

Лурган ничего не произнес, а только заскрежетал зубами. Ему положительно не везло в сватовстве.

Помчались далее.

Действительно, наконец открыли беглецов, но настигнуть их не удалось, так как перед их глазами они скрылись за воротами города.

Увидев это, Родриго резким движением остановил своего коня и сказал недовольным тоном, обращаясь к Лургану:

– В Белфасте мне нечего делать; вам, лэрд, придется одному взять на себя задачу разыскать мою сестру и освободить ее. Вернемся, Бастиан!

Лурган ничего не ответил и помчался далее со своим слугой, а Родриго и Бастиан вернулись.

Между тем в Белфасте произошло событие, о котором жители города меньше всего могли думать. Поутру разнесся слух, что в городе находится король шотландский. Ирландия, как известно, всегда находилась во вражде с Англией; ирландцы – настолько же ревностные католики, насколько англичане и шотландцы – ярые приверженцы пресвитерианской церкви. На этом основании Мария Шотландская пользовалась симпатией в Ирландии и на ее супруга распространялись те же чувства. Было ли это так или Босвель возымел намерение мстить, но только рано утром он оказался на своем корабле и явился к ратуше. Множество людей высадилось на берег и смешалось с толпой. В городе становилось все неспокойнее. Раздавались крики: «Король Босвель здесь!», но также слышались возгласы: «Пираты явились в гавань!» Наконец ратушу взяли приступом. Из тюрьмы, находившейся тут же, в ратуше, выпустили всех заключенных, между ними и Джона Гавиа. Последний, как это ни странно, узнал очень скоро об отношениях Босвеля к семейству губернатора. Он отправился к последнему, сделал ему некоторые сообщения, и вскоре после этого Босвель сговорился с ним относительно насильственного освобождения Эсфири. Волнение приняло широкие размеры, и городские власти не были в состоянии усмирить его. Как раз в этот момент лэрд Лурган появился в Белфасте, стремясь настигнуть Веронику и ее похитителя.

Глава тридцать третья. Месть

I

Родриго и его спутник держали путь к юго-западу в продолжение нескольких часов. Они приблизились к одному из хуторков, принадлежавших Бэллинэгему.

Навстречу к ним вышел старик.

– Ну, Кинно? – крикнул Родриго. – Все в порядке?

– Все! – ответил старик с дьявольской усмешкой.

Родриго и Бастиан сошли со своих коней, старик отвел их в сторону, а оба всадника вошли в дом.

– Останься здесь! – сказал Родриго своему спутнику, когда они очутились в передней.

Бастиан остался, а Родриго вошел в следующую комнату, но едва успел он закрыть за собою дверь, как Бастиан услышал слабый крик женского голоса. Бастиан прислушался, затем насмешливо улыбнулся.

Крик повторился несколько раз, и каждый раз Бастиан прислушивался; голос казался ему как будто знакомым, но каждый раз он снова успокаивался.

Через некоторое время ему показалось, как будто там, за дверью, борются; он вскакивал с места, но так как его не звали, то он снова садился.

Так прошло с полчаса, как вдруг дверь распахнулась, и оттуда вышел Родриго.

Молодой человек был бледен и возбужден; мутным взором обвел он Бастиана и вошедшего Кинно.

– Коня мне скорее, Кинно! – крикнул он. – А ты, Бастиан, позаботься о той женщине!

Родриго и старик выбежали из дома, управляющий вошел в соседнюю комнату.

В скудно убранной комнате стояла кровать, а на ней лежала человеческая фигура. Подойдя ближе, Бастиан увидал девушку, едва прикрытую одеждой, и вдруг, широко раскрыв глаза, крикнул почти нечеловеческим голосом.

Со двора донесся стук копыт удалявшейся лошади, но Бастиан ничего более не слышал; он упал на землю близ постели, на которой лежала безжизненная девушка. Наконец, схватив ее за руку, он крикнул:

– Катя! Катя! Ты слышишь меня?

Однако девушка не шевелилась.

Тогда Бастиан с отчаянием вновь крикнул:

– Катя, Катя, очнись!

Девушка оставалась по-прежнему неподвижна. Бастиан приподнял ее голову и всматривался в застывшие черты жертвы жестокосердия его господина.

– Мертва! – произнес он беззвучно. – Она мертва!

При этих словах Бастиан стал бледен как смерть и на некоторое время как будто лишился сознания.

В таком состоянии застал его Кинно, сам ужаснувшись такой картине.

– Черт возьми, Бастиан, что это? – крикнул он.

– Это – дело рук Бембо, – зарычал управляющий, выходя из своего состояния оцепенения, – это сделал негодяй Бембо, а ты помогал ему!

Бастиан вскочил и бросился на Кинно, намереваясь схватить его за горло.

Старик никак не ожидал такого нападения и, съежившись под занесенным над ним кулаком, дрожащим голосом спросил:

– Что случилось?

Но Бастиан едва ли слышал вопрос Кинно; не помня себя от прилива безграничной злобы, он кинулся на старика и со всех сил ударил его по голове.

Удар тяжелого кулака был меткий, голова Кинно повисла, и кровь хлынула у него изо рта и носа. Тем не менее Бастиан продолжал наносить удары, пока не заметил, что его жертва лежит неподвижно.

Тогда он, дико озираясь, отошел, а затем после некоторого размышления подошел к девушке, положил руку на ее грудь и стал произносить клятву мести. Слов нельзя было расслышать, но, очевидно, клятва была ужасна, так как гневный взор Бастиана метал искры.

Затем он оторвался от своей Кати, некогда, очевидно, любимой им больше всего в мире, вышел поспешными шагами из дома и направился к конюшне, куда поставили его лошадь. Вскоре он сидел уже в седле и скакал по направлению к замку, однако, доехав до него, повернул к деревне, предварительно бросив беглый взгляд во двор замка.

Около одной из хижин Бастиан остановил свою лошадь и спрыгнул с седла. В дверях показался мужчина большого роста с телосложением слона.

– Ах, Бембо, – воскликнул Бастиан, бросив поводья подскочившему подростку, – мне надо с тобой поговорить!

Бембо оскалил зубы и устремил на посетителя испытующий взор. Самообладание Бастиана обмануло его. Успокоенный наружной беспечностью соперника, Бембо зазвал его в свое жилище, где они уселись друг против друга для мирной беседы.

– Скажи мне, Бембо, – спросил управляющий, – все ли господа покинули замок?

– Не все… но большая часть.

– А давно ли сэр Родриго вернулся обратно?

– Нет, недавно… он казался недовольным.

Бастиан вздохнул.

– Вероятно, ты сегодня вечером будешь снова сопровождать лэрда Родриго? – с живостью спросил великан, настолько проникнутый доверием, что, когда гость придвинулся к нему ближе, он не подумал отстраниться от него.

– Я почти готов просить, чтобы ты заменил меня на этот раз, – ответил тот.

– Весьма охотно, если лэрд изволит приказать! – подхватил Бембо.

– Так отправляйся вперед него, да прямо в преисподнюю! – внезапно воскликнул Бастиан.

Бембо издал вопль и откинулся назад, а вслед за тем с бульканьем в горле скатился со стула на пол, так как Бастиан троекратно вонзил ему в грудь свой нож.

– Один готов, – пробормотал убийца, – теперь посмотрим, хватит ли у того негодяя мужества спасти честь своей возлюбленной.

Вилль хотя не был связан при поимке, но его связали по приказанию Бастиана, когда он был привезен в поместье, да вдобавок его привязали еще к столбу сарая, служившего для хранения горючих материалов.

В этом дощатом здании без окон стало уже темнеть, когда Бастиан отворил дверь, вошел и снова запер ее за собой.

Если вид этого человека был способен вообще взволновать кровь Вилля, то теперешнее выражение его лица должно было удвоить это волнение. Бастиан только что совершил акт мести, и его черты еще дышали злобой, которую Вилль вполне основательно принял на свой счет.

– Мошенник… будь я свободен! – пробормотал он и стиснул зубы.

Бастиан был озадачен.

– Вот так ты говоришь ладно! – с расстановкой произнес он. – Так ты мне нравишься и сам по себе, любезный; о, мы с тобой столкуемся!

Вилль не обратил особенного внимания на эти слова, которые должны были звучать для него насмешкой, но его глаза заискрились.

– Прежде всего успокойся, мой друг! – продолжал Бастиан. – И не думай видеть во мне своего врага. Думай скорее, что я пришел в качестве друга, по крайней мере, в качестве союзника, который предлагает тебе свободу и возможность отомстить… на известных условиях, конечно!

Вилль чутко насторожился; его лицо утратило отчасти выражение дикой злобы, которая уступила теперь место недоверчивой пытливости.

– Ты дашь мне свободу? – с удивлением спросил он. – Ты называешься моим другом?

Бастиан присел на деревянную колоду.

– Потолкуем прежде всего разумно! – с расстановкой сказал он опять. – Ты – невольник, я – тоже; свободны здесь только владельцы этой земли. Но между тем мы, невольники, составляем большинство; от нас зависит играть роль господ, и мы попробуем сделать это с тобой вдвоем.

– От тебя ли я это слышу? – воскликнул удивленный Вилль, очевидно чуя западню в речах управляющего.

– Ты услышишь от меня еще не то! – с возрастающим жаром подхватил Бастиан. – Я верно служил моим господам, не задумываясь над тем, хороши или дурны были мои поступки. Но вот понадобилось найти мне заместителя, когда я вздумал покинуть моих хозяев, и этим заместителем был избран Бембо. Он меня ненавидел и воспользовался первым поручением, которое исполнял для распутного Родриго, чтобы нанести мне чувствительный удар: он привел в объятия лэрда любимую мною девушку, и я же сам охранял это чудовище несколько часов тому назад, не подозревая, что ему в жертву была обречена моя Катя.

Вилль слегка вскрикнул; у него мелькнула мысль об Анне и о том, что она не ограждена от похотливых посягательств этого гнусного человека.

– Но, – продолжал, повысив голос, Бастиан, – неужели ты думаешь, что я оставлю это без отплаты?

– Разумеется, нет! – подхватил Вилль.

Бастиан несколько минут молча смотрел в пространство, после чего встал и принялся отвязывать пленника.

– Ну, – сказал он при этом, – Бембо поплатился уже за свою подлость; мой нож поразил его в грудь и в сердце. Но Анна Бруф была уведена во время охоты с тою же целью, как и моя Катя.

Вилль был наконец освобожден.

– Анна? – вскрикнул он. – Анна, говоришь ты?

– Анну Бруф отвели в Гора, и сегодня ночью ее посетит наш сэр Родриго. Это не близко отсюда, однако если ты поторопишься, то еще успеешь вовремя спасти свою невесту!

Вилль прижал руки к глазам; он почти не помнил себя.

– Ах, ты способен только проливать слезы? – воскликнул Бастиан. – Значит, я в тебе ошибся. Давай, я снова привяжу тебя к столбу; ты будешь отодран плетьми, тогда как Анна…

– Прочь! – крикнул Вилль. – Ты говоришь, что ее отвели в Гора?

– Да, я сказал это; мало того: я снова поеду провожать Родриго, и если ты промахнешься, то я попаду метко. Неужели и теперь ты не веришь, что я перестал быть твоим врагом?

– Верю! – прохрипел Вилль. – Спасибо тебе!

– Ну, так не мешкай… Пройди осторожно парком… Мы свидимся опять.

Вилль пожал руку Бастиану и вышел вон из сарая; ему понадобилось сделать лишь несколько шагов до парка, которого он достиг незамеченным.

Он пошел по течению ручья и скоро очутился в своей деревне. Твердо решившись не отступать ни перед чем, он зашел в сарай при мельнице, взял там топор и, осторожно обогнув деревню, благополучно миновал ее. Затем то ползком, то согнувшись вдвое, он стал осмотрительно подвигаться вперед и, лишь оставив далеко за собою деревенские жилища, вскинул топор на плечо и пустился бежать во всю прыть.

В два часа Вилль совершил пешком путь, который обыкновенно требовал вдвое больше времени. Обливаясь потом и хрипя, он наконец приблизился к уединенному двору крестьянской усадьбы.

Навстречу ему вышел мужчина в сопровождении женщины.

– Где она у вас? – воскликнул, обращаясь к ним, разгоряченный пришелец.

– Что вам нужно? – грубо спросил его хозяин.

– Анну Бруф! – заревел он.

– Вилль! – послышался пронзительный крик из комнаты.

– Пропустите! – крикнул молодой человек.

– Назад! – загремел его противник.

Но Вилль уже взмахнул орудием, принесенным с собою. Голос Анны, который он узнал, усиливал его бешенство; вдобавок нельзя было терять ни минуты.

Его противник, вероятно вступивший из освещенной комнаты в потемки, не мог следить за движениями Вилля, и топор тяжело обрушился на его череп. Крестьянин с глухим стоном рухнул на пол сеней; женщина с воплем кинулась опрометью вон из двери, а Вилль свободно вошел в комнату.

– Анна! – крикнул он, бросаясь к молодой девушке.

– Вилль! – отозвалась она, рванувшись ему навстречу.

Они заключили друг друга в объятия. Силы оставили Анну, так что Вилль должен был поддерживать ее.

– Поспешим! – сказал он наконец, и оба направились к выходу.

Тут до их слуха донесся топот скачущих галопом лошадей; вслед за тем всадники как будто остановились у крыльца; кто-то стал кричать во все горло.

– Слишком поздно! – прошептал Вилль, крепче сжимая руками топор.

Его лицо было смертельно бледно, глаза метали пламя, но через минуту он оправился. Он не мог сомневаться насчет того, чей приезд вызвал такой переполох, однако вместе с тем он вспомнил обещание Бастиана.

– Пойдем! – прошептал еще раз молодой человек и потащил Анну с собой сначала из комнаты, а потом из дома.

