Ле Корбюзье

Когда соборы были белыми

Путешествие в край нерешительных людей

Предисловие Жана-Луи Коэна

Le Corbusier

QUAND LES CATHÉDRALES ÉTAIENT BLANCHES

VOYAGE AU PAYS DES TIMIDES

PRÉFACE DE JEAN-LOUIS COHEN

Bartillat

Данное издание осуществлено в рамках совместной издательской программы Музея современного искусства «Гараж» и ООО «Ад Маргинем Пресс»

Published by arrangement with Lester Literary Agency

© Editions BARTILLAT – Paris, 1937, 2012

© Брусовани М., перевод, 2018

© Соколинская А., перевод предисловия, 2018

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2018

© Фонд развития и поддержки искусства «АЙРИС» / IRIS Foundation, 2018

* * *

Ле Корбюзье в период поездки в США

Американские приключения Ле Корбюзье

Ле Корбюзье впервые почувствовал жгучий интерес к США еще за полвека до торжественного открытия в 1962 году своего американского детища – Карпентер-центра при Гарвардском университете. В книге «К архитектуре», принесшей ему в 1923 году планетарную славу, он превозносит заслуги американских инженеров и высмеивает эклектичные купола их коллег-архитекторов. Еще в 1914 году он признается своему наставнику Огюсту Перре в желании увидеть «безумные строения Нового света».

Однако ему приходится дожидаться 1935 года, чтобы собственными глазами взглянуть на США, куда он прибывает по инициативе Музея современного искусства – прочитать курс лекций в связи с проведением в Нью-Йорке одной из первых архитектурных выставок. Едва сойдя с лайнера «Нормандия», он настраивает против себя журналистов и не перестает изумлять общественное мнение, в частности заявив New York Times, что «небоскребы недостаточно высоки».

Французским читателям он рассказывает о поездке в вышедшей в 1937 году книге с загадочным названием «Когда соборы были белыми: путешествие в край нерешительных людей». В ней он дает отповедь критикам Нью-Йорка, недооценивающим «грубое и дикое зрелище», истинно «феерическую катастрофу» и такое кредо, как «Я – американец». Ле Корбюзье надеется встретить в Америке «молодой и крепкий народ-атлет», но сожалеет, что «американский урбанизм в своей гигантомании проявляет губительную робость именно тогда, когда надо реагировать и правильно действовать». Очарованный атлетами Принстона и «девушками в цвету» женского колледжа Вассар, он негодует, что доктор Барнс не позволяет ему полюбоваться своей коллекцией картин в Мерионе, пленяет аудитории десятка университетов и мимоходом утешает себя несколькими неделями на Лонг-Айленде в обществе Маргерит Чейдер Харрис [1], юной американки, для которой он проектировал дом в Швейцарии.

Так и не получив ни одного гигантского заказа, с помощью которого он рассчитывал «сотообразно перестроить» Манхэттен, возведя там большие дома, утопающие в зелени, он вынужден ждать целых десять лет, прежде чем вернуться в США, чтобы ознакомиться со Строительными программами руководства долины реки Теннесси – органа, созданного по особому распоряжению президента Рузвельта. Позднее его привлекают к чрезвычайно ответственному начинанию – возведению штаб-квартиры ООН в Нью-Йорке. Вместе с командой архитекторов из разных стран он трудится долгие месяцы, выбирая для здания подходящее место, затем вместе с молодым бразильцем Оскаром Нимейером создает эскиз, сочетая башню секретариата в виде пластины и приземистый блок с залами заседаний. Руководит строительством Уоллес Харрисон, доверенное лицо Джона Д. Рокфеллера, подарившего ООН участок земли возле Ист-Ривер. Ле Корбюзье не перестает упрекать Харрисона в том, что он присвоил и извратил его проект, чувствует себя «обобранным как липка». Он напишет матери Мари Шарлотт Амели, с которой регулярно обменивается письмами, что «край нерешительных людей мстит, выступает единым фронтом и хочет владычествовать над миром», страдая «комплексом превосходства».

Можно сказать, что отношения Ле Корбюзье с США отравлены горечью – в 1953–1955 годах он даже умудряется похоронить идею большой выставки своего творчества, которую хочет устроить Музей современного искусства, уговаривая Джеймса Суини, директора нового музея Гуггенхайма, отдать один из залов под его живопись – несправедливо, что в «самом передовом в мире музее» нет ни единой его картины. Его единственная постройка в Северной Америке – непосредственный заказ Гарвардского университета, сделанный с подачи каталонского архитектора Жузепа Луиса Серта. Хотя и разочарованный «таким маленьким заказом от такой большой страны», он в 1960 году берется за дело и создает не столько отдельное здание, сколько помещение, удачно вписывающееся в систему дворов и улочек кампуса.

Наконец комплекс построен, и Карпентер-центр визуального искусства занимает свое место в сети пешеходных дорожек, пересекающих университет. Возведенный вокруг рампы, которая соединяет две улочки кампуса, центр предлагает совершить захватывающую архитектурную прогулку. Его «грубые, но гладкие» бетонные фасады принципиально отличаются от шероховатых послевоенных строений. Пусть Америка и принесла Ле Корбюзье цепочку разочарований, его творчество существенно повлияло на мериканскую архитектуру. Невзирая на завистливые нападки Фрэнка Ллойда Райта и язвительную критику некоторых социологов, эскизы и здания французского зодчего вдохновили целый ряд проектировщиков, а университеты даже разработали специальные методы для изучения его идей и сооружений – определенно, именно в них «нерешительные люди» почерпнули мужество, стремясь ответить на вызовы машинной эпохи.

Жан-Луи Коэн,

историк архитектуры,

профессор Института изящных искусств при Нью-Йоркском университете

МОЕЙ МАТЕРИ,

отважной и истинно

верующей женщине

Предисловие к американскому изданию

Войдя в Европу, армия США обнаружила разоренные пятью годами войны территории, народы, города и села. Всё было опустошено и разграблено, повсюду покрытые пылью и изъеденные ржавчиной развалины, пустые глазницы окон и натянутые нервы, истерзанные тела и израненные души. Американские летчики бомбили всё подряд, взрывая мосты, вокзалы, железные дороги, заводы, порты. Не было самых элементарных вещей: воска, чтобы натирать полы, льняного масла, чтобы красить стены комнат и домов, мыла. Лица людей в парижском метро, четыре года назад ставшем единственным транспортом пятимиллионного города, были изнуренными от лишений. Позже стало известно, что в Париже немцы расстреляли семьдесят пять тысяч мужчин и женщин, предварительно подвергнув их пыткам.

В день Освобождения через предместье Парижа Булонь-сюр-Сен, где я тогда находился, прошли подразделения армии США и танковый корпус генерала Леклерка. Невероятное время, смятение чувств, из глаз катятся слезы. Поразительное зрелище: эти люди, сыны Америки, на мощных машинах, эти мальчишки, только что разбившие неприятеля. Совсем рядом с ними пришедшие из Чада солдаты Леклерка. Они пересекли Сахару и уже назавтра, не останавливаясь, двинутся на резиденцию Гитлера, Берхтесгаден. На их лицах лежал отпечаток двухтысячелетней привычки сражаться. Сверкающие улыбками и радостью женщины предместья, да и все остальные парижанки, прихорошились, чтобы встретить освободителей. Они были неподражаемы! Не имея тканей, чтобы сшить новые платья, и средств, чтобы выглядеть элегантно, эти женщины совершили настоящий подвиг, постаравшись назло оккупантам быть особенно привлекательными. Шляпок у них не было, и из своих волос они соорудили золотые, бронзовые или эбеновые шлемы – воинственные головные уборы, сделавшие их восхитительными и сияющими. В туман, весной или в летнюю жару эти кентаврессы сновали на велосипедах по Парижу, и ветерок овевал их ноги, волосы, лица, груди. Они проносились прямо под носом у затянутых для своих чудовищных целей в унылую горчично-зеленую форму немецких солдат…

А теперь они карабкались на американские танки, усаживались на стволы орудий, на орудийные башни рядом с солдатами, водителями. Они целовали американцев, оставляя следы губной помады на их запыленных лицах. Увы, освободители смотрели на них, как на шлюх!

Ребятня, разумеется, тоже оказалась на орудиях, на крышах танков, на коленях у солдат. Многие клянчили сигареты. Кое-кто слишком усердствовал. Американцы решили, что французы попрошайки! А ведь те уже четыре года курили по две-три пачки сигарет в месяц, что гораздо мучительней, чем вообще не курить. Будь власти порешительней, они уничтожили бы табак, и после пары трудных ме-сяцев это просто-напросто освободило бы каждого от назойливого желания.

Ах, американцы, солдаты США, внезапно высадившиеся на изнуренные морально и физически земли, где любой продукт уже давно стал эрзацем и выдавался по карточкам. Ослабевшая и обнищавшая морально и физически Европа – великая родина ваших отцов – не имея возможности достойно ответить вам, привыкшим к неслыханному изобилию, к ошеломляющему расточительству, показалась вам грязной и оборванной. Встречая вас, она обезумела от радости – а вы сочли ее непристойной!

У вас в США сильные и богатые города. Нью-Йорк – это обиталище какого-то божества современной жизни: возможно, у этого божества еще нет имени. Ваши деревни выкрашены белой краской или даже в яркие цвета. Они не огорожены крепкими стенами: от одного дома к другому под ухоженными деревьями роскошным ковром расстилается газон.

Вы пришли в изумление, в возмущение: «Так это и есть Париж, так это и есть Европа?»

В тот же самый день освобождения, с Юга, навстречу кортежу Шарля де Голля, наступая на пятки неприятеля, двигались по Елисейским полям танки генерала Леклерка. Ваши танки, предоставленные нашей армии. По бокам их украшали надписи большими белыми буквами – названия французских провинций: Бретань, Прованс, Фландрия; имена великих французов: Верцингеторикс, Баярд [2], Жанна д’Арк, Лафайет; перечисления французских достоинств: отвага, доблесть, преданность.

Господа Военачальники, вы правильно поступили, утвердив таким образом вечные ценности, когда торопливо прошествовали перед Аркой и обозначили передачу голодранцам столь великолепного военного снаряжения; вы правильно сделали, организовав этот парад перед Триумфальной аркой, где находится могила неизвестного солдата. Этот памятник, представляющий собой лишь пламя и надпись, сделанную прямо на земле, по величию равен перенесенному французами немыслимому испытанию. Когда придет время упомянуть в этой книге Белые соборы, чтобы свидетельствовать в пользу современности, этот монумент займет свое место вне конкуренции: он выражает дух. Кто его изобрел? Кто предложил? Я не знаю; мы не знаем; думаю даже, что никто (или почти никто) до сих пор этого не знает.

Некоторые из вас, американские друзья, надолго оставшиеся во Франции, сделались плотью от ее плоти. Они постучались в разные двери и обнаружили за ними людей без прикрас, которые сорок, или тридцать, или двадцать лет силились принести дух в мир, заставить проклюнуться росток нынешних перемен: художников, великих художников, которые в тысячелетнем гумусе Парижа взрастили великое преобразование, способное сделать лучезарным завтрашний день.

Некоторые из вас пришли к этим людям как преданные друзья, другие – как собиратели автографов.

Власти (и ваши, и наши), осознавая необходимость познакомиться поближе, обменялись улыбками и любезностями. Американских студентов отправили во Францию, а французских – в Америку. Интеллектуальный обмен. Что ими двигало? Бог или дьявол? Жизнь или Академия? Я знаком с американскими студентами, художниками и архитекторами, которых наши власти поместили в крупные университеты. Они говорили мне: «Мы сходили туда разок, и этого нам хватило!». Но время, счастливо проведенное ими в других местах Великого Города, принесет свои плоды!

Академия или жизнь, that is the question [3]! Это и по сию пору остается вопросом, как в США, так и во Франции и во всем мире.

Жизнь созидает и разрушает; она рождает индийские храмы, а также лианы, которые камень за камнем уничтожат произведение, если человек постепенно ослабит свою бдительность и перестанет приглядывать за ним.

Жизнь создала Нью-Йорк, неспящий город. И мы приветствовали ликование жизни в этом городе.

Небоскребы высокие. Высота здесь является прямым следствием применения логарифмической линейки, финансовых выкладок и рекламы. Между землей и верхушкой небоскреба называемой (Top of the Rock [4]), дух и не ночевал, только цифры. Именно на top следует смотреть, в нем искать замысел, по нему судить о том, что есть духовная реальность этой затеи. Top – это пробка графинчика, о котором позаботились архитектура и архитекторы. Я, например, вижу перед собой, в небесной вышине, три. Одна повторяет замок Блуа, что в Турени; другая взяла за образец часовню Сент-Шапель в Париже; у третьей кровля, верхние этажи и основания каминных труб, как в Фонтенбло. Ай-ай-ай! Как бы этот дух, злоупотребив высотой, деньгами и рекламой не вознамерился распоряжаться духовной будущностью США!

По воскресеньям город умирает, улицы пусты, а здания лишены своего смысла (кроме Рокфеллер-центра и других, где обитает архитектура). Воскресенья – поразительный пробный камень, способный за двадцать четыре часа обрушить этот великолепный город, до сих пор в основе своей остающийся Вавилонской башней.

Вне его, наоборот, из Гарлема или с Бродвея, в барах, где жизнь ищет себе пищу, с помощью проигрывателей или дешевых музыкальных автоматов, nickelodiums, весело идет на штурм джаз.

Господа жители Соединенных Штатов, вы – американцы, а американцы могут иметь любую национальность мира; и этот мир может стать новым миром, венчающим Новый Свет.

* * *

Издатели, собиравшиеся в 1937 году опубликовать книгу «Когда соборы были белыми», первым американским переводом которой я обязан мастерской и вдумчивой работе Маргерит Чейдер Харрис, все как один потребовали сокращения первых ста страниц, посвященных Франции. Потом ваши войска побывали у нас, и в этом новом переводе сто первых страниц, разумеется, сохранятся. Вы обнаружите в них, между строчками, предвестники поражения. В них существовала угроза: они содержали смертоносные микробы; некую опасность.

Сейчас, весной 1946 года, парижане полны жизненных сил – они в их сердцах и умах. Ведь не думаете же вы, что подобное испытание может сломить такую страну, как наша? Ведутся подсчеты; открыта дискуссия о цели жизни. Тяжкое испытание сыграло роль неудержимого бродила: сердца и умы перенесли все невзгоды, почерпнув в них силы, и, поскольку дух достиг самого дна, теперь горячая воля устремилась ввысь.

Только что Франция за шесть лет прошла полный круг испытаний и теперь готова делать выбор, высказывать свое мнение, принимать решения.

* * *

Когда я впервые получил от Музея современного искусства [5] приглашение в США, на меня смотрели как на человека, создавшего «машину для жилья» и заявившего, что нью-йоркские «небоскребы слишком малы». Это вызывало недовольство, обиды.

Прошло десять лет. Недоразумение рассеивается; кажется, взаимопонимание возможно; наше состояние напоминает момент, когда в одной части шлюза поднимается вода: ее высота с обеих сторон уравнивается, затворы открываются, суда проходят – идеи распространяются.

Американский потенциал, накопленный в течение века и извлекший выгоду из двух войн, это огромное событие, выходящее за нынешние пределы контроля, как морального, так и материального, требующий гигантской революции в мировом процессе, подобно тому, как на другом конце света, в СССР, потенциал такой же силы, но иной направленности, вызвал череду событий, последствия которых непредсказуемы. Ни та ни другая из этих сил пока не проявляют прозорливости; они просто находятся в движении, готовятся к действию. И в своем движении они допускают и еще будут допускать неумеренность, также как они дают и будут давать все поводы надеяться и все доказательства своей результативности. И всё же они бушуют, из-за отсутствия урегулирования вызывая парадоксальные результаты, специфические болезни, опасные волнения.

Таков, например, отвратительный подарок неограниченных возможностей перемещения людей и идей: подвижность, которая, действительно, становится болезнью. И у этой болезни есть название: м-о-б-и-л-ь-н-о-с-т-ь, «мобильность».

Всё здесь движется; всё разъезжает четырьмя способами: по воде, по суше, по железной дороге и по воздуху. Моторы рокочут; все люди на колесах; колеса у них под задом, и таким образом они преступают закон природы – человеческой природы, в высшей степени последовательной и немонотонной. Ей свойственны многие ритмы: ходьба, биение сердца, пульсация артерий и трепет век, дыхание и речь; и так далее… Для здравомыслящего наблюдателя конец пути скоро становится очевиден: цикл жизненных операций не совершается, или совершается не полностью, или со страданием и ущербом, с недопустимой ежедневной отсрочкой. Вот судья, вот пробный камень: повседневность. И вот вердикт: неполнота, нехватка, вредоносность вписаны в солнечные сутки, они возникают вновь и вновь, делают неполноценным каждый прожитый день и, следовательно, всю жизнь человека. Это влечет за собой распад семьи, алкоголизм.

Проблема поставлена не перед страной, которая не соблюдает осторожность, а перед провидцами: как жить? Именно в этом и состоит бином «личность – общность», требующий результативной, то есть совершенной, слаженности. Необходимо укрепить границы свободы, хотя укрепить одни, похоже, означает стереть другие, а это не одно и то же. Свободы одних как совокупность нескольких принципов становятся предметом рассмотрения, обсуждения. Действительно, повсюду в американской жизни беспорядок проявился в том, что я в 1935 году назвал Великим расточительством, Great Waste. Слово waste можно перевести еще как «опустошение». Применительно к продукту общественной жизни опустошение – это катастрофа, шаг к смерти. Сегодня – и в Америке особенно – современное рабство, выражающееся в четырех часах ежедневной работы, вырванных у каждого, чтобы оплатить расходы на это градостроительное злоключение, «умение жить», на самом деле представляет вопрос, повсеместно, во всем мире, стоящий перед современным обществом. Вопрос наивный, который можно было бы счесть детским. Как жить? А вы, читатель, знаете? Умеете ли вы жить здорово, уверенно, радостно, быть свободным от тысячи нелепостей, навязанных привычкой, вежливостью и правилами городской жизни, которые нынче в ходу?

Если моей книге суждено было десять лет ждать своего американского издателя, мне стоило бы поздравить себя с этим, потому что, вернувшись из США в 1936 году, я рассудил, что следует придумать определение, которое могло бы стать законом, Скрижалью. И вот, в 1937 году, в самом центре Павильона Новейшего времени на Всемирной выставке, проходившей в Париже под девизом «Искусство и Техника в современной жизни», на столе с большой открытой книгой, символизирующей Афинскую хартию [6], я вывел такое определение:

«Вот мера нашего городского строительства». Если я как человек, обладающий чувством и разумом, как инженер, как специалист смог внести что-то в развитие машинной цивилизации, то именно это определение.

Если я могу быть в чем-то полезен в США, то именно представив это определение на обдумывание тем, чье предназначение – отчетливо понимать и направлять. Я предлагаю свое определение как измерительный инструмент, способный придать верные направления новым производствам «перепрофилированной» военной промышленности: положение общества со всеми его правами и обязанностями восстановлено. Я знаю, что здесь я коснулся главной темы, темы современности: ОБИТАТЬ, умение жить. Обитать – это жить, уметь жить! Распоряжаться дарами Создателя: солнцем и разумом, данными людям для получения радости жизни и обретения потерянного рая.

К кому обращено подобное скрытое приглашение? Кого касается? Кто имеет право..? Вот в чем польза книг: они знают, кого касается. И вслед за академиками в один прекрасный день молодежь всего мира выскажет свое суждение!

Градостроительство (градостроительство и архитектура, неотделимые друг от друга – уникальное явление) есть в полном смысле слова общественный управляющий.

В 1935 году были начаты работы по созданию Управления ресурсами бассейна Теннесси, TVA. В январе нынешнего 1946 года я отправился взглянуть, что получилось. Человек и природа, законы природы и расчеты, выражающие, впрочем, мировые законы, человеческое воображение в поисках гармонии. Пренебрежение вызвало в этой долине катастрофы космического масштаба. Дело шло к худшему. Но человек совладал со стихией, и ее ярость в конце концов утихла; она опять стала матерью-природой. Вода совершила свои восстановительные чудеса; люди обрели изобилие и обещание радости. А также право гордиться тем, что, обуздав природу, создали мощные плотины и дамбы – свидетельство физического и духовного величия.

Десяти лет хватило на усмирение враждебных сил и скрепление союза человека и его среды.

Эти строки я пишу из Нью-Йорка, куда за двадцать часов добрался из Парижа. В темно-синем океане я с высоты палубы иногда видел гигантский айсберг, свидетеля физических процессов и часть регулярного цикла.

Человек, природа, космос суть данность.

Однажды (сто лет назад) человек сменил тысячелетний темп пешего передвижения на беспредельные скорости. Всё было поставлено под сомнение. Границы контроля были прорваны, растянуты, почти стерты; но невозмутимое солнце своим циклом продолжало регулировать ритм наших работ. Сегодня оно нас обвиняет в беспорядке, в непредусмотрительности, пренебрежении, невнимании; худшее отсутствие чувства меры стало тому результатом, и беда.

В январе этого года я на пустом грузовом судне через штормовой океан за девятнадцать дней прибыл сюда, чтобы сделать кое-что вместе с Клодиусом[7]. Едва ступив на землю Манхэттена, мы, прошедшие годы скорби, раскаяния, ограничений и лишений, испытали страшный шок: мы лицом к лицу столкнулись с людьми, которые не в состоянии постичь пережитой опыт. Наш – печальный, – и собственный опыт непомерного изобилия. Выходит, привезенный нами товар не может быть принят в зачет перенесенной нами нужды; он может быть лишь плодотворным, ясным, толковым изобретением, посланником наших предложений на будущее – будущее умеренности машинного общества в поисках своего утраченного счастья. Да, утраченного, но оно может быть обретено, найдено нами в будущем, в ближайшем завтра. И вот что говорит география: две руки и два кулака мира, США и СССР; в его географическом и историческом сердце: Париж, столица вполне земной Франции, глаз (на карте) объединенной Европы. Теперь от этого третьего путешествия у меня появилось впечатление и уверенность, что земля круглая и сплошная (непрерывная), и всё стыкуется… Установится и возобладает сплоченность.

Так что мы, французы, у которых были соборы и Людовик Четырнадцатый, можем восхищаться едва зарождающимся чудесным творением американского народа. Почтительно снимаю шляпу. На каждом шагу, днем и ночью, в этом Нью-Йорке – волшебная развязка – я нахожу повод для размышления, для построения гипотез, для мечтаний о завтрашнем дне, невероятном, утешительном, счастливом. В мире есть надежда. Этот край нерешительных людей дает нам ее полными горстями.

Я являюсь членом комиссии, которой поручено найти в окрестностях Нью-Йорка место для постоянной резиденции Организации Объединенных Наций. Цель ООН в достижении согласия. В достижении согласия путем обеспечения эффективности (или результативности) в уважении к человеческой личности; более того, в возможности приносить людям радость жизни урбанизмом – слово, сегодня ставшее ключевым, решающим.

Никто пока еще не знает точно, что подобное утверждение можно принять, и еще менее, что оно представляет собой способ, с помощью которого люди машинной цивилизации, достигшей второго периода своего развития, поначалу проявив себя бандитами или безумцами, наведут порядок в своем доме.

Ле Корбюзье

Нью-Йорк

21 мая 1946

К читателю

Мир в смятении, потому и книга полна смятения.

В летний полдень под неописуемо голубым небом Парижа я на полной скорости мчусь по набережным левого берега в сторону Эйфелевой башни. Мой глаз замечает вторую белую точку в лазури: новую колокольню церкви Шайо. Я притормаживаю, всматриваюсь в нее и мгновенно погружаюсь вглубь времен: да, соборы были белыми, совершенно белыми, ослепительными и юными – а не черными, грязными, старыми. Вся та эпоха была свежей и юной.

…И сегодня, ну да! Сегодняшний день тоже юн, свеж, нов. Сегодня мир опять начинается снова…

Я вернулся из США. Ну что же! На примере США я докажу, что настали новые времена, но дом стал непригоден для жизни. После еды не убрали со стола; после банкета гости разъехались, но остался беспорядок: застывшие соусы, объедки, пролитое вино, крошки и валяющиеся тут и там грязные приборы.

Соборы принадлежат Франции, а Манхэттен – Америке.

Какая прекрасная возможность посмотреть этот юный, будто двадцатилетний, город, подспудно сосредоточившись на небоскребах Господних. Это новое место мира, Нью-Йорк, исследованный с сердцем, полным средневековьем? Сегодня нам предстоит привести мир в порядок, прибраться среди развалин, так мы уже однажды поступили, с развалинами античности, когда соборы были белыми.

Однако прежде чем отворить окно в этот пейзаж времени, я попрошу вас глотнуть этого душного воздуха, в котором мы барахтаемся. Страницы, касающиеся США, будут в основном не повествованием, а постоянной фиксацией реакции человека, лишенного надежды на эпоху силы и гармонии. Словом, сегодня мы переворачиваем страницу мировой истории.

Часть первая

Атмосфера

I

Величие творений

Когда соборы были белыми

Я бы хотел подвергнуть испытанию совести и раскаяния тех, кто, со всей беспощадностью своей ненависти, своего страха, с убогостью своего сознания и отсутствием жизненной энергии, с пагубной настойчивостью стремится уничтожить или оспорить всё, что есть самого прекрасного в этой стране, во Франции, и в этой эпохе: изобретательность, усердие и созидательный дух, особенно в том, что связано с вопросами строительства, – в том, где сосуществуют рассудок и поэзия, где вступают в союз мудрость и предприимчивость.

Когда соборы были белыми, Европа наладила ремесла по властному запросу совершенно новой, невероятной, безумно смелой технологии, применение которой вело к неожиданным комбинациям форм – а именно к формам, дух которых пренебрегал наследием тысячелетних традиций, решительно бросая цивилизацию в неведомое будущее. Повсюду, где находилась белая раса, господствовал международный язык, способствуя обмену идеями и распространению культуры. С Запада на Восток и с Севера на Юг распространился международный стиль – стиль, который вызвал мощный поток духовных наслаждений: любовь к искусству, бескорыстие, радость созидательной жизни.