Когда Родриго готовился спрыгнуть с седла и повис на нем, Вилль вышел с Анной на крыльцо и был тотчас узнан лэрдом Родриго Бэллинэгемом.

– Черт возьми! – воскликнул тот. – Что это значит? Откуда ты взялся и какими судьбами?

– Пришел пешком! – закричал Вилль, замахиваясь топором.

– Я полагал, что этого пса посадили под замок? – воскликнул Родриго, обращаясь к управляющему.

– Должно быть, он сбежал! – отозвался Бастиан, шаря правой рукой под покрышкой седла.

То же самое сделал и Родриго.

Вилль подступил к нему ближе. Обомлевшая Анна прислонилась к дверному косяку.

– Как ты осмеливаешься? – зарычал лэрд.

– На все, негодный разбойник! – ответил юноша, замахиваясь для удара.

Однако противник предупредил его. Беглая молния осветила сцену, раздался выстрел. Вилль отшатнулся, а через секунду рухнул наземь с глухим стоном. Анна вскрикнула. Гнусный развратник разразился грубым хохотом.

Но он смеялся недолго. Грянул второй выстрел; лошадь Родриго отпрянула в сторону и свалила его наземь.

– Бастиан… предатель! – простонал сраженный лэрд, катаясь по земле.

Бастиан сделал еще одно резкое движение. Женщина с криком убежала прочь. Анна упала в обморок, а Бастиан повернул свою лошадь и ускакал.

Он держал путь к Белфасту, которого и достиг в полночь. Еще издали над городом виднелось багровое зарево пожара и доносилась оттуда ружейная пальба. Бастиан попал прямо в уличную схватку и был подхвачен ею. Вдруг он услышал, что его зовут по имени; тот же зов раздался с другой стороны, и на этот раз он узнал голос звавшего. Его окликал лэрд Лурган.

– Хватай его! – продолжал последний.

Бастиан поднял взор и увидел господина в роскошном костюме, а рядом с ним даму. То был знакомый нам Персон, а дама оказалась леди Вероникой.

Бастиан все еще стоял в нерешительности, потому что его уже давно стащили с лошади и он был теперь пешим. Внимательно осмотревшись, он заметил вокруг себя вооруженных матросов и кучки городской черни. Между этим людом находились еще две женщины, причем одна из них лежала в обмороке. Бастиан затруднялся, чью сторону взять.

– Ко мне, Бастиан! – раздался тогда голос Персона. – Речь идет о спасении твоей госпожи.

Бастиан решился наконец последовать этому зову, насколько позволяла давка.

Однако мы должны еще познакомиться теперь поближе с Персоном.

II

Накануне вечером, после известной нам угрозы по адресу губернатора города Белфаста, Персон направил свои шаги к так называемому Старому форту. Здесь после обычного опроса он был беспрепятственно впущен во внутренность укрепления и вошел в одну из комнат казармы, убранство которой отличалось крайней простотой. Там сидел у стола мужчина, седой как лунь. По мундиру старика можно было видеть, что он служил в портовой полиции.

– Персон, – воскликнул старик, – никак ты раздобыл ужин?

– Нет, старина, – возразил гость, – но кое-что получше.

– Только одно было бы лучше ужина, а именно деньги, мой друг!

– Ты прав, Мотор, и я разжился ими!

– Тогда добро пожаловать, сын мой!

– Спасибо! Сколько ты хочешь за платье, которое я проиграл тебе несколько времени тому назад? Я желаю получить его обратно.

– Ты знаешь, что я взял его за десять крон и сохранил его собственно для тебя; за пятнадцать крон я готов возвратить его тебе.

– Ладно, давай костюм!

– Давай деньги!

– Вот они!

Персон вытащил из кармана горсть червонцев и отсчитал из них пятнадцать своему приятелю; радостно вскрикнув, тот сделал скачок к сундуку, поднял его крышку, осторожно вынул оттуда полный костюм щеголя тогдашнего времени и бережно развесил его отдельные принадлежности по стульям.

Персон тотчас схватил украшенные вышивкой и блестками брюки, надел их на себя и взялся за красивые сапоги из оленьей кожи, каблуки которых были снабжены массивными серебряными шпорами.

Мотор в это время снова подошел к столу, стал взвешивать на руке свои червонцы и забавлялся ими. Наконец он удостоил гостя своим вниманием.

– Ты еще собираешься куда-то? – с удивлением спросил он.

– Да, старина, я должен идти! – ответил Персон, натягивая на ноги щегольскую обувь. – Вот уже четыре месяца, как я не бывал на той стороне залива, и у меня есть там дело.

– Так, так!.. А ты пропадешь надолго?

Персон взял со стула черную бархатную куртку с массивными серебряными пуговицами и, проводя по ней рукой, с улыбкой произнес:

– Да, любезнейший, и ты дашь мне отпуск на четыре дня.

– На четыре дня? – подхватил с удивлением старик. – Неужели мне придется так долго сидеть одному и лишать себя удовольствия удить рыбу?

Персон повязал желтый шелковый платок на свою сухопарую, но мускулистую шею и спокойно возразил:

– Ты не один и можешь всегда уйти из этой старой кучки камня, чтобы потешить свою главную добродетель – лентяйничанье с удочкой в руках; кроме того, наша разлука продлится только три дня.

– Насмешник! Так, значит, всего три дня?

– Да, Мотор, но, в случае надобности, ты должен засвидетельствовать, что я получил отпуск еще сегодня поутру и был на той стороне залива.

Персон пригладил свои красивые волосы и бороду с помощью не совсем опрятной головной щетки, а Мотор в это время пытливо смотрел на него и скалил белые зубы.

– Понимаю! – пробормотал он наконец. – Но ты знаешь, как ты мне дорог, милейший Персон!

– Я знаю себе цену! – ответил тот, надевая шляпу с перьями.

– Значит, четыре дня; по одной кроне за каждый день, это составит пять крон для круглого счета!

Персон подошел к своему плащу, лежавшему на стуле, однако повернулся спиной к старику, когда опоражнивал карманы и прятал их содержимое в карманы своей куртки, жилета и брюк.

– Ты бессовестен, Мотор, – сказал он при этом, – наша разлука продлится всего три дня.

– Она покажется мне целой вечностью, и моя память легко может пострадать в это время.

Персон положил в безопасные места добычу, захваченную при убийстве и ограблении матроса Тома; особенно тщательно спрятал он похищенные бумаги, после чего бросил старику деньги.

– Прощай, Мотор! – сказал он, после чего пошел к дверям и скрылся за ними.

Покинув форт, Персон направился прямо к Граве. Он поспешно проходил по безлюдным улицам, держа свой путь к южной оконечности города и далее, к устью Ларгана, впадающего в бухту. Наконец он остановился на одной улице, близ городских укреплений, перед домом с ярко освещенными окнами нижнего этажа.

Большая вывеска над входной дверью, увенчанная государственным гербом, указывала на то, что здесь помещалась гостиница.

Персон вошел в открытый для посетителей трактир внизу и приказал встреченному им в сенях слуге позвать хозяина.

Тот явился, несколько подозрительно посмотрел на нового гостя, но, должно быть, мысленно одобрил его, так как поклонился ему с большой почтительностью и сказал, прикидываясь обрадованным:

– Милорд, какое счастье!.. Наконец-то вы явились… Ваше отсутствие внушало мне уже неприятнейшие опасения.

– Могу себе представить, друг Мак-Феда! – равнодушно ответил Персон. – Отведите мне комнату с кабинетом и следуйте за мной.

После этого он быстро и уверенно поднялся вверх по лестнице, что служило лишним доказательством, что здесь в доме ему все было хорошо знакомо.

Хозяин последовал за ним и отпер одну из комнат; когда они оба вошли туда, Мак-Феда позвонил и приказал вошедшему лакею принести свечи. Комната вскоре ярко осветилась.

– Слушайте, Мак-Феда, – сказал Персон, бросаясь на стул, тогда как дородный хозяин остался стоять перед ним. – Я немного тороплюсь, и потому исполните поскорее те поручения, которые я вам дам!

Мак-Феда поклонился.

– Но, ради порядка, покончим сначала с нашими старыми делами. После вашего последнего приветливого поклона мой счет достиг двухсот крон?

– Совершенно верно, сэр, как раз этой цифры!

– Вот, получайте! – произнес Персон, с изумительным проворством отсчитывая деньги. – Велите принести мне мой мундир и оружие.

Мак-Феда стал до крайности вежлив, получив массивные червонцы.

– Эту комнату, – продолжал Персон, – я желаю нанять на два месяца; устройте ее для двоих лиц и по возможности удобно. Считайте за мной это помещение еще с первого числа настоящего месяца! Понимаете? Вот сорок крон квартирной платы!

– Весьма милостиво! – пробормотал хозяин, пряча деньги.

– Уйдя от меня, пошлите кого-нибудь к банкиру Мауране; передайте ему, что мне нужно поговорить с ним и что через час я буду у него. Другого человека отправьте к старому Ягенсу с приказанием доставить мне вот сюда через два часа свою лучшую лошадь с седлом и уздечкой. После того пришлите мне сюда ужин и мадеры, а прежде всего позаботьтесь снабдить меня принадлежностями для письма и бумагой!.. Ну, теперь ступайте!

Персон отвернулся, и хозяин исчез.

Новый постоялец задумчиво смотрел в пространство, не вставая со стула до возвращения Мак-Феды. Хозяин внес военную форму со всеми принадлежностями и оружием, состоявшим из шпаги и пистолетов; вероятно, эти вещи оставались залогом за уплаченный сегодня долг. Кроме того, Мак-Феда захватил потребованный письменный прибор и бумагу. Так как Персон ничего не говорил, по-прежнему погруженный в свое раздумье, то хозяин снова удалился.

Постоялец как будто ожидал его ухода, потому что, едва Мак-Феда скрылся, он проворно вскочил со стула, снял с себя шляпу, шарф, шпагу и занялся письменными принадлежностями. Приведя их в порядок, он вынул бумаги, которые в этот вечер, быстро переходя из рук в руки, попали уже к четвертому владельцу.

Сев к столу, Персон начал переписывать все документы с такой быстротой, которая показывала, что он стоял много выше большинства своих современников, живших в непримиримой вражде с искусством письма.

Пока Персон занимался таким образом, вошел слуга с докладом, что банкир Маурана ожидает его через час. Явившийся вслед за тем другой слуга доложил, что заказанная лошадь за известную плату будет подана к назначенному времени. Третий слуга принес наконец ужин.

Персон отпускал всех этих людей молчаливым кивком головы, не прерывая своей работы, пока она не была совершенно окончена. Тогда он сделал два пакета из оригиналов и копий, спрятал их к себе в карманы и принялся за еду.

Персон ел неторопливо и, выпив половину поданного ему вина, снова дополнил свой костюм и так же без особенной поспешности вышел из дома, предварительно передав хозяину ключ от своей комнаты.

III

Дом, перед которым он остановился, пройдя по многим улицам, можно было смело назвать барским особняком. На звонок посетителя распахнулась входная дверь, и, когда он вошел, его встретил прилично одетый привратник, который, бросив взор на вошедшего, не выждал от него ни одного слова, а прямо указал рукой на двери кабинета, сказав с иностранным акцентом:

– Хозяин ожидает вас.

Гость постучался.

Послышался внятный, несколько резкий возглас: «Войдите!» – и Персон, отворив дверь, вошел в ярко освещенную контору. При его появлении находившаяся здесь вместе с банкиром молодая особа вышла из комнаты. Персон проводил ее взором, после чего поклонился хозяину, мужчине средних лет, сильному брюнету более или менее чистой мавританской крови.

– Сэр Персон, – сказал тот, ответив на приветствие посетителя, – вы давно не показывались у меня… Прошу садиться!.. Чем могу служить?

Персон, опускаясь на стул, ответил:

– Говоря по правде, я не мог показаться вам на глаза и даже высунуть нос на улицу.

– Вы знаете, что в подобных случаях мой кошелек до известной цифры к вашим услугам.

– Мне приятно слышать это, – слегка краснея, сказал Персон. – Однако простите, я пришел сюда, чтобы потолковать с вами насчет сэра Спитты.

– Я уже осведомлен обо всем, что случилось.

– Осведомлены? – с удивлением, почти с испугом, воскликнул Персон.

– Я полагаю, что так, сэр. Дочь сэра Спитты должна была сегодня вступить в супружество с лэрдом Лурганом; между тем во дворце сэра Спитты нашли человека, которого она назвала своим возлюбленным. Жених удалился, свадьба расстроилась. Лурган немедленно уехал на реку Ларган, однако еще до его отъезда в гостинице «Фламинго» был ранен один корабельный капитан. Тем временем Джон Гавиа также покушался на жизнь сэра Спитты и угодил в тюрьму. Леди Эсфирь попала в монастырь. Может быть, вам известно еще более того?

Персон сидел онемевший и неподвижный. Наконец он тяжело вздохнул; однако его глаза тотчас ярко вспыхнули, и он, задорно вскинув голову, воскликнул:

– Да, мне известно более того!

– Тогда сообщите мне, если вы не имеете ничего против этого.

– А вы все еще не оставили своего намерения отомстить лэрду Спитте?

– Я никогда не намеревался делать это; нет, я хочу окончательно ниспровергнуть его, чтобы он не мог больше вредить.

– Все равно, у меня с вами одинаковая цель, которая сделала нас союзниками, как бы ни назвали мы наши стремления. Словом, вы твердо держитесь принятого решения?

– Я никогда не отступал от твердого решения.

– Отлично!.. Но сначала я также отправлюсь еще сегодня же ночью на Ларган и приму там участие в охоте.

– Мне это безразлично.

– Я похищу леди Веронику, если она вообще согласится на это.

– Вот глупость!

– А вы дадите мне письменное обязательство на годичный срок щадить ее отца, не притесняя его требованиями о возврате тех сумм, которые он взял у вас в долг.

– Не дам!

– Далее вы откроете ему кредит на две тысячи крон и вручите мне кредитив, удостоверяющий его право на эту сумму.

– Ни за что! – снова отрывисто и холодно ответил мавр.

Персон засмеялся, после чего произнес:

– Я докажу вам, что ваши твердые решения могут быть отменены.

Маурана пожал плечами, точно хотел показать, как снисходительно он относится к болтовне гостя.

Персон не спеша вынул из кармана один из своих кошельков и, отсчитав некоторую сумму денег, положил ее на письменный стол. Лицо банкира оставалось бесстрастным; он спокойно следил за пальцами клиента, после чего подошел к своей конторке и начал писать. Персон потихоньку смеялся.

Маурана вернулся с исписанной бумагой и подал ее Персону; тот собрал деньги и сказал:

– Итак, кредитив я получил! Скоро же вы отступились от своего решения!

– Я не изменял никакого решения; вы вольны распоряжаться своими средствами; это меня нисколько не касается.

– А вы согласны теперь дать мне письменное обязательство, о котором я просил?

– Нет!

– Причина?

– Вы знаете ее!

– Что за дело нам обоим до этих жалких невольников?

– Каждая угнетенная личность, – возразил Маурана, – каждая угнетенная национальность, каждая угнетенная раса могут рассчитывать на мое участие и помощь, как и вы.

Персон покраснел.

– Но какой прок из того, если невольники переменят только своего господина?

Тут впервые улыбнулся сам банкир.

– Я составил план; теперь от меня зависит назначить будущего владельца Бэллинэгема, и если бы, например, им сделались вы, то я предписал бы вам отдавать землю в свободное распоряжение арендаторам, разумеется за арендную плату; в короткое время Бэллинэгем превратился бы в образцовое имение, а вы сделались бы первым богачом в Ирландии.

– Между тем я никогда не буду владельцем этого имения, а год отсрочки не изменит ничего в вашем плане.

– В нем и не должно быть никакой перемены, но вы могли бы сделаться владельцем тех земель, если бы только…

– Довольно! Я не могу – и конец.

– Ваша воля!

– Прочтите вот это!

С этими словами Персон вынул украденные матросом Томом из хижины Гавиа бумаги, которые он, в свою очередь, украл у Тома, и подал их банкиру.

Маурана взял их и прочел.

В его чертах не произошло ни малейшей перемены во время этого чтения, но его глаза метали искры и пламя; наконец он положил руку на прочитанные документы и, откинувшись на спинку кресла, резко спросил:

– Откуда у вас эти бумаги?

– Это моя тайна! – ответил Персон.

– Вы знаете Джона Гавиа… или же…

– Допустим, что знаю…

– Он передал вам эти документы?

– Допустим, что так, и вдобавок из-за того, что он чувствует себя слишком слабым, чтобы распорядиться ими по своему усмотрению, даже для того, чтобы выступить под видом Джона Гавиа или лэрда Спитты, я полагаю, что доберемся до губернатора, ненавистного вам лэрда Спитты.

Маурана так пристально уставился на говорившего, точно хотел пронзить его своим взором.

– Персон, Персон! – произнес он тоном предостережения. – Однако я не скажу больше ничего и не хочу больше ни о чем слышать.

– Клянусь вам, что этих бумаг я не вырвал силой и не выманил хитростью ни у старика Гавиа, ни у его сына Джона. Вы поверите мне в том; но Гавиа умер.

– Умер? – несколько опешив, спросил банкир. – Это дело – дрянь.

– Конечно!.. Но вы дадите мне теперь письменное обязательство?

Маурана снова бросил зоркий взгляд на просителя и задумался.

– Персон, – с расстановкой сказал он наконец, – я выдам вам расписку, но меня побуждает к этому лишь то обстоятельство, что мы имеем в виду сломить могущество Спитты; так как он мог или даже должен был пойти мне наперекор, то я до настоящего времени не принимал более энергичных мер против лэрда Бэллинэгема.

Маурана подсел к своей конторке и стал писать; когда он кончил, то молча передал бумагу Персону.

– Благодарю вас, – сказал тот, – будьте добры еще принять на хранение мои бумаги, а также эти деньги; расписки мне не требуется; обозначьте только эти кошельки как мою собственность.

Персон положил свои сокровища на стол и поднялся с места. Маурана убрал их молча, не обнаружив никакого удивления.

– Когда мы увидимся с вами? – спросил банкир.

– Я полагаю, завтра вечером. Всякого благополучия.

– Благодарю вас!

Персон, не сопровождаемый мавром, покинул комнату и вышел из дома.

Едва дверь за ним захлопнулась, как в кабинет вошла красавица девушка и шепнула Мауране, молча сидевшему за столом:

– Ты ничего не скажешь мне, отец?

– Ничего, Сайда!

Девушка с плачем прильнула к груди мавра, а он, лаская ее голову, произнес:

– Не плачь, дитя, еще не все надежды потеряны. Как он ни испорчен, но все же он стоит сотни здешних дворян, взятых вместе. Пойди к маме! – Девушка поцеловала руку банкира, а он, подумав немного, воскликнул: – Он должен сделать это!

Мы видели Персона в разнообразных видах: то как бродягу в кабаке, то в роли грамотея, читающего Тому документы, то в виде разбойника, то в виде чина портовой полиции, то как возлюбленного высокопоставленной женщины и, наконец, в виде честного человека, каким его признал Маурана. Правда, это мнение разделяли немногие, но основания к этому были.

– Я – дурак, чистейший дурак! – ворчал Персон. – Ведь у меня все было – дивная женщина, богатство, честь, а я бросил все и гоняюсь за химерой!.. Но нет, так должно быть!.. Вероника пожертвовала слишком многим негодяю. Я хочу, по крайней мере, сохранить сознание того, что не остался неблагодарным там, где судьба послала мне величайшее счастье моей жизни!.. Так прочь же все мысли! Я буду верен тебе, Вероника!..

Вернувшись к себе в гостиницу, Персон нашел там оседланную лошадь и при ней старика, который сильно смахивал на мошенника.

– Пойдем со мною, – небрежно сказал Персон, и тот последовал за ним в его комнату.

Там Персон справился относительно лошади, после чего, отпустив старика с деньгами, засунул за пояс пистолеты и, сев на лошадь, двинулся в путь в том же направлении, как лэрд Лурган, выехавший из Белфаста ранее его.

IV

Было далеко за полночь, когда он перевалил за гребень гор и поскакал далее к западу. Без сомнения, Персон был храбрее лэрда, если пустился без провожатого по дороге, которая вела на Ларган.

Впрочем, он хорошо знал местность; помимо того что Персон, вероятно, поддерживал другие связи в Бэллинэгеме, Вероника, должно быть, уведомила его со своей стороны о том, где должна состояться охота. При значительном числе охотников он мог легко присоединиться незамеченным к обществу, как ни бросалась вообще в глаза его видная фигура. Может быть, он даже вовсе не был бы замечен, если бы не мешал ухаживанию лэрда Лургана за Вероникой.

Персон и Вероника, обменявшись первыми словами при свидании, некоторое время молчали. Внимание влюбленных было устремлено на то, не преследует ли их Лурган. Пока они не были спокойны в этом отношении, они не останавливали своих лошадей, скакавших резвым галопом.

Их свидание и удаление от охоты было замечено до сих пор лишь несколькими загонщиками; однако последние отнеслись к этому совершенно равнодушно.

Шум и гам охоты вскоре остались далеко за беглецами; в ближайших окрестностях царила тишина, нарушаемая только топотом их собственных коней.

Персон придержал свою лошадь, и лошадь Вероники сама по себе замедлила свой быстрый аллюр. Взоры наездника и наездницы, полные любви и взаимного понимания, встретились; в оживленных чертах Вероники читалось блаженство. Судя по всему, она действительно не на шутку любила Персона.

– Благодарю тебя! – прошептала наконец молодая девушка, впервые заговорив опять. – Ты возвращаешь меня к жизни. Когда я получила сегодня твои строки, то была близка к отчаянию!

– Я знал это заранее, – ответил Персон, – и потому решился на все. Однако счастье благоприятствовало мне.

– Спасибо этому счастью, мой дорогой!.. Оно вовремя привело тебя ко мне. Ты узнал лэрда Лургана?

– Еще бы! Его присутствие здесь, тотчас после разрыва с дочерью лэрда Спитты, показалось мне не лишенным значения.

– Ты угадал: он объяснился сегодня мне в любви и будет снова свататься ко мне, а тогда…

– Проклятие! Пусть он остерегается этого! – запальчиво воскликнул Персон, дико вращая своими большими глазами.

Вероника вздохнула.

– Пораскинем, однако, умом! – продолжал более спокойным тоном ее поклонник. – Мне надо предложить тебе кое-что. Знаешь ли ты, по какой причине расстроилась свадьба Лургана?

– Он сам сообщил нам об этом тотчас по своем прибытии.

– Ну, тогда ты узнала о происшедшем из наиболее достоверного источника. Как приняли лэрда твой отец и Родриго?

– Отец сначала оказал ему холодный прием, но вскоре сделался значительно приветливее; за Родриго же я не наблюдала. Однако если бы сватовство Лургана могло снова дать ему возможность отправиться в Дублин, то мой брат, который изнывает от нашей монотонной жизни в Бэллинэгеме, охотно содействовал бы нашему сближению.

– Да и намерения твоего отца немногим лучше, я полагаю.

– К сожалению, так.

– Значит, если Лурган имеет на тебя серьезные виды, то отец и брат станут настаивать на твоем браке с ним?

– Они, как тебе известно, желали этого, когда он и не думал еще свататься.

– Лурган может сильно повредить отцу, а еще более принести ему пользы; это одинаково относится и к Родриго. В сущности, им едва ли остается какой-нибудь выбор, если, конечно, притеснитель останется тут; единственное средство освободить тебя – это как-нибудь убрать Лургана.

– Ты вторично пугаешь меня, Персон, а между тем…

– Договаривай!

– Я не вижу другого исхода.

– Вот это мне приятно слышать от тебя. Лургану произнесен приговор. Между тем это еще не приводит нас к цели. Твоего отца и брата нужно расположить ко мне, а для этого тебе придется рискнуть кое-чем, дорогая!

– Что должна я сделать, милый?

– Сопровождать меня в Белфаст.

– Мне… сопровождать тебя?

– Да, Вероника… Однако поедем шагом; я не слышу больше никаких отголосков охоты; теперь мы в безопасности.

Лошадей остановили, и Персон прислушивался несколько времени, а потом зорко посмотрел во все стороны.

– Ничего не слышно, ничего не видно, – сказал он, успокоенный, – обсудим же мое предложение.

Со щек Вероники, разрумяненных быстрой ездой, внезапно сбежала краска.

– Персон, – тихо и с расстановкой промолвила она, – ты забываешь о положении моего семейства… я, конечно, не заставила бы тебя изнывать от любви, если бы не…

– О, я не забываю ни о чем, моя возлюбленная! Но для меня наступила пора отплаты или, по крайней мере, попытки отплатить за то, что сделала ты для меня. Я внезапно разбогател, Вероника, и надеюсь сделаться еще богаче.

– Ты… разбогател? – недоверчиво спросила Вероника.

– Судьба бедняка может легко перемениться, – ответил Персон. – Для тебя в Белфасте готова квартира и положены деньги на твое имя. Значит, твое первое опасение устранено; ты будешь лучше обеспечена мною, чем была бы после получения наследства от своей матери.

– Я не понимаю тебя, мой друг! – сказала Вероника, все еще сомневаясь и думая, что Персон шутит. – Но если серьезно вникнуть в твое предложение, то чем же должна я быть в Белфасте?..

– Ты должна быть моей женой, дорогая Вероника, супругой, которой ты уже состоишь на самом деле.

– Значит, ты говоришь о настоящей женитьбе?

– Самой настоящей, моя дорогая! Я имею в виду брачный союз с благословением священника в церкви.

– И ты получил разрешение командира?

– Все равно что получил. Итак, ты должна сопровождать меня и сделаться моей женой!

– Но как отнесутся к этому мои родители и мой брат?

– Мы убедим их, моя дорогая. Итак, решено: ты поедешь со мной и священник повенчает нас. Я не могу допустить, чтобы ты оставалась предметом низкой спекуляции! – горячо проговорил Персон. – Если лэрду Лургану вздумается позволить себе что-нибудь по отношению моей жены, то у меня будет законное право защищать ее имя и честь. Ему придется предо мной отступить, несмотря на то что он – богатый лэрд.

Вероника задумалась.

– А что скажет отец? – наконец нерешительно произнесла она.

– Я явлюсь к твоему отцу в качестве мужа его дочери, – возразил Персон, – и преподнесу ему чек на две тысячи крон. Я думаю, что это произведет на отца приятное впечатление.

– Несомненно! – улыбнулась Вероника. – А ты забыл про Родриго?

– Если Родриго окажется добрым, хорошим братом, то я приму его с распростертыми объятиями; если же он выразит желание делать нам неприятности, то у меня имеются шпага и пистолет при себе!

– Я не понимаю, откуда ты… – начала было Вероника, но Персон прервал ее:

– Не будем теперь говорить об этом, ты после узнаешь обо всем. Итак, ты принимаешь мое предложение?

– Да, да! – воскликнула она.

Персон вскрикнул от радости и, прижав к своему сердцу Веронику, крепко поцеловал ее.

– Ну, а теперь едем! Поездка, конечно, утомит тебя, но зато после у тебя будет достаточно времени для отдыха, – проговорил Персон.

Они быстро поскакали дальше.

Дорога, по которой ехали всадники, была неровная и твердая, как камень. Мягкая почва от жарких лучей солнца отвердела так, что даже сильные дожди, сопровождавшие недавнюю бурю, не могли размягчить ее. Поэтому копыта лошадей стучали так, точно ударяли по булыжной мостовой.