Соборы были белыми, потому что они были новыми. Города были новыми; их строили на пустом месте, методично, регулярными, геометрическими, по планам. Свежий строительный камень Франции сверкал белизной, подобно тому, как некогда поблескивали полированным гранитом египетские пирамиды. Над всеми городами или поселениями, обнесенными новенькими стенами возвышался на местности небоскреб Господень. Его сделали таким высоким, каким только смогли, исключительно высоким. Казалось, в ансамбле это представляет несоразмерность. Но нет, то был акт оптимизма, проявление отваги, знак гордости, доказательство мастерства! Обращаясь к Богу, люди не расписывались в своем отречении.

Начинался новый мир. Белый, ясный, радостный, чистый, цельный и безвозвратный. Новый мир раскрывался, словно цветок на руинах. Мы отказались от всего, что было признанными правилами; мы повернулись к ним спиной. В течение ста лет свершилось чудо и Европа изменилась.

Соборы были белыми.

Вообразим себе это исполненное ликования зрелище. Прекратим на мгновение чтение этих строк и представим белые соборы на синем или сером фоне неба. Пусть эта картина войдет в наше сердце. А после мы сможем продолжить наши размышления.

Я не хочу доказать ничего другого, кроме большого сходства той прошедшей эпохи и настоящего времени. Наши соборы – нами – еще не возведены. Эти соборы не наши – они принадлежат мертвым – они почернели от копоти и изъедены веками. Всё почернело от копоти и изъедено эрозией: законы, образование, города, фермы, наши жизни, наши сердца, наши мысли. Зато всё ново и свежо в возможностях, в зарождении мира. Взгляд, отвернувшийся от мертвых вещей, уже направлен вперед. Ветер меняется; зимний ветер оттеснен весенним; небо еще темно от грозовых туч; но их уже уносит.

Этим глазам, которые видят, этим людям, которые знают и умеют, надо позволить строить новый мир. Когда первые белые соборы нового мира будут возведены, мы увидим, мы узнаем, что это правда, что мир начался. С каким восторгом, воодушевлением, облегчением произойдет крутой поворот! Опасливый мир для начала требует доказательства.

Доказательства? Доказательство – в этой стране – в том, что некогда соборы были белыми.

Когда соборы были белыми, участие (во всем) было единодушным. Священнодействовали не отдельные группки; выходил целый народ, вся страна. В соборах, на свежевыструганных импровизированных подмостках, разворачивалось театральное действо; там пробирали священников и власть имущих: зрелый и свободный народ заполнял белоснежный снаружи и изнутри собор; совершенно белый «дом народа», где говорили о таинствах, о нравственности, о религии, гражданском долге или крамоле. То была большая свобода освобожденного духа. Искусство повсеместно выражало изобилие идей и характеров – природу, грубость, эротизм, фривольность, смятение духа перед космосом, побоищами, убийствами и войнами, сердечные излияния Богу, самого Бога, мистические идеи. Не было еще Академии, чтобы поучать. Люди были непосредственными, вольными и прямодушными.

Во Дворе Чудес[8] – как сегодня в Бельвиле или на улице Гренель[9] – в архиепископстве или у принца изобретали слова для нового языка. Создавали французский язык. Новые слова выражали новое общество.

В глухо гудящие Средние века, которые ошибочно представляются нам как эпоха варварства с неиссякаемыми потоками крови, принято было руководствоваться герметическими принципами Пифагора; мы повсюду ощущаем пылкие поиски законов гармонии. Люди решительно повернулись спиной к «древности», к застывшим образцам Византии; но вновь страстно устремились на завоевание неизбежного направления человеческой судьбы: гармонии, Закона чисел. Люди Средневековья передавали его между собою после обмена тайными знаками, на ухо, и только посвященным[10].

Башня Сен-Жак в Париже представляет собой гигантскую головоломку, построенную на Кабале. Какая неисчерпаемая тема для изучения тому, кто рискнет за это взяться! Вспомните для контраста нелепость возведенного в 1900 году Большого дворца, в котором многие академики могли, не считаясь со временем, масштабно выразить свои мысли!

Париж стал светочем мира. Общество формировалось, разделялось на классы, устанавливало свой неограниченный статус, освобождалось, строилось материально и духовно. Далеко продвинулся универсализм благодаря искусствам и философии, а главное – с помощью деятельной силы нации, которая вся, целиком, снялась с места и пустилась в путь, не оглядываясь назад, по-юношески совершая каждодневные созидательные усилия.

Соборы были белыми, мысль – ясной, разум – живым, зрелище – правильным.

С двадцать пятого по двадцать восьмое июля 1934 года Лига Наций, представленная своим Институтом интеллектуального сотрудничества, провела во ворце Дожей в Венеции трехдневную конференцию «Современные искусства и современная действительность. Искусство и Государство». От Франции присутствовало довольно большое количество делегатов (как могло случиться, что я оказался среди них?). Я подскочил – да еще как! – в тот момент, когда один легкомысленный художник, желая уточнить, в чем именно будет проявляться искусство и в чем наша эпоха (современная эпоха) обанкротится (окажется несостоятельной), потому что она неохотно покупает картины в рамах и украшает дома скульптурами, завершил свой доклад следующим озарением: «Устав от своей аккуратной цивилизации, американцы придут к тому, что полюбят во Франции очаровательный колченогий столик!»

Ведите подобные разговоры – да и какие угодно – за аперитивом в «Дё Маго»; но в 1934 году, перед международным собранием, не стоит таким образом выражать дух Франции!

Правда, что эта ассамблея была встречей историков Искусства – того, что завершилось. Однако Лига Наций искала линию поведения, чтобы прояснить тенденции развития современного общества…

Превосходство «колченогого столика»! Не стоило предпринимать путешествие в Венецию, чтобы превратить Дворец Дожей в психушку!

Я позволил себе вмешаться и взять в свидетели Венецию – этот город, который благодаря своему зеркалу воды представляет собой самый неопровержимый инструментарий, самую четкую совокупность свойств, самую неопровержимую истину. Это город, который в своей единственной в мире целостности еще в 1934 году (из-за зеркала воды) представляет собой цельную, нетронутую картину согласованных, подчиненных определенным законам деяний общества.

Я прекрасно знаю, что в тот день, когда в Венеции был построен поразительный действующий механизм, пришли «мастера своего дела». Но всё уже было налажено, внедрено в среду с помощью согласованных действий.

С этого момента ее художники (Возрождение) определили меру «оторванности от почвы». Они ставятся выше всего прочего. А ведь их-то как раз комментаторы предложили нам изучать, а ученые педанты навязали школам. На них жизнь заканчивается; зачастую это ярмарка тщеславия – секта, почитающая себя выше общества.

Но мы, те, кто напряженно живет настоящей эпохой современности, сломали рамки этого ограниченного и убогого любопытства. Мы распространили нашу «доброжелательность» на всю землю и все времена. Мы вновь обрели жизнь и ось всех человеческих восторгов и тревог; мы не склонны возводить постаменты и водружать на них «великие» деяния в ущерб прочим делам человеческим. Мы пребываем в повседневной реальности, перед лицом самой совести.

Мы апеллируем к реальности вещей, которые составляют жизнь всех и каждого.

Во всей деятельной массе мы совершаем преобразование качественных способностей, которые некая секта пыталась присвоить себе в течение долгих веков упадка, а главное, в эти последние пятьдесят лет.

Творчество нуждается в соучастии, сопричастности всех, в порядке, а не беспорядке, подчинении определенной иерархии, а не в денатурализации доктринами мастерства. Если Венеция по сей день представляет собой безупречное доказательство коллективной жизни, то мы, французы, видим перед собой образ тех времен, когда соборы были белыми.

Жизнь проявляется повсюду: вне мастерских, где «делают» искусство, вне кружков, где о нем говорят, вне текстов, где изолируют, локализуют и разлагают «дух качества».

Кризиса жизни нет.

Только кризис одной корпорации: производителей, «деятелей» искусства.

По всему миру художники напряженно, бесчисленно, безгранично творят. Ежедневно, ежечасно Земля видит появление сокровищ, представляющих собой подлинное изображение сущей красоты. Возможно, мимолетной. Завтра расцветут новые истины и новая красота. И послезавтра тоже, и так далее.

Так что жизнь полна, наполнена. Жизнь прекрасна! У нас нет – не так ли? – ни намерения, ни дерзости определять судьбу будущих вечных вещей. Всё ежечасно представляет собой творение настоящего времени.

Настоящее время созидательно, изобретательно, ему присуща неслыханная напряженность.

Началась великая эпоха.

Новая эпоха.

Уже заявившая о себе в бесчисленных индивидуальных и коллективных творениях, которые составляют единое целое почти со всей совокупностью современных произведений, появившихся из мастерских, промышленных предприятий, заводов, умов инженеров, художников – предметов, законов, проектов, замыслов – машинная цивилизация развивается!

Новые времена!

Это ощущалось повсеместно вот уже в течение семи веков, с тех пор как началось зарождение нового мира, когда соборы были белыми!

II

Упадок духа

1

Краткий обзор ежедневной газеты

Однажды утром в конце января, когда я проснулся с тягостным ощущением ничтожности того, из чего, как будто, состоит жизнь, мне открылась пленительная роскошь прекрасного сегодня, до краев наполненного бодрящими событиями. На каждой странице моей газеты проявлялась жизнь; каждый заголовок рисовал в воображении картину свободного пути к синтезу современных побед. Этот краткий обзор газеты, подумал я, представляет собой удивительную песнь надежды. Каждый день приносит свой урожай. Можно только сожалеть, что мы не видим и не знаем этого; что мы слепы, потому что не замечаем в каждом утре обещание новых времен.

Сосредоточившись на своих куцых трудах, подчиненные, подобно рабам, закону денег, мы разучились замечать нюансы и чувствовать: перед нами разворачивается мир и каждое утро сообщает нам о себе новым рассказом, эпосом настоящего времени. Поэзия, героизм, свершения присутствуют ежедневно, повсюду и во всем. Высокие помыслы чеканят время. Телеграф позволил нам ощутить пульсацию мира.

Краткий обзор ежедневной газеты:

«Рейх чествует свою новую армию, пока Лондон, Париж и Рим совещаются».

«Возможно, на севере Габона обнаружен самолет г. Ренара (губернатора Экваториальной Африки)».

«Важные международные матчи: Германия разбила Францию».

«Политика убивает туризм».

«У нас будет воздушная „Нормандия“ [11]».

«Повелитель бурь. Изобретатель придумал атмосферный завод, который якобы будет производить дождь и хорошую погоду».

«Уроки Брюссельской выставки».

В тот день номер еженедельной газеты за понедельник (обычно скучный, потому что собран из «залежей» редакционных ящиков) украшали сорок восемь статей с громкими заголовками.

Тех, кто ежедневно читает три газеты – утреннюю, дневную и вечернюю, – много, это их способ перебирать четки своего бессознательного в автобусе, метро или за семейным столом. В одно ухо входит, из другого выходит; попросту говоря, это утомляет сетчатку глаз и располагает ко сну. Проходят часы, проходят дни, проходит жизнь. Событие вокруг нас – внутрь мы не входим.

И всё же каждодневно звучит песнь надежды.

2

Деньги

Перед моими окнами раскинулся футбольный стадион «Парк де Пренс». По воскресеньям я терплю вопли, крики, свист, завывание его сорока тысяч зрителей. В южной части стадиона высится табло. На его обширной темной поверхности закрепляют белые буквы с названиями клубов, а против них – счет матча. Табло – это венец стадионов.

В углу табло располагались часы; необходимый инструмент во время матча. Часы отсчитывают время для игроков и для сорока тысяч зрителей; они властвуют над нервами толпы; они поминутно связаны с судьбой игроков.

Вот уже три дня как часы остановились на половине первого.

Администрация, по нынешней бесхозяйственности, не нашла пятнадцати с половиной франков, необходимых для того, чтобы отремонтировать и запустить часы. Поэтому сегодня, когда разыгрывается матч «Франция – Германия», за вход на который администрация получила полмиллиона, часы стоят. Бесхозяйственность, распущенность.

Франция позволила Германии разбить себя. Немцы были решительно настроены победить.

Часы не были исправлены.

Часов больше не существует! Сегодня они закрыты рекламой шоколада; еще две пятых поверхности табло восхваляют достоинства крема для обуви. От табло, венца стадиона, доступными остаются лишь две пятых. Венец стадиона пустили с молотка, чтобы делать деньги. Продали венец, то, что возвышается над стадионом. Продали свое достоинство, свое положение, свои нравственные принципы – чтобы заработать гроши. И всё это на глазах у сорока тысяч зрителей, которые платят. На глазах у иностранцев, которые приезжают сюда, чтобы принять участие в решающих международных состязаниях, где Франция поднимает свой государственный флаг рядом с флагом страны-соперника. Мерзкое свойство сознания, распущенность, подлость. Франция была в пух и прах разбита Голландией; спортивные газеты назвали это катастрофой минувшего воскресенья. Спортивные газеты утверждают, что речь идет о нравственном кризисе; они прекрасно ощущают его, во всем. Они сообщают об этом под крупным заголовком: «Французская команда без души и головы». Цифры на табло были такие грязные, что я даже в бинокль едва мог различить их. Плачевное состояние хозяйства.

Франция проиграла Швейцарии, Италии, Испании [12].

Табло было продано, впрочем, и весь стадион наполнился рекламой аперитивов, масел или лакрицы.

Я вспоминаю стадионы американских университетов. В США судьба большого спорта находится в руках студентов. Спортивная честь отстаивается одним учебным заведением у другого. Вся страна с невообразимой горячностью принимает в этом участие. Шестьдесят, сто тысяч зрителей присутствуют на славных состязаниях, и всё в чистых и опрятных гигантских бетонных сооружениях говорит об умении держаться, стиле, воодушевлении. О любви и чувстве ответственности. Именно это и предоставит нам, чуть дальше в этой книге, возможность определить и отметить черту характера страны.

Табло, проданное за гуталин! Этот затхлый вонючий запашок теперь уже давней большой иллюзии, пришедшей из Америки во времена великого «процветания»: делать деньги, make big money! Во Франции издавали книги, написанные вернувшимися из страны долларов восхищенными путешественниками и названные «Как заработать деньги». Америка едва не рухнула от них. Но пример подействовал: мы – и мы тоже – высасываем из страны последние капли крови.

3

Базилика Сен-Фрон в Перигё

Старая церковь Сент-Этьен де ла Сите в Перигё не подверглась «капремонту», не была «отреставрирована» органами «Комиссии по охране исторических памятников». Подобную заботу приберегли для базилики Сен-Фрон. Та и другая представляют собой решающие феномены великой романо-византийской архитектуры (заметим, кстати, что никто специально не заботился об интернационализме, когда одного аббата отправили в Венецию для замера собора Святого Марка, чтобы попытаться «сделать такой же» у нас). А сама архитектура собора Святого Марка была подсказана византийским храмом Святой Софии. Мысль не имела ни границ, ни национальности.

Оставленная в нищете церковь Сент-Этьен вызывает восхищение и волнение; оскверненная реставраторами базилика Сен-Фрон погублена навсегда.

Я уверен, что у вещей, как у женщин, нежная кожа.

Базилику Сен-Фрон, сантиметр за сантиметром, отскребли, подправили, «подделали». Исказили все: лжецы, фальсификаторы. По какому праву? Трагическая ошибка! Я точно знаю, что намерения у них были добрые. Увы, увы!

Опасность реставраций. Почему бы не заняться строительством новых соборов? Я хочу сказать, почитая и созерцая подлинные вещи, направить свой ум вперед, а не обращаться столь упорно, столь трусливо, назад!

Раскрашенные гипсовые статуи бога и святых на алтаре, в приделах и на паперти базилики Сен-Фрон являют пример чудовищного упадка.

Тот Бог, которого мы так четко распознаем на Востоке или в Северной Африке, тот богочеловек, которого мы встречаем там в толпе: неистовый, страстный, деятельный (о чем, впрочем, в каждом стихе свидетельствует Его Слово), Иисус превращен в размякшее пирожное.

И Бог штампуется серийно, любых размеров, и продается по любой цене, недорого, чтобы его можно было поставить на этажерки среди мелких домашних безделушек. Идолопоклонство, поощряемое ради наживы.

Ради наживы были фальсифицированы самые возвышенные понятия.

4

Вокзал в Бордо

Я ехал в Пессак, предместье Бордо, чтобы попытаться распутать гадкую интригу, которая в течение шести лет тормозила и стремилась свести на нет щедрую и горячую инициативу Анри Фрюжес [13].

«Я хочу доказать моей стране, – решил он, – что в архитектуре наступили новые времена и что дерзкими методами, руководствуясь свежими этическими принципами, можно создать жилье, приносящее радость и отвечающее новому сознанию». В Пессаке был построен пятьдесят один дом из железобетона. С применением столь новых методов… что общественное мнение пришло в волнение.

Сперва местные промышленники, потревоженные в своей косности; затем архитекторы – просто-напросто пришедшие в бешенство. Подняли общественность; а общественность можно довести до непостижимого градуса. Если бы Пессак был построен возле Парижа, всего этого никогда бы не случилось, потому что парижан не так-то легко надуть. Короче говоря, мэрия, префектура и компания по водоснабжению и канализации отказались дать в поселок воду! Это длилось шесть лет. Энергично вмешались два министра: сначала господин Анатоль де Монзи [14], а затем господин Луи Лушёр [15]. Они даже приехали. Но деревенский мэр могущественней двух министров. Последовали насмешки и письма: пасквили и серьезные доклады. В результате был сделан вывод, «что особый характер этой архитектуры не дает возможности проживания там и что все жители уехали».

Поселок стоял пустым, да; и пустовал все шесть лет, потому что не было воды. Господин Фрюжес был истерзан. Но его детище, которое восхваляли повсюду за границей, обсуждалось в журналах и газетах и послужило отправной точкой для обширных проектов, реализованных вне Франции. Муниципальный совет Парижа для наведения справок посылал в Германию комиссии разработчиков, а в это время Пессак зарастал сорняками высотой в метр.

Итак, летом 1930 года, ближе к вечеру, я оказался на вокзале Бордо. Вокзал отвратительный. Ни одного служащего на запруженных толпами народу платформах. Обер-кондуктор с позолоченной цепью не знает времени прибытия парижского поезда. В кабинете начальника вокзала от ответа увиливают, никто не может дать точного ответа. Всё громыхает, грязь омерзительная. Щербатый пол почернел и провалился, огромные витражи покрыты копотью. В двадцать один час скорый поезд останавливается у четвертой платформы, сплошь заваленной ящиками с овощами, рыбой, фруктами, шапками, кудахчущей и квохчущей птицей, пустыми мешками (все эти детали я записал на месте).

…Мостовые в городе в выбоинах. Новые железобетонные доки на Жиронде украшены ложными пилястрами. Год назад, вернувшись из Буэнос-Айреса, я сошел с судна «Лютеция» посреди неописуемой неразберихи. Тысяча пассажиров со всем их багажом, подлежащим таможенному досмотру. Они приехали издалека, их нетерпеливо ждут, сердца трепещут. Представьте только! Встречающим доступ воспрещен. Мои мать и жена остались снаружи, под декабрьским дождем (бордоским дождем). Таможенный досмотр проходит вот в этом жалком новехоньком сарае, где царит давка. Печальное зрелище для тех, кто возвращается из Рио-де-Жанейро, Сантуса, Монтевидео, Буэнос-Айреса, где просторные строения соответствуют именно этому явлению: тысяча, две тысячи путешественников или эмигрантов, одновременно вывалившиеся из чрева огромного корабля. В Париже, в штаб-квартире Пароходной компании, где я беседовал с одним из руководителей о своей идее подачи правильного воздуха [16] на герметические пассажирские суда, курсирующие из зимы в лето за две недели и в течение четырех дней пересекающие внутритропическую зону конвергенции, мне отвечали: «Имейте в виду, мсье, что ни один из наших инженеров никогда не совершал морского путешествия!..»

Ниже по течению Жиронды, по обоим берегам устья, вот уже двадцать лет (возможно, и гораздо дольше) сиротливо высятся два столба трансбордера. Между ними никогда не был перекинут мост, который соединил бы берега. Политика! Да, похоже, дело перегрузочного моста – это предвыборный вопрос. Так что до появления новой точки зрения остается только подниматься по течению вдоль загроможденных берегов до старого векового моста; грузовики, автомобили и пешеходы наворачивают глупые и дорогостоящие лишние километры от доков на левом берегу к докам на правом. И это в самом сердце Бордо, крупного французского портового города, имевшего свой белый собор, Кольбера и Людовика Четырнадцатого.

Таков сегодня характер сознания во многих значительных местах Франции.

5

Г-н Рауль Дотри заявил…

Назавтра после железнодорожной катастрофы в Ланьи, произошедшей в Рождественский вечер 1933 года (двести погибших), господин Рауль Дотри, генеральный директор администрации государственных железных дорог, заявил:

– Франция имеет 45000 километров железнодорожных путей.

Из них пятнадцать тысяч никак не используются; это политические или предвыборные железные дороги.

Семь тысяч километров оборудованы системами сигнализации, существующими с 1842 года.

Причиной крушения поездов возле деревни Ланьи стало повреждение сигнализации на одной из лучших французских сетей.

6

О кондиционированном воздухе

В минувшее воскресенье в полном расцвете сил в возрасте семидесяти девяти лет скончался наш большой друг Гюстав Лион [17]. Покрытое черным саваном тело уже покоилось в гробу, горели четыре свечи. Его сестра сказала мне: «Теперь, когда его больше нет, возможно, будет признано значение огромного труда, которому он посвятил свою жизнь».

Работая над концертным залом Плейель – даже несмотря на недостатки первого и такого огромного опыта, – он изгнал Академию вон из архитектуры. С тех пор ни один зал в целом мире уже не проектируется по схемам официальных школ; всем приходится ссылаться на преподанный Лионом урок акустики и ортофонии.

В этом зале Гюстав Лион распространил на три тысячи слушателей «правильный воздух». Первый опыт в Европе. Его предшествующие исследования проводились независимо от попыток, которые предпринимались также в США для обеспечения чистым воздухом. Для нашего Дворца Наций [18] мы в 1927 году использовали тот же метод и соединили его с изобретением так называемых нейтрализующих стен, сделанным в 1916 году. Эти стены позволяют свести к нулю охлаждающий эффект больших застекленных поверхностей в постройках новой архитектуры. В июне 1929 года, вернувшись из Москвы, я окончательно сформулировал теорию «нейтрализующей стены» и для нашего Дворца Центросоюза, здание которого теперь высится недалеко от Кремля, сочетал ее с «изолированным воздухом» Гюстава Лиона. Все вместе получило название «правильное дыхание». Наш друг пришел посмотреть наши чертежи и макеты перед их отправкой в Москву. «Это гениальная идея, – сказал он, – которая меняет все традиции проживания и работы в жилых или деловых зданиях, в мастерских или на заводах». Нерешительная Москва остановила свой выбор на привычных способах и отказалась от нашего «правильного дыхания»: позади гигантских стеклянных поверхностей установили радиаторы, как обычно.

Мы ждали случая. И он нам представился: дом Армии Спасения, Приют Cité de refuge. Там проживают шестьсот горемык, мужчин и женщин. Им была предоставлена бесплатная и бесценная радость полного наслаждения светом и солнцем. Стеклянное панно в тысячу квадратных метров освещает комнаты от пола до потолка, от стены до стены. Управляющий домом на прошлой неделе сказал нам, что раздаваемая таким образом радость способствует процветанию его организации, ее высокой эффективности. Стеклянное полотнище было герметичным, потому что отрегулированный с помощью отопления и вентиляции нагретый и обеспыленный воздух в достаточном количестве циркулировал внутри здания.

Это здание возвели в мрачном районе улицы Шевальре. Президент Республики [19] должен был торжественно открыть его в декабре 1933 года. Человеческая память не сохранила воспоминаний о холодах, подобных тем, что грянули в те дни. В прессе стали появляться пасквили: «Страшная катастрофа, – предрекали их авторы, – случится за этими огромными стеклами… она…» Однако здание было готово, его торжественное открытие прошло с блеском. Празднества проходили среди лютой стужи при идеальной внутренней температуре. Свидетели тому – две тысячи человек. Комиссар Альбен Пейрон, человек по-мужски оптимистичный, завоевавший любовь Парижа и превративший свою «Армию» в вызывающее уважение и признательность войско, вздохнул спокойно.

А вот Париж дышал хуже. Он задыхался! (Городские службы.) Как? Огромное, герметически закрытое здание, без единого отверстия? Так дело не пойдет! Префектура полиции, ее отдел многоквартирных домов, делегировала своего эксперта по архитектуре. Тот составил рапорт, убедительно доказывающий, что предложенная система безупречна для обеспечения чистого воздуха постояльцам порой сомнительной опрятности. Рапорт успокоил начальство, и дом Cité de Refuge безукоризненно функционировал два года.

Трудности возникли лишь в разгар лета, на «пике жары».

Скудные средства, полученные на строительство, позволили запустить лишь зимние механизмы. Летние же (охлаждение воздуха) пребывали в режиме ожидания. Однако новых ассигнований не было! Пришлось ждать.

Но в начале 1935 года произошло объединенное нападение двух префектур Парижа: Полиции и Сены. Мы устояли. Мы получили убедительные заключения от профессора Рено, врача больницы Святого Людовика [20], специалиста-гигиениста; от Гюстава Лиона и от одного инженера, связанного с производством вентиляционного оборудования. Нашу правоту признали практически и теоретически. Однако предупреждения содержали угрозу наказания, подлежали исполнению. Комиссару квартального отделения полиции было поручено принять репрессивные меры и закрыть приют.

Я не мог согласиться вот так, вопреки здравому смыслу, выпотрошить наш дом. Я не имел права так поступить. Это здание представляло собой веху, доказательство. Общественное мнение разделилось, вспыхнули споры. Дом Cité de Refuge, получивший всемирную известность благодаря публикациям в специальной прессе, стали посещать туристы. Мы выстояли.