Вскоре чуткое ухо Персона уловило звук топота еще каких-то лошадей; он тревожно обернулся и крикнул:

– Черт возьми!.. Вероника, можешь ты вынести еще более быструю езду?

– Я могу вынести все, что хочешь, мой милый! – нежно ответила молодая женщина.

– Вон там, вдали, уже виднеется погоня! – воскликнул Персон, хватаясь за пистолет. – Скорее, вперед!

Оба помчались, как стрела; Персон часто оглядывался назад, но погоня отставала все больше и больше; очевидно, лошади преследователей были сильнее утомлены, чем скакуны Персона и Вероники. Таким образом, молодые люди благополучно достигли Белфаста, где их ожидали еще более серьезные опасности. В городе было возмущение, и потому они не могли добраться до той гостиницы, в которой должна была остановиться Вероника. Персон решил ждать до полуночи, когда несколько стихнет восстание, а затем въехал в город со своей невестой; однако он ошибся в расчетах и попал в самый разгар бунта. Босвель только что разрушил дом губернатора, убив при этом собственноручно лэрда Спитту, и увел с собой его супругу, свою бывшую любовницу. Затем он осадил монастырь Бента, и Джону удалось спасти оттуда свою Эсфирь.

Лэрд Лурган вооружил между тем своих людей и пустился на поиски Вероники и ее спутника. В конце концов он натолкнулся на них. Вместе с Бастианом Лурган бросился на Персона, но тот выхватил меч и ударом последнего сбросил лэрда на землю, где его сейчас же затоптала толпа, устремившаяся на набережную. Толпа увлекла за собой Бастиана, Персона и Веронику, и они, помимо своей воли, очутились в большой лодке; она быстро отчалила от берега и приблизилась к кораблю Босвеля. Матросы поспешно схватили приезжих, бросили их на борт, и корабль торопливо отошел от гавани. Ни Персон, ни Вероника, ни Бастиан ничего не могли сделать против этого насильственного увоза. Таким образом, вышло, что Персон совершенно напрасно совершил преступление и все его расчеты рассеялись, как дым. Босвель, муж Марии Стюарт, королевы шотландской, поступил как простой морской разбойник.

Глава тридцать четвертая. В Ратгоф-Кэстле

I

Население Лондона находилось в большом волнении: в одну неделю скончались две дамы, хорошо известные как самому высшему, так и низшему обществу. Эти дамы были – леди Бэтси Кильдар и Маргарита Морус.

К числу лиц, особенно огорченных этой потерей, принадлежала и графиня Гертфорд, супруга лэрда Бэклея, бывшая Екатерина Блоуэр, мать Филли и возлюбленная Брая.

В судьбе графини многое изменилось после ее заточения. Друзья и приятельницы отдалились от нее, и высшее общество, к которому одно время она принадлежала, не допускало ее больше в свой круг. Только Бэтси Кильдар и Маргарита Морус удостаивали графиню Гертфорд своим знакомством, за что последняя была чрезвычайно благодарна им. Смерть двух благодетельниц страшно поразила Екатерину Блоуэр, и она почувствовала себя совершенно заброшенной и одинокой. Слухи о том, что произошло с Филли, дошли до нее и усилили ее подавленное настроение, к которому примешивался еще и страх, что в один прекрасный день к ней может явиться Брай. Предчувствие не обмануло Екатерину.

Брай, несмотря на отсутствие денег, нашел возможность довольно быстро приехать в Лондон. Прежде всего он позаботился о приличном костюме, а затем отправился к графине Гертфорд. Можно было думать, что Кэт, так долго ждавшая и боявшаяся свидания с Браем, успеет подготовиться к нему, но это оказалось не так. Когда ей доложили о приходе ее бывшего возлюбленного, она смертельно побледнела, но не решилась отказать ему в приеме.

Кэт ждала самого худшего для себя, тем не менее она встала со своего места и сделала несколько шагов навстречу Браю.

– Не беспокойтесь, миледи, оставайтесь на своем месте, – резким тоном остановил он ее, – наше последнее свидание слишком памятно для меня, и потому у меня нет никакого желания быть с вами на более близком расстоянии.

Графиня вздрогнула и остановилась как вкопанная в ожидании, что будет дальше.

– Нечего, я думаю, и говорить, – продолжал Брай, – что только самые важные причины заставили меня явиться сюда. Все материнские обязанности по отношению к своему же ребенку вы предоставили мне и не только не старались облегчить мне этот труд, а напротив – изыскивали всевозможные меры для того, чтобы ставить мне препятствия на каждом шагу.

– Я глубоко раскаялась в этом, – возразила Кэт, дрожа всем телом. – Я сознаю, что была не права. Если бы возможно было вернуть старое…

– Оставим это, – прервал ее Брай, – вы заметили совершенно верно – старое вернуть нельзя! Поговорим о том, что привело меня сегодня к вам; это дело настолько важно, что можно позабыть обо всем другом. Вы знаете, что случилось с вашей дочерью?

– Одни говорят, что она вышла замуж за графа Лейстера, другие же утверждают, что этого брака никогда не было. Во всяком случае Филли находится в известных отношениях с лордом Дэдлеем! – заметила графиня.

– И это все? – снова спросил Брай.

– Нет, не все, но дальнейшие слухи так маловероятны, что им нельзя придавать никакого значения. Говорят, что королева Елизавета приказала произвести расследование об отношениях лорда Дэдлея к Филли, и в зависимости от этого над графом Лейстером и лордом Сэрреем назначено следствие. Я не понимаю, при чем тут лорд Сэррей и с какой целью королева могла бы отдать подобное распоряжение?

Брай внимательно слушал Кэт и наконец пробормотал:

– А я прекрасно понимаю, в чем тут дело! Но почему же вы не навели более точных справок? Я думаю, что при ваших знакомствах это не трудно было сделать.

– Нет, с того злополучного дня, с того момента, как на меня напало какое-то затмение, я стала отверженной, – возразила Кэт.

– Вы наказаны по заслугам, – заметил Брай. – Но оставим прошлое! Скажите лучше, можете ли вы ответить мне совершенно искренне и честно на мой вопрос?

– О да, спрашивайте! – воскликнула графиня.

– Любите ли вы свою дочь как настоящая мать? Принимаете ли вы участие в ее судьбе и в состоянии ли вы что-нибудь сделать для ее блага?

– Если бы вы знали, сколько мне пришлось пережить и перестрадать из-за моего ребенка, вы избавили бы меня от этого вопроса! – ответила Кэт. – Я готова всем пожертвовать для Филли, но думаю, что при настоящих условиях она не нуждается в моей помощи.

– Вы ошибаетесь! Ваша дочь очень нуждается в помощи и защите!.. Узнайте же: она действительно обвенчана с графом Лейстером, у меня имеется в руках доказательство этого. Но, по-видимому, у графа Лейстера имеются серьезные причины для того, чтобы отрицать свой брак, а при характере графа подобное обстоятельство может грозить большой опасностью для его жены. Ввиду этого нам необходимо защитить Филли и прежде всего, конечно, отыскать ее.

– А вы не знаете, где она? – спросила Кэт.

– Я знаю, что Лейстер спрятал куда-то Филли, но, куда именно, я не могу определенно сказать. Может быть, вы могли бы разузнать это?

– Каким образом?

– Поезжайте к лорду Лейстеру, назовите себя и потребуйте свидания с дочерью. Я не думаю, чтобы при существующих обстоятельствах он уклонился от исполнения вашего требования. Во всяком случае, постарайтесь выведать от него, где находится ваша дочь. Это главное, что мне нужно.

Графиня была очень встревожена и испугана советом Брая.

– Это очень тяжелая задача! – произнесла она наконец.

– Тем не менее она должна быть исполнена! – решительно заявил Брай.

– Хорошо, я попробую!

– Но это необходимо сделать сегодня же, сию минуту! – настаивал Брай. – Вы поезжайте, а я подожду вас здесь. Не обмолвитесь ни одним словом, что я в Лондоне и что вы вообще знаете что-нибудь обо мне. Если же у вас явится желание предать меня, то берегитесь, Кэт Блоуэр!.. Подумайте о своем будущем!

Графиня поспешила одеться и, сев в носилки, приказала отнести себя во дворец графа Лейстера.

Брай подождал, пока Кэт уйдет из дома, а затем и сам скрылся. Хотя он был почти уверен, что графиня не выдаст его, тем не менее он был слишком осторожен для того, чтобы вполне положиться на ее слова, а потому решил быть настороже и издали следить за тем, что произойдет дальше.

II

Лорд Лейстер был очень поражен, когда ему доложили о прибытии графини Гертфорд. Первым его побуждением было отказать в приеме, но, вспомнив, что графиня была заклятым врагом человека, наиболее неприятного для него в данный момент, он подумал, что может приобрести в лице графини союзника, и потому решил быть с нею любезным.

– Чем могу служить вам, миледи? – спросил он, подвигая кресло своей гостье.

– Я не осмелилась бы беспокоить вас, – начала Кэт, – если бы не была убеждена, что мы с вами в родстве.

Это вступление очень встревожило Лейстера, но он быстро овладел собой и не выказал ни малейшего смущения.

– Я не вполне понимаю вас; может быть, вы потрудитесь объяснить мне ваши слова более точно? – обратился он к графине.

– Говорят, что вы женились на моей дочери, ваша светлость! – пояснила Кэт.

– Право, миледи, говорят вообще так много вздора, что никаким слухам нельзя придавать значения. Я защитил Филли от преследований некоторых лиц, вот и все!

– Странно, а между тем мне говорили об этом из самого достоверного источника!

– Я понимаю, откуда идут эти слухи, – спокойно заметил Лейстер, – несомненно, их распространяют враги Филли и мои. Убедившись, что они не могут захватить в свою власть молодую девушку, они решили скомпрометировать меня и заставить таким образом отказаться от защиты этого несчастного существа. Конечно, они ни силой, ни хитростью не добьются своей цели.

После разговора с Браем графине нетрудно было убедиться, что Лейстер играет комедию, желая обмануть ее. Однако она сделала вид, будто вполне поверила его словам.

– Огорченная и встревоженная мать благодарит вас за вашу доброту к бедной девушке, – проговорила она. – Надо мной и моей дочерью тяготеет злой рок. Может быть, ее преследуют те же люди, которые причинили зло мне и вам?

– Кажется, что так! – улыбаясь, ответил Лейстер. – Но, к счастью, я еще в состоянии защитить от каких бы то ни было врагов как Филли, так и ее мать.

– Я именно и хотела просить вас об этом, – скромно произнесла Кэт. – Могу ли я рассчитывать, что мне удастся повидаться с дочерью?

– Конечно, миледи! – уверенно ответил Лейстер.

– Где же находится теперь моя Филли?

– Она будет скоро… – начал было Лейстер и вдруг остановился.

Он хотел было сказать, что Филли скоро будет в Лондоне и тогда графиня может повидаться с нею, но вовремя вспомнил, что это вряд ли будет в его интересах. Свидание матери с дочерью только тогда не принесло бы ему вреда, если бы у него было время предупредить Филли и научить ее, как говорить с матерью. Ввиду этого полезнее было удалить графиню из Лондона. Вместе с тем Лейстер не решался выдумать какое-нибудь место, где будто бы проживает Филли, так как это могло бы вызвать неприятные для него последствия. Да ему, собственно, и незачем было скрывать, что молодая женщина находится в Ратгоф-Кэстле. Все равно туда должен был скоро приехать Ралейг в сопровождении Кингтона, а последний, несомненно, сумеет заранее подготовить Филли в желательном для Лейстера смысле, и, когда матери удастся наконец проникнуть к ней, молодая женщина постарается принять ее должным образом.

– Вы хотите поехать к своей дочери? – приветливо спросил Лейстер. – Но это очень далеко, миледи!

– Для страдающей матери, жаждущей видеть своего ребенка, самая длинная и трудная дорога покажется короткой и легкой!

– В таком случае я не стану препятствовать вашему свиданию, – сказал Лейстер, – и с удовольствием дам вам письмо к своему управляющему для свободного пропуска.

Графиня поклонилась, а Лейстер написал приказ, чтобы, при соблюдении известных условий, графиня Гертфорд была допущена к своей дочери.

– Филли находится в замке Ратгоф-Кэстль, – проговорил Лейстер, подавая письмо Кэт, – это на границе Шотландии.

Графиня Гертфорд взяла бумагу и горячо поблагодарила лорда, который просил передать его поклон Филли и еще раз повторил, что он весь к услугам матери и дочери. После этого Кэт отправилась домой.

Брай поджидал возвращения Кэт неподалеку от ее дома. Он не последовал за ней тотчас же, присматриваясь, не заметит ли чего-нибудь подозрительного, и, убедившись, что графиня не выдала его, решился наконец пойти к ней.

– Слава богу, что вы пришли, – воскликнула Кэт, увидев Брая, – я не могла понять вашего внезапного исчезновения и уже начала беспокоиться.

– Я принял меры предосторожности против вас, графиня, – холодно ответил Брай. – Скажите, однако, узнали ли вы что-нибудь?

Кэт рассказала все то, что говорил ей Лейстер, и показала письмо, адресованное управляющему замка Ратгоф-Кэстль.

Брай слушал графиню с мрачным видом.

– Прочтите это, – проговорил он, когда графиня замолчала, и подал ей брачное свидетельство, полученное им от Пельдрама.

– Ах, значит, они все-таки обвенчаны! – воскликнула Кэт, возвращая свидетельство Браю.

– Вот видите, миледи, с каким негодяем нам приходится иметь дело!.. Я убежден, что мы уже не найдем Филли в указанном месте, но так как у нас нет другого пути, чтобы отыскать ее, то нужно ехать в Ратгоф-Кэстль.

– Я хочу сопровождать вас, – сказала графиня. – Не препятствуйте мне, пожалуйста!.. Без меня вам труднее будет проникнуть в замок. Сколько слуг нам нужно взять с собой? Я сейчас сделаю нужные распоряжения!