Но мы потерпели поражение от предписаний нового комиссара Армии Спасения. Пришлось бросать деньги в окно (да-да, именно) и открывать «окна иллюзии» – кстати, такой термин был признан точным теми самыми людьми, которые требовали, чтобы мы совершили это настоящее преступление.

В предписаниях префектур утверждалось, что наши фасады «не соответствуют нормативам». При этом цинично не упоминалось о том, что новое оборудование трижды в день распространяет внутри здания определенный объем чистого обеспыленного воздуха комфортной температуры в каждом помещении, каким бы маленьким оно не было.

Я мог бы продолжать бесконечно. Администрация Парижа победила нас. Она отвергла самое значительное достижение прогресса: чистый воздух для жителей городов. Зато способствовала строительству дешевых домов на тридцати трех километрах пустырей на месте бывших городских укреплений. Эти здания сегодня по-настоящему знамениты, потому что в их возведении не были использованы никакие достижения прогресса и потому что за всем этим… стоит столько всего и столько денег потрачено, что прессе тогда надолго заткнули рот.

За исключением нескольких хорошо продуманных островков, этот новый пояс Парижа машинной эры окрестили «тридцать три километра позора».

Я возвращаюсь из Америки. С 1928 года достижения прогресса в этой стране высокого напряжения стали для всех реальностью, привычным делом. А быстрая реализация проектов позволила подавать чистый и правильный по составу воздух в офисы небоскребов, в метро, в тоннели под Гудзоном, в вагоны скоростной железной дороги, в самолеты, где можно курить, в маленькие коттеджи мелкой буржуазии. Повсюду! Я с любознательностью туриста прочел одну из несметного числа табличек, прикрепленных возле каждого окна самого современного небоскреба: «Просьба не открывать окна, чтобы не мешать правильному поступлению кондиционированного воздуха».

Когда соборы были белыми, правил не вывешивали. Соборы не соответствовали правилам.

Дух Франции не подвластен правилам, разве что в периоды летаргии или окостенения. Сегодня, когда под напором технических чудес возникает новый мир, хозяева Лучезарного города [21] применяют целый свод правил. И скоро Париж перестанет быть источником просвещения.

7

Однако муниципальный совет оставляет за собой право…

Генеральный директор Парижской государственной высшей школы изящных искусств решил, что для Всемирной выставки 1937 года было бы хорошо, если ее концепцию доверить нескольким признанным urbi et orbi ведущим архитекторам; каждый из них организует свой сектор и распределит, кому следует, полезные задачи. Таким образом Выставка продемонстрирует новые времена.

Однако его обошли ловким обманом.

Под предлогом того, чтобы дать возможность «молодым» показать себя, был объявлен публичный конкурс. Классический способ выбрать своих протеже под внушающей доверие «анонимностью». (Достойный восхищения прецедент – Дворец Наций в Женеве [22].)

Генеральный комиссар Всемирной выставки 1937 года придумал девиз: «Искусство и техника» и обосновал его в ясном, конструктивном и оптимистичном докладе. Но потерпел поражение.

Во время деятельной подготовки мы предложили нашу идею для выставки 1937 года: «Всемирная выставка жилища». «Дом, – думали мы, – это ключевое понятие новой машинной цивилизации, проявление нового сознания». Это был настоящий фейерверк. Генеральный директор Высшей школы изящных искусств одобрил наше предложение, попросил конкретизировать его. «Дайте нам пространство, достаточное для создания «жилой единицы»; этой «единицей» могут быть выражены все проблемы: урбанизм, индустриализация здания, поиск стандартов. А также использование новых технологий: акустики, изотермии, теплового воздействия солнечных лучей и так далее, а еще пластика, общие эстетические и этические принципы жилища и города. Одна такая «единица» вместит четыре тысячи жителей. Для выставки всё будет представлено в виде обучающего, методического материала. Это может получиться настоящим уроком по биологии архитектуры: публика увидит незавершенные последовательные этапы стройки. Ей также покажут обставленные квартиры и общее оборудование, призванное однажды изменить, облегчив его, домашнее хозяйство. Мы проведем наше мероприятие под покровительством Международного конгресса современной архитектуры, основанного в Ла Сарразе в 1928 году в знак протеста против скандала по поводу результатов конкурса на лучший проект Дворца Наций в Женеве. Материалы конгрессов будут, в частности, излагать результаты трудов, посвященных «Функциональному Городу», коллективные труды национальных групп из восемнадцати стран, представляющих единственную в мире документацию, подлинную основу всех разысканий в области улучшения городов.

Нам был предоставлен бастион Келлермана в поясе укреплений Наполеона III на юге Парижа, к востоку от прилегающего к нему университетского городка.

Всё было оговорено, согласовано, зафиксировано и принято генеральным директором Школы изящных искусств, министром торговли, префектом Сены и – после бурных дебатов – муниципальным Советом Парижа, а затем и парламентом. С марта по июль 1934 года проект был полностью разработан.

Уточненный, размещенный на предназначенной ему площадке проект предполагал обновление даже в вопросах жилья, деления на участки, улицы. Следуя четкому пониманию поэзии красоты, он полностью сохранял бастион Келлермана, уникальные сохранившиеся остатки тридцатитрехкилометрового военного пояса второй Империи, безжалостно разрушенного H.B.M. [23] Парижа: великолепный памятник архитектуры и истории.

Через полтора года, в сентябре 1935-го, господин Марцлофф, директор архитектурного управления Парижа, говорил мне в присутствии двух свидетелей – Фернана Леже, делегата «Современных скульпторов и художников», и Рене Эрбста, представителя U.A.M. [24], – эти два объединения мы привлекли к участию в нашем деле:

– Не обольщайтесь, в муниципальном Совете у вас есть непримиримые враги. Ведь господин Контено, президент, во всеуслышание заявил, что вы – антифранцузы и работали против Франции во время Международной градостроительной выставки в Берлине (где мы демонстрировали «Лучезарный город» с манифестом на красно-бело-синем плакате, подписанным всемирно известными, но незнакомыми академикам французами). Слова, которые муниципальный Совет в прошлом году на Духов день потребовал включить в текст закона, предоставляющего вам участок под застройку, имели целью помешать реализации вашего проекта…

Вот эти слова: «Однако муниципальный Совет оставляет за собой право в случае необходимости потребовать сноса после Выставки сооружений, построенных на бастионе Келлермана…»

В течение полугода проект был изучен, проведены подсчеты и составлены сметы, сделаны первые обращения к предприятиям крупной промышленности, в Лондоне собрался международный комитет (CIPRAC, комитет – член правления Международного конгресса современной архитектуры). А в Париже господин Марцлофф потребовал от нас всех подробностей программы, методики, финансирования и т. д. Главные архитекторы Выставки господа Летрон [25] и Гребер [26] говорили:

– Мы сделаем ваш проект нашим.

Генеральный директор Школы изящных искусств, министр, префект, парламент – всё это больше не имело значения, потому что были вписаны эти несколько слов.

Таким образом, бастион Келлермана был избавлен от нашего присутствия, а заодно с ним – и Выставка 1937 года.

Городская администрация принялась сносить бастион. Этот огромный земляной холм, настоящий бельведер, был срыт до основания. Укрепления Наполеона III прекратили свое существование. Сегодня это пустырь, «пригодный для застройки», последнее звено тридцати трех километров пояса Парижа, где уже было так много сделано.

Из-за каких-то нескольких слов многие были одурачены.

Апельсиновая кожура, украдкой брошенная ловкими дельцами под ноги исследователям и смельчакам. Чтобы нарушить сложную работу коллективного механизма, вплоть до самого Парламента, достаточно просто вовремя подкинуть апельсиновую шкурку.

(Наверное, кто-то сильно рассердится на меня за эту главу, которую сочтет проявлением склочности или дурного воспитания. Но разве наше общее горе, наши разбитые надежды, это ни с чем не сравнимое сотрудничество лучших творцов всех стран, которое мы выработали на конгрессах под руководством французской группы – всё это ничто?! А в довершение всего, от нас еще ожидают благодарности!)

III

Природа подлинного

Величие – в духе

При пересечении границы между Францией и Бельгией поезд идет вдоль «выработок». Что это? Уж не чудо ли? На равнине до самого горизонта на фоне неба выделяются гигантские пирамиды. Я говорю о своем первом, давнем путешествии. Я испытывал сильные чувства. Эти величественные монументы вклинивались в синие глубины слева и справа от поезда. Это было не что иное, как «отвалы» угольных шахт, скопления отходов черно-серой слоистой породы, содержащейся в угольных рудных жилах. Теперь я понимаю, что рельс, проложенный по скату каждого склона, ведет вагонетки к вершинам пирамид, где они разгружаются. Закон оползня навсегда зафиксировал участь пирамид: уклон сорок пять градусов, ни больше, ни меньше. И вот я уже в окрестностях Каира, в стране фараонов.

Нет, я не там! Мое волнение, хотя и живо пока, ослабевает. Восхищение уменьшается. Это не произведения искусства, это вообще не произведения. Это всего лишь отходы породы. И внезапно я осознаю, какая пропасть разверзается между внешним видом предмета и достоинством духа, породившего его. Замысел – это то, что трогает нас до глубины души, достоинство духа, вложенного в создание произведения. А здесь всего лишь промышленное производство, в котором никакой возвышенный замысел не участвовал. И не без основания! И сколь бы свежо ни было мое понимание, сколь бы простодушно ни было мое сердце, увы, я не слышу здесь слова человека или людей. Это всего лишь факт и закон физики. Единственное чувство, которое он вызывает – удивление строгости этого закона. И не более.

Но у меня в душе возникает вопрос: а что, если люди сделали это сознательно, чтобы от их замысла возвысились наши сердца?

Поезд миновал шахты, и пирамиды больше меня не занимают.

В прологе повествования о том первом путешествии в США под знаком белых соборов я чувствую, что всё, что я скажу, будет квалифицировано в зависимости от степени и достоинства замысла, который возвел эти небоскребы, выстроил тянущиеся в небо города, проложил по равнинам автострады, перекинул мосты через лиманы и реки. Наше сердце взывает к другим сердцам. В этом мера нашего волнения, и размер может подавлять, а пирамиды породы могут повергнуть нас в тоску. Величие в замысле, а не в размере.

Когда соборы были белыми, вся вселенная была взбудоражена безграничной верой в действие, в будущее и гармоническое создание цивилизации.

Часть вторая

США

Пролог

Около трех лет после тысячного года почти повсюду церкви были обновлены, особенно в Италии и Галлии, хотя многие из них были еще достаточно прекрасны, чтобы не требовать ремонта. Но христианские народы словно бы соперничали между собой в роскоши, наперебой стараясь возвести самые изысканные церкви.

Можно подумать, весь мир, словно сговорившись, отряс лохмотья своей древности, чтобы надеть белое одеяние церкви.

Из хроник Рауля Глабера,

бенедиктинского монаха из Бургундии

I

Города мира

1

Как я вижу ситуацию

Я уже говорил с несколькими сотнями тысяч человек по всему миру и всех их увлек мечтой. Ногами я стоял на земле, и только мой взгляд устремлялся ввысь, сквозь возмущение и смятение. Я познал все города, потому что обошел их, осмотрел, познакомился с ними. Я слышал отчеты, жалобы, отчаянные признания. Повсюду мне говорили: «Надежды выбраться нет, надо худо-бедно… приспосабливаться к худшему».

В ответ я мог сказать лишь общие слова, назидательные, если хотите. Но всегда без исключения я мог предложить хирургическую операцию: четкую, местную, своеобразную, которая дала бы оценку устаревшему прошлому и открыла бы дверь в новые времена.

Моя жизнь, благодаря присущей мне охоте к перемене мест и по природе моего характера и происхождения, позволяет мне быть достаточно близким идее, восходящей к безопасности в человеческом плане, вне рамок слишком строгого регионализма. С годами я всё больше ощущаю себя человеком мира, однако с прочной привязкой к Средиземноморью, этому королевству форм в лучах света. Я нахожусь во власти императивов гармонии, красоты, формы. Я получил в наследство от своих предков постоянство одного факта: свободу мысли и незаинтересованность в материальных благах. Свободную мысль, которую постоянно влечет за пределы кочующих явлений.

Во второй части этой книги – она будет всего лишь свидетельством, на которое, надеюсь, я смогу ссылаться, чтобы говорить о сегодняшнем движении жестокости, – я сделаю всё возможное, чтобы избежать понятий «Франция», «Германия», «Америка», «СССР» и т. д. Эти понятия могут содержать в себе благородство, величие, любовь: любовь к тому, что мы знаем, к тому, что можно увидеть и схватить, к тому, кто мы есть, даже лучше: к тому, кем должны бы быть. Понятия глубоко естественные, если они представляют собой выражение чувства семьи во всех доступных ему широких пределах. Но понятия, которые искажаются и окружают себя пушками и штыками, едва то, чему следовало бы быть неуловимым или хотя бы гибким и подвижным – граница – становится линией различий, разделения, разногласий, даже местом конфликтов, скрытым точным инструментом, вроде бойка, который безотказно поджигает порох и узаконивает войны. Понятия естественные и благородные или понятия предательские, включающие корыстные, жестокие, частные интересы, умело использующие отвратительное лицемерие. В этом я чувствую опасность, вижу возможность поддержания и дальнейшего укрепления эгоистичного «я», тщеславия, ограниченной и скупой собственности, искусственно налаженного наследства против самих законов природы: природа завершает жизнь, дивную деятельность – смертью; и ничто не подлежит передаче, кроме благородного плода наших трудов: мысли. Всё прочее исчезает, все огромные приобретения, сделанные в течение жизни. Всё разрушается, и каждому предстоит начать заново: борьбу, усилие над самим собой, личные завоевания, увлекательные и в какой-то степени бескорыстные. Смерть – это закон жизни. И в этом ее красота, ее величие, ибо в эгоистичном накопительстве нет никакого смысла. А вот печальное зрелище: вехами на этом благородном пути сделали банкноты. Его этапы отметили банковскими счетами. Накопили денег. А когда настал последний час, смерть: «Уйди, прах, отныне бесполезный скелет, в фамильный склеп или в крематорий. Завещание в сейфе, который хранит все: деньги передаются». И сдается мне, что в этом-то и заключается одна из самых больших слабостей, которой покорились люди.

Этот эгоизм, простершийся от личного к коллективному, противопоставил один народ другому, сгубил и парализовал цивилизации и ослабляет сегодня наши усилия. Сегодня отчетливее, чем когда-либо, понятно, что мысль выряжена в тесную униформу. То, что некогда существовало, – во времена «всемирной», потому что границ не было, цивилизации – закон движения солнца, и закон течения рек, и закон загадочных судеб, всё стало маркировкой по закону комиссариата полиции: национальность прежде всего. А поскольку интересы здесь враждебные, а там совпадающие, суждение может быть черным или белым. Так были возведены барьеры на пути естественного движения человеческих трудов, каковые развиваются соответственно непостижимым причинам на земном шаре, где всё является (или должно являться) непрерывным, сопредельным, сквозным, растяжимым, «сочувственным», а не наоборот.

Внимательно прислушайтесь, например, к «возвышенным» спорам, затеянным по случаю столетия Гёте во Франкфурте, в детище Лиги Наций, Международном институте интеллектуального сотрудничества. Англичанин превозносит Шекспира; француз – Рабле или Бальзака; итальянец в ответ предлагает Данте или Микеланджело; испанец – Сервантеса. Каждый проявляет настойчивость, заодно Гёте получает свою щедрую долю комплиментов (кстати, порой эти дифирамбы звучат комически, когда оратор старается дать слушателям понять, что он осознал величие Гете и приблизился к нему). Перепалки, стычки; все при деле. Но вот все сходятся на Магомете, потому что он принадлежит нации, которая еще никак не представлена в этом органе высокой культуры; он не относится ни к одной из наций – «участниц», он вне «я» и «меня», возникающих на всех поворотах дискуссии.

Когда соборы были белыми, все национальности объединяла общая идея: над всем главенствовало христианство. Еще до начала повсеместного возведения сводов новой цивилизации, единый порыв уже собрал воедино народы новой эры и полным превратностей путем повел их в Иерусалим, где находилась гробница всеобщей идеи, любви.

Вот и я хотел бы оказаться здесь не кем иным, как одним из тех, кто пытается отыскать дорогу к «созидательному», подготовить наступление «завтра»; одним из тех, кто с интересом всматривается в добро, с хладнокровием – в зло и кто, несмотря ни на что, позволяет своему носу – этому тонкому нюхательному инструменту, который боги поместили нам на лицо, дабы дать нам возможность пустить в ход накопленные инстинктом силы – вести себя к чему-то полезному. Этот инстинкт тоже представляет собой личный «дар», которым мы обязаны судьбе, совокупности неисчислимых осознанных или бессознательных знаний, накопленных бдительным рассудком.

2

Причина поездки

На третий день моего пребывания в Америке меня попросили выступить с заявлением в Радио-сити на студии, транслирующей свои передачи по пятидесяти каналам в США. Радио-сити – это храм техники, расположенный в одном из небоскребов Рокфеллер-центра.

Храм торжественный, облицованный темным мрамором, сверкающий ясными зеркалами, оправленными в рамы из нержавеющей стали. Тишина. Просторные коридоры и площадки; открываются двери: оказывается, через них втягивают в себя и извергают клиентов бесшумные лифты. Нигде ни одного окна… Молчаливые стены. Повсюду «кондиционированный» воздух, чистый, обеспыленный, с постоянной температурой.

Я на шестом этаже или на сорок первом?

Студии большие, безупречные; это лишает вас возможности открыть рот, чтобы произнести хоть что-нибудь. В каждой студии зрители занимают запертый в некое подобие стеклянного аквариума амфитеатр. Они могут разговаривать; ни слова из их болтовни не выйдет за пределы аквариума. Что они видят? Оркестр, певицу; а вот какой-то господин в очках, которого так приветливо принимает обворожительная миссис Клодин Макдональд. Что они слышат? Малейший звук, выведенный, переданный через динамик. Это занимательное зрелище, потому что амфитеатр полон. Господина сажают к столу: графин с ледяной водой и стопка картонных стаканчиков. Каждый на своем месте. Во втором аквариуме, совсем маленьком, находятся какие-то волнующе таинственные инструменты и человек, который отдает команды. Часы, диктор. Когда я закончу, меня отправят в маленький аквариум, где можно разговаривать. И тут мое внимание привлекает какой-то предмет. Догадавшись, что это, я указал сопровождавшему меня Фернану Леже на прямую красную иглу, вращающуюся вокруг циферблата с делениями от одного до шестидесяти. Это секунды. Какая же она неотвязная: «Видишь эту стрелку, что вертится так быстро, – сказал я Леже, – она отмечает секунды и больше ничего. А вон на том циферблате, сбоку, показывают часы. Какая разница! Часы вернутся завтра. Но этот первый циферблат с секундами, это что-то космическое, это само время, которое уходит безвозвратно. Эта красная стрелка есть не что иное, как материальное свидетельство движения миров!»

Миссис Клодин Макдоналд приступает к своим священным обязанностям:

Good afternoon everyone…

I have the pleasure of asking you to extend your welcome to one of the most brilliant and forward thinking man in the world of art and architecture… Le Corbusier of France. An exhibition of his recent work… drawings and models will open this evening at The Museum of Modern Art in New York City.

Later Le Corbusier will lecture under the auspices of the Museum in cities of the East and Middle West… He will present his ideas for using modern architecture and city planning to create happiness in the world so changed by the amazing development of the machine.

Our distinguished guest, Le Corbusier of France had his first sight of your country last Monday.

You agree with me, I know, that it is a privilege to meet the artist architect whose influence is recognized in all parts of the civilized world, and who believes so sincerely that «the house, the street, the town are points to which human energy are directed» and that what was in a large measure adequate before the development of the machine with its effect on man’s tempo of living, can, today, counteract the principles around which we revolve. I have the honor of presenting to you, Le Corbusier, who will speak briefly in French… I shall hope to give you an adequate translation of his remark [27].

«Я с легкостью профессионала, посвятившего жизнь изучению первого цикла машинной эры, вношу в область архитектуры и урбанизма предложения, в которых применяются все современные техники, но конечной целью которых является возможность выйти за пределы простой утилитарности. Столь необходимая цель призвана дать людям машинной цивилизации радости души и здоровья. Подобную программу не следует рассматривать ни как европейскую, ни как американскую. Она носит общечеловеческий и универсальный характер. И является неотложной задачей. Необходимо заменить нынешнюю грубость, нищету, глупость тем, что я называю обязательными радостями.

Ста лет оказалось достаточно, чтобы сделать города бесчеловечными.

В понедельник утром, когда пароход „Нормандия“ приближался к карантинной зоне, я увидел выступающий из тумана фантастический, почти мистический город. „Вот он, храм нового мира!“ Но судно двигалось вперед, и видение превратилось в картину неслыханной грубости и жестокости. Это, безусловно, самое очевидное проявление возможностей нынешнего времени. И подобная грубость и жестокость не вызывают у меня отторжения. Именно так начинаются все великие дела: силовыми методами.

Вечером, на проспектах города, я оценил его население, сумевшее с помощью свойственного ему закона жизни создать породу: красивых мужчин, очень красивых женщин.

Мир переживает одну из самых значительных метаморфоз в истории. Коллективное и личное сталкиваются, вместо того чтобы соединиться. Возможен ли синтез? Да, в режиме «человеческого масштаба» и человеческой мудрости.

Сейчас время архитектуры. А новой архитектуры нет без нового урбанизма. Новые города всегда, испокон века приходили на смену старым. Но сегодня может родиться город нового времени, счастливый город, лучезарный город.

Академическая архитектура осталась в прошлом. Архитектура воплощает свое предназначение: приведение в порядок настоящего времени. Не будем больше говорить о стилях, ни современных, ни старинных; само событие есть стиль. Механистическое общество проявит себя в своей мысли, в своих орудиях производства и в своем инструментарии: жилье и города, выражения чаяний современного сознания. Вот в чем стиль!

Америка, постоянно двигающаяся вперед в своем развитии, располагающая неограниченными материальными ресурсами, обладающая уникальнейшим энергетическим потенциалом – это именно та страна, которая сможет первой и вдобавок с исключительным совершенством реализовать эту сегодняшнюю задачу.

У меня есть внутреннее ощущение, что идеи, которые я здесь излагаю и которые оформлены в понятие „Лучезарный город“, естественным образом прорастут в почве этой страны. Предлагая эту первую доктрину оснащения машинной цивилизации, эти созидательные, оптимистичные и деятельные положения, возможно, слишком дерзкие, но исполненные веры в могущество нового времени, я убежден, что встречу здесь одобрение тех, кому их собственный опыт и суждение внушили подобные надежды».

3

Нью-Йорк – вертикальный город

Нью-Йорк – это вертикальный город под знаком нового времени. Это катастрофа, но прекрасная и заслуживающая внимания катастрофа, стремительность которой подавила отважных и достойных людей. Ничто не потеряно; Нью-Йорк в замешательстве встряхнулся. После столь тяжкой работы он еще истекает потом, но уже настал момент, когда, утирая лоб, можно взглянуть на плоды своего труда и внезапно подумать: «Да, не получилось. Начнем-ка заново!» Нью-Йорк обладает такой прекрасной формой упорства и устремлений, что все можно начать сначала, соорудить заново и прийти к чему-то еще более величественному, но управляемому! Эти люди не собираются спать. Этому городу всегда не больше двадцати лет, на самом деле город, который я имею в виду, построен в масштабе нового времени.

Марокко, творение, современное Нью-Йорку, лишено знака нового времени. Франция обосновалась посреди ослабевшей цивилизации: мусульманской.

Свидетельства славных времен дремлют там под солнцем: Фес, пышный город, и по всей стране мечети, дворцы султанов и калифов, восточные рынки, где еще теплится жизнь. Разочарованное поколение – и всё же поразительное, благородное, достойное. Франция хорошо справилась: она принесла благосостояние, образование, а главное – порядочность и правосудие. Блага в какой-то степени навязанные – однако их почитают непременными символами цивилизации. Армия – армия солдат «по призванию» – вызвала уважение. Страну покрыла прекрасная сеть дорог «на французский манер». Возвели города. Увы, время не изменилось, вопросы не были решены. Люди всегда подчиняются диктату текущих идей. В то время как Нью-Йорк тянулся ввысь, Лондон и города Германии воплощали идею города-сада: сельское население, уютно устроившееся в коттеджах, ежедневно пользующееся транспортными сетями. Люди с каждым днем всё глубже погружались в парадокс. И Нью-Йорк тоже, и Чикаго, потому что так было принято в то самое время, когда смутное чувство подсказывало им, что пора готовить почву для нового времени, ставить первые опоры, прямые и прочные, тянущиеся в небо. Потому-то Франция решила, что поступила верно: прелестные деревенские поселения были предложены восхищенному взору старой роскошной арабской цивилизации под покровительством армии нового времени.

Я думаю, что города, одушевленные новым сознанием, упорядоченные бесконечно больше, чем те, что были возведены некогда Людовиком Четырнадцатым или Наполеоном, построенные из стали и стекла, стоящие на берегу океана, в долинах или у подножия Атласских гор, вызвали бы у арабов такой восторг, восхищение, почтение именно благодаря великолепным средствам архитектуры и урбанизма. В них араб обрел бы своего воспитателя, своего наставника. Сомнение больше не омрачало бы его жизнь. От всей души, отбросив всякую неискренность, он полюбил и оценил бы это новое время, восхитился бы им и со всей уверенностью проникся бы уважением к Франции. Архитектура и урбанизм могут быть великим воспитателем. Франция пожелала быть милой. Сегодня такова ее репутация: она мила. Американцы полагают, что мы милые родственники. Они не боятся нас, им нравится наше общество. Когда соборы были белыми, подмастерья каменщиков не помышляли о том, чтобы выглядеть милыми. Преодолевая трудности, опасности, они в мощном порыве упорства и верности великой идее возвели или возводили достойные самого большого восхищения своды. Когда они создавали портики и капители собора Сен-Лазар в Отене, аббатства Сен-Пьер в Муассаке, братства бенедиктинцев в Везеле или Ангулемского собора, камнерезы не помышляли о том, чтобы быть приятными. Суровая участь людей, вступивших в схватку с силами природы или непостижимой неизвестностью, направляла их инструмент и сердце и вела их к простым и сильным, а значит, трагическим, чувствам. Время было мощное, это было новое время. Они созидали мир. И по мере того как архитектура становилась всё более смелой, переставали быть примитивными варварами – реальный знак знания, силы, совершенства в движении, в росте, в развитии. Так гегемонии врезаются вертикалью камня в небо и толкают развитие технологий. Единое чувство одушевляет начинания: вера.