– Я думаю, достаточно будет и одного, – ответил Брай и отправился на конюшню выбирать самых сильных и выносливых лошадей.

Через два часа все было готово к отъезду; графиня и Брай, в сопровождении лишь одного слуги, выехали из ворот Лондона и направились на север.

Брай предупредил свою спутницу, что ехать им придется почти не отдыхая, но графиня согласилась даже на такие тяжелые условия. Они ехали до тех пор, пока измученные лошади почти уже начали падать от усталости, и лишь тогда остановились в какой-то маленькой деревушке, где провели ночь в жалкой харчевне. В сравнительно короткий промежуток времени путешественники добрались до Ратгоф-Кэстля.

III

Управляющим замка был в это время некто Джонстон. Когда и при каких обстоятельствах Кингтон успел познакомиться с ним и почувствовал к нему глубокое доверие, осталось неизвестным, но следует упомянуть, что последний принадлежал к числу людей, – между прочим, очень распространенных тогда в Шотландии, – которые не делали большой разницы между своим и чужим и больше всего поклонялись деньгам. Кингтон стал между тем очень заносчивым. Его холопская душа, переполненная корыстолюбием и сознанием своей силы, была чужда какого-нибудь благородного чувства. Он проникся слишком большим уважением к собственному уму и наблюдательности и потому так же ошибся в характере Джонстона, как и в Пельдраме.

Джонстон с иронической улыбкой смотрел на Лейстера и Кингтона, когда они уезжали. Запоминая те инструкции, которые были даны ему, он подумал, что при известных условиях Ратгоф-Кэстль может быть так же недоступен для самого владельца замка, как и для посторонних. Для хитрого Джонстона сразу стало ясно, что намерения относительно вверенных ему женщин у господина были одни, а у его слуги, Кингтона, совершенно другие.

Филли и Тони чувствовали себя очень неуютно в старом, мрачном замке. Как только они остались одни, Тони потеряла все свое мужество и разразилась рыданиями, и ее жалобные вопли смешивались с завыванием ветра. Филли была бодрее, но тоже не могла отделаться от какого-то тревожного состояния; тем не менее она старалась успокоить Тони, что ей в конце концов и удалось сделать.

Вскоре появился Джонстон; странные взгляды, которые он бросил на своих пленниц, не могли внушить к нему большое доверие со стороны молодых женщин.

На другое утро Тони и Филли были в несколько лучшем расположении духа. При ярком солнечном освещении замок Ратгоф-Кэстль казался много приветливее, чем в сумерках. Джонстон был чрезвычайно внимателен к дамам, и потому они с меньшим недоверием смотрели на него.

Потянулся ряд скучных, однообразных дней для Филли и ее спутницы; обе они все еще надеялись, что Ламберт придет, и с нетерпением ожидали его появления. Иногда они совершали небольшие прогулки верхом, и Филли пользовалась ими, чтобы познакомиться с окружающей местностью. Она убедилась, что, если ей когда-нибудь вздумается покинуть замок, это нетрудно будет сделать, тем более что Джонстон часто в течение нескольких часов отсутствовал, охотясь за дичью, и в это время охрана замка была слаба.

Филли продолжала думать, что все строгие меры, принятые ее супругом, вызваны необходимостью – он должен был защитить ее от преследований своих бывших друзей, а потому молодая женщина негодовала на Сэррея и Брая.

Постепенно Филли и Тони привыкли к любезному Джонстону. Тони иногда предлагала ему вопросы относительно своего отца, но на это управляющий замка всегда отвечал, что ему ничего на этот счет не известно.

Расспросы Тони привели к тому, что Джонстон перестал ограничиваться одними короткими фразами, относящимися исключительно к распоряжениям Филли. Однажды, увидав Тони на кухне, Джонстон заговорил с ней дружеским тоном.

– Мисс Тони, – начал он, – есть ли у вас время и желание искренне ответить мне на вопрос, который я позволю себе предложить вам?

Молодая девушка бросила на него тревожный взгляд. Это предисловие было так необыкновенно, что Тони боялась, как бы он не сказал ей чего-нибудь такого, что могло бы оскорбить ее девическое чувство.

Шотландец, по-видимому, понял, что происходило в душе девушки, и поспешил успокоить Тони:

– Не бойтесь меня! Я никогда не позволю себе оскорбить ни вас, ни вашу госпожу; вы можете смело положиться на меня. Скажите только, действительно ли ваша госпожа нема и законная ли она супруга лорда Лейстера?

– Первое не требует доказательств, – недовольным тоном ответила молодая девушка, – а что касается второго, то я была свидетельницей при венчании графа с моей госпожой.

– Не сердитесь на меня, мисс Тони, за мой вопрос, – извинился Джонстон. – Мне кажется, что я уже видел когда-то графиню Лейстер, но при совершенно других условиях. Скажите, ваша госпожа была когда-нибудь при дворе шотландской королевы?

– Конечно, сэр! – подтвердила Тони.

– Да, да, тогда все понятно, – пробормотал Джонстон. – Не могу скрыть от вас, что супруг графини – величайший мошенник, точно так же как и его доверенный слуга, Кингтон. Если я исполню то, что они от меня требуют, я буду таким же негодяем, как и они оба.

– О чем вы говорите? – испуганно спросила Тони.

– Я имею в виду приказ, который получил от доверенного лица лорда Лейстера – сэра Кингтона; он поручил мне отделаться во что бы то ни стало от графини, задушить ее, убить – словом, стереть ее с лица земли! Не думаю, чтобы Кингтон решился отдать такой приказ без ведома самого графа.

Тони громко вскрикнула от ужаса.

– Не пугайтесь, у меня нет ни малейшего желания исполнить этот приказ, – продолжал Джонстон. – Хотя я обязан Кингтону своим пребыванием здесь, но нахожу, что плата, которой он требует от меня за это, слишком велика. Я очень жалею леди Лейстер и, может быть, в состоянии буду оказать ей услугу, если она согласится принять ее.

– Она будет очень благодарна вам, – ответила Тони.

– Тогда передайте ей мои слова. Повторяю еще раз, что лорд Лейстер – большой мошенник, точно так же, как и его слуга. Если не сейчас, то по прошествии некоторого времени леди умрет насильственной смертью. У Лейстера есть причины желать ее гибели, – закончил Джонстон.

Тони поспешила к своей госпоже и сообщила ей ужасное известие. Филли сначала испугалась, затем начала сомневаться и в заключение решила, что слова Джонстона – чистейшая ложь и клевета. Тем не менее Тони склонила ее позвать управляющего замком и лично расспросить его.

Джонстон повторил то же, что сказал раньше, и привел некоторые доказательства, подтверждавшие его слова; Филли не могла не признать их основательными.

Молодая женщина письменно поручила Тони узнать от Джонстона, что он посоветует ей делать.

– Прежде всего позвольте узнать, известно ли вам то, что происходит теперь в Шотландии? – спросил Джонстон.

Филли отрицательно покачала головой.

Тогда Джонстон рассказал ей о всех событиях, бывших в Шотландии с того времени, как Филли была увезена, и до последнего заключения королевы в Лохлевине.

Молодая женщина внимательно слушала Джонстона, и слезы невольно покатились по ее щекам, так как она была очень предана несчастной королеве. Но, когда Джонстон окончил свой рассказ, она осушила слезы и ее опечаленное лицо приняло решительное выражение. Она не сомневалась, что Джонстон принадлежит к числу приверженцев королевы, и потому написала ему, что Мария Стюарт должна быть освобождена.

– Совершенно верно! Но как это сделать? – спросил Джонстон.

«Я хочу поехать к королеве!» – написала Филли.

– Я об этом уже думал, – ответил Джонстон, – и потому считаю необходимым вернуться к тому вопросу, который вы предложили мне, а именно о том, что я могу вам посоветовать относительно вашей личной безопасности. Видите ли, этот замок крепок, но он недолго будет недоступен для врагов лорда. Вам грозит опасность сейчас, пока никто посторонний не может проникнуть в Ратгоф-Кэстль; вот ввиду этого вам и следует немедленно удалиться отсюда. Время покажет, основательны ли были мои опасения или нет. Если я ошибся, то вы можете в любой момент вернуться обратно. В Шотландии же вы будете в полной безопасности.

«Я подумаю о вашем совете!» – написала Филли.

Джонстон удалился, а Филли и Тони начали обдумывать, что им следует предпринять в самом ближайшем будущем. Наконец Филли решила покинуть Ратгоф-Кэстль и отправиться к Марии Стюарт на помощь. Она велела позвать Джонстона и поручила ему сделать все нужные приготовления для путешествия. Дело осложнялось тем, что ни у леди Лейстер, ни у Тони не было денег. Но Филли собрала все свои драгоценности и передала их Джонстону, который был очень опытным лицом в финансовых предприятиях. Он отлучился ненадолго из замка и на следующий день вернулся с деньгами и всеми нужными приспособлениями для путешествия.

Филли написала до отъезда письмо мужу, в котором сообщила, что трагическое положение несчастной королевы Марии заставляет ее временно покинуть Ратгоф-Кэстль и поехать в Шотландию, и ни одним словом не обмолвилась о своем недоверии к мужу.

Джонстон приказал оставшимся людям говорить всем, кто будет спрашивать об обитательницах Ратгоф-Кэстля, что они уехали в Шотландию.

В одно прекрасное утро старый замок снова опустел.

IV

Приблизившись к Ратгоф-Кэстлю, Брай счел нужным навести сначала предварительные справки, а затем лишь отправиться в замок. Он приехал сюда со своей спутницей через четыре дня после отъезда Филли. Брай вскоре узнал, что дамы, жившие в замке, уехали на север; но недоверчивый шотландец не хотел верить, что этот отъезд произошел по доброй воле Филли, и подозревал, что тут существуют какие-то новые козни. Он отправился в замок вместе с графиней Гертфорд, и ему пришлось убедиться, что Филли действительно покинула замок по собственному желанию.

– Что же теперь делать? – спросил он Кэт.

– Ведь мы знаем, что Филли уехала в Шотландию; так последуем за ней.

– Да, это верно, – пробормотал Брай. – У меня вообще нет цели, кроме желания найти Филли. Вы можете воспользоваться случаем и повидаться в Шотландии со своим супругом.

– Я никогда больше не встречусь с ним! – воскликнула Кэт.

– А может быть, вам следовало бы еще посчитаться с ним! – насмешливо заметил Брай. – Впрочем, это ваше дело! Итак, едем.

Графиня последовала за шотландцем, и они помчались дальше, на север.

В тот же самый день, к вечеру, в Ратгоф-Кэстле показалась другая кавалькада. Это были Вальтер Ралейг со своими слугами и лэрд Сэррей.

Вместо управляющего замком приезжих встретила какая-то старуха.

– Где комендант? – спросил Сэррей.

– Он уехал, я осталась вместо него, милорд, – ответила старуха. – Что вам угодно будет приказать?

– Ведь это Ратгоф-Кэстль, поместье лорда Лейстера? – воскликнул удивленный Сэррей.

– Точно так, милорд! – подтвердила старуха.

– Живет здесь в замке одна дама… супруга лорда Лейстера? – продолжал свой допрос Сэррей.

– Да, она жила здесь, но теперь уехала в Шотландию к королеве Марии, а управляющий замком поехал провожать ее… Миледи покинула нас четыре дня тому назад и оставила письмо для своего супруга. Вот все, что мне известно, – закончила старуха.

По-видимому, она не была расположена оказывать гостеприимство такому количеству приезжих; но люди, утомленные долгой ездой, сами позаботились о себе и своих лошадях; они спокойно расположились во дворе замка, и старухе волей-неволей пришлось провести господ в дом.

– Вот непредвиденный случай! – воскликнул Сэррей, обращаясь к своему спутнику. – Я никак не ожидал, что лорд Лейстер поступит так легкомысленно.

– Я думаю, что он не виноват в отъезде своей супруги, – возразил Вальтер Ралейг, – если только правда, что она уехала в Шотландию.

– Что же вы намерены теперь делать? – спросил Сэррей.

– Я допрошу здешних слуг, обыщу замок, возьму письмо, которое леди оставила для Лейстера, а затем вернусь обратно. Я выполню, таким образом, данное мне поручение.

Сэррей промолчал.

При допросе все служащие замка показали одно и то же. Они сообщили, в какой день Филли приехала в Ратгоф-Кэстль и когда покинула его.

– А никто не приезжал к миледи, пока она была в замке? – спросил Сэррей.

– После отъезда графини сюда приезжали господин с дамой и очень удивились, узнав, что миледи уже нет больше в Ратгоф-Кэстле! – ответила старуха.

По описанию посетителей Сэррей догадался, что мужчина был не кто иной, как Брай.

– А куда поехали эти господа? – снова спросил он.

– На север, по направлению Шотландии! – ответили слуги.

Обыск в замке тоже не дал никаких положительных результатов.

На другой день Ралейг повторил свое желание вернуться в Лондон; Сэррей должен был бы сопровождать его, но объявил, что желает раньше найти Филли. Оба долго спорили по этому поводу и наконец пришли к соглашению. Сэррей дал честное слово, что немедленно вернется в Лондон, как только отыщет Филли или если потеряет всякую надежду найти ее. Ралейг поверил ему на слово. Затем приезжие простились. Ралейг со своими людьми направился в Лондон, а Сэррей, в сопровождении лишь одного слуги, поехал в Шотландию.

Глава тридцать пятая. Конец Босвеля

I

Как уже было сказано раньше, графиня Гертфорд не имела никакого желания встретиться со своим мужем. Тем не менее ей не удалось избежать свидания с ним.

На другой день по отъезде из Ратгоф-Кэстля, к вечеру, Кэт и ее спутника застала в дороге сильнейшая непогода. Вблизи не было никакого жилья, где путешественники могли бы укрыться от непогоды, и гибель была неизбежна.