В течение двадцати лет в утомительной суматохе возводится духом нового времени Буэнос-Айрес. Когда восторжествует порядок, этот город станет одной из самых заметных достопримечательностей в мире.

А вот и другие примеры. Запутавшаяся между недостаточной технической оснащенностью и противоречивыми намерениями Москва. Город, которому благодаря его географическому положению уготована новая судьба – Барселона, сотрясаемая революционными взрывами. Рим, отягощенный витиеватым декором под видом опасного воскрешения его прошлого, вместо того, чтобы выражать уверенность, пребывает в сомнении. Наконец, Алжир, лицо Северной Африки, поселение с молодыми жителями, готовое к смелым действиям, но сдерживаемое своими эдилами [28] и не отваживающееся первым пуститься в авантюру нового времени.

Где в этом разобщенном мире, в вихре бесчисленных конфликтов сегодняшние молодые люди смогут вдохнуть дух нового времени? Сомнений нет: с поверхности наших изумленных обществ отшелушивается короста. Появляется новая кожа! Весна! Возрождение! Молодым хочется сменить обстановку. Я тоже ощущаю себя молодым; у меня есть желание, прежде чем я умру, принять участие в каких-то живых изменениях. Я испытываю желание быть не милым, а сильным. Я не хочу неподвижности, я не хочу сохранять, я хочу действовать и созидать.

Я не могу забыть Нью-Йорк, вертикальный город, потому что я имел счастье видеть, как он тянется ввысь.

II

I am an American

1

I am an American

I am an American!

«Друг, любите нас, любите американцев. Вы можете полюбить их, они достойны любви. У нас в стране царит большое возбуждение, кипит активная деятельность, оживленная работа; это страна, где все дороги открыты и всё возможно. Взгляните на Нью-Йорк вокруг нас: этот тянущийся ввысь, вертикальный город занимает все самые недоступные пределы неба. Ваш разум порой протестует, пусть! Зато сердцем вы можете нас понять; сердцем вы можете ощутить, что мы молоды: пусть немного безумны или, скорей, немного ребячливы, но мы любим труд и великие дела и нам неведомо уныние. Мы великая страна, которая сделала нас великими; во всяком случае сделала великими наши начинания. Мы сильны. Мы в постоянном действии; здесь всё в постоянном движении; события происходят каждый день; у вас на это ушел бы целый век! Всё движется, всё преображается; завтра уже будет другим. Мы изумительно оснащены. Когда мы обнаружим, куда приведет наше рискованное предприятие, мы совершим то, что вам понравится.

Возвращайтесь в Америку, друг, Америка – это великая страна».

Так в мой последний нью-йоркский вечер говорила мне одна женщина. Неизбежность отъезда камнем давила на сердце; оно уже два месяца разрывалось от ненависти и любви к этому новому миру, который стоит увидеть, чтобы попытаться по-настоящему понять. Ненависть или любовь: не больше и не меньше. Ежедневный спор. Лучше сказать, ежеминутный спор в сердце ошеломляющего города. Часы отчаяния среди жестокости города (Нью-Йорка или Чикаго); часы восторга, доверия, оптимизма среди сказочного великолепия города.

Для меня невыносимо, что миллионы людей испытывают унижение, вызванное ненасытными расстояниями, грохочущим метро, дикими норами на окраинах города, на улицах с домами из почерневшего кирпича, неумолимых и лишенных души улицах – улицах арендованных ячеек, улицах логовищ, составляющих города века денег – нью-йоркских или чикагских трущоб, slums.

Меня оскорбляет это посягательство на законные человеческие надежды. Однако если присмотреться, я догадываюсь, что мое отчаяние не всегда разделяют даже сами жертвы. В Нью-Йорке эти люди, приехавшие, чтобы «делать деньги», отгоняют черные мысли и, глядя на сверкание широких авеню, подъезды многоквартирных домов, apartment houses и роскошных отелей, думают: «Ну, ОК, а завтра придет моя очередь!»

Эта очередь не придет никогда, если не суметь привыкнуть к большим размерам (а к конвейерам Нью-Йорка привязаны семь миллионов человек).

Прекрасно понимая, что эта очередь не может прийти достаточно быстро для семи миллионов человек, я подчас ненавижу сегодняшний город; с холодной ясностью я осознаю, что точный план способен превратить Нью-Йорк в город нового времени, интенсивно распространить в нем, во всех задыхающихся семьях каждодневное счастье: для одуревших от работы, обалдевших от железного лязганья subway или elevated [29] детей, женщин, мужчин, которые каждый вечер, полумертвые, проваливаются в тупик нечеловеческих нор.

На пятьдесят шестом этаже новейшего небоскреба, в простых и строгих офисах люди занимаются делами. Возможно, большими делами. Я не верю в мистику цифр и по опыту знаю, что в малых делах прийти к результату порой сложнее, чем в больших.

В этой области денег применим закон, похожий на тот, что действует в ярмарочных качелях: поначалу усилие нормальное; каждый может начать и сделать попытку. Но в определенной точке дуги, когда акробат находится на горизонтали, забава приобретает серьезный оборот; он слишком удалился от точки равновесия, и тяжесть давит на него. Какое необыкновенное усилие потребуется тогда, чтобы достичь своей цели оказаться на вертикали головой вниз и, пройдя «полдень», момент высшей кульминации качелей, начать без усилий наворачивать круги? Грубой силы для этого недостаточно. Требуется, при непрерывных попытках, бесперебойное, слаженное продвижение. Слаженное – вот верное слово. Слаженность – основа успеха. Самое сложное – главная сложность – это последний момент, момент замыкания кольца. Если вы справитесь, отныне вы выпущены на орбиту! Однако не многим удастся справиться. Те, кто перешагнул эту денежную вершину, обязан своим достижением собственным заслугам, точно так же, как стечению обстоятельств: в наличии оказалось всё необходимое, чтобы умножить усилие, распределить его, направить. Это было удачным стечением обстоятельств. И теперь качели денег работают бесперебойно, без иных дополнительных усилий, кроме неустанного контроля.

Вот почему небоскребы были построены без серьезного и мудрого замысла. Они были аплодисментами акробатическому мастерству. Партия выиграна: небоскреб-провозглашение. Здешний небоскреб представляет собой не градостроительный элемент, а высоко поднятое в небесную синь знамя, вспышку фейерверка, эгретку на головном уборе счастливчика, чье имя отныне помещено в Готский альманах самых известных богачей.

Из окна просторного офиса на пятьдесят шестом этаже открывается вид на ночной праздник Нью-Йорка. Тому, кто не видел, этого не вообразить. Титаническая минералогия, бесконечное радужное преломление струящегося света всех оттенков: скачущего вверх-вниз, точно неудержимая кривая температурного графика на спинке кровати больного. Бриллиант, неисчислимые бриллианты.

Там, в безмолвной вышине, вершители экономических судеб подобны орлам. Сидящие в своих креслах между двумя окнами, сквозь стекла которых в их кабинеты с улицы врывается праздник, они кажутся нам исполненными субстанцией этого события, столь же мощного и резкого, как космический сдвиг: Нью-Йорк, выросший на Манхэттене, словно розовый камень в морской синеве. Ночью Нью-Йорк похож на необъятный ювелирный магазин. Америка – это не пустяк! На глазах у Старого Света она в течение двадцати лет возвела лестницу Иакова нового времени. Внезапный удар под дых.

I am an American.

Они так не говорят. Это я за них подумал. А рукопожатие Нельсона Рокфеллера – это железное рукопожатие крестьянина.

Можно ли осмелиться проклинать Нью-Йорк? «Сказочная катастрофа» (я вернусь к этой теме), роскошь целостности, блеск, обещание, испытание, акт веры (какой веры?) и так далее.

Люди впервые целиком бросили все свои силы и труд в небо – целый город вверх, в небо. Что за беспорядок, Господи, что за горячность! И какое совершенство, какие обещания! Какая целостность в молекулярном состоянии: прямоугольная сетка улиц, контора на конторе, четкая кристаллизация. Это возвышенно и ужасно, ставки сделаны. Остается только прояснять ситуацию, думать, излагать, начинать сначала. Ну да, Нью-Йорк готов начать сначала. У этих парней есть выдержка!

Сегодня днем я пересек Гудзон по тоннелю Холланда [30], по автостраде, названной Sky-way, «Небесная дорога», потому что ее гигантское полотно на сваях и пролетах возносится высоко над промышленными районами, морскими проливами, железными и автомобильными дорогами. Некрасивая дорога, потому что о красоте подумать забыли, зато потрясающий способ передвижения. «Небесная дорога» поднимается над равниной и ведет к небоскребам, от плоских просторов Нью-Джерси она вдруг открывает вам вид на Город Поразительных Башен.

Я вернусь в Америку. Америка – великая страна. Безнадежные города и города надежд – все вместе. Какое понятие действия, выраженное вот так, между двумя полюсами, какое поле сражения, простирающееся в трепещущем сердце всякого энергичного человека, всякого человека, обладающего достаточной верой, чтобы осмелиться что-то предпринять, и рискующего погибнуть ради того, чтобы принести на алтарь – рай!

Ибо за тесными пределами заурядных житейских дел, когда замысел приобретает размах (ассирийцы, индусы, египтяне, римляне и готы), событие становится общественным и гражданским делом и возвышает страх до благодати.

Все французы, которых я повстречал на «Нормандии» по пути в Нью-Йорк, и все, кто находится на пароходе, идущем теперь в Париж, решили так: «Раз открыв, мы уже не можем закрыть ворота в Америку».

2

Нью-Йорк – незавершенный город

Это город в процессе становления. Сегодня он принадлежит миру. Хотя никто не ожидал, он сделался украшением всемирной короны городов, среди мертвых городов, от которых сохранились лишь фундаменты и волнующие воспоминания; среди живых городов, страдающих в тесных границах ушедших цивилизаций. Вот благородство, величие очертаний. Вот примеры выразительной, оживленной, горделивой местности, интересных пейзажей. Вот накопленные веками старинные мудрость и умеренность, со временем столь гармонично соединившиеся, хотя прежде здесь всё было контрастами, противоречиями, революционными изменениями техники и замыслов. Вот, к примеру, Париж, весь вперемежку и одновременно изысканно гармоничный: вертикальная готика, строгий прямолинейный Ренессанс, чистый горизонтальный Великий Век [31], основательный Людовик Пятнадцатый, элегантный и сдержанный Людовик Шестнадцатый; квадратный Наполеон; филигранный Эйфель. Корона благородных городов, нежные жемчужины и сверкающие топазы, лучезарный лазурит и меланхолические аметисты! А Нью-Йорк – большой бриллиант, беспримесный и твердый, сияющий, победоносный.

Нью-Йорк внезапно ворвался в семью мировых городов, и не с черного хода, а буквально распахнув их ворота. Американец – это Янус: лицом, сосредоточенным на подростковых тревогах, он обращен к растерянности своего сознания; решительным лицом атлета, победителя Олимпиад, – к обветшалому миру, о господстве над которым порой помышляет. Ситуация совершенно обратная: представьте в каком-нибудь салоне этого прибывшего издалека молодого человека, немного неловкого, славного и работящего, который улыбается всем этим хорошо устроившимся людям. В один прекрасный день его книга, его речь, его выигранное сражение громко звучит на весь мир. Он победил. Посмотрите ему в глаза: в них горит суровый огонь гордости! Кем он станет: хлыщем или королем?

Нью-Йорк – город не завершенный и не законченный. Он бьет ключом. В мой следующий приезд он будет другим. Тем, кто уже посетил его, задают вопрос: «Когда вы были там в 1930, 1928, 1926 или 1920 году, то-то и то-то уже было? Ах! Значит, вы не знаете, какое впечатление это может произвести!» Таков ритм города.

Архитекторы бросаются туда очертя голову. Основательно потрудившись над «стилями», они отваживаются поработать в современном духе. Как? Плохо, очень плохо, однако случаются и удачи. Детали – это такая мелочь! Стиль подготавливается без них, помимо их воли, самим событием, громадным внутренним усилием, которое мобилизует их действия. Эти события, спорные, странные, забавные или захватывающие, развиваются свободно. Триста метров в высоту – правило этого ошеломляющего регби. Ну да! Триста метров в высоту из камня, железа и стекла, вознесшихся в безукоризненно голубое небо Нью-Йорка, представляют собой новое событие в истории человечества, в распоряжении которого на эту «тему» прежде имелась лишь одна легенда: о Вавилонской башне.

Триста метров в высоту, видимые с улицы или представляющие неописуемое зрелище с равнин Нью-Джерси, над «Палисадом», вертикальными базальтовыми скалами реки Гудзон, – это масштаб нового времени.

Пока это напоминает переезд: сваленная в кучу, разрозненная, ощетинившаяся острыми углами и ножками мебель. Но порядок придет.

А чтобы подняться снизу до отметки «300», скоростным лифтам в нью-йоркских небоскребах требуется сорок пять секунд, то есть они доставят вас до шестьдесят шестого этажа за то же время, которое наши подъемники, чинно трудящиеся на лестницах османовских [32] домов, тратят, чтобы добраться до седьмого.

3

Это дикий город!

Да. Но женщины и мужчины опрятны и пышут здоровьем.

Опрятность – это американская национальная особенность, возведенная в ранг добродетели. Никакой грязи, никакой пыли. Морской ветер непрестанно омывает прозрачное голубое небо. В конторах чисто; ванные комнаты, магазинчики, отели сверкают; рестораны, бары ослепительны. Безукоризненный персонал работает без пиджаков, в белоснежных рубашках. Пища завернута в блестящий целлофан. Никакой пыли, даже символической: всё новехонькое и чистенькое, включая готику университетских зданий.

Парижское бистро, по возвращении ты разочаровало меня своим жухлым шармом. Слишком старо, удручающе старо! Даже ни одного чистенького старичка!

Зато в американской чистоте присутствует стиль, настоящий стиль.

Людям, стирающим свои рубахи, отделывающим свои дома, моющим стекла своих окон, присуща иная этика, нежели тем, кто разводит пыль и грязь. Эти, чтобы доказать, что за ними стоит вековая культура, не заделывают щели и трещины, не счищают патину. И что еще хуже, вдобавок ввели моду на патину, пристрастие к старому, и ради нее занимаются ковкой железа и пачкают бистром новую деревянную обшивку стен в своих жилищах.

Подлинная культура проявляется в новой краске, белом белье и свободном от всего лишнего искусстве. На Кикладах, греческих островах, где вулканическая почва не позволила применить колесный транспорт – повозку, велосипед, автомобиль, перевозки осуществляются только на спинах мулов, там сохранились тысячелетние обычаи, там, кажется, в селениях можно повстречать Агамемнона или Одиссея. Так вот, традиция живой культуры этих островов требует, чтобы по субботам жители белили стыки камней, образующих порог дома, а также плиток перед ним, сверкающим кристаллами известковым молоком – лучезарной филигранью. А потому каждое воскресное утро восходит над островами в сиянии чистоты и белизны; таков знак восхваления жизни: наведение чистоты. Прокатитесь в автомобиле через прекрасную Францию, и вы увидите, что это глубокое ощущение вечно обновляющейся или доступной обновлению жизни ослабело; что трещины, грязь и нерадение овладели нашими душами… кроме разве что отдельных мест, где сохранилась вера в ценность каждого часа.

4

Улицы перпендикулярны, а рассудок свободен

Рассудок свободен, ему не приходится ежеминутно предаваться сложной игре, навязанной головоломкой наших европейских городов. Вы хотите отправиться из дому в Оперу, на кладбище Пер-Лашез, в Люксембургский сад или к Эйфелевой башне? Прежде всего, достаньте из ящика план города и составьте маршрут. Это целое дело. Старики будут настаивать, что в этом они видят очарование Парижа. Я не согласен; однако я принимаю затруднение, связанное с самой историей города; по пути я поблагодарю Людовика Четырнадцатого, Наполеона и барона Османа, прочертивших через город несколько внятных и толковых осей.

Гранитная скала Манхэттена длиной более шестнадцати километров и шириной четыре возвышается между рекой Гудзон и проливом Ист-Ривер. В длину его прорезали девятью параллельными авеню; поперек – почти двумя сотнями улиц, параллельных между собой и перпендикулярных авеню. Центральная авеню, Пятая, – будто хребет этой гигантской рыбины. С одной стороны «вест», с другой – «ист». Первая улица начинается на юге, со стороны океана; последняя расположена на севере, в континентальной части. Теперь всё разлиновано, отрегулировано. Например, вам нужно по адресу 135 Ист Сорок вторая улица? Всё определено с евклидовой точностью. Сорок вторая улица? Вы в своем отеле, на Пятьдесят пятой улице; доходите до Пятой авеню, поднимаетесь на тринадцать улиц. Ист? Сворачиваете влево. 135? Идете до дома номер 135. Таким образом, вам мгновенно становится понятно, идете ли вы пешком, берете такси, вскакиваете в автобус или едете в метро. Говорю же вам, это огромная и благотворная свобода для рассудка.

Кое-кто может счесть, что я слишком задерживаюсь на одной анатомической детали города и придаю ей чересчур большое значение. В данном случае, это не анатомическая деталь, а важная и замечательная биологическая структура города. Вопрос основополагающего принципа. Хотите доказательство наших заблуждений? Эта сетка улиц, этот план «по-американски» и есть повод для преследований со стороны академиков и романтиков. Мы тщеславно радуемся тому, что изначально погрязли в беспорядке. Мы выдаем его за достоинство; мы утверждаем, что это жизнь: богатая, утонченная, приятная и всё такое! Однако уже римляне строили свои города «по-американски»; а еще до них – греки. И египтяне тоже. И французы – в те времена, когда соборы были белыми, когда зарождались города – особенно средневековые, на юге. Они тогда тоже строили «по-американски». Так, одним росчерком пера, Святой Людовик «по-американски» заложил Эг-Морт.

Когда конкистадоры на своих каравеллах отправлялись в Новый Свет, они везли с собой геометров с заранее начертанными планами будущих городов. Расчерченную «по-американски» cuadra, испанский квартал в сто десять квадратных километров, вы видите из иллюминатора самолета повсюду, от Буэнос-Айреса и выше, в Монтевидео, в парагвайском Асунсьоне, в бескрайней пампе – и в саванне Северной Америки.

Выходит, сквозь тысячелетия американцы были создателями цивилизаций? К такому неожиданному заключению подводите нас вы, эдилы нового времени, заблудившиеся в романтических дебрях городов-садов! Это безумие посеял один человек. Умный и восприимчивый житель Вены, который попросту неверно поставил задачу, Камилло Зитте [33]. Он отправился на разведку в Италию, в средневековые города, в стратегических целях построенные на холмах и окруженные тесными крепостными стенами. И мгновенно подпал под обаяние искусства, столь точно подгонявшего дом к дому, а дворец – к церкви, камень к камню, и так в каждом городе. Был очарован живыми и изысканными формами, отменным зрелищем. С одной стороны столь утонченные вещи, а с другой – огромная грубость второй половины девятнадцатого века, посвятившего себя обширному строительству железных дорог, породившему гигантские угрюмые, мрачные и бездушные пространства современных больших городов: Вены, Берлина, Мюнхена, Будапешта и так далее. Он построил свои рассуждения на градостроительных ужасах 1870 года и заявил: сумятица прекрасна, а прямолинейность омерзительна. В крошечном масштабе малюсеньких итальянских поселений – Орвието, Сиены, Перуджи и так далее – уцепившиеся за склоны холмов и мелких возвышенностей размером с носовой платок крепостные стены соответственно изгибали улицы, чтобы позволить уместиться на них – плотно, словно чешуйки на сосновой шишке, – как можно большему числу домов. Из этого Зитте сделал вывод, что прекрасное должно быть изогнуто, и большие города следует искривить. Мода была введена: Берлин, Вена, Мюнхен, urbi et orbi, всё искривилось, запуталось в клубок, будто только что побывавший в когтях котенка. Лондонские города-сады, idem и так далее. Столица Марокко была построена по принципу «прямая – злейший враг!» Однажды главный архитектор Парижа, господин Луи Боннье, любитель соборов и прекрасного, внезапно набросился на молодого архитектора во время рассмотрения его градостроительного проекта, касающегося Сан-Рафаэля: «Это еще что за совершенно прямое пушечное дуло длиной двести метров? Мы не позволим вам это сделать!»

Десять больших авеню Нью-Йорка имеют почти пятнадцать километров в длину. Таково состояние умов в одну и ту же эпоху: кто в лес, кто по дрова!

Пятнадцать километров в длину? Возможно ли это? Допустимо ли? Ставшие уже давно академическими традиции требуют, чтобы всякий прямой проспект достаточно скоро завершался апофеозом, чем-то высоким: здание Оперы в конце одноименного проспекта, церковь Сент-Огюстен в конце бульвара Мальзерб. Правило, установленное во имя подлинной красоты. Кстати, тут следует заявить об искажении изначально гармоничных явлений: площадь Согласия, выдающаяся композиция: дворец Габриэля [34], ось Королевской улицы, церковь Мадлен в ста пятидесяти метрах. Напротив – Пале Бурбон. «Классическая» композиция на уловимой оси; размеры в масштабе человека. Вид правильный, пластичный. Королевская композиция. Это место чести – вроде главного вестибюля. Это не улица, и уж тем более, не магистраль. Не следует путать! Время кареты и пешехода.

Город – это биология. Про человека совершенно правильно говорят, что он «пищеварительный тракт: вход-выход». На входе или выходе нет ни церкви, ни дворца. Проход свободный! Основное условие здоровья города: чтобы проход, орошение и питание из конца в конец были свободными! Не будем прививать к этой необходимости биологического порядка явления из области искусства. Всему свое время.

Нью-Йорк живет за счет своего отчетливого деления на квадраты. Миллионы людей действуют в нем просто и удобно. Свобода рассудка. Иностранец способен с первого часа сориентироваться здесь и быть уверенным в своих перемещениях.

Мы увидим, что по всей длине гигантских авеню нашему взору открываются прекрасные перспективы. Что они могут быть совсем иными.

И вот что еще мы увидим: что гордый и мощный план Манхэттена, составленный в период колонизации, образец мудрости и величия видения, сегодня неожиданно приходит к концу, потому что появился автомобиль.

И что, если город не хочет прийти в упадок, требуются средства, столь же сильные, как этот первый план.

Жизнь никогда не останавливается. Муки человечества будут вечными, если только не считать вечной радостью его обязанность созидать, действовать и изменять, живя изо дня в день интенсивной жизнью.

5

Ортогональность, знак духа

Четвертого января мы говорили об этом с моим большим другом Эли Фором [35]: «Увы, как же мы заблуждаемся! Прямая, прямой угол, признаки смысла, порядка, мастерства считаются грубыми первобытными проявлениями. Нам презрительно бросают: „Американец!“

Этот знак, „плюс“, +, то есть одна прямая, пересекающая другую прямую, образуя четыре прямых угла, сам по себе являет акт человеческого сознания. Это знак, который мы изображаем инстинктивно, графический символ человеческого духа: создатель порядка».

Это графическое изображение, которому – каким интуитивным путем? – был дан смысл большего, положительного, прибавления, приобретения. Знак-созидатель.

6

Небоскребы Нью-Йорка слишком маленькие!

Вечером в день моего приезда в Нью-Йорк газета New York Herald под моей высвеченной магниевой вспышкой, а потому карикатурно-контрастной фотографией поместила набранный крупными буквами текст:

Finds American skyscrapers much too small

Skyscrapers not big enough

Says Le Corbusier at first sight

Thinks they should be huge and a lot farther apart.

Небоскребы очень маленькие

Небоскребы недостаточно большие,

С ходу заявляет Ле Корбюзье.

Он думает, что они должны быть огромными и

На большом расстоянии один от другого.

В два часа дня я высадился с борта «Нормандии»; а в четыре в MoMA меня посреди выставки Фернана Леже плотным кольцом обступили журналисты.

Основной вопрос, который задают всякому только что прибывшему путешественнику:

– Что вы думаете о Нью-Йорке?

Я холодно ответил:

– Небоскребы слишком маленькие.

Высказался, как говорится.

Мои собеседники аж задохнулись! Тем хуже! Суждение ясное, а подтверждающих доказательств довольно – целые улицы, полная градостроительная катастрофа.

Небоскреб – это не эгретка на голове города. Они сделали его таким, и оказались не правы. Эгретка только навредила городу. Небоскреб – это орудие. Великолепное орудие для сосредоточения населения, разгрузки почвы, сортировки, внутренней результативности; чудесный источник улучшения условий труда, производитель экономии, а потому распределитель богатства.

Но небоскреб-эгретка, размноженный на территории Манхэттена, подорвал уважение к опыту. Нью-йоркские постройки навредили разумному небоскребу, названному мною «картезианским» («Plans», Revue Internationale, Paris, 1931 [36]).

Поясним понятие картезианского небоскреба:

а) Во-первых, он осуществим – благодаря смелым современным технологиям: стальным несущим конструкциям; подъемным механизмам; технике звукоизоляции; потрясающему усовершенствованию электрического освещения; созданию систем правильного воздуха, кондиционированного воздуха; доказанному коэффициенту полезного действия лифтов и так далее.

b) Небоскреб легко достигает трехсот метров в высоту. Интуиция подсказывает мне согласиться на шестьдесят этажей, то есть двести двадцать метров – такой размер представляется мне верным [37].

с) Небоскреб – это отвесная вертикаль, по всем правилам, снизу доверху, без усечений и углублений – в противоположность небоскребам Нью-Йорка, доведенным до бессмысленности никуда не годными романтическими муниципальными постановлениями.

d) Небоскреб – это батарея света; то есть ни один офис не может быть лишен дневного освещения. Следовательно, он должен иметь конфигурацию, независимую от формы местности, зависящую от его основных органов, коих насчитывается три: лифты, коридоры и офисы, спроектированные таким образом, чтобы глубина помещений была прямо пропорциональна высоте окон.

е) В небоскребе не должно быть офисов, выходящих на север. Его план будет основан на движении солнца в небе – это вопрос соблюдения правила. В сочетании с необходимостью устойчивости, сопротивления ветру (этому самому главному врагу небоскреба) он в результате приобретет характерную форму.

f) Небоскреб построен из стали – каркас, сплетенный в небе подобно филиграни, нечто паутинообразное, невероятно прозрачное, чистое и свободное. Никаких «стен» небоскреба – стена не может с легкостью подняться на высоту двухсот метров; впрочем, зачем? До внедрения новых методов строительства из железобетона или стали стена предназначалась для того, чтобы держать перекрытия. Сегодня их держат уже не стены, а стояки, которые занимают меньше тысячной доли поверхности земли. Внешняя сторона небоскреба, фасад – фасады – может быть покрыта пленкой стекла, кожей из стекла. Зачем же отвергать роскошь входящего потока света?

g) Небоскреб должен быть большим. Он может легко вместить десять, двадцать, тридцать, сорок тысяч человек. Следовательно, необходимо потрудиться обеспечить его доступность и бесперебойную работу транспортных средств: метро, автобусов или трамваев, автомобильных дорог.

h) И вот теперь мы готовы сформулировать основополагающий принцип: небоскреб – это совокупность вместимости (помещения) и свободной поверхности земли у его подножия. Небоскреб, неспособный соответствовать подобной функции – это отклонение от нормы. Можно даже сказать, отклонение Нью-Йорка от нормы.

Картезианский небоскреб – это чудо градостроения городов эры машинной цивилизации. Он осуществляет невероятные сосредоточения, в размере от трех до четырех тысяч жителей на гектар. И делает это занимая всего лишь пять или семь процентов поверхности земли, так что девяносто пять или девяносто три возвращаются, остаются свободными, доступными для движения пешеходов и автомобилей! Огромные свободные площади, целый квартал деловой части города, будут превращены в парк. Небоскребы из стекла, прозрачные, чистые, словно кристаллы, вознесутся в небо над купами деревьев. Достаточно найти верное соотношение распределения земли, размещения небоскребов, расстояния между ними, их емкости (вместимости). В этой новой игре появляется новое правило: технические условия автомобильного движения. Это новый расчет параметров перегонов между перекрестками автодорог; применимое удаление этих автодорог.

Необходимо объяснить следующее: если небоскреб достаточно большой, расходы на его фундамент незамедлительно распределяются на обустройство замечательной эффективности: общие службы небоскреба – рестораны, бары, выставочные залы продукции, парикмахерские, магазины и так далее. Жизнь учреждения становится гораздо продуктивнее с помощью технической рационализации: почта, телефон, телеграф, пневматическая почта и так далее способствуют улучшению психофизиологических условий: роскошь, совершенство, достоинство сооружения в целом – холлы, лифты, сами офисы (тишина и чистый воздух). Как тут не вспомнить к слову деловые конторы Парижа; ах! Бедные конторы, нищета и обыденность, непредвиденное снижение рабочего духа – эти входы, эти уродливо-комичные, дурацкие лифты, эти мрачные убогие вестибюли и череда темных офисов, окнами выходящих на шумные улицы или в жалкие дворы. Ах, да перестаньте уже отстаивать «милое» очарование этих жалких заведений в духе господина Оме [38], где всё, вообще всё непродуктивно. Повторяю: где истреблен дух. И вот уже Рокфеллер-центр в Нью-Йорке, а также небоскреб Хау и Лескейза [39] в Филадельфии своими удобными и благородными холлами перед лицом всего мира доказывают достоинства нового времени.

Не могу отказать себе в удовольствии сказать здесь о подлинном великолепии картезианского небоскреба: об открывающемся из каждого офиса через прозрачные стекла бодрящем, живительном, оптимистическом, лучезарном виде на простор. Простор! Этот ответ на чаяния человека, это дарованное дыханию легких и биению сердца облегчение, возможность видеть далеко, с высоты бесконечный, бескрайний простор. Видеть солнце в чистом и свежем воздухе, подаваемом механическим оборудованием. Вам хочется поддерживать ложь лицемерных заверений, порочить светлые факты, умничать, требовать «доброе старое окно», впускающее в помещение зловоние городских улиц, шум, сквозняки и целый рой мух или даже комаров? Вот уже тридцать лет я посещаю парижские конторы; разговоры, прерываемые шумом, затхлая атмосфера, взгляд, натыкающийся на стены расположенных в десяти метрах от окон домов, темные закоулки, полумрак и так далее. Нельзя допустить, чтобы лжецы и впредь отрицали достижения нового времени и своим страхом мешали поменять старое на новое, препятствовали тому, чтобы город или города двигались навстречу своей радостной судьбе.

Небоскребы в Нью-Йорке слишком маленькие и их слишком много. Они служат доказательством новых измерений и нового инструментария; а также доказательством того, что отныне всё может предприниматься на основе нового общего плана, единого плана – пространство и высота.

Их история связана с вопросами материальной заинтересованности и честолюбия. Высокие здания построили на Уолл-стрит, потому что необходимо было сгрудиться вокруг Биржи, чтобы действовать оперативно. Мы видим, как возникают каньоны, ужасные и глубокие трещины, улицы, каких доселе еще никто никогда не видел. Впрочем, не такие уж уродливые! Я бы даже сказал, они производят очень сильное архитектурное впечатление, достойное улочек Руана или Тулона с утверждением величия и напряженности, хорошо подходящих, чтобы внушить отвагу и упорство. Чуть позже я скажу об одном из наиболее выдающихся сооружений мира: фигуре Вашингтона, выделяющейся на фоне дорических колонн Федерал-холла у входа в скалистое ущелье небоскребов Уолл-стрит. Небоскребы, порожденные рациональным состоянием Уолл-стрит, берут свое начало отсюда, здесь придавая городу мистическую привлекательность и предлагая прибывшему издалека морем путешественнику возвышенную идею американской судьбы, прежде чем получасом позже, когда судно входит в непосредственный контакт с рекой Гудзон, внезапно огорошить его своей дикостью и грубостью.

Тогда они уступают место многокилометровым пространствам городских no man’s land [40], застроенным низкими, в основном убогими домами из закопченного красного кирпича. И снова внезапно возникают в Мидтауне (Среднем Манхэттене), гораздо выше, задуманные более «архитектурно» и облеченные одной миссией: провозгласить имя собственное, имя финансового преуспеяния, удачи, власти денег. Так в Средние века в Сан-Джиминиано, в Тоскане, борьба за господство между знатными семьями городка привела к последовательному появлению безумно высоких башен, раз от разу становящихся еще более высокими. Высота свидетельствовала о торжестве одной семьи и крахе другой. Сан-Джиминиано похож на подушечку для булавок, его вид восхищает туриста, дразня рассудок. Ощетинившаяся красота – красота, ну да, почему бы и нет? Разве не столбенеем мы от восхищения при виде мощи природных катаклизмов, стоящих торчком скал, Ниагарского водопада, Альп или Каньонов. От ощущения катастрофы? В Нью-Йорке игра ведется в среднем на высоте трехсот метров – игра небоскребов, спорт небоскребов. Ох уж эти великие безумцы – американцы, хорошо же они повеселились! Соревнование – футбольные матчи, бокс, опасные ковбойские развлечения – способ ощутить и проявить присутствие духа. От одного нового небоскреба к другому – это «Утехи любви»; флоралии (литературные конкурсы) [41], потому что, когда люди что-то сооружают, они смеются, веселятся, устраивают фейерверки: венчают успех. Трубадуры нового времени воспевают своих возлюбленных. Это было время «процветания» – вчера, с 1920 до 1929 года. Друзья! Теперь всё по-новому, мы переживаем расцвет молодости мира, и где-нибудь на свете, на Манхэттене, уже появились белые соборы.

Они божественно прекрасны, наивны, трогательны, они такие дурацкие. Я восхищаюсь воодушевлением, которому удалось взметнуть их в небо. На олимпиадах прыгуны с шестом побивают мировые рекорды. Небоскребные рекорды.

Когда дело было сделано, наступила смерть города, снизу. Почва была убита. Здравый смысл в замешательстве. Занятые по горло власти опрометчиво допустили это. Однако вмешались, чтобы еще расцветить эти флоралии. Законовед озабочен тем, чтобы не дать тьме среди бела дня накрыть городские улицы. Опирается ли подобное намерение на разумные доводы? Никогда еще законы не устанавливались настолько вопреки здравому смыслу. Предписания запрещают небоскребу вертикально возноситься на своем основании; небоскреб примет форму пирамиды, отодвинется от улицы, уклонится в сторону и явится как шпиль в окружении других шпилей. Чертежи, иллюстрирующие закон, доказывают, что картезианский дух отсутствует в этом прелестном безумии: хотели «сделать красиво», «сделать живо», «сделать победоносно». Хотели увенчать город короной бесчисленных соборов. В нынешнем двадцатом веке стальных каркасов, веке big money [42], всё было принесено в жертву одной, в некотором смысле бескорыстной, идее. Обсуждение не затянулось, как у нас, на пятьдесят лет споров между собраниями архитекторов, опирающихся на смотры и выставки выполненных на бумаге проектов. Нет. США – это США: всё было построено с необычайной скоростью; город вознесся вертикально вверх, каждый месяц или каждые три месяца, я уж не знаю, новый небоскреб. Или небоскребы? Город полон ими, небо полно ими, снизу это выглядит громадным жертвенным костром. Чтобы никто не утверждал с легкостью, будто американцы только и делают что тщательнейшим образом подсчитывают доллары. Здесь они представили доказательство силы своего воодушевления, своего юношеского чистосердечия, своих нежных излияний.

В это эпическое время в Париже – Париже, встревоженном новыми возгласами, ответственные за судьбу города эдилы тоже пытались диктовать законы: разрешенные доселе семиэтажные здания слишком высоки; необходимо законодательно ограничить их высоту до пяти этажей. Речь шла в частности о тридцати трех километрах крепостного сооружения Наполеона Третьего, которое снесли. Денежный вопрос резко оборвал столь «высокую» идею! Десять лет – за которые Нью-Йорк, пройдя испытание своими гигантскими начинаниями, одним махом оказался во главе нового времени – мы строили тридцать километров H.B.M., кварталов дешевого жилья в Париже, которые останутся в истории. Знать бы, не будет ли это кровавым знаком окончательного отречения? Мы противопоставили «французское» – «американскому». Даже не видя, мы решительно возвысили «французское» лестным эпитетом: чувство меры, наше прекрасное чувство меры. Эти надушенные искусственные цветочки риторики немного перебили неприятный запах плесени, щекочущий нам ноздри.

Поскольку всё в конце концов приносит свои плоды, был достигнут реальный результат: движимая самыми чистыми намерениями социалистическая коммуна Булони, независимая от Парижа, хотя и представляющая заметный парижский сектор промышленности и рабочего населения, обзавелась муниципальным законом, запрещающим отныне строить дома выше пяти этажей. Сам же я успел завершить на границе этой коммуны, прямо возле крепостного пояса Наполеона Третьего, последнее нормальное семиэтажное здание и проживаю в мансарде, на восьмом и девятом этажах. Я живу на высоте двадцати двух метров, а мой друг Харрисон работает в Рокфеллер-центре на высоте двухсот пятидесяти метров. И когда мы в одну и ту же секунду входим в наши лифты, то через сорок пять секунд одновременно оказываемся возле наших дверей. Читатель, позволь спросить тебя: когда Делези [43] назвал свою книгу «Противоречия современного мира», не обратил ли он уже внимание на то, что наш шарик наворачивает не слишком равномерные круги и что в этот век уверенности мы тонем в сомнениях?

За последние десять лет Нью-Йорк вознесся к небу; но Советы в Москве выступили против небоскреба, признав его «капиталистическим». Денатурализация вышеупомянутых объектов.

Кроме того, за это время Нью-Йорк, построивший слишком много слишком маленьких небоскребов, истощил свою почву, разрушил свои улицы до такого состояния, что муниципалы растерялись. Они уже не знают, совсем не знают, что делать с городом, его улицами, истерзанным движением. И подарили себе сияющие в синем небе Манхэттена соборы.

Я не беспокоюсь. Американцы достаточно сильны, чтобы понять, что это чудесное цветение «Великого Преуспеяния» должно быть уничтожено и заменено столь же благородным, но более действенным инструментарием. Небоскреб-орудие, сочетание высоты и площади освободившейся поверхности – вот грядущее дело Нью-Йорка. Это станет третьей метаморфозой города. Чуть дальше в своей книге я раскрою эту тему с технической точки зрения.

7

«Небоскребы выше, чем архитекторы»

Во время того своего десанта в Америку я был настроен пошутить. Через два дня я так ответил на вопрос моего друга Брукса, редактора New York Times.

То есть я хотел сказать, что сегодня главное достоинство американского небоскреба в его высоте. Это касается метража, величины, что не имеет ничего общего с самой архитектурой, свойством, архитектурным чудом.

Я был буквально шокирован нехваткой воображения во множестве случаев, когда можно проявить достоинство изобретения. Чуть позже я вернусь к психологическому значению подобных недостатков. США – страна безрассудства или дерзости и великой озабоченности; впрочем, оба эти состояния связаны между собой и достаточно продуктивны, если сочетаются в правильной пропорции.

Странное дело, несостоятельными оказываются небоскребы современной архитектуры. Небоскребы итальянского Возрождения, вопреки тому, что я представлял себе прежде, чем увидел их, отменного качества. Потому что до 1925 года игру определяли Брунеллески или Палладио. После 1925 года, после шумных публичных заявлений нашей исторической Выставки декоративного искусства – этого мероприятия, которое позволило толпе заявить, что она желает «жить по-современному», и обнаружило, что профессиональное сообщество совершенно не готово соответствовать ее прекрасным чаяниям, американцы сделали решающий шаг. Результатом стало появление «стиля 1925 года» – бедного, плоского и фальшивого, как лепнина для парикмахерских салонов. Они тоже доказывают нам своими трудами, что лишь продолжительные и глубинные действия могут привести к проявлению архитектуры. Они оказались ниже своего дела; эта современная архитектура убога как в целом, так и в деталях. Вот почему ее присутствие я расцениваю как временное; ее годы сочтены. Однако, поскольку там строят, воплощают, множат опыт, прогресс уже виден, эволюция совершается. Безупречное качество исполнения вызывает у нас законное восхищение. Дремлющие в своих креслах французские академики, знайте, что Нью-Йорк строит бесконечно лучше, чем мы, и что когорты американских рабочих отныне стали мэтрами строительного дела – этого передающегося из века в век чуда, и что всеобщая деградация достигла наших пределов. Американские слесари, каменщики стали нашими учителями.

Так что именно в Нью-Йорке я учусь ценить итальянское Возрождение. Можно было бы подумать, что оно настоящее, настолько это хорошо сделано. Оно даже обладает какой-то странной, новой прочностью, уже не итальянской, а американской! Атмосфера океанских ветров и потенциал американского приключения придали тосканскому изяществу новую энергию. Небоскребы Уолл-стрит – самые старые – до самых своих вершин сочетают напластованные ордеры Донато Браманте [44] с восхищающей меня чистотой лепнины и профилем лепки. В этом я усматриваю достигнутое совершенство, повторенное в других местах, в некоторых отелях, во многих просторных apartment-houses на Парк-авеню, совершенство чисто американское. Совсем иной подход можно обнаружить в здании Таможни, неподалеку от Уолл-стрит, чистый Beaux-Arts, как говорят американцы; то есть парижская Школа изящных искусств. Построенное в стиле вокзала Орсе или Гран-Пале в Париже, оно неприятно диссонирует со своими соседями. Такая безвкусица и напыщенность не выдерживают бодрящего духа устья реки.

Я ужинаю с Луи Карре [45] в ресторане отеля «Готэм» в стиле итальянского Возрождения: кессонный потолок, стеновые панели из темного дерева. На белой скатерти дорогущие столовые приборы из драгоценных металлов. Всё составляет единое целое. Американец стремится к богатству, к довольству и к этим звонким проявлениям роскоши. На случайно затесавшуюся среди тяжеленных серебряных приборов и сверкающей посуды на нашем столе скромную до убогости маленькую стеклянную пепельницу в стиле модерн, с красными полосочками, больше похожую на ящичек, в каких савояры носили своих сурков, попросту неприятно смотреть.

Американские архитекторы пытаются вырваться из рамок образования парижской Академии изящных искусств. У них зарождается новый стиль. Небоскребы уже выше, чем архитекторы.

8

В подвалах!

За два с половиной месяца, проведенных в Америке, я ни разу не видел лестницы! Они скрыты. Однако существуют, обеспечивая выход из коридоров, но спрятаны за дверью, открывать которую не полагается. Над дверью светящаяся надпись: «Exit». В случае паники, непредвиденных обстоятельств, вроде пожара, следует бежать туда. Но в небоскребах не бывает пожара. Они достаточно велики, чтобы иметь свои собственные коммунальные службы, а следовательно, пожарную команду. И всё необходимое профилактическое оборудование: огнетушители, пожарные гидранты. До чего же они прекрасны, эти инструменты, чистые, надраенные, в постоянно контролируемом рабочем состоянии! Помимо всего прочего существует центр наблюдения: глаз, который всё видит, мозг, который всё подмечает, «нервный центр», как его называют. Это расположенная в определенном месте стеклянная кабина; внутри нее человек, а перед ним большое черное табло, покрытое множеством «немых» табличек. То одна, то другая иногда начинает светиться красным, зеленым или желтым. Мне объяснили, как действует механизм, но я забыл. В принципе, как-то так: повсюду в небоскребе змеится бесконечная система тонких труб, оснащенных приборами, чувствительными к изменению температуры, – «свидетелями». Стоит температуре подняться на несколько градусов выше нормы, на табло загорится табличка, раздастся звонок. Место мгновенно становится известно. Срабатывает телефон; сигнал тревоги дан. Люди бросаются туда через специально оборудованные секретные служебные узлы. Эта стеклянная будка – дьявольски хитрая штука.

Взгляните на последний небоскреб, Рокфеллер-центр. Он осмысленный, логически продуманный, обладает соразмерной биологией и четко сочетает четыре функции: вестибюли для входа и распределения толпы, группы вертикального движения (лифты), коридоры (внутренние улицы), стандартные офисы.

Вестибюли первого этажа.

Небоскреб довольно большой, так что в него вложили достаточно средств, чтобы сделать хорошо. Створки многочисленных дверей из бронзы и стекла сконструированы по всем строгим требованиям механики. Проходя мимо, я отметил другой небоскреб на Уолл-стрит. Его бесконечно осаждали толпы вереницей снующих туда-сюда клиентов. Вы входите: в метре от выбранного вами входа сама собой открывается дверь. Вы выходите: в метре от вас вновь открывается дверь. Что же это за «сообразительность», внушенная такому количеству выстроившихся в ряд дверей? Вам объясняют: видите стеклянную пластинку, расположенную перед каждой дверью на уровне вашего бедра? Из нее горизонтально выходит невидимый инфракрасный луч; когда вы оказываетесь в метре от двери, ваше тело прерывает невидимый луч; установившийся электрический контакт приводит в действие механику, и дверь открывается. Если потребуется, она автоматически будет открываться десять тысяч раз в день.

Итак, мы в вестибюле Рокфеллер-центра. Над ним возвышаются шестьдесят пять этажей. Группы лифтов разделены на четыре категории: первая со всеми остановками поднимается с первого до шестнадцатого этажа; вторая – без остановок с первого до семнадцатого, а оттуда со всеми остановками до тридцать первого; третья… ну и так далее. Вот, наконец, скоростные лифты до шестьдесят шестого этажа, где расположен большой клуб, салоны, рестораны, смотровая площадка. Скорость четыреста метров в минуту (во Франции – шестьдесят метров в минуту). Через сорок пять секунд вы наверху. Ваши уши поначалу ощущают высоту: уши, но не сердце, настолько четко работают эти механизмы. В каждой из пяти или шести групп по восемь-десять лифтов. Один лифт способен вместить двадцать человек. Конструкция дверей поражает изобретательностью, плавностью движения, безопасностью. Каждый лифт управляется одним машинистом. Только Франция монополизировала этот роковой текст на косо прикрепленной табличке: «Лифт не работает». Мои американские слушатели хохотали, когда я поведал им, что вечным препятствием, которое мои европейские противники выдвигали на пути осуществления моих предложений по «Лучезарному городу», было следующее: «Лифты не работают!» или «А если лифт не работает?!» В Америке лифты работают так же безотказно, как поступает вода из кранов в домашние раковины, как функционирует уличное освещение, уходят и приходят поезда и так далее. Это в порядке вещей: даже не обсуждается. Следует добавить, что строительство лифтов в Нью-Йорке достигло впечатляющего технического и художественного совершенства. Достижение нового времени, плод селекции, достойной архитектуры; наслаждение для глаз и души [46].

Это качество работы я еще прежде оценил как удивительно высокое в уже упоминавшемся небоскребе в Филадельфии, где располагается банк. Какой шик, какая элегантность в этой особой стали; вентиляторы, двери несгораемых шкафов, safes, выполнены столь великолепно, что я даже записал у себя в блокноте: «Боги». Да, совершенство высшей пробы. Я добавил: «Французам следовало бы отправить своих ремесленников на экскурсию к американским инженерам».

Секрет подобного успеха кроется в безукоризненном и неукоснительном распределении ответственности между специалистами, объединенными в Comitee для разработки и осуществления крупных американских сооружений. Здесь не один архитектор, а множество, отобранных по их особым способностям: этот умеет руководить движением; тот знаком с проблемой офисов; этот умеет сочинить план; этот знает, как оформить фасад; тот умеет делать подсчеты; и, наконец, руководитель, главный распорядитель и главный инспектор. Далее следует когорта инженеров-специалистов: по кондиционированному воздуху, телефонии, окнам, электричеству, лифтам, законодательству и праву и так далее. С самого начала все работают в слаженной команде. Всё согласовано, синхронизировано и синтезировано уже с зарождения дела. Подобные сооружения представляют собой совершенные и непогрешимые биологические организмы.

Во время посещения огромного вертикального дока «Порта Нью-Йорка» я, например, заметил грузовые лифты пяти с половиной метров шириной и тринадцати метров глубиной. Они буквально заглатывают только что прибывшие издалека грузовики вместе со всем их грузом весом до двадцати восьми тонн и в один миг поднимают их со скоростью двести футов в минуту. Два таких подъемника-близнеца обслуживают четырнадцать этажей со специальными площадками, рассчитанными на двенадцать грузовиков. Такая же система функционирует в другом месте, на определенном расстоянии. Получается около трехсот тридцати шести обслуженных и отправленных обратно грузовиков – самое время это сказать – загруженных и разгруженных без промежуточного складирования. Сколько тысяч грузовиков в день? Но что еще более важно: улицы вокруг вертикальных доков остаются свободными.

Я так задержался на теме лифтов, потому что считаю ее ключом ко всем градостроительным реформам, которые спасут от неминуемой катастрофы наши современные города. Согласие еще далеко не полное: на наших международных Конгрессах современной (авангардной) архитектуры я столкнулся с упорным сопротивлением принятию решений, основанных на этом инструменте нового времени; и исходило это сопротивление от наших континентальных товарищей. Вот почему стоит совершить поездку в Америку, чтобы осознать, что «страница перевернута».

Мы, европейцы, в своих размышлениях и действиях слишком далеки от экспериментирования, а потому наше понятие высоты, как и некоторые другие, является чисто умозрительным. В своих разработках «Лучезарного города» я терпеливо искал высоту жилых зданий, которая могла бы оставаться «человеческой». Я не хотел углубляться в теорию, стратосферу и ставить жителей своих домов в условия, против которых восстали бы чувство – и даже более того – физиология человека. Я счел разумной высоту зданий в пятьдесят метров. В Нью-Йорке мой номер в отеле расположен на двадцать втором этаже, приблизительно в семидесяти метрах над землей. Сколь велико было мое удивление, когда я понял, что отнюдь не утратил контакта с землей. Мои близорукие глаза легко различают – я бы даже сказал, очень четко, – уличное движение: людей, автомобили. В офисах, на пятьдесят седьмом этаже, это ощущение безопасности сохраняется. К нему примешивается радостное и будоражащее чувство пространства, размаха, свободы, которое я всегда себе представлял и которое здесь испытываю в полной мере. Головокружения нет. Мы теряемся в безосновательных академических спорах. Основа – это личный опыт. А ведь люди всегда пытались взмыть вверх, подняться как можно выше.

Эксперимент дает нам ответы и на другие вопросы. Так мой великий собрат Огюст Перре [47] в своей статье об архитектуре для «Новой французской энциклопедии» отмечает, что уличные шумы не достигают пятнадцатого этажа. Он мне уже прежде говорил об этом, я, кажется, наивно вставил эти сведения в одну из своих книг. А вот теперь, в Нью-Йорке, на своем двадцать втором этаже я отчетливо, подробно слышу звуки, словно бы даже усиленные! Меня это поражает. Я не могу спать с едва приоткрытым окном. Вероятно, Гюстав Лион определенно мог бы объяснить нам: при благоприятных условиях уличные шумы будут слышны хоть на тысячном этаже. Это значит, что если вокруг моего небоскреба находятся стены зданий, расположенных таким образом, что они служат отражающими поверхностями для уличного шума, то отбрасывая его под углом очень далеко – в данном случае, очень высоко, – они точно передают его. И высота здесь ни при чем. Всё зависит от близости окружающих стен, которые по воле случая будут расположены так, что создадут самый подходящий звукоотражающий экран. Вывод: мы можем со всей строгостью определить местоположение небоскреба таким образом, чтобы уличные шумы не находили никакой случайной рикошетящей поверхности, и таким образом достигнуть желаемой тишины.

Следует поделиться еще некоторыми неожиданными замечаниями: при сильном ветре дождь вместо того, чтобы стекать по фасадам небоскреба сверху вниз, поднимается снизу вверх. Окна, сконструированные для естественного падения воды, оказались неэффективными. Потребовалась их модификация.