Брай, прекрасно знавший эту местность, вдруг вспомнил, что невдалеке было поместье тех Дугласов, которые приютили у себя лэрда Бэклея.

– Нам придется просить гостеприимства у Дугласов, – обратился он к графине, – хотя должен предупредить вас, что если Бэклей не умер, то мы, наверно, увидим его там.

– Неужели нет никакого другого места?

– К сожалению, нет! – ответил Брай.

– В таком случае нечего делать! – с глубоким вздохом согласилась графиня.

С трудом борясь с ветром, путешественники добрались наконец до замка Дугласа и попросили разрешения войти в дом.

Дуглас вышел в зал, чтобы встретить гостей, и был поражен, увидев Вальтера Брая.

– Я, кажется, знаком с вами, сэр, – живо воскликнул он. – Милости просим, господа!

Леди Гертфорд молча поклонилась.

– Мы очень благодарны вам, милорд, – проговорил Брай. – Конечно, вы знаете меня, мое имя – Вальтер Брай. Мне уже приходилось раньше просить вашего гостеприимства.

– Да, я помню, – ответил Дуглас, протягивая руку Вальтеру, – пожалуйте, мой дом к вашим услугам.

Хозяин замка позвал слуг, которые провели гостей в отведенные для них комнаты.

– Когда немножко отдохнете от дороги, прошу вас пожаловать сюда и поужинать вместе с нами! – радушно пригласил приезжих Дуглас.

Вероятно, Брай умышленно не назвал имени своей спутницы.

Когда путешественники привели в порядок свои туалеты, они отправились в гостиную, где уже собрались все члены семьи Дугласа, а также и муж Кэт, лэрд Бэклей.

Очевидно, хозяин дома сообщил фамилию гостя, так как старый грешник, греясь у камина, с насмешливым любопытством поглядывал на дверь. Гости вошли, и Дуглас с семьей поднялись им навстречу.

Вдруг раздался громкий дикий вопль. Лэрд Бэклей вскочил с кресла, и безграничный ужас выразился на его лице.

– Привидение, спасите! – вскрикнул он и как сноп повалился на землю.

Само собой разумеется, что этот случай произвел большой переполох в семье Дугласа. Все бросились приводить в чувство Бэклея, но ничего не помогло, так как это был не обморок, а удар.

– Я не думал, что он так боится вас, – обратился Дуглас к Вальтеру.

– Не я испугал его, а вот эта дама, – возразил Вальтер. – Вы видите перед собой графиню Гертфорд, супругу лэрда Бэклея.

– Вам не следовало так поступать, – заметил Дуглас, наморщив лоб, – можно было потребовать объяснений от больного, не прибегая к таким мерам.

– Мы и не желали вступать с ним в объяснения, – ответил Брай, – наоборот, графиня ни за что не хотела видеть своего мужа. Очевидно, его убила нечистая совесть.

– Пожалуй, это верно, – пробормотал Дуглас. – Унесите отсюда покойника, – приказал он слугам, – мы, во всяком случае, освободились от тяжелой обузы.

Леди Гертфорд оставалась холодно-равнодушной во время этой сцены, и это, казалось, никого и не удивило.

Разговор за ужином не клеился; все рано разошлись по своим комнатам.

Ради приличия графиня Гертфорд осталась в замке до дня похорон мужа, но, как только предали земле тело человека, сделавшего так много зла Кэт и Вальтеру Браю, путешественники двинулись дальше по берегу озера Лохлевин, где они надеялись найти свою дочь.

II

Филли приехала в Лохлевин как раз в то время, когда не удался побег королевы, задуманный Георгом Дугласом. Случайно она поселилась в Кинроссе и там узнала обо всем происшедшем.

Переезд Филли и Тони был совершен вполне благополучно. Обе они переоделись в мужские костюмы, которые приобрел для них Джонстон; от него же Филли узнала о неудачной попытке Георга Дугласа. По поручению графини Лейстер Джонстон познакомился поближе с молодым Дугласом и передал ему желание Филли поступить в качестве пажа к кому-нибудь из лиц, имеющих доступ в Лохлевинский замок. Георг Дуглас пришел в восторг от этой мысли и обещал исполнить желание молодой женщины.

Тем временем в Кинросс приехала графиня Гертфорд с Вальтером Браем. Она поселилась в большой квартире и оставила при себе Брая в виде шталмейстера. Вальтер тщетно разыскивал Филли и уже начал приходить к заключению, что граф Лейстер или убил, или куда-нибудь далеко запрятал свою молодую жену.

Однажды Брай шел, глубоко задумавшись, по берегу озера и вдруг услышал, как чей-то знакомый голос назвал его по имени. Он быстро поднял голову и увидел перед собой графа Сэррея.

– Я очень рад, что встретил вас, – воскликнул граф, – но прежде всего должен сделать вам выговор. Своим бегством вы чрезвычайно затруднили то дело, за которое мы с вами так горячо взялись.

– Я тоже чрезвычайно рад видеть вас, милорд, – ответил Брай, – но совершенно не понимаю, в чем вы меня обвиняете. Будьте так добры, объясните мне, что произошло со времени нашего последнего свидания.

– Пойдемте со мной, – предложил Сэррей, – и у меня дома поговорим.

Брай с большим вниманием слушал своего друга и, когда тот кончил свой рассказ, показал ему свидетельство о браке Филли с Лейстером.

– Ах, если бы нам только удалось найти теперь Филли! – со вздохом облегчения воскликнул Сэррей.

– Да, если бы удалось! – грустно повторил Брай. – А вы не сделаете визита графине Гертфорд? – спросил он затем.

– Пожалуйста, – ответил Сэррей после некоторого раздумья, – я пойду с вами, хотя должен сознаться, что мне было бы приятнее, если бы она не приезжала сюда.

Приятели собрались уже уходить, когда Сэррею доложили, что его желает видеть какой-то паж. Вошедший был молод и красив. Взглянув внимательно на обоих мужчин, он уверенно обратился к Сэррею, точно раньше знал его.

– Некто, желающий сделать вам сюрприз, просит вас последовать за мной.

– Сегодня у меня нет времени, – ответил граф, – приходи завтра, тогда я пойду с тобой.

Паж поклонился и молча вышел, а Сэррей вместе с Браем отправились к графине Гертфорд. Визит продолжался недолго, и через час Сэррей вернулся к себе. Тут его ожидал прежний паж, который объяснил ему, что пришел снова по поручению Филли, желающей видеть графа. Сэррей узнал, что мнимый паж – не кто иной, как Тони Ламберт, и поспешил пойти с ней к молодой графине Лейстер.

Это свидание вполне убедило Филли, что ее муж – недостойный человек и без зазрения совести принесет ее в жертву своим честолюбивым планам. Тем не менее она отказалась ехать в Лондон и выступить обвинительницей Лейстера. Она решительно заявила, что ей ничего не нужно от этого человека и она не желает больше никогда в жизни встречаться с ним.

Сэррей и не настаивал на ее поездке в Лондон. Ему нужно было знать главное – что Филли свободна и находится в безопасности.

Когда он сообщил молодой женщине, что ее мать и Брай приехали в Кинросс, она сначала не хотела видеть графиню Гертфорд, но затем склонилась на уговоры Сэррея и пригласила к себе Кэт вместе с Браем.

Филли не могла любить свою мать, а Вальтер Брай внушал ей какой-то страх; поэтому первые минуты встречи дочери с родителями прошли несколько натянуто, но Сэррею удалось очень скоро сблизить между собой маленькое общество, и разговор сделался непринужденным.

Заговорили, конечно, о королеве шотландской, и все согласились, что необходимо содействовать ее освобождению. Джонстон сообщил об обещании Георга Дугласа, которого Сэррей видел в Дэмбертоне среди приверженцев Марии Стюарт, дал возможность Филли проникнуть в Лохлевинский замок, и именно по его мысли она явилась к старику Дугласу в виде негритенка.

О том, как Мария Стюарт сделала попытку бежать из Лохлевина, мы уже говорили.

III

Когда Мария переехала через Лохлевинское озеро и направилась в Гамильтон, за ней последовали все вышеупомянутые лица. В Гамильтоне удалось поставить на ноги часть войска, пожелавшего сражаться за шотландский трон в пользу Марии Стюарт. Участь королевы вошла в новую стадию, и, может быть, недоставало лишь какого-нибудь пустяка, чтобы дело приняло благоприятный оборот для несчастной Марии Стюарт.

Большая часть дворянства, свыше четырех тысяч человек, перешла на сторону королевы; по-видимому, Мюррею не особенно доверяли и боялись его жестокости. Но в лагере королевы тоже не было полного согласия. Ее приверженцы собирались требовать для нее трона лишь при соблюдении известных условий, и все это произошло из-за Босвеля. Как раз в то время, когда судьба Марии Стюарт начала принимать благоприятный оборот, в Шотландии узнали об ирландских похождениях Босвеля и ни у кого не было желания видеть рядом с шотландской королевой какого-то искателя приключений. Поэтому Марии Стюарт было поставлено условие окончательно разойтись с Босвелем и выйти замуж за другого. Королева не соглашалась на это требование, вследствие чего между ее приверженцами возникали бесконечные споры и неудовольствия. Между тем главный предмет раздора в лагере королевы, то есть злополучный Босвель, после своего похождения в Белфасте был захвачен в плен датчанами вместе со всеми судами и людьми.

Однажды по северной части шотландского полуострова, принадлежавшего Дании и представлявшего собой ровное песчаное место, лишенное всякой растительности, ехали два всадника. Несмотря на то что лето было в полном разгаре, нигде не видно было ни одного цветка; не слышно было ни чириканья птиц, ни жужжанья насекомых. Палящая жара изнемогающим образом действовала на всадников и их лошадей. По костюму всадников и по их осанке можно было заключить, что один из них – молодой человек с большими глазами и красивыми чертами лица – был господином, а другой – его слугой.

– Я думаю, что мы едем по ложным следам, – прервал наконец долгое молчание слуга, – если адмирал узнает об этом, то не похвалит нас.

– Мой отец всегда доволен всем тем, что я делаю!

– Вам-то он ничего не скажет, капитан, – заметил слуга, – а мне-то так достанется, что и жить пропадет охота, если он узнает, куда мы едем.

– Не беспокойся, старина, никто ничего не узнает, а если бы даже и узнал, то я возьму вину на себя. Однако наши лошади погибают от жары. Выкупаем их в море.

Оба всадника поехали к воде. Вдруг слуга крикнул:

– Господи милосердный, там плывет какое-то тело.

Капитан бросился в ту сторону, куда слуга указывал рукой, и действительно увидел плывущий труп.

Молодой человек наклонился и, собрав все силы, поднял мертвое тело, после чего, уложив его на седло, медленно направился к берегу.

Утопленник был совершенно раздет, и на его шее резко виднелась синяя полоса.

Лицо капитана страшно побледнело, его глаза засверкали, и жилы на лбу вздулись от гнева.

– Великий Боже, – вдруг вскрикнул старик, – да ведь это – ваш дядя Мартин. Его задушили, а потом бросили в воду!

– Возьми тело на свою лошадь и поезжай в Лоймиг, – приказал капитан. – Жди там, пока адмирал вернется, и расскажи ему, где мы нашли труп.

Слуга повиновался и медленно поехал назад, а капитан, несмотря на томительную жару, быстро помчался вперед.

Прискакав к гавани, капитан передал лошадь стоявшему у пристани мальчику и, сев в лодку, направился к стоявшему на якоре фрегату, на котором он был командиром.

Молодой капитан был сыном датского адмирала Торденскильда и племянником его брата, тоже адмирала, которого, очевидно, убили и бросили в море пираты.

Капитан Торденскильд решил догнать морских разбойников, которые не могли уплыть далеко, и отомстить им за смерть дяди. Ему действительно скоро удалось догнать подозрительное судно, которое оказалось фрегатом Босвеля. Накануне у Босвеля произошла стычка с Мартином Торденскильдом, бывшим командиром сторожевого корабля; хотя последний и погиб, но Босвелю пришлось потерять много людей, и теперь он не мог устоять против нового нападения. Капитан Торденскильд взял в плен Босвеля вместе со всеми его людьми и привез его в Копенгаген, где над ним назначен был суд. Дальнейшая судьба злополучного супруга Марии Стюарт не вполне известна. Одни историки утверждают, что он был повешен; другие говорят, что он был действительно приговорен к смертной казни, а затем помилован и заключен в тюрьму, где сошел с ума и умер через несколько лет всеми забытый. Таким образом, короткое появление Босвеля на горизонте жизни Марии Стюарт было в значительной мере причиной ее печального конца.

Несогласие между королевой и большей частью ее приверженцев не могло дать хорошего результата. Королева во главе своего войска хотела двинуться в Эдинбург, но регент, собравший в течение десяти дней значительную армию, объявил Марии Стюарт, что в Шотландии имеется лишь один законный повелитель, а именно ее сын, король Иаков Шестой, представителем которого является граф Мюррей.

После этого заявления Мария Стюарт решила вернуться в Дэмбертон, где был командиром лэрд Флеминг, и ждать там нападения. Но шотландские лэрды, приверженцы Марии Стюарт, и слышать не хотели об оборонительном положении; они настаивали на наступлении и двинулись вперед, навстречу Мюррею.

Тринадцатого марта 1568 года состоялась битва, после которой у Марии Стюарт не оставалось никакой надежды на получение шотландского трона. Ее приверженцы сражались храбро, но были крайне неосторожны. Две тысячи человек попали в лощину и были совершенно бесполезно уничтожены мушкетерами регента. Сражение длилось всего три-четыре часа и заставило уцелевшую часть людей королевы обратиться в бегство. Мюррей, увидев победу, приказал щадить жизнь побежденных и обращаться вежливо с пленными.

Окруженная небольшим количеством слуг и лицами, интересовавшимися лично Марией Стюарт, королева отправилась сначала на юг Шотландии и, достигнув бухты Солвэя, остановилась в нерешительности: повернуть ли ей во Францию или в Англию. Во Франции, во всяком случае, ее ожидал хороший прием, но Англия была ближе. Мария Стюарт, усталая и измученная, склонялась больше на сторону Англии, хотя большинство ее свиты советовало предпочесть Францию. Лэрд Геррьес бросился на колени пред королевой, умоляя ее не ездить в Англию. Он говорил о непостоянстве Елизаветы, о ненависти последней к ней, но его просьбы остались тщетны, и Мария Стюарт послала именно его просить разрешения для нее вступить на английскую почву. Разрешение она получила, но, еще не дождавшись его и боясь попасть в руки врагов, она, в сопровождении лишь двадцати человек, выехала шестнадцатого мая в Кумберленд.

Из лиц, сопровождавших несчастную королеву, остались в Шотландии Джонстон, Брай, Филли, Тони и Георг Дуглас, в Англию же поехали Сэррей, графиня Гертфорд и сестры Сэйтон: Мария и Джен.

Мюррей потребовал от Англии выдачи своей сестры; тогда Мария Стюарт написала письмо Елизавете, прося ее защиты.

Глава тридцать шестая. Клятвенное обещание

I

Если окинуть взором тот период царствования королевы Елизаветы, когда главнейшую роль в государстве играли Бэрлей и Лейстер, то невольно бросается в глаза, что лорд Сессиль Бэрлей был настолько же великим государственным человеком, насколько Дэдлей – маленьким и ничтожным. Но именно это-то соотношение и обусловливало собой прочность положения каждого из них. Если бы Бэрлей захотел, то он мог бы в любой момент устроить грандиозное падение фаворита королевы. Но он любил власть и ревниво оберегал ее. Если бы Лейстер пал, то Елизавета могла бы направить свои симпатии на другого, который оказался бы, может быть, далеко не таким ничтожным, как Дэдлей, и стал бы оспаривать влияние и власть первого министра. Возможно, что тогда Елизавета даже склонилась бы к мысли о замужестве. Поэтому Бэрлею было выгоднее, чтобы около королевы находился льстивый и любезный, но совершенно ему не опасный Лейстер.

Все эти соображения необходимы для уяснения роли Бэрлея в тот момент, когда легкомыслие Лейстера и подлость Кингтона поставили первого из них в такое положение, которое на первый взгляд казалось совершенно непоправимым даже и при самой могущественной поддержке провинившегося.

Когда Бэрлей получил первые донесения Вальтера Ралейга, сообщавшего о мерах, принятых им для расследования брака графа Лейстера, то он принял их более чем хладнокровно. Он спокойно продолжал заниматься текущими делами и, только покончив с последними, улыбнулся тонкой, ироничной улыбкой политика и государственного человека, затем, кликнув дежурного курьера, он приказал тому немедленно отправиться к лорду Лейстеру, чтобы пригласить его для разговора о весьма важном деле.

Курьер прибыл к Лейстеру в такой ранний час, когда тот еще не имел обыкновенно привычки вставать. Но, несмотря на то что Дэдлей был совершенно не готов к выходу, он инстинктом почувствовал, что в данном случае дело не совсем ладно; поэтому он приказал ответить лорду Бэрлею, что прибудет в самом непродолжительном времени, после чего оделся и поспешил к премьер-министру.

Бэрлей имел привычку вести все свои дела с абсолютным спокойствием; поэтому он не упустил ни одной из формальных тонкостей церемонии приема и только потом приступил к цели этого собеседования.

– Милорд! – самым сухим голосом начал он. – Я получил рапорт сэра Вальтера Ралейга; тем не менее я считаю нужным сначала поговорить с вами, прежде чем представлю этот рапорт на благоусмотрение ее величества.

Лейстер изменился в лице, но попытался представиться совершенно равнодушным.

– Это очень любезно с вашей стороны, милорд, – ответил он. – Надеюсь, что рапорт сэра Ралейга вполне подтвердил мои показания?

– Нет, этого я не мог бы сказать ни в коем случае; наоборот, из рапорта совершенно ясно видно, что ваш Кингтон является еще гораздо более отъявленным негодяем, чем, быть может, даже вы это предполагаете, и это обстоятельство кажется единственным, которое говорит в вашу пользу.

Лейстер смертельно побледнел, и неожиданность подобного оборота дел вызвала его на страшную неосторожность.

– Неужели Кингтон выдал меня? – крикнул он в испуге.

– Прежде – да, – ответил Бэрлей, – но в настоящем случае нет; теперь он выдал с головой только самого себя. Однако будьте любезны лично просмотреть все бумаги, а потом мы уже поговорим с вами.

Бэрлей занялся другим делом, а Лейстер погрузился в чтение поданных ему министром бумаг.

– Дело приняло такой оборот, которого я никак не ожидал! – сказал он наконец.

Бэрлей встал с кресла и, подойдя к нему, произнес:

– Это естественное следствие доверия, оказываемого преступникам, милорд! Теперь будет очень трудно отвратить дурные последствия происшедшего.

– Да, да, конечно! Но я отлично вижу, что вы полны участия ко мне и готовы оказать мне свою помощь…

– В этом вы, пожалуй, правы. Тем не менее я позволю себе сделать замечание, что в этом отношении я руководствуюсь желанием избавить ее величество королеву от лишнего и очень глубокого огорчения… Таким образом, если я и готов помочь вам, то только ради нее…

– Ах, я отлично понимаю это!.. Разумеется, я даже и не смею рассчитывать на такую снисходительность, потому что слишком провинился перед нею… Но, несмотря на все это, поверьте мне, милорд, что если кто обманут во всем этом деле, так только я один!

– Я только что сказал это самое, милорд.

– Так, значит, сэр Брай овладел документом и бежал! – произнес Лейстер. – О, это очень опасный человек. Для меня он опаснее даже лорда Сэррея!.. Быть может, он уже в Лондоне? Или только направляется сюда?

– Возможно, если он имеет основание предполагать, что особа, которой он специально интересуется, находится здесь.

– Так, так… Должно быть, это так, потому что и ее мать несколько дней тому назад явилась ко мне и потребовала у меня свидания с дочерью… Я разрешил…

Бэрлей улыбнулся, после чего произнес:

– Станем с самого начала на правильную точку зрения. Раз мы говорим относительно этой дамы, то для меня и вас она теперь должна быть совершенно посторонней личностью…

– Ну да… Я понимаю вас, милорд… Но не следовало ли бы нам арестовать графиню Гертфорд и сэра Брая? Быть может, они как-либо спелись теперь друг с другом?

– Это очень возможно! Но ваше предложение совершенно неприемлемо; в настоящее время нам остается только предоставить события их естественному ходу. Подождите, пока прибудут арестованные, тогда и видно будет, что нам предпринять. Да и вообще, пока сэр Ралейг вернется, у нас много времени, а мало ли что еще может случиться в это время? Пока вы будете следить за тем, чтобы никто из замешанных в это дело не мог пробраться к ее величеству королеве, и в этом будет состоять ваша специальная задача. Нужно позаботиться, чтобы помимо нас к ней не могло проникнуть ни какое-либо известие, ни какое-либо лицо. Ну а сделать все это вам легче, чем кому бы то ни было!

– Это правда, – пробормотал Лейстер. – Милорд, примите уверения в моей неизменной готовности быть всегда к вашим услугам!

– Я рассчитываю на это, – холодно ответил Бэрлей.

С этим они расстались.

II

С того времени, как предъявленное Лейстеру обвинение с особенной силой пробудило в королеве ревнивые сомнения, ее отношение к фавориту резко изменилось. Она не допускала его дальше порога своих внутренних покоев и на каждом шагу выказывала полное безразличие к нему. Но это касалось только их внутренней, интимной, скрытой от глаз придворных жизни, с внешней же стороны все как будто шло по-старому, и придворные не сомневались, что Лейстер находится в полной силе своего значения и влияния.

Весьма понятно, что подобное положение требовало от лорда двойной бдительности, и его шпионы были рассеяны по всем уголкам дворца. Однако это было отлично известно лорду Бэрлею, и потому-то он и сказал, что Дэдлею легче, чем кому бы то ни было, предупредить вторжение враждебных элементов. И на самом деле, это-то было еще не трудно: отныне без ведома Лейстера никто не мог быть допущен к королеве. Таким образом, он более или менее чувствовал себя в безопасности.

В скором времени и трое арестованных Ралейгом в Кэнмор-Кэстле были доставлены в Лондон и, по приказанию Бэрлея, были временно заключены в Тауэр.

Бэрлей немедленно известил Лейстера, что арестованные прибыли, и последний поспешил навестить канцлера. Они имели продолжительный разговор, и последующие действия Дэдлея явились результатом того собеседования.

На третью ночь после прибытия Кингтона в Тауэр дверь его камеры открылась в непривычное время. Сначала появился тюремщик с фонарем, за ним вошел какой-то человек, лицо и фигура которого были совершенно скрыты длинным, широким плащом. Тем не менее Кингтон сразу догадался, кто этот человек.

– Оставьте нас, – сказал закутанный тюремщику, – и не возвращайтесь, пока я не кликну вас.

Тот поставил фонарь на пол и вышел из камеры.

– Мне приходится встретить вас в довольно-таки странном положении, – начал закутанный, – а это не говорит в пользу прославленного ума сэра Кингтона!

– А, милорд! – воскликнул Кингтон.

– Не называйте меня так, это ни к чему.

– Хорошо!.. Но ведь я сам был обманут, и только благодаря этому все мои расчеты потерпели позорное крушение!

– А заодно вы решили обмануть и меня? Не могу не заметить вам, что вы выказали себя вдвойне негодяем!

– Я не заслужил этого от вас! Я питал самые лучшие намерения, и все, что было сделано мною, основывалось на старании направить всю историю к вашей пользе. Но – увы! – результаты получились не те, каких я ждал, и я же первый пострадал от этого.

– Да, Кингтон, это как будто и так. Но пока еще потеряны далеко не все надежды, и я все еще достаточно могуществен, чтобы позаботиться о твоей судьбе, если ты и в дальнейшем выкажешь себя преданным слугой, – произнес Лейстер.

– Не сомневайтесь в этом! Я был и буду вашим всем телом и душой, даже если мне и придется поплатиться жизнью за то, что я ошибся в своих расчетах.

– Хорошо, Кингтон. Ты, наверное, уже много думал над своим – я хочу сказать, нашим – положением. Так как же, по-твоему, можно изменить его к лучшему?

– Для вас это легче легкого. Останьтесь при своих прежних показаниях, свалите всю вину на меня, говорите, будто в церкви я разыгрывал из себя вашу особу, и это должна будет подтвердить также и сама леди, ваша супруга; пусть она, кроме того, потребует, чтобы старый Ламберт и Тони дали такие же показания, и тогда ваше дело будет в порядке; ведь с Пельдрамом никто не будет считаться.

Лейстер почувствовал всю затруднительность своего положения; он никак не мог решиться поступить так с Филли, которую он все еще любил.

– Да, но ведь остаются еще Сэррей и Брай – главное Брай, в руках которого находится документ! – вполголоса сказал он.

– Но раз свидетели дадут те показания, о которых я только что говорил, то документ теряет всю свою силу. Кроме того, я могу показать, что для совершения обряда я воспользовался не настоящим, а ряженым священником. Для того же, чтобы стать законным мужем вашей супруги, я выкажу готовность обвенчаться с ней по всей форме; тогда пусть со мною поступят, как повелевает строгость законов. Ваша супруга станет моей вдовой, и оба вы будете совершенно свободны.

– Тьфу, черт! – воскликнул Лейстер. – Какой позорный план, не говоря уж о том, что приходится замешать слишком много действующих лиц, чтобы он мог удасться!..

– Да, но такой план спасет вас, а вы достаточно могущественны, чтобы заставить всех действующих лиц играть назначенные вами роли!

– Я никогда даже не попытаюсь сделать это.

– Так неужели же Сэррей и Брай должны восторжествовать? Неужели вы, человек, который мог быть первым в Англии, станете последним? Неужели вы, созданный для власти, унизитесь до степени обыкновенного преступника, а позор…

– Довольно, молчи! Я еще подумаю о твоем плане, – произнес Лейстер. – Во всяком случае я хочу дать тебе маленькую надежду. Мне кажется, что я сумею найти возможность вывести тебя из Тауэра. Кстати, как думаешь: не лучше ли было бы как-нибудь устроить исчезновение Ламберта и Пельдрама?

– Да, но при том условии, чтобы они исчезли окончательно и навсегда. Ну, а что с Браем? Он пойман, или нам известно, где он теперь?

– До сих пор ничего не известно.

– Вам следует обратить на него особенное внимание; это самый опасный противник.

– Я это и сам понимаю, но пока ничего невозможно поделать. Ну, прощай! Быть может, мы скоро увидимся.

Лейстер оставил своего слугу в Тауэре в самом неопределенном состоянии духа; он был слишком ничтожен и слаб даже для того, чтобы решиться на большое преступление. Но пока что он оказался свободным от необходимости совершать такое.

III

Дело в том, что Бэрлей счел совершенно неразумным немедленно докладывать королеве о прибытии арестованных. Кроме того, предоставляя, с одной стороны, графу Лейстеру полную свободу действия, он работал над тем, чтобы заставить королеву совершенно забыть о всей этой истории.

Таким образом, некоторое время придворная жизнь продолжала идти своим обычным порядком. А тут еще и политические события – главным образом шотландские дела – целиком поглощали собой внимание Елизаветы.

Наконец в Лондон прибыл также и Ралейг; он явился к Бэрлею, представил ему обстоятельный доклад, и, разумеется, Бэрлей сразу увидел, какие выгоды может дать Лейстеру последний.