Во время урагана уже упоминавшийся небоскреб в Филадельфии подвергся такой деформации, что двери офисов моментально заклинило и они перестали открываться. Неожиданные проблемы, вставшие перед людьми не робкого десятка. Вот что изменяет наш взгляд на постройки парижских предместий!

Вот что приводит нас к этому.

Небоскребы Нью-Йорка или Чикаго построены из камня, а не из стекла. Каменные пластины были закреплены на их стальных каркасах с помощью металлических скоб или шипов. Каменные пластины, подвешенные над зияющей пропастью. Уму непостижимо. Я думал, что увижу вертикальный стальной город. Ничего подобного! Это каменный город. Должен признать, что этот камень под морским небом Нью-Йорка прекрасен. Закаты солнца впечатляющи. Восходы (я их видел) восхитительны: в фиолетовом тумане или бесцветном воздухе мощным аккордом звучит оркестр солнца, ярко и чисто освещает грань одной башни, затем второй, а после и всех остальных. Альпийское зрелище, как будто воспламеняющее широкие горизонты города. Розовые кристаллы, из розового камня. Увенчанные тиарами, порой золочеными, что вовсе не представляется мне комичным, даже наоборот, зачастую прекрасным: напоминает верхнюю часть Масляной башни [48] Руанского собора и вариации на тему. Небоскреб с «эгреткой» не имеет смысла; то, что эгретка очаровательна или роскошна, совершенно естественно.

Но повсюду в Манхэттене в этом огромном каменном массиве оставлены лишь бесконечные крошечные оконные проемы; все они схожи между собой. Американец установил один тип окон и без сомнений использует его на всей территории США. Мне бы хотелось посеять сомнение в душах архитекторов и сказать им: «В ваших офисах, как бы высоко они ни располагались, такие коттеджные окошки смотрятся странно. Это ошибка: вы не используете завоеванное высотой пространство – это сокровище – вы не овладеваете им. Вы проигрываете! В ваших высотах человек ощущает себя в подвале!»

9

Доказанный факт

Если бы глаза могли видеть сквозь непроницаемые громады фасадов, они разглядели бы невероятное зрелище: триста тысяч, пятьсот тысяч мужчин и женщин – возможно, и больше, – в одно и то же мгновение ставят опыт с картезианским водолазом [49]. Человечество, порвавшее со своей тысячелетней участью быть привязанным к земле, здесь подвешено между небом и землей, поднимается и спускается на большой скорости гроздьями по двадцать человек и вязанками по двести. Быть может, это новая картина чистилища?

Это современное общество, масштабно осваивающее новый инструментарий, который позволит ему однажды, когда всё будет хорошо рассчитано, точно выверено и правильно распределено, создать «Лучезарный город». Ежедневно будет экономиться огромное количество времени. Сделайте над собой усилие, чтобы представить «бизнес» в Париже или другом месте: торопливые пешеходы, замершие на перекрестках такси, автобусы, переполненные людьми, стремящимися побыстрее куда-то добраться, метро. Бизнес настолько разбросан, настолько рассеян по городу, что время в основном уходит на бесплодную борьбу с расстоянием. Каждый день! Какая потеря энергии, какая расточительность!

И что же? Эти бесчисленные нью-йоркские игрушки в руках судьбы обещают нам, что однажды, в результате верных подсчетов, расстояние будет побеждено. Вместо большого количества маленьких и разбросанных по городу небоскребов между Сорок второй и Пятьдесят пятой улицами построят несколько просторных, больших и сосредоточенных в одном месте. Расстояние будет побеждено. И появится свободное время.

В Алжире хватит одного небоскреба.

В Барселоне – двух.

В Антверпене – трех.

Париж тоже может выкроить площади для строительства эффективного и великолепного делового центра.

Это доказанный факт: никто, ни пешеход, ни автомобилист, вечно вязнущий в пробках, больше не будут в самые продуктивные часы бизнеса толкаться в лабиринте улиц. Деловая часть городов, среди огромных зеленых парков, станет вертикальной.

Когда соборы были белыми, никто не считал, что высота – это признак вырождения духа.

10

Полтора миллиона автомобилей ежедневно

«Гордый и мощный план Манхэттена, составленный в период колонизации, образец мудрости и величия, сегодня неожиданно устаревает, потому что появился автомобиль».

Я обещал вернуться к этому вопросу.

Будь то ясный план – как некоторые подобные, например Буэнос-Айреса или Барселоны, – или путаные, вроде Парижа или Лондона, – все они относятся ко временам лошадей и впряженных в повозку волов. Тогда двигались со скоростью шесть километров в час. Перекрестки через каждые пятьдесят или сто десять метров считались нормой.

Накануне своего возвращения во Францию я ужинал с супрефектом полиции Нью-Йорка. Ему хотелось озадачить меня: «Сколько автомашин, – спросил он, – ежедневно проезжают по нью-йоркским улицам?» У меня не было желания попасть впросак. Поэтому я не сказал пятьдесят тысяч. Я ответил: два миллиона. – «Вот поразительно, вы правы: если точно, то полтора миллиона».

Вот, читатель, точность, которая не нуждается в комментариях.

Грозные зеленые и красные огни автоматического светофора внезапно блокируют десять километров авеню и дают возможность излиться более чем сотне улиц; они распространяют свою диктатуру на весь городской и пригородный регион и страшно нервируют. Меня это раздражало, угнетало. Я буквально становился больным. Спасения нет – как в Нью-Йорке, так и в Париже – если в ближайшее время не будут приняты меры в масштабе автомобильного движения.

Седьмого ноября постоянно шел дождь; мостовые скользкие; движение полностью остановилось. Назавтра газеты были перевозбуждены. Похоже, у них это хроническое состояние. «Требуется, – говорилось в них, – незамедлительно принять решение». Например: остановим производство автомобилей в следующем году! (Форд ежедневно выпускает в эксплуатацию шесть тысяч!) Автомобильная промышленность – самая крупная в США. Вот повод для лихорадки! Кроме того, снова, через десять лет с регулярными промежутками, предлагается «подвесить» пешеходов, построить для них надземные переходы.

Наивность и легковесность сознания. Ведь не несчастные же и покорные бесчисленные пешеходы виноваты в этих злоключениях; они всего лишь мелкая дополнительная помеха: когда гаснут красные огни светофора, они бросаются вперед вместе с машинами, которым только что открыли дорогу. Проблема вовсе, совершенно, не в пешеходах. Проблема в слишком частом пересечении автомобильных потоков. Красный сигнал светофора то и дело блокирует движение. Вся беда в бесчисленных перекрестках улиц и авеню, как в Париже причина несчастья в бесконечных пересечениях на коротком расстоянии сложного и тесного кольца улиц. Мчащийся на бешеной скорости автомобиль не может существовать в подобной дорожной сети. Необходима другая. Повсюду это представляет серьезную проблему нового времени: создание сети автомобильных дорог с гораздо большим размахом звена. Я предложил сеть с «шагом» в четыреста метров. Тогда перекрестки будут удалены друг от друга достаточно для того, чтобы стало возможно возведение эстакад, необходимых при разнице уровней; тогда на пересечениях исчезнут заторы; автомобили без остановок будут двигаться в одном направлении.

Назавтра после того дождя нью-йоркские таксисты жаловались: «Мы не можем заработать на жизнь». В предыдущий вечер на то, чтобы доставить клиента до места назначения, им потребовался час, а то и больше.

И наконец, вообразите себе катастрофу, вызванную здесь слишком маленькими и слишком многочисленными небоскребами. Блоки, кварталы между улицами и авеню, то есть площади под застройку, – это крошечные участки. По общепринятым традициям небоскреб, как и дома во всех городах, возвышается отвесно над улицей, прямо у края тротуара. «Небоскреб» – это «офисы», «предприниматели», «автомобилисты». Сотни автомобилистов паркуются у подножия небоскреба? Да там же недостаточно места, там вообще нет места. Нам, парижанам, хорошо это знакомо. Взять хотя бы наш деловой квартал Оперы или Елисейских Полей. Это ад кромешный. Это невыносимо. Городские власти заявляют: «Никакое средство не поможет!» Париж болен, но Нью-Йорк парализован в уличном движении. Небоскреб не должен быть кокетливой эгреткой, возвышающейся над проезжей частью. Это чудодейственное орудие сосредоточения, которое следует устанавливать посреди обширных пустых пространств. Насыщенность небоскреба и свободное пространство у его подножия составляют нерасторжимое единство. Одно без другого – это катастрофа. И она коснулась Нью-Йорка!

11

Ни одного дерева в городе

Ни одного дерева в городе! Вот именно.

Дерево – друг человека, символ любого органического творения; дерево – образ всестороннего созидания. Чарующее зрелище, возникающее перед нашим взором в безукоризненном порядке самых замысловатых арабесков; математически выверенная последовательность ветвей, каждой весной выбрасывающая новую раскрытую ладонь. Листья с так четко прочерченными прожилками. Покров над нами, между землей и небом. Щедрая защита вблизи от наших глаз. Приятная дистанция между нашими сердцами и глазами и возможная геометрия наших жестких конструкций. Драгоценный инструмент в руках градостроителя. Высшее выражение сил природы. Присутствие природы в городе, вокруг наших трудов и развлечений. Дерево, тысячелетний товарищ человека.

Солнце, пространство и деревья – их я признал основными орудиями градостроительства, носителями «главных наслаждений». Делая подобное утверждение, я хотел вернуть человека в его города, в самое сердце его естественной среды, его основных чувств. Лишенный деревьев, он оказывается один среди ухищрений своих же собственных творений; правомерно, что порой, в некоторых торжественных случаях, он самоутверждается со всей точностью, чистотой и силой своих геометрических построений. Но лишенный деревьев в своих городах, в многочисленных ситуациях, когда ничего не согласовано, когда всё неприглядно и грубо, он грустит от своей наготы и бедности, ощущает растерянность среди ненадежности отсутствующего порядка, среди произвола гибельной неразберихи.

Однако в самом центре Манхэттена сохранили Центральный парк.

Вам нравится обвинять американцев в меркантильности? Я был восхищен твердостью властей Нью-Йорка, которые в центре Манхэттена сберегли гранитные скалы и деревья, парк площадью в четыре с половиной миллиона квадратных метров.

Парк окружен самыми прекрасными строениями – apartment-houses – многоэтажными кварталами, блоками, или небоскребами – все окна которых выходят на столь неожиданный простор: сказочная и уникальная ситуация в городе без деревьев. Если подсчитать драгоценную площадь Центрального парка по цене в пять или десять тысяч франков за квадратный метр, получится, что рыночная стоимость этих гранитных скал равняется двадцати пяти – сорока пяти миллиардам наших франков. В поддержании в неприкосновенности этого безмерного сокровища в самом центре Манхэттена я вижу проявление незаурядной гражданской позиции, необыкновенной позиции: признак сильного общества.

Париж, в 1910 году разобрав Галерею машин [50], этот железный собор, совершил первое кощунство – распродал самую значительную часть своих запасов воздуха и пространства на Марсовом поле.

12

Выдающееся место архитектуры

(Из короткого speech в ответ на приветствие г-на Филиппа Л. Гудвина [51], chairman [52] секции архитектуры MOMA, во время завтрака, устроенного представителями различных архитектурных обществ Нью-Йорка на шестьдесят шестом этаже Радио-сити.)

«В самом сердце Уолл-стрит, в квартале банков, в глубине одного из этих ущелий между небоскребами, я испытал шок от достойного восхищения архитектурного спектакля. Я думаю, что здесь находится самая сильная и величественная на сегодняшний день художественная композиция США. Бронзовая статуя Вашингтона высится на ступенях лестницы перед дорическим перистилем Федерал-холла; над ним отвесными сплоченными уступами вздымаются угрюмые небоскребы, из первых, а еще выше – гигантский фасад из тесно подогнанных геометрических глыб, испещренных бесчисленными квадратными отверстиями окон на бескрайних поверхностях со сплетениями вертикально идущих труб. Самые разные материалы, беспорядочная венчающая часть на фоне неба. Лицо Вашингтона отвлекает взгляд от общей массы этого необъятного каменного пейзажа на правый угол между надбровной дугой и носом, где расположен глаз. Он здесь, поблизости, в нескольких метрах от земли; ступени Федерал-холла, такие крутые, что страшно подниматься, обладают решительным и грозным достоинством. Четкая дорическая композиция захватывает сильно ограниченное пространство и выталкивает его в воздух, к небоскребам, напоминающим роскошное природное явление, одно из тех мест в природе, которые приглянулись человеческому воображению, чтобы устроить жилище богов.

Несоответствие: Вашингтон работы Гудона; дорический храм Тесея в Афинах, стены американского бизнеса… Уверяю вас, что здесь математическое место, что по воле счастливого случая здесь поселилась совершенная математика.

Таким же образом, пространства и объемы афинского Акрополя, соединенные топографией и совершенной наукой с гористым ландшафтом и обращенные к усеянному островами морю, сделали это место дорогим для нашего сердца.

Со всей силы запущенный вверх, Нью-Йорк, этот выкрик, который все мы ненавидим и любим, таит в глубине банковских каньонов самое выразительное проявление души этой страны для тех, кто умеет видеть. Архитектурный декор, созданный там и сям, величественный, могучий, значительный. Мощное лицо Вашингтона расположено в той самой точке, откуда бурно действуют сами силы архитектуры. Пропорции, объемы, соотношения, абсолютная математическая точность, сияние…

13

Место лучезарной милости

Уолл-стрит находится на юге Манхэттена. На противоположной стороне города, на северной оконечности полуострова, через Гудзон – скорей, узкий морской залив или эстуарий, – перекинут мост Джорджа Вашингтона. Его проезжая часть, как и у других мостов, расположена на такой высоте, что под ним проходят крупные суда. Так что предмостные территории представляют собой своеобразную подготовку к пандусам, постепенно возвышающимся над городом. Американские мосты подвесные. Это остроумно: для чего нужен мост? Чтобы пройти по горизонтальному настилу, но также для того, чтобы оставить под ним свободный проход для судов; этот принцип применяется повсюду. Монументальные пролеты? Речь не о них, речь о мосте!

С помощью технологий и добродетельной дерзновенности, американцы сумели в некоторых удачных сооружениях создать архитектурные сокровища.

Мост Джорджа Вашингтона через Гудзон – это прекраснейший мост в мире. Построенный из тросов и стали, он сверкает под небом, словно возвратившийся благословенный ковчег. Именно он – единственное вместилище благодати в этом неистовом городе. Он выкрашен алюминиевой краской, и между небом и водой мы видим лишь эту изогнутую струну, опирающуюся на два пилона, тоже стальных. Эти два пилона, когда автомобиль въезжает на пандус, вздымаются так высоко, что сердце ваше переполняет радость; их конструкция столь чиста, столь крепка, столь точно рассчитана, что мы наконец имеем возможность оценить, как хороша металлическая архитектура.

Автомобиль катит по неожиданно широкой проезжей части; второй пилон очень далеко; сверкая под синим небом, во множестве вертикально свисают тросы, прикрепленные к этой основной дуге, что опускается, а там, вдали, вновь поднимается. И перед вашим взором возникают розовые башни Нью-Йорка, мечта, отдаленность которой смягчает внезапность их появления.

У этого моста, чуть было не ставшего посмешищем, есть история. Мне ее рассказал господин Кьюлиман, президент управления Порта Нью-Йорка. Именно под его руководством строился мост. Проблема была в предельной дерзости инженерных решений. Расчеты, последовавшие за удачным предположением, придавали работе спокойствие точности. Мост одним пролетом протянулся над Гудзоном. Две бетонные опоры между берегами и проезжая часть, сверху покрытая сталью, поддерживают цепь подвесного моста. Я уже говорил, что эти пилоны поражают своими размерами. Построенные из клепаной стали, они тянутся к небу с удивительным благородством. Однако пилоны должны были быть облицованы резным камнем с лепниной, в стиле Beaux-Arts (нью-йоркское название эстетики, принятой на набережной Вольтер в Париже).

Какой-то работник вовремя отреагировал. Затем весь комитет Порта Нью-Йорка. Постепенно выявляется дух нового времени: эти люди сказали: «Стоп! Здесь не будет никакого камня и лепнины. Два пилона и математически точный рисунок тросов составляют роскошное единство. Они неделимы. Это новая красота». Они подсчитали: расходы по поддержанию пилонов и их надлежащей покраске составят затраты, которые могли бы быть инвестированы в каменную облицовку. То есть операции эквивалентны. Однако они добивались не денежной экономии. Но «во имя красоты и духа» они спровадили архитектора вместе с его украшениями. Вот это граждане!

В своем рассказе я постоянно упоминаю дела грандиозного масштаба. Я по личному опыту знаю, что надо увидеть самому; мне не нравятся литературные мемуары. Рисунок не может передать неописуемого ощущения, которое вызывает это сооружение, подвешенное между небом и водой. Фотография тоже. Значит, читающий эти строки не сможет оценить, как я – всем сердцем, – чудо, свершившееся в тот миг, когда некий человек, не теряя спокойствия, крикнул: «Стоп!»

Свою лекцию на конференции в Колумбийском университете я начал упоминанием об этом мосте и поблагодарил спасшего его «незнакомца», подарившего Нью-Йорку это выдающееся произведение ликования и изящества.

14

Гигантский бруклинский мост

Как-то погожим ноябрьским утром – бабье лето растягивает солнечные дни почти до начала следующего года – меня привезли к Бруклинскому мосту на левом берегу Ист-Ривер, и я по нему вернулся в Манхэттен пешком. Это довольно долгая пешеходная прогулка по тротуару, идущему вдоль или над полосами, предназначенными для автомобилей и поездов метро. Сколько хватает глаз, на горизонте тянутся вверх стрелы небоскребов Уолл-стрит, розовых, радостных на фоне ультрамаринового неба. Они топорщатся во все стороны, увенчанные золотом или сомнительными архитектурными излишествами. Вас охватывает неудержимое ощущение: единодушие. Казалось бы, следует сокрушаться: полное отсутствие здравого смысла, чувство стиля и сдержанности, разноголосица, какофония. Нет! Преобладает одна сила: единство; один элемент – размах.

Вот именно! Признаем за американской землей это умение дать ощущение размаха, тоже величественного, способного быть необычайно величественным, как уже не раз случалось прежде. Представьте себе белые соборы в еще не окончательно сформировавшемся мире: вертикальные, прямые, возвышающиеся над домишками. У нас нет права ни поносить размах, ни вспоминать про «меру», предаваясь ленивому эгоизму. Мы прибыли в США, чтобы искать не меру, но убежденность и устремленность. Наша европейская вялость нуждается в тонизирующем средстве. Так и слышу их, этих наших предателей, пораженцев, ханжей; чуть позже я расскажу вам об одном французском профессоре, прибывшем в Университет Нью-Йорка со священной миссией (!): «Я пытаюсь научить их хорошему стилю и чувству меры». В выстиранной в Лондоне манишке и лакированных туфлях не приходят на поле сражения, на громадную стройку мира, чтобы надменно разглагольствовать. Слишком много закоснелых приверженцев прошлого с пеной у рта навязывают безнадежно устаревшие идеи людям, захваченным в тиски struggle for life [53] не на жизнь, а на смерть.

Бруклинский мост, уже старый, колоссален. Без полураскосных ферм. Нью-Йорк – это колосс. Я ненавижу эти полураскосные фермы. Наше самомнение «людей неоспоримого стиля» часто могло бы иметь природу полураскосных ферм. Старый Бруклинский мост (метро, легковые автомобили, грузовики, пешеходы – каждая категория на отдельной полосе) крепок и суров, как гладиатор, тогда как недавно построенный мост Джорджа Вашингтона улыбчив, как атлет. Здесь очень хороши два каменных готических пилона, потому что они «американские», а не в стиле Beaux-Arts. В них чувствуется природная жизненная сила, так что они не изящные, зато мощные. Вертикальные тросы – черные, а не серебристые, но сотканное ими полотно в перспективе выглядит паутинкой. Величественное архитектурное впечатление: вертикаль, гибкость, огромность. Да, я вновь возвращаюсь к этому ощущению огромности и, словно варвар, наслаждаюсь им. Или, лучше сказать, как человек, склонный к созидательности, действию, но измученный гнетущей парижской атмосферой подлости и отречений, раздавленный, зачастую пристыженный, почитаемый безумцем или утопистом, как человек, от которого постоянно отмахиваются, и так далее, я здесь нахожу реальность. И она доставляет мне огромное удовольствие.

Реальность – это американский пример, придающий нашим самым дерзким замыслам уверенность в неизбежном воплощении.

15

Центральный вокзал Нью-Йорка

Вам не удастся по куполам и фронтонам найти в самом сердце Манхэттена Центральный вокзал Нью-Йорка, начало линий Северных и Восточных штатов и многочисленных предместий. Потому что он представляет собой помещения на первом и в подвальном этажах, куда поезда уже сформированными приходят издалека, но тоже из-под земли, под домами, небоскребами, автострадами Нью-Йорка.

Говорить об американских поездах – это совсем другое дело, чем унылый рассказ о наших составах. Центральный вокзал Нью-Йорка – это чудо, и я имею в виду не техническую работу инженеров. Я не хочу в данном вопросе выступать ни архитектором, ни специалистом. И как самый обычный пассажир я заявляю, что ехать в поезде здесь, в Америке, – это развлечение.

Во-первых, чисто. Чистотой, ежеминутно поддерживаемой армией вежливых, усердных, никогда не проявляющих гнусную корысть приятных чернокожих уборщиков. Мне нравится по возвращении во Францию наблюдать, как объединившиеся в «свободный синдикат предприятия транспортировки багажа» носильщики на наших парижских вокзалах демонстрируют нам зрелище социальной ячейки современного общества – организованной, эффективной, здоровой. Безукоризненная чистота, предупредительность, вежливость и бескорыстие. Эти люди объединяют свою зарплату, и им удалось, когда многие уже потеряли надежду, укрепить «систему D» [54]. Носильщики парижских вокзалов не хуже чернокожих служащих Центрального вокзала Нью-Йорка или компании Pensylvania Railroads [55]. Это комплимент; скажу даже, они гораздо лучше чернокожих. Что обнадеживает. Однажды и остальные предприятия нашей страны улучшат основной ход производства и станут вести свои дела самостоятельно.

На Центральном вокзале автомобили по замысловатым пандусам подъезжают на первый этаж, к платформам отправления или в подвал, к платформам прибытия. Путешественник почти повсеместно будет передвигаться по пандусам (о, прекрасная парадная лестница, гордость кубической мощи вокзала Сен-Шарль в Марселе [56] – Шарло, поднимающийся в небо!). Внизу вестибюль довольно скромных размеров: в центре вестибюля стойка информации, своей конструкцией напоминающая круглую стойку бара; персонал столь же быстро ответит, как бармен обслужил бы. В ответ на свой вопрос о времени отправления вы получите печатное расписание. Повсюду множество билетных касс. Между уходящими в недра метро широкими коридорами или ведущими вниз или вверх пандусами расположены различные службы: лавочки товаров в дорогу, рестораны и так далее.

А где же поезда? Время от времени открывается неприметная металлическая дверь, перед которой расположены автоматические дверцы, и для проверки билетов стоят безукоризненно одетые контролеры. Вы проходите, спускаетесь по пандусу. Перед вами перрон с двумя путями. Пол вагонов находится на уровне платформы. Ну да! В Англии тоже так. Мне никогда не удавалось понять, почему во многих других странах (и в нашей тоже) пассажиры вынуждены преодолевать опасный подъем или спуск по узким ступенькам вагонов.

Толпы народу проходят туда-сюда, быстро поглощаемые перронными дверьми. Превосходные каменные плиты в любое время суток сверкают и безукоризненно чисты. Ни одной бумажки. Приезжая издалека или из suburb [57], вы мгновенно оказываетесь в самом центре Нью-Йорка. Или же отправляетесь дальше в поездах, которые тоже очень отличаются от наших.

16

Пригородные поезда

Однако именно к этому великолепному вокзалу исподтишка прицепилась фиброма «великого американского расточительства». Центральный вокзал, начало гигантских округов Коннектикута и Вестчестера. Роскошные поезда, приветливый персонал, сопровождающий массовый исход. Уехать! Следствие суматошной жизни города. В докладах, которые мне предстоит сделать в США, я всё чаще буду останавливаться на этом большом несчастье США: чрезмерном распространении городских районов, колоссальной – и безумной – сети железных дорог, автострад: целый народ в вечном и бесплодном движении; эта поспешность, эта суета, несостоятельность деятельности. Сотни тысяч домов возникают вдали от природы и разоряют ее. Эти канализация, водопровод, газ, электричество, телефон, которые приходят в каждый дом! Эти колоссальные расходы, эта огромная национальная нагрузка, этот чудовищный социальный дефицит…

Пригородные поезда настолько прекрасны, что навевают разорительные иллюзии. Я говорю об удобных пригородных поездах, а не о том чистилище, что ведет из метро в преисподние разных кварталов трущоб, slum area. Они опутали своей сетью огромные расстояния; они сливаются с ведущими в Новую Англию главными линиями, до бесконечности растягивая нью-йоркский регион и оснащая жителя Нью-Йорка особой биологией! Это существо снабжено колесами; оно постоянно ездит туда-сюда: от лифтов своего небоскреба к своему коттеджу в колониальном стиле и обратно; через леса, по изрезанным берегам океана или среди лугов и фруктовых садов. Уже непонятно, где причина, а где следствие, житель Нью-Йорка безумно усовершенствовал автомобиль или, владея автомобилем, невероятно увеличил радиус своей ежедневной поездки. Он завершает цикл дополнительными приспособлениями: чудесным телефоном – телефоном с быстрым дозвоном, который работает, как лифты; затем, чтобы заполнить пустоту времени, проведенного в кресле пульмановского вагона или на сиденье поезда, он сотворил из газеты нечто монументальное. Помимо некоторых очень искусно сделанных серьезных рубрик: внешняя и внутренняя политика – он создал рубрики о домашнем быте, спорте, радио и кино, так что газета заметно потолстела. Затем реклама, которая его восхищает, предлагает ему неограниченное количество соблазнов из области всего, что можно употреблять или приобретать: полезного, практичного, «эффективного» и так далее. Что уж говорить про журналы, иллюстрированные издания, продающиеся в вокзальных киосках! Роскошь некоторых из них поражает нас (как такое возможно!). И наконец, кое-кто вдобавок читает книги. Так что большую часть жизни обитатель Нью-Йорка проводит уткнувшись носом в печатное издание, чтобы скоротать время. Это способствует развитию бизнеса: бумажная промышленность, типографии, отливка шрифтов, реклама. Реклама! Американец с терпением, достойным рыбака с удочкой (сам он, в данном случае, берет на себя роль пескаря), поджидает рекламного вымысла, который привлечет его, заставит пуститься в небольшую авантюру, развлечет его, как скетч, как «точный удар». Время утекает. Сколько? Три часа в день его не пугают. Поезд тормозит. На привокзальной площади в восемь часов вечера он сядет в автомобиль, оставленный в восемь утра и запертый на ключ. Автомобиль – средство передвижения, а не роскошь. Кстати, массовые автомобили совершенны, послушны, экономичны и не слишком дороги. И наконец, житель Нью-Йорка возвращается домой, где его ждет жена, покинутая ранним утром. Чуть дальше я попытаюсь привести несколько неожиданных градостроительных соображений на эту тему.