– Хорошо, сэр, очень хорошо, уважаемый сэр! – ответил он Ралейгу. – Вы выполнили ваше поручение именно так, как и надо было ожидать от вас. Однако мы мало чего добьемся, если на основании данных вашего следствия возбудим судебное преследование. Подумайте только, стоит ли, в сущности, все это дело тех неприятностей, которые оно может вызвать?

– Я и сам держусь совершенно такого же мнения! – ответил Ралейг.

– В таком случае в данный момент королеве можно сообщить только то, что известная особа скрылась, причем надо заметить, что за ней последовали Сэррей и Брай. Что же касается преступлений, совершенных арестованными вами лицами, то они не касаются непосредственно лорда Лейстера и могут быть направлены в обычном судебном порядке без всякого ведома и личного вмешательства ее величества.

– Вашей светлости это виднее, – ответил Ралейг, – я же, со своей стороны, буду ожидать приказания королевы явиться к ней с докладом.

Бэрлей отпустил Ралейга, а затем тотчас же призвал Лейстера. Последний явился немедленно. В кратких словах министр сообщил ему обо всем, и в первый момент Дэдлей насмерть перепугался, но вскоре понял, какие выгоды давал ему такой оборот вещей и каким образом он мог бы лучше всего использовать создавшееся положение.

При первом представившемся случае Бэрлей доложил королеве о прибытии Ралейга и о результатах следствия.

Елизавета молча выслушала его, а затем промолвила:

– Значит, у нас все-таки нет никаких доказательств? В таком случае будем ждать, пока вернется сюда Сэррей.

Елизавета даже не выказала желания сейчас же поговорить с Ралейгом, а когда позднее он появился при дворе, то она ни словом не обмолвилась относительно всего этого дела.

Это дало пищу самым различным предположениям. С одной стороны, Елизавета могла уже простить графу Лейстеру и не желала больше слышать что-нибудь обо всем этом деле. С другой стороны, все это могло означать, что королева просто ждет, пока улики и доказательства будут налицо, чтобы тогда обрушить на голову Дэдлея свою кару.

По врожденному легкомыслию Лейстер склонялся к первой мысли и, наверное, попытался бы снова приблизиться к королеве, если бы Бэрлей не предостерег его от этого.

Тем временем Бэрлей разрешил ему освободить Кингтона из Тауэра и временно спрятать где-нибудь в своих владениях. Зато Пельдрам и Ламберт были приговорены шерифом к нескольким годам заключения в тюрьме. Все это дело казалось преданным забвению навсегда, тем более что из Шотландии доносились такие слухи о тамошнем положении дел, что трудно было допустить, чтобы Филли и Сэррей скоро вернулись обратно. Несмотря на все это, Сэррей вдруг появился.

Прибытие Сэррея привело в немалое замешательство не только самого Лейстера, но также и Бэрлея, и Ралейга.

Сейчас же по приезде в Лондон Сэррей отправился к Ралейгу, но это посещение лишний раз убедило его, что тот далеко не расположен действовать в его пользу. Тогда он отправился к Бэрлею, но и тут встретил совершенно такое же отношение; тем не менее министр обещал ему исходатайствовать аудиенцию у королевы; ведь Сэррей кинул обвинение Лейстеру в присутствии всего двора; поэтому как следствие, так и объявление приговора тоже должны были произойти при такой же обстановке.

Сэррей явился на эту аудиенцию одетый в придворное платье. Придворные пугливо избегали его, граф Лейстер снова гордо носил голову высоко, королева кидала на Сэррея грозные взгляды. Она спросила:

– Вы, кажется, прибыли из Шотландии, сэр?

– Да, ваше величество, и именно затем, чтобы выкупить оставленное в залог слово.

– Ну, вы с этим не очень-то торопились, как я вижу. Тем не менее ваше обвинение против лорда Лейстера, кажется, окончательно пало. Где та женщина, которой вы так особенно интересовались?

– Леди Лейстер в Шотландии, ваше величество. Она поняла всю недостойность поведения своего супруга и решила навсегда покинуть его. Так как она в безопасности и не желает больше иметь ничего общего с лордом Лейстером, то всякое дальнейшее расследование предъявленного мною обвинения излишне.

– И вы являетесь сюда только для того, чтобы сказать это? – вскрикнула королева. – Ну, это слишком, лорд Сэррей!

– Я ручался своим словом, ваше величество. Я – ваш верноподданный и должен подчиниться вашему приговору. Но для того чтобы доказать, что я возбудил обвинение не по злобе или легкомыслию, я позволю себе представить вам вот этот документ. Лорд Лейстер отрицает, что он женат, эта же бумага говорит совсем обратное.

Сэррей достал доверенный ему Браем документ и протянул его королеве. По ее знаку Бэрлей взял у него из рук бумагу и вслух прочел ее содержание.

Королева бросила на Лейстера строгий, испытующий взгляд. Дэдлей бросился на колени и воскликнул:

– Ваше величество! Я имел честь только что объяснить вам… Мой слуга Кингтон…

– Ах да, да, знаю, – поспешно перебила его Елизавета, – и совершенно не имею желания выслушивать все это во второй раз. Вообще я смотрю на все это дело как на конченое. Документ, представленный вами, лорд Сэррей, подложен, а ваше обвинение несправедливо, хотя я и готова признать, что вы сами были введены в заблуждение.

Сэррей стоял, словно пораженный громом, и не в силах был проронить ни единого слова.

– Объявляю вас, лорд Лейстер, свободным от предъявленного к вам обвинения, – продолжала королева, – а вы, лорд Сэррей, сэр Брай, равно как та женщина, из-за которой загорелось все это дело, и Кингтон, служащий у графа Лейстера, – все изгоняетесь из пределов нашего государства; вы будете находиться в изгнании, пока мне не заблагорассудится изменить свой указ об этом, а остальные – навсегда. Ступайте, лорд Сэррей! Вас, наверно, заждались в Шотландии.

Сэррей вышел из зала, а королева дала знак, что официальные представления окончены. В сопровождении придворных дам и Лейстера она отправилась в свои апартаменты. Бэрлей, которому надо было еще переговорить о разных делах с королевой, остался тем не менее в зале, как бы желая дать Лейстеру возможность окончательно оправдаться наедине с королевой.

IV

Эпилог всей этой истории вызвал массу разговоров и удивлений. Но Елизавета имела достаточно времени, чтобы на досуге пораздумать над всем этим делом и прийти к верному способу поддержать свое достоинство. Однако ей удалось сделать все это только с внешней стороны, потому что внутренне она чувствовала себя более несчастной, чем когда бы то ни было, и проклинала, как никогда еще, блеск, пышность и власть, за которые ей приходилось расплачиваться такой дорогой ценой. Однако она убедилась в том, что, по крайней мере, ей хоть удалось обмануть окружающих, а, в сущности, именно это и было ее целью.

Прибыв в свои апартаменты, Елизавета отпустила придворных дам и осталась наедине с Лейстером.

– Ваше величество!.. Высокая милость… – остановившись на пороге дверей, льстивым голосом начал было Дэдлей.

– Молчите, Дэдлей, – перебила его Елизавета, – только великой милостью и было то, что я проявила по отношению к вам… Но если эта милость и не была заслужена вами, то обстоятельства требовали от меня такого отношения. Что же касается вас самих, то вы действовали самым бессовестным образом.

– Я признался в своей вине!

– Да, признались… А признались ли вы в том, что тайно помогли скрыться своему слуге, что заставили исчезнуть свидетелей его или – вернее – ваших проделок? Короче говоря, вы пытались обмануть меня. Но на этот раз вы поступили так, как только я могла сама желать!.. Зато мой прекрасный сон кончился… Вы останетесь в прежней должности, граф Лейстер, вы по-прежнему будете близко стоять ко мне, но берегитесь! Больше думайте над тем, что вы собираетесь делать!.. Только при том условии мы попытаемся простить вас, а может быть, и забыть происшедшее!

Сказав это, королева отвернулась от своего фаворита и сделала рукой движение, которое означало собою приказание удалиться.

Лейстер встал с колен и, словно побитая собака, выскользнул из комнаты.

В зале он встретил Бэрлея и шепотом сказал ему:

– Королева знает все!

– Все? – в изумлении переспросил Бэрлей.

– Да, милорд, но она не сердится на нас; она рада, что история наконец кончилась.

– Мы можем поздравить себя с этим. Но все-таки, милорд, заметим себе, что у ее величества имеются еще какие-то посторонние глаза и уши, кроме нас с вами! Нам нужно быть очень начеку. Поэтому постарайтесь как можно скорее спровадить Кингтона.

– Это будет сделано! Ну а документ у вас еще?

– Вот он; передаю его вам в качестве сувенира!

Говоря это, лорд Бэрлей улыбнулся, но Лейстер не обратил внимания на тон, которым была сказана эта фраза, а поспешил скорее схватить документ.

– Благодарю вас! – почти простонал он и бросился вон из дворца.

Бэрлей приказал доложить о себе королеве и был немедленно принят Елизаветой. Он застал свою повелительницу в состоянии высшего возбуждения. До сих пор она находила в себе силу владеть собою, но с того момента, как Лейстер ушел от нее, она уже не могла больше притворяться.

– Милорд Бэрлей! – сказала она ему. – Вы видите перед собой разбитое сердце. Но этот урок был необходим, чтобы сделать меня тем, чем я стала. Благодарю вас за разумное направление дела; но не будем больше никогда говорить о нем. Клянусь вам, что я никогда больше и думать не буду о замужестве и что меня так и опустят в могилу девственной королевой. Ну, что у вас тут?

Во время этих слов Бэрлей несколько раз поклонился королеве с выражением глубокой серьезности на лице. Когда она кончила, он подал ей кипу бумаг и произнес:

– Ваше величество, слухи о поражении партии королевы Марии Стюарт подтверждаются. Шотландская королева снова бежала и испрашивает защиты и покровительства у вас, ваше величество; по всей вероятности, в настоящее время она уже находится на английской территории.

Елизавета гордо вскинула голову.

– Мария явилась сюда? – вырвалось у нее. – Ну, что же, она найдет в Англии защиту. Дайте ей знать об этом!

По мере того как Елизавета читала письмо несчастной Марии, выражение торжествующей радости все ярче отражалось на ее лице. В этом письме Мария почтительно и скорбно испрашивала английского заступничества; она упоминала, что взбунтовавшиеся подданные сначала продержали ее в тюремном заключении, а потом и вовсе выгнали из государства. Теперь она нашла приют у лорда Геррьесе, но ее состояние самое плачевное: она не успела ничего взять с собой, не только из драгоценностей… но даже из платья, а к тому же ей пришлось еще сделать более шестнадцати миль пешком. Мария заканчивала письмо признанием, что после Бога ей не на кого больше надеяться, как на Елизавету.

– Смотрите, милорд, – сказала Елизавета с холодной, горделивой радостью, – вот какая судьба ждет королеву, если она забывает, что не имеет права быть женщиной. Пошлите курьера к шотландской королеве; пусть он отвезет ей разрешение пребывать в пределах моего государства, а на вечер созовите совет министров.

На состоявшемся вечером совете главным образом обсуждался вопрос, как быть с Марией Стюарт. В этом отношении представлялись следующие комбинации.

1) Елизавета могла поддержать Марию, помочь ей снова вернуть трон. Англия могла предоставить Марии временное убежище, чтобы потом переправить ее во Францию, где с ней могли делать что угодно.

2) Елизавета могла стать судьей между Марией и ее восставшими подданными.

3) Наконец, английское правительство могло перейти на сторону последних и смотреть на Марию как на пленницу.

Каждый из этих пунктов подвергся тщательному обсуждению и критике; но было очевидно, что Елизавета внутренне уже приняла определенное решение; она распустила совет, не высказав, к чему именно склонилась сама.

Когда же она осталась наедине с лордом Бэрлеем, то сказала ему, что решила встать на точку зрения последнего пункта, чтобы потом, сообразно с обстоятельствами, связать его с предпоследним. Она приказала своему первому министру предпринять шаги в этом направлении. Разумеется, Бэрлей самым тщательным образом последовал этому предписанию, и благодаря этому судьба и страдания Марии Стюарт должны были принять еще более злосчастный характер, чем когда-либо прежде.

Content

Эрнест Питаваль
Красная королева

Глава первая. Граф Лейстер

Глава вторая. Голос совести

Глава третья. Возмездие

Глава четвертая. Мария Стюарт и реформатор

Глава пятая. Маркиз Кастеляр

Глава шестая. Сватовство

Глава седьмая. Сент-Эндрью

Глава восьмая. Старая ненависть

Глава девятая. Мария и Лейстер

Глава десятая. Немая

Глава одиннадцатая. Отказ

Глава двенадцатая. Невеста лорда

Глава тринадцатая. Давид Риччио

Глава четырнадцатая. Убийство Риччио

Глава пятнадцатая. Непостоянство

Глава шестнадцатая. В будуаре королевы

Глава семнадцатая. Расчеты с друзьями

Глава восемнадцатая. Граф Босвель

Глава девятнадцатая. Убийство Дарнлея

Глава двадцатая. Ламберт

Глава двадцать первая. Господин и слуга

Глава двадцать вторая. Обвинитель

Глава двадцать третья. Кризис

Глава двадцать четвертая. Проклятие зла

Глава двадцать пятая. Документ

Глава двадцать шестая. Обманутый расчет

Глава двадцать седьмая. Серебряная шкатулка

Глава двадцать восьмая. В замке Лохлевин

Глава двадцать девятая. Бегство

Глава тридцатая. Похождения Босвеля

Глава тридцать первая. Тайна лэрда Спитты

Глава тридцать вторая. Пират королевской крови

Глава тридцать третья. Месть

Глава тридцать четвертая. В Ратгоф-Кэстле

Глава тридцать пятая. Конец Босвеля

Глава тридцать шестая. Клятвенное обещание