Возвращаясь из Йеля в пульмановском вагоне, где можно жить долго, потому что в нем вы избавлены от толкотни и тесноты обычных вагонов, где можно прохаживаться, вертеться в кресле на шарнирах во все стороны, наконец, где чувствуешь себя непринужденно, как в клубной гостиной, я перебросился парой слов с профессором Университета. Он рассказал мне, с чем ему приходится смиряться каждый день своей жизни. «Ранним утром я выезжаю из дому, оставляю машину у вокзала, сажусь в поезд, делаю пересадку, прибываю в Йель. А вечером проделываю то же в обратном порядке. Я читаю; видите, как это удобно. Разумеется, мы создали себе все удобства. Разумеется, мы ими пользуемся, мы все ими пользуемся, и очень вероятно, у нас даже нет времени, чтобы переварить это. В нашей жизни нет ни одной минуты для того, чтобы оценить, и ничто не вынуждает нас оценить, то есть попытаться проникнуть вглубь вещей. Мы пребываем в водовороте, мы сами водоворот, мы сами – водоворот, а потому не можем судить о том, что находится вне его».

Как-то утром в понедельник я сел в один из тех бесконечных поездов, что выкачивают из Коннектикута и по пандусам Центрального вокзала выливают в Нью-Йорк людские потоки, необходимые для жизнеобеспечения Сити. Вагоны лишены всех внутренних перегородок; это просторное судно с наглухо задраенными окнами, потому что система «кондиционированного воздуха» обеспечивает циркуляцию постоянно обновляемого чистого воздуха. Один вагон в поезде оснащен грилем и баром; слева и справа от гриля – столики; на свободной длинной стороне вагона – столик с вертящимися табуретами. Здесь завтракают: молоко, кофе, шоколад, яйца, бекон и так далее. Посетители обслуживают себя сами.

Во всем поезде традиционная чистота. Есть единственный вагон для курящих. Маловато! Молодые девушки приходят сюда выкурить «честерфилд» или «кэмел» (пачка стоит 15 центов – то есть полтора франка). Государственная табачная монополия перепродает их нам в Париже за шесть шестьдесят! А другое управление утроило у нас цену на автомобили «форд». Американская глубинка – это сельские районы; большая часть ужасов предместья ликвидирована благодаря тому факту, что в Америке не существует заборов вокруг домов или владений. Нигде. Дома возникают среди лугов в окружении деревьев. Это придает пейзажу неведомый нам простор. Мне очень нравятся изгороди в наших старых деревнях; они всегда были пристойными, скромными и красивыми. Я хочу сказать, что эти достойные гладкие стены не знали трех законов архитектуры [58] и досужих вымыслов архитектурных чертежников. Но у нас современные предместья, плод школьного образования и имеющегося у нас стремления казаться «богатыми»; они приводят в уныние.

И наконец, предшествующие Нью-Йорку перегоны здесь столь же отвратительны, как центр Парижа или Берлина. Поезд по мосту пересекает Ист-Ривер и останавливается на Центральном вокзале.

Около девяти утра гигантские людские потоки выплескиваются на улицы и авеню. Энергичное утро понедельника бодрит. Все эти люди, идущие с вокзала, чтобы заполнить офисы, отличаются хорошей осанкой и быстрой, уверенной походкой. Живительное зрелище деятельности и удобства. В это светлое свежее утро Рокфеллер-центр, четкий, строгий, возвышающийся на свои три сотни метров, свидетельствует о порядке, почтении – то есть о величественности. Работать здесь означает уважать себя, уважать здоровую иерархию, сотрудничать. Вестибюли переполнены, лифты работают в этой горизонтальной массе, как мощные насосы. Действительно, business создал достойную себя оправу. Утренний девятичасовой Нью-Йорк буквально вгрызается в новое время.

17

Феерическая катастрофа

Нью-Йорк – это явление мирового значения. Я уже говорил: первое место в мире в масштабе нового времени, эпохальная стройка. Всего двадцать лет назад Нью-Йорк был всего лишь странным городом «людей оттуда»; на людей и их город смотрели не без суровости и говорили: «там, в Америке». А мы чувствовали себя совершенно спокойно в своих делах и мыслях в масштабе вечности. Но вот мир взорвался; он преисполнился жизненной силы и гноя. Извержение затопило вселенную, извержение гноя и жизненной силы. Нью-Йорк, сильный, гордый самим собой, в период prosperity или depression, похож на длань, простертую над головами. На руку, пытающуюся придать форму содержанию настоящего времени. Нью-Йорк обладает стилем, собственным стилем, он созрел настолько, чтобы приобрести стиль. В нем не только взъерошенность, но и достоинство. Дух проявляет себя; он царит по всей длине Пятой авеню; люди, магазины, товары, архитектура достигли состояния, свидетельствующего о величии, крепости и здоровье. Город полон жизни; а она здесь неутомимая. Площадь Оперы в Париже по сравнению с ней всего лишь реликт.

Американцы скажут вам: «Нью-Йорк – это не Америка». Они ясно это ощущают, они лучше чувствуют себя в Новой Англии, в городе мысли и созерцания Бостоне. И в соперничающем с Нью-Йорком Чикаго. И в несметных «американских» городах (о да, с одинаковой прямоугольной сеткой улиц, одинаково неистовых, одинаково деятельных). А еще в разнообразии этой огромной территории, по сравнению с которой площадь Франции представляется не больше носового платка: Север и снег вдоль границы с Канадой; Юг и постоянная жара во Флориде – в Майами – пальмы и морские и спортивные курорты; Новый Орлеан с чернокожими и с интенсивными перевозками по Миссисипи. Затем бескрайние хлебные поля – насколько хватает глаз – у подножия Скалистых гор. Каньоны. И наконец, на самом краю, их рай: Калифорния и выход к Тихому океану, Гавайские острова с новыми развлечениями. Напротив Китай. Американцам хорошо в их коттеджах в колониальном стиле – высококачественная архитектура выражает здоровый дух, открытую и честную жизнь.

Нью-Йорк – они это отлично понимают – имеет нечто дьявольское. Нью-Йорк не американский город. Это столица мира, не имеющего границ. Если я достаточно крепок, чтобы делать здесь свое дело, я вправе стать ньюйоркцем. Однако при этом не стану американцем!

Для путешественника Нью-Йорк – это факт поездки. Чтобы проникнуть в американскую жизнь – подлинную – потребуются годы, настоящая экспедиция. Сейчас я вас удивлю: американцы не знают Америки – страна слишком велика. У них нет ни повода, ни времени, ни средств, ни единой истинной причины путешествовать по своей стране. Но и жители Нью-Йорка тоже не знают своего города. Нью-Йорк слишком велик, а в сутках всего двадцать четыре часа. Это у нас, путешественников, есть «точка зрения» на город: мы приехали, чтобы увидеть, посмотреть, понять, составить свое суждение. Обычная, заурядная жизнь нас не привлекает. Если бы представился случай, мы сумели бы понять и полюбить жизнь ковбоя на его ранчо. Там мы обнаружили бы человека в его естестве, а в этом всё дело. В бесчисленных городках США мы предвидим встречу с обществами в процессе формирования, на долгом пути к совершенству: обыденность, привычные ситуации представляются нам заурядными и не смогли бы пробудить нашего интереса. Нам подавай потенциал, свойственный большим городам. Драму, напряженность, даже жестокость человеческой сущности – человеческого свойства, которое здесь вырывается наружу, а в обычных городах стыдливо сдерживается. Нью-Йорк – это столица мира, и он лишен стыдливости. Здесь всё естественно.

Будь то в Чикаго или в Нью-Йорке, вас всегда поведут осматривать только красивые кварталы; вас всегда будут принимать только состоятельные хозяева, очень состоятельные, ужасно состоятельные среди взволнованной толпы. Чикагские slums чудовищны. Под slums мы подразумеваем жуткие кварталы, где нет ничего, кроме трущоб, жизней, загубленных страшными условиями, жилищ, представляющих собой даже не норы, но орудия пыток. Впрочем, кварталы slums уродливы не только внешне. Чикаго, например, являет захватывающее зрелище своей Дрексел-авеню, застроенной частными особняками, замками в стиле немецкого Возрождения; всего несколько лет назад здесь был центр high-life [59]. В один прекрасный день вследствие резких перемен, уготованных городам (в Париже площадь Вогезов, опустошенная, чтобы наполнить предместье Сен-Жермен; бульвар Сен-Мартен, покинутый ради бульвара де ла Мадлен; затем нынешний скачок за пределы квартала Елисейских Полей и создание нового жизненного центра на Западе за счет бульваров, познавших вековую славу, и так далее), Чикаго был поделен надвое. Ось города, Восток – Запад, определила (как Авенида де Майо в Буэнос-Айресе) участь двух частей города. Роскошь пребывала на Юге; внезапно она перескакивает на Север. Юг заброшен. Кто будет жить в роскошных королевских (и подозрительных) хоромах на Дрексел-авеню? Никто. Впрочем, нет, через некоторое время там поселились чернокожие. Они устроились там среди разбитых зеркал, за окнами, заколоченными досками. Вилла превратилась в трущобу; в садах, за роскошными проржавевшими оградами, среди сорняков, валяются отбросы. Там царит нищета. Потому в США слово «чернокожий» (по крайней мере на Юге), означает «пария». И этот квартал трущоб ужасает не своим местоположением, но тем, какая злая шутка посеяла смерть в этом некогда «райском» месте. Но есть и трущобы в полном смысле этого слова: запущенные бараки из дерева или почерневшего кирпича, разрушение, полная деградация признака жизни: поддержания порядка. Они производят тягостное впечатление. Это новые трущобы. Они существуют лет двадцать или пятьдесят. В туберкулезных кварталах Парижа, в барселонских кварталах трущоб и красных фонарей Баррио Чино, этом рассаднике проституции, можно еще смириться с тем, что нищета – это нормальная участь трупов городов, загнивающих городских кварталов – трагический признак вырождения. Он указывает на то, что в социальном механизме что-то неисправно, он свидетель-обвинитель времени, которое позволило погибнуть некоему члену общества ради того, чтобы увешать драгоценностями, кольцами, жемчужными и бриллиантовыми ожерельями других, привилегированных, членов.

Что касается slums Нью-Йорка, я их едва видел и смею утверждать, что ньюйоркцы никогда не встречают их на своем каждодневном пути: они их игнорируют. Если бы горожане отдавали себе отчет в их существовании, то страдали бы, а следовательно, благоустроили бы их. Потому что мир нуждается в благоустройстве, чтобы победить человеческую нищету.

В качестве «морального» slum я отметил в Чикаго следующее: люди – рабочие или служащие – ежедневно должны проехать на метро или автобусах, туда и обратно, девяносто километров, чтобы заработать себе на пропитание!

Через иллюминатор самолета особенно заметна нищета городских поселений и, в частности, катастрофическое состояние жизни миллионов американцев, брошенных в ад общественного транспорта. Вы получаете представление о катастрофе, катастрофе горожан – мучительной жизни мужчин, женщин, детей; этих частей города, где загнивают человеческие отбросы – эти несчастные, настолько убитые жизнью, что у них нет ни мысли, ни сил, ни возможности, ни средств объединиться и поднять тревогу. А правительства или отцы города не имеют представления о реальном уровне их нищеты. У них-то есть пульмановские вагоны, которые каждый вечер, после тонизирующего коктейля, поглощают хозяев жизни за золочеными дверьми Центрального вокзала и доставляют к их автомобилям; а затем по прелестным сельским дорогам они подъезжают к уютным и очаровательным living-room своих колониальных домов.

Американец в высшей степени демократичен – кроме тех вопросов, что касаются чернокожих, – и это серьезная проблема, которую нельзя решить поверхностно, – он добродушен, сердечен и благорасположен. Несчастье нашего времени в том, что те, кто руководит, это те, кто преуспел, а следовательно и совершенно естественно, живет в благополучных материальных условиях. Они неизбежно, независимо от самих себя, вопреки очевидной доброй воле, не ведают, сколь велики масштабы человеческой нужды. В сутках всего двадцать четыре часа, и каждое утро необходимо браться за оставленный накануне труд; изнурительный труд; и круг замыкается, узкий, автоматический. Нельзя обвинять тех, кто преуспел, в том, что они окружили себя удобствами, а потому понятия не имеют о городской катастрофе.

Впрочем, Нью-Йорк завораживает другой катастрофой, феерической: это Манхэттен, город небоскребов, вертикальный город.

Полуостров распластался в водах Гудзона и Ист-Ривер подобно большой рыбине. Ее плавники по обоим бокам представляют самое удачное расположение для торгового порта. Глядя из самолета, вы думаете: этот Манхэттен – образец территории современного города. Это удлинение береговой линии под защитой от океанских валов представляется стройным, как теорема. Но вот мы идем пешком вдоль прибрежной авеню; насколько хватает глаз и дыхания, словно зубья гребенки, выступают доки и внутренние гавани. Четкая, логичная, совершенная расстановка; однако всё это отвратительно, плохо сделано и разнородно. Печалит взгляд и разум. То, что могло бы быть совместным предприятием, соответствующим ясному и монументальному единству, то, что могло бы быть неисчерпаемым ларцом чудес: лайнеров или карго, – всё избежало единства, построено при поддержке грабительских денег, лучше или хуже, но плохо. Эта полоса сооружений на воде, по всему периметру Манхэттена, – всего лишь грязная пена. Однако необходимость уже обеспечивает успешную инициативу. Поскольку ничего не было систематически продумано, ничего не могло быть предвидено. На этой прибрежной слишком узкой авеню, которая должна исполнять две противодействующие функции – служить руслом для удобного движения и стоячими и спокойными заводями для разгрузки и погрузки – царит невообразимая сутолока. Видели бы вы лайнер, который разгружается или принимает своих пассажиров с их чемоданами. Очень назидательно! Какое бедствие! Разумеется, все справляются. Неужели современное общество навсегда увязнет в этой толкотне непрестанной изворотливости? Неужели система D станет нашей единственной дисциплиной? Какой провал и какое постыдное бремя обеспечены тем, кто не имеет ни стыда ни совести или же слишком хитер! Поскольку прибрежная авеню запружена, непригодна для проезда, было принято решение, и уже частично сооружен спасительный инструмент современного градостроительства: эстакада. Свободная, соединенная пандусами с наземными пунктами, просторная автострада, по которой автомобили мчатся во весь опор. В этот автомобильный ад бросаются, давя на газ, на поднятую над землей автостраду устремляются с подлинной радостью: с нее видны пассажирские и грузовые суда, водные пространства, небоскребы, небо. Свобода!

Ах, если бы эти доки можно было переделать, перестроить в едином проекте! Доки – это ангары; в них нет никакой тайны или секрета производства. Охватив Манхэттен кольцом окружностью более тридцати километров, великолепные и чистые доки стали бы для города ожерельем промышленной архитектуры. Они были бы более доходными и производительными. У меня руки чешутся, мне хочется схватиться за карандаш. Сделать хорошо было бы так легко. Здесь бы уже выстроились прекрасные плоды коллективного предприятия. Слепые и алчные деньги всё испортили!

Внутри кольца своих доков Манхэттен вознесся в небо. Слишком многочисленные небоскребы заполняют пространство, перекрывают горизонт. Я и не думал, что их так много; я представлял несколько образцов дерзости и тщеславия. А на самом деле вертикально выстроен целый город – или так кажется, потому что некоторому количеству вертикалей удается занять собой всю небесную лазурь.

Надо сказать, что здешние небоскребы представляют собой несчастный случай архитектуры. Вообразите человека, чей организм подвержен таинственным изменениям: тело остается нормальным, зато растут ноги, да так, что становятся в десять, в двадцать раз длиннее. Вот и здесь тело нормальных домов, покрывающих нормальные территории, внезапно словно вскарабкалось на неожиданную «подставку». Строители руководствовались случайными доводами. Правила расчета и новые методы строительства, вызванные факторами, скорей неразумными, отвлеклись от обстоятельств и бросились в неизвестность: сто метров, двести, триста…

Обстоятельства остались прежними, и случилась катастрофа.

Тела домов были изрешечены окнами; «подставки» несоразмерно выросли. Я уже говорил об окне коттеджа или частного особняка, прежнем окне, времен массивных кирпичных или каменных стен. Устаревшем, несовременном окне, обладающем, однако, одним достоинством – свидетельствовать о присутствии нормального человека, человека за своим вечным окном. Размечая небесную лазурь в очень простом, автоматическом, размеренном порядке – да, фатальном и неопровержимом – теперь в небе есть сотни тысяч окон, а быть может, миллионы. Это очень впечатляет. Записные поэты, шаблонно воспевающие закатные лучи солнца на старых камнях, ретрограды всех мастей, вы во всех наших газетах отрицаете, что человек – двуногое существо с головой и сердцем – это муравей или пчела, подчинившийся приказанию жить в коробке, в ящике, за окном. Вы молите о всесторонней свободе, вольном воображении, согласно которым каждый будет действовать по своему желанию, на свой лад, постоянно увлекаемый созидательной восторженностью на всё новые тропы, еще не хоженные, собственные, разнообразные, неожиданные, внезапные, бесконечно невероятные. Так вот, нет, здесь вам представлено доказательство того, что человек предпочитает оставаться в коробке: в своей комнате с окном, открытым наружу. Таков закон биологии человека; квадратный ящик, комната — это удобное и полезное человеческое изобретение. А окно, за которым расположился этот человечек, – это поэма личной жизни, свободного созерцания хода вещей. Миллион окон в небесной лазури. Тут-то и начинается чудо.

Сотню раз я думал: Нью-Йорк – это катастрофа; и пятьдесят раз: это прекрасная катастрофа.

Как-то вечером, около шести, я пришел на коктейль к Суини, своему приятелю, живущему в многоквартирном доме справа от Центрального парка, в сторону Ист-Ривер. Его квартира расположена на последнем этаже, на высоте пятидесяти метров над улицей. Мы посмотрели в окна, вышли на балкон и, наконец, поднялись на крышу.

Ночь была темная, воздух сухой и холодный. Весь город был освещен. Кто этого не видел, не может ни понять, ни вообразить. Необходимо, чтобы это ощущение набросилось на вас, овладело вами. Тогда начинаешь понимать, почему американцы вот уже двадцать лет гордятся собой, почему они позволяют себе повышать голос в мире и почему испытывают такое нетерпение, оказавшись у нас. Небо ликует. Кажется, будто Млечный Путь опустился на землю. Вы внутри него. Каждое окно, каждый человек – это свет в небе. И всё же структурой тысячи огней каждого небоскреба создается перспектива; она вырисовывается больше в воображении, нежели во тьме, пронизанной неисчислимыми огнями. Там есть и звезды – настоящие – но лишь в виде отдаленного нежного мерцания. Сияние, блистание, обещание, доказательство, символ веры. Все чувства взбудоражены; в сердце разворачивается действие: крещендо, аллегро, фортиссимо. И вот мы уже внутри чувства, мы в упоении, мы твердо стоим на ногах, грудь колесом. Мы жаждем действия, мы преисполнены великой уверенности.

Это Манхэттен, его полыхающие силуэты. Это точность технологий, трамплин восторженности. Водная гладь, железные дороги, самолеты, звезды и вертикальный город в невероятных бриллиантах. Всё здесь, и всё – настоящее.

Девятнадцатый век покрыл землю своими уродливыми и бездушными творениями. Жестокость денег. Двадцатый век рвется к изяществу, к гибкости. Катастрофа перед нами, во мраке, совсем юное, новое зрелище. Ночь стирает тысячи предметов для дискуссий, душевных ограничений. Так значит, то, что мы видим здесь, правда! Значит, всё возможно. Так пусть же сюда внимательный умысел впишет человека, пусть разумное оснащение и благородная мысль, обращенные к человеческим бедствиям, принесут в город радость. Пусть воцарится порядок.

Этот альбом The magical City, выставленный сейчас в витринах, опубликовало к Рождеству издательство «Чарльз Скрибнер и Сыновья». Я размышляю, веду спор с самим собой. И исправляю: «Феерическая катастрофа». Вот слово, отражающее наши ощущения и звучащее здесь в глубине наших душ в шумных дебатах, не дающее покоя нашим сердцам в течение пятидесяти дней: ненависть и любовь.

Для нас эта феерическая катастрофа – рычаг надежды.

III

Франция – Америка

1

Вы сильны

Американцы, вы силачи!

А нам остается вот что: мы поразмыслили и, возможно, нашли решение. Давайте работать вместе. Организуем сообщение через Атлантику. Нью-Йорк ближе всего к Парижу: поездка по железной дороге Париж – Гавр, а дальше корабль. Корабль – это место отдыха, подготовки, вызревания. Жизнь на корабле приятна. Это уже не путешествие. Это развлечение. Вот, например, три ночи и два дня в поезде до Москвы, наоборот, представляют собой тяжелое испытание. Корабль же – это удовольствие. Однажды пароходные компании поймут, что можно строить другие суда, а не обязательно плавучее подобие роскошных отелей. Как-то я сказал г-ну Вилару, такому опытному и любезному интенданту «Нормандии»: «Нормандия» – великолепное судно. Это само по себе достижение, не возразишь. Но я желаю однажды принять участие в оснащении бодрящего пассажирского судна, где пассажиры не предаются капуанской неге [60] в течение целой недели, но используют свое время. Где человек ощущает себя в море, где этикет под запретом или хотя бы избавлен от пережитков минувших веков. Это судно будет прозрачным, его пассажиры всегда будут видеть море; отовсюду. Потому что на «Нормандии» можно и не догадаться, что вы находитесь в море; за морем следует идти на палубу. Большая палуба довольно недружелюбна: место для прогулок огорожено глухими деревянными фальшбортами. Понадобится много бассейнов – и без «украшательства», беговые дорожки, возможность подниматься и спускаться. Чтобы через специальные, разумно устроенные окна можно было наблюдать за работой великолепных механизмов. Чтобы в распоряжении пассажиров имелись научно-популярные пособия и элементарные морские приборы, позволяющие немного поучаствовать в событиях на капитанском мостике. Спортивная одежда и атмосфера действия, а не коктейли и аперитивы. Дансинг без чопорности. Библиотека, дающая возможность погрузиться в морскую тематику: путешествия, приключения, рискованные предприятия, завоевания. Салоны и каюты в стиле морской архитектуры, а не созданные «художниками-декораторами». К чему подобное утаивание, двусмысленность, лицемерие, с помощью которых мы хотим заставить пассажира поверить, что он остался на площади Оперы или в Виши? Чтобы попытаться избавить его от морской болезни? Я совершенно уверен, что так мы добиваемся обратного эффекта: когда пилястры в стиле Людовика Шестнадцатого накреняются на тридцать градусов, я понимаю, что «клиент» имеет право разволноваться. Это хуже, чем землетрясение. Но если бы архитектурно его местопребывание было выполнено из тех же элементов, которые составляют великолепие корпуса судна, прозрачность трапов, рационализм снастей и бортовых приборов, думаю, несоответствие было бы менее шокирующим. Его бы не существовало. Подвижность, свойственная судну по самой его сути, стала бы нормальной и слаженной. Не возникала бы тревога, или хотя бы архитектурное обрамление перестало являться ее причиной. Морская болезнь приключилась со мной единственный раз, в 1896 году, когда я был ребенком, на ярмарке в «Волшебном Дворце». Мы вошли в зал, оформленный в академических традициях, украшенный драпировками. Нас было человек сорок; потом с помощью какого-то механизма стены и потолок начали раскачиваться, пол же, на котором мы стояли, оставался неподвижным. Сооружение закачалось, колонны ужасно накренились… и на меня набросилась свирепая морская болезнь. Если бы существовало «бодрящее судно» – морской воздух, ураганные порывы ветра, солнце, движение, прогулки, плавание, бег и тренировки, оптика, проверенная морской локацией, и так далее, морской путь Гавр – Нью-Йорк с помощью подобной стратагемы прочно связал бы Францию с Америкой. Нью-йоркские небоскребы больше не насмехались бы над нашими поделками в стиле Людовика Шестнадцатого. Мы бы твердой поступью входили в душу города и говорили бы с американцами не о «нашем изысканном, традиционном и историческом стиле», а о том, что их беспокоит, и к чему они стремятся: о познании разумной жизни. И наша знаменитая «мера» перестала бы быть вечным ограничением, а тоже стала бы активным предложением: «Вы сильны, но мы тут поразмышляли…»

2

Гордость

После войны Америка включилась в мировую жизнь. Нью-Йорк – это вселенский город, первый город, построенный в масштабе нового времени. И сердца американцев преисполнены гордости. Тут мы сталкиваемся с особым психологическим случаем: человек испытывает огромную нежность к своей родине – Англии, Германии, Италии, Франции, Испании, России и так далее; тревожное ощущение, что он внезапно оказался на вершине мира (или, во всяком случае, думает, что оказался); понимание, что пройдут годы, прежде чем сбудутся мечты; и он старается окружить себя былой привычной атмосферой, как движимой, так и недвижимой; (типичен случай университетов, построенных по готическим образцам и, скорее, очаровательных, нежели смешных). И наконец, поскольку Манхэттен вертикально тянется в небо, – непреходящая гордость.

Американцы чрезвычайно приветливы; они открыто и прямодушно протягивают вам руку. А если вы проявите восхищение, они будут в полном восторге. И в глубине души они, чье поведение, такое уверенное, столь исполненное взрывной мощи, так отличается от нашего, они, уже столько сделавшие, и кому еще предстоит столько совершить, уже не чувствуют себя «эмигрантами оттуда, поселенцами, изгнанниками». Америка создала себя; ее размах огромен, творческая смелость безгранична. Кто мы такие в наших плоских городах? Каков наш ответ небоскребам Манхэттена? Версаль и Фонтенбло, Турень с Шенонсо и Шамбором? Они приехали в Париж изучать всё это в Школе изящных искусств и превратили в небоскребы! Если у нас это является неоспоримым признаком духовного величия, то не минувших ли времен? Вот они в глубине души и задают себе – а на самом деле нам – вопрос: а сегодня-то что вы делаете со своими традициями величия? Какая убогость. Это совершенно новое ощущение, потому что Америка одним махом, первой, перешла в масштаб современности.

А теперь, когда этот высокий уровень морального удовлетворения достигнут, они стремятся восстановить ступени: опись, архивы или генеалогическое древо. «Как было бы хорошо, если бы вам в руки попалась книга по истории США. Там вы обнаружили бы объяснение наших поступков и мыслей» – немного издевательская уверенность.

Не следовало бы – это было бы досадным раздвоением – чтобы это чрезвычайно законное чувство стало похожим на то, которое в 1914 году подготовило процесс в Германии [61]. Тогда, в июле, на закрытии Конгресса Веркбунда [62] в Кельне, я слышал, как один из величайших ораторов рейхстага, социалист, воскликнул: «Теперь, когда Германия отправляется на завоевание мира, чтобы в нем восторжествовал „хороший германский стиль“…».

Этот явно воинственный возглас шокировал нас; но наши соборы уже не были белыми. Наш хороший стиль, пришпиленный к национальному гербу, знаменовал всего лишь конец наследия. Не превратился ли сегодня этот самый «хороший стиль» в груды мусора, что загромождают нынче все наши дороги? На банкет, данный в мою честь после дискуссии в Нью-Йорке четырьмя сотнями архитекторов, явился какой-то элегантный седоусый господин. «Я француз, – сказал он мне. – И архитектор. Но уже не строю; теперь я профессор архитектуры в Университете Нью-Йорка. Я преподаю молодым хороший стиль и красоту». Я ответил: «Отлично, но на эту тему много чего можно сказать». Его слова прозвучали странно для моего слуха. Я навел о нем справки. Складывается впечатление, что этот милый человек – убежденный противник всего нового. Узнав, что меня собираются пригласить в США, он ответил «нет», когда его спросили, полагает ли он, что это намерение может оказаться полезным.

Этот самый «хороший стиль» в Америке потерпел неудачу. Его признание пришлось на довоенное время. Теперь же мы видим перед собой расцвет американского феномена. И США уже больше не является покупателем «хорошего французского стиля». Чуть дальше я докажу, что сегодня США перенимает французский стиль творцов, изобретателей, честных людей: всю эту продукцию, изгнанную из нашей Академии, бойкотируемую нашей Школой изящных искусств.

Так называемый традиционный хороший стиль стал причиной того, что отныне американцы считают нас людьми остроумными, складно говорящими и обладающими ужимками времен Людовика Пятнадцатого или Регентства, а некоторые с гордостью, которая ставит нас на место, заявляют: «Вы римляне, а мы – англосаксы» [63]. Нам не удалось выиграть партию. Отныне мы можем заставить Нью-Йорк услышать наш голос исключительно в обстановке нового времени.

Да к тому же еще некий влиятельный человек, настоящий тамошний джентльмен, с которым я постоянно общался во время своего американского путешествия, пишет мне: «Наши разногласия в целом сводятся к вопросу национальности. Для вас добрый здравый смысл есть величина, не заслуживающая внимания, а меня оставляет равнодушным зов славы. В этом различие между римлянами и англосаксами…»

Вот стремительное решение вопроса, который достоин рассмотрения и категорически требует уточнения. Римляне тоже придерживаются здравого смысла, увы! Взять, к примеру, унылого господина Клемана Вотеля [64], которого бесчисленное количество наших соотечественников оценило в эту гнетущую эпоху инертности, разочарования и страха. Все-таки француз исторически обладает достоинством просто-напросто придерживаться здравого смысла. Мне уже не раз приходилось присутствовать на многих международных собраниях. Обычно там царит крайняя неразбериха, и именно мои соплеменники коротко, быстро и четко наводят порядок. Одна из вещей, поразившая меня в США, – это медлительность, затягивания, неуверенность, размазанность любой дискуссии, прежде чем принять решение. И это касается малейших проявлений жизни, например при необходимости назначить встречу. Меня это нервирует. Другие французы из Нью-Йорка или Чикаго подтвердили мои наблюдения. Здравый смысл может неукоснительно царить в «делах». И вот еще что! У меня есть смутное ощущение, что американцы очень осмотрительны в делах; мне даже кажется, что их сознание напряженно вникает в денежные вопросы. Деньги правят повсюду; они бесконечно поглощают энергию. Если небоскребы чудесным образом строятся в рекордное время, за один-два года, и законченные, полностью оснащенные, сдаются вовремя, дело тут не в молниеносной скорости сознания. Это всего-навсего властный закон денег, мобилизующий силы, словно на поле сражения. Time is money [65]. Следовательно, это торопливо несущиеся потоки, целые ниагары интересов; а быстрота зависит лишь от больших денег.

Нас обвиняют в том, что мы любим славу, – трюизм иностранного производства. Если бы стрела была направлена в мой адрес, она затупилась бы о доспехи моего безразличия. Я в некотором смысле предмет ненависти журналистов, которые, разумеется, делают свою работу, но знали бы вы, как они мне надоедают! Я встречаю их без улыбки. Однако в Америке слава – это такой востребованный товар, что журналистика, а особенно реклама, играет здесь огромную роль. Напечатанное имя, размноженная миллионными тиражами фотография почитаются несказанной удачей. Надо мной тоже совершили сакральный обряд. Менеджер по рекламе занялся мною в Музее современного искусства. Когда спустя месяц я вернулся в Нью-Йорк, мне сообщили: «В библиотеке имеется больше четырехсот статей, посвященных вам». Я ответил: «Отлично, отлично». – «Вы же прочтете их, увезете с собой?» – «Нет, мадемуазель, мне даже не хочется их видеть».

Подобный ответ это casus belli [66]. Оскорбление богине Publicity.

Если я опасаюсь, что мой друг не признает за нами никакого «доброго здравого смысла» (это было бы слишком хорошо), то требую, по крайней мере от этого первого американского опыта подтверждения нашего «здравого смысла» в римском понимании. Я ни в коем случае не говорю, что мы являемся его исключительными обладателями, однако американский феномен в его грандиозности представляется нам словно лишенным здравого смысла во многих наблюдаемых проявлениях.

Слава? Так вот, еще до того, как вследствие уже упомянутого здесь письма возник этот ученый спор, я объяснял, что она эгретками возносится с Манхэттена в небо. «Ваши небоскребы слишком малы и непродуманны», это также был casus belli.

Как раз сейчас, когда я это пишу, Музей современного искусства представляет большую привезенную из Парижа выставку современной живописи от Сезанна до наших дней, потому что Париж всё еще является лоном искусства. В доме моего друга Лароша в Отейе хранится самая прекрасная коллекция кубизма: Пикассо, Брак, Леже, Грис. Музей попросил его предоставить для выставки что-нибудь из принадлежащих ему шедевров. «Согласен, – отвечал Ларош. – Но поскольку кризис вызвал нищету в мире искусства, я бы хотел основать небольшой страховой фонд – это моя скромная личная инициатива – и оставляю за Музеем право определить размер своего участия в моем столь необходимом начинании». Музей (Фонд Рокфеллера) ответил: «Наши средства не позволяют нам… Зато у нас будет сделана великолепная реклама для ваших художников, и Франция прославится». Ларош телеграфировал: «Премного сожалею, но мои полотна не пересекут океан…»

Этой показательной историей об отношении к славе мне в США все уши прожужжали. И вот тому объяснение: там слава приносит пользу. Она делает продукт известным, она приносит деньги. Именно поэтому я полагаю, что слава и здравый смысл (который не совсем отсутствует в США) являются там сиамскими близнецами.

Избитая истина, которой мы обязаны стрелами насмешек иностранцев, всё же – и это следует признать – имеет корни. Наша великая пресса льстит нашему самолюбию. Стоит случиться какому-нибудь сенсационному открытию, будь то в Америке, в России, в Германии или на Камчатке, как тут же звучит следующий роковой комментарий: «Да… но… это уже прежде было открыто, одним французом…» Зачастую это правда. При этом всегда этот француз – буквально или в переносном смысле – умер от голода. Банальная и привычная история. Обычно журналисты оставляют ее без комментариев. А вот американец в таком случае мог бы сказать: «Слава – постоянный посетитель Милой Франции, только вот ее (славу) на хлеб не намажешь; зато потом, на пятидесятой годовщине смерти своих великих людей, он произносит прекрасные речи».

3

Не рак ли это?

Американская реклама – это вид нарциссизма. Человек – это фирма, а фирма – это плакат, это гэг в иллюстрированном журнале, гигантский цветистый щит, воткнутый на перекрестге дорог в сельской местности. Страна столь велика, что совершенно необходимо сообщать всем ее ста двадцати миллионам жителей о существовании того-то или того-то. Таковы здоровые начала рекламы.

Теперь рассмотрим ее последствия. То, что я об этом скажу, касается также и наших стран, но в гораздо меньшей степени. Страна состоит из двух столкнувшихся лбами стад баранов, со всей силой напирающих друг на друга. Результат: почти полная неподвижность при максимальном усилии! Я выпускаю продукт; в офисе небоскреба стрекочет пишущая машинка; в типографии печатные станки выплевывают целые потоки проспектов. Тотчас в другом небоскребе стрекочет другая машинка и печатает конкурентный антипродукт; в другой типографии новый шквал проспектов. Важно победить, опередить, перекричать! Изобретательность, грубая или тонкая шутка, призыв к стране. Важно, чтобы мой зов не был заглушен. А другой принимается кричать еще громче. И так далее. Газеты обретают невероятные размеры, становятся толстыми, как иллюстрированные журналы. Разумеется, материалов для души там всё меньше, зато страниц с рекламой всё больше. Американец убеждает нас: «Я думаю, у нас замечательная реклама; она доставляет мне истинное удовольствие. Мне интересно читать эти объявления и узнавать ответную реакцию на них. Очень стимулирует».

Есть здесь, в большой мере, компрометация усилия. Это бесплодное столкновение поглощает слишком много энергии, слишком много денег (и как следствие – еще больше энергии). Изучите экономику страны: хорошо сделанные статистические расчеты могли бы показать расходы. Результат этих расходов – не производство продукта потребления, а всего рык хищников в саванне. Такое количество денег означает часы работы – работы по переливанию из пустого в порожнее. Экономика страны подтачивается бесплодным трудом. А бесплодный труд – это часы каждодневной работы, отданные в основном на оплату пустого сотрясения воздуха. Один час ежедневно? Очень может быть. Чуть позже я продемонстрирую вам три часа, которые американцы ежедневно тратят на поездки в автомобиле, вагоне поезда или метро; а затем ежедневные четыре часа (возможно), уходящие на оплату необъятного, колоссального, поразительного waste (расточительства) городов-садов или растянутых городских агломераций. Суммируем: один, плюс три, плюс четыре – вот вам и восемь часов, ежедневно теряемых неисчислимыми толпами народу. К чему было в 1860 году освобождать черных рабов, если теперь жизнь скована новыми невидимыми страшными цепями. И семейная ячейка рушится из-за американского hard labour [67]. И оказывается, что всё это бурление, это баснословное оборудование небоскребов, телефоны, пресса нужны лишь для того, чтобы заниматься пустым делом и обречь человека на трудную участь.

Будь я представителем власти, я запретил бы рекламу, publicity. Но ввел бы в употребление толковые каталоги продукции, вроде справочника по снабжению. А изобретательность использовал бы, чтобы провести наиболее точный и ясный показ продукта, предлагаемого на продажу. Ничего больше. Ввел бы запрет делать gags про рисовую пудру или средства, способствующие пищеварению. Мы продавали бы успешнее. Рынок обрел бы надежность, шарлатаны были бы вытеснены.

Поток рекламы оставил бы нас в покое: в такси голова кружится от автоматических вертушек; на улицах и дорогах огромные рекламные щиты, сверкающие и как будто покрытые целлофаном – юноши и девушки чисто американского типа, пышущие здоровьем, блистающие правильным румянцем на щеках. Сверкающие и тоже покрытые целлофаном фрукты со всеми их отблесками. Коробки с разнообразными продуктами; склянки, автомобили, вечно в блестящем целлофане… Художник Энгр, назидательно воздев палец, говаривал своим ученикам: «Господа, узкие отблески в тени, идущие вдоль контура, недостойны величия искусства».

Американская реклама лишена очарования и интереса. Полуживая, малоподвижная, она не обладает художественными достоинствами. Сейчас я разочарую американцев. Эх мы, парижане, мы-то избалованы с 1890 года [68]. Иногда у нас появляются афиши – настоящие шедевры остроумия и искусства, подлинное сокровище. Время от времени мы кричим: «Браво!», когда наши стены покрываются этими замечательными фресками. Но чтобы было дозволено отравлять городской ландшафт и сельский пейзаж удручающими вторжениями, о нет! Пусть хотя бы душа радуется!

А вот световую рекламу на Бродвее я никак не могу обойти молчанием. Всем известен этот делящий Манхэттен по диагонали сверкающий поток, в котором мечутся толпы бездельников и посетителей кино, бурлесков [69], театров. Здесь настоящее царство электричества: динамичного, потрескивающего, скользящего, пощелкивающего; белых, синих, красных, зеленых, желтых огней. То, что под ним, – зачастую обманчиво. Эти бьющие в глаза созвездия, этот Млечный путь, в который вас затягивает, как в водоворот, расточаются ради порой посредственных продуктов потребления. Тем хуже для рекламы! Остается это ночное торжество современности. Мне запомнилось, что свет переполняет наши души, что яркий мощный цвет ошеломляет нас и приносит наслаждение. И на Бродвее, погруженный одновременно в меланхолию и в праздничное ликование, я безнадежно брожу в поисках толкового бурлеска, где в блеске остроумия и райском свете sun-lights [70] будут внезапно появляться обнаженные белые тела прекрасных женщин.

4

Деловой завтрак в отеле «Плаза»

Вот что отражает расовые особенности.

Благодаря долгой традиции кулинарии, разумному построению трапезы, воздействию вина – доброго товарища человека – француз умеет принимать пищу и быть хлебосольным хозяином. Застолье, слава богу, пока еще остается одним из прекрасных моментов жизни. Во время еды француз ведет беседу; застольный разговор – это признак культуры. «Дела» отступают; мужчины и женщины находят удовольствие в общении. Путешественники неоднократно замечали, что многие народы не разговаривают во время еды. По ту или эту сторону границ за столами или стоит тишина, или же они оглашаются смехом и остроумными замечаниями. В американских ресторанах тихо.

Заодно отмечу одну характерную черту: терраса кафе – романское изобретение. Ни в Лондоне, ни в Нью-Йорке, ни в Берлине, ни в Вене, ни в Москве их нет. Час аперитива – тоже. В Нью-Йорке существует время коктейля.

Коктейль (или коктейли) устраивается поочередно у того или иного частного лица после работы в Сити. Тридцать-пятьдесят человек, даже больше. Все стоят. Беседовать стоя невозможно, потому что в ваш разговор неожиданно вмешивается третий, хлопает вас по плечу: Hello, Boy! [71]. Бессмысленно настаивать, разговор невозможен. Количество выпитого увеличивается, кровь распаляется, голоса становятся громче; шум из надоедливого становится невыносимым. Все кричат с пьяными улыбками на лицах. Удары дубинкой по мозгам, истерзанным hard labour в Сити. Решительно, разговор невозможен…

Французский аперитив тоже устраивается вокруг стола. Собираются вдвоем, втроем, вчетвером. Вы выбрали себе компанию. Аперитив пьется медленно. Разговор течет спокойно, возможно даже, прерывается благостными паузами: вы разговариваете, спорите, быть может, бранитесь. Однако у мысли есть продолжение. Так появляются личные идеи, точки зрения, мнения. Это агора вокруг сифона. Аперитив – это социальный институт, а терраса кафе – городское учреждение. В завершение своего панегирика хочу заметить, что из-за нехватки времени не пью аперитива.

Деловой завтрак проходил в «Плазе», перворазрядном отеле в великолепном старом стиле. Я люблю такие просторные и красивые отели, совсем не в современном духе, однако обеспечившие себе прошлое благодаря богатому убранству. Прошлое бывает живое и мертвое. Бывает прошлое – самый живой подстрекатель настоящего и лучший трамплин для будущего. Здесь же это обыкновенное прошлое зажиточных времен.

Сталепромышленник, француз, с которым я познакомился на «Нормандии», пригласил нас вместе с президентом и вице-президентом одной из пяти крупных мировых фирм. Представления, маленький коктейль, пока накрывают закуски. В трех точных словах наш друг обозначил цель собрания. Я незамедлительно выдвинул свои предложения. Обложка меню покрывается чертежами и графиками, красноречие которых обходит подвохи языка. Вопросы, ответы. За пятнадцать минут дело сделано. Всё совершенно ясно, понятно, намечены последующие действия. В этот момент слово снова берет наш друг. Он рассказывает историю. Я вижу внимательные глаза наших гостей, затем они улыбаются, потом на их лицах возникает изумление, некое подобие смущения и, наконец, звучит громкий раскатистый смех. Потому что они только что услышали смачную шутку, припрятанную на случай фривольность, нечто чертовски грубое и уморительное. И вот они уже чувствуют себя раскованно, завтрак удался. С делами покончено. Аппетит приходит во время беседы. Мы расстаемся без церемоний, дружески, по-товарищески. Остроумная шутка упрощает построение отношений. Отныне между нами существует нечто вроде сообщничества. Веселый завтрак создает благоприятную деловую атмосферу.

5

Обед деловых людей в Бостоне

Сегодня я обедаю один в отеле «Копли-плаза» в Бостоне. Мне скучно, есть время понаблюдать. В ресторане роскошного отеля царит благоговейная тишина. Напротив меня сидят три деловых человека, наверняка инженеры. Каждые пять минут кто-нибудь из них произносит одно слово. Молчание и пережевывание. У всех троих красивые лица, свойственные их национальности: вдумчивые, уверенные, решительные. Пожилой, молодой, среднего возраста. Обед подходит к концу. Кофе. Молчание. Затем, после долгой паузы, начинается разговор. Они наверняка говорят о своих изобретениях, однако без страсти или волнения. Они пережевывают слова, говорят вполголоса, вдумчиво. Я бы даже сказал, они будто бы находятся под впечатлением от какого-то церковного таинства. Эти мужчины покорили меня своими прекрасными лицами. Я думаю: что за серьезная и значительная страна! Когда подобные люди проявляют к чему-то внимание, они уже не должны ослабить хватку. Но зато, если они действительно счастливы в своем спокойствии, они еще не вкусили радостей мысли – не той мысли, что представляет линию поведения, этику (она у них, безусловно, есть), но мысли живучей, деятельной, которая содержит радости цветущего луга.

Несколькими днями ранее меня пригласили позавтракать к себе в клуб нью-йоркские инженеры. Наблюдения того же рода. Проследив за их взглядами, я еще раз осознал, что половой вопрос существует. Глаза у них поразительные. Впрочем, одна реплика просветила меня: «Селитра понижает половое влечение, солдатам американской армии ее каждый день дают по ложке».

Отношения между мужчинами и женщинами. Труд инженеров, hard labour в Сити, градостроительное преступление чудовищно протяженных городских регионов. Повседневная жизнь, неудавшаяся из-за расшатанности машинной эры. Я начинаю изрекать четкие формулировки: семейный очаг угас. Зачастую американцы-горожане говорят: «Мы жертвы комплекса неполноценности…» Проклятые трехсотметровые небоскребы!

Завершение нашей трапезы прошло спокойно, в молчании, в раздумьях. Но сердце каждого из нас, возможно, билось неровно.

6

Мистер Альберт К. Барнс [72] из Филадельфии

А вот сердце мистера Альберта Барнса, полагаю, бьется ровно, в ритме военного оркестра, с корнет-а-пистонами, тарелками и большими барабанами.

В 1922 году на Монпарнасе только о нем и говорили. Болтали даже, будто художники ночевали на коврике перед дверью его гостиничного номера, чтобы наутро наверняка его не пропустить и повстречаться с ним. Он возникал, подобно сверкающей хвостатой комете, приезжая из США, где владел предприятиями по производству фармацевтических товаров. Он покупал современное Искусство! Он, кстати, прислушивался к советам, в частности к мнению Поля Гийома [73]. Свое собрание он, разумеется, назвал Barnes Foundation [74] и построил для него в Филадельфии настоящий дворец. Это событие наделало много шума. Там, в США, сегодняшнее искусство признано! По правде говоря, мистер Барнс составил ядро своей коллекции из произведений, ставших уже на тот момент (время летит так быстро!) беспроигрышными. Сезанн, Ренуар и Матисс. А мы так и видим те дни, когда наши Академики в Париже взъярились против Сезанна – как никакой другой художник, подвергшегося нападкам! Он отважился выступить вперед. Я не могу привести подробностей этого дела, и вот почему.

Когда в Музее современного искусства мне вручили маршрут моей поездки, я, увидев, что там отмечена Филадельфия, воскликнул: «О, я увижу коллекцию Барнса». – «Вы слишком самонадеянны; нельзя быть уверенным, что вас там примут! Во всяком случае, напишите, да вдобавок постарайтесь польстить хозяину, он очень придирчив и суров». Я удивился, мне казалось, я имею право на этот визит, потому что в 1919 году я создал и возглавил журнал Esprit nouveau, который вел борьбу – и серьезную борьбу – за сегодняшнее искусство.

Во второй половине дня я прибываю в Филадельфию; в пятницу вечером, восьмого ноября, у меня встреча в l’Art Alliance: на следующий день в два часа пополудни я возвращаюсь в Нью-Йорк. Из Нью-Йорка я отправил мистеру Барнсу почтительное письмо. Я прошу своих хозяев из l’Art Alliance сделать всё возможное, чтобы мистер Барнс принял меня утром в субботу. Их лица мрачнеют. «Вам ни за что не удастся!» – «Тогда я сейчас позвоню!» – «Номер телефона мистера Барнса засекречен. Но наш ночной охранник, который заступает сегодня в девять вечера, – протеже мистера Барнса; он попытается оказать вам содействие». В полночь мне сообщают, что тот не отважился на такую авантюру. «Ладно, – подумал я, – мой интерес касается художников, моих друзей или учителей; современную живопись я знаю; не будем отчаиваться, братья мои, а главное, не будем больше об этом говорить; слишком это глупо!»

Наутро я нахожу в своей почте послание от мистера Барнса, написанное по-французски:

«В ответ на Ваше письмо ставлю вас в известность, что Вы можете посетить галерею во вторник, 12 ноября, с полудня до четырнадцати часов. Это разрешение не относится ни к кому из членов Art Alliance Филадельфии. Примите мои заверения в почтении.

Подпись: Альберт Барнс».

В ответ я отправил письмо со следующим возражением:

«Я бесконечно преисполнен счастьем и гордостью. Однако к величайшему моему сожалению у меня нет никакой возможности ждать четыре дня перед дверью Barnes Foundation. Будьте милостивы извинить мою невежливость по отношению к Вам.

Основатель журнала Esprit nouveau, который в 1919–1925 годы сражался за художников, которых Вы покупаете».

Уже в Нью-Йорке я получил любезный ответ, на сей раз напечатанный на машинке и не подписанный (мне сказали, что мистер Барнс не говорит по-французски).

Альберт К. Барнс

Мерион, Филадельфия

12 ноября

«Мэтр Корбо [75] по прозвищу Ле Корбюзье,

До меня дошли слухи, будто в минувшую пятницу Вы сильно напились на вечеринке Союза колбасников Филадельфии; полагаю, что Вы по-прежнему пребывали в состоянии глубокого опьянения, когда нацарапали мне свою писульку. Во всяком случае теперь Мэтр Корбо знает, что Мэтр Ренар не испытывает почтения ни к паяцам, ни к Союзу болванов, который их нанимает. Следовательно, Ваши извинения адресованы мне ошибочно: Вам следует просить прощения у Жана де Лафонтена – за извращение его басни в том плане, будто Мэтру Корбо взбрело в голову играть роль Мэтра Ренара.

Мэтр Ренар по прозвищу Альберт К. Барнс, еще прежде (в 1910 году) основавший журнал Esprit Nouveau и ищущий пути отличить подлинник от фальшивки в искусстве и культуре. Нынешний эпизод свидетельствует о мере успеха».

Мой ответ от 13 ноября:

«Мистер Барнс, я получил Вашу записку от 12 ноября. Вы проявили свое остроумие; я – свое настроение. Я полагаю – и надеюсь, Вы со мной согласитесь, – что состояние войны между двумя людьми, любящими одно и то же и имеющими одинаковые пристрастия, бесплодно.

В Филадельфии я не был пьян. От трех виски L’Art Alliance мне не захмелеть. Я умею пить. И написал я Вам на следующий день, полностью владея собой. Но я был шокирован тем, какие трудности мне предлагалось преодолеть, чтобы посетить Вашу коллекцию, а ведь в субботу я был в Филадельфии только ради этого визита.

Признаем, что ничего не получилось. Признаем даже, что я, вероятно, больше никогда не приеду в Филадельфию. А заодно и то, что у нас больше никогда не будет возможности встретиться.

Мне нравится сражаться в жизни, я делаю это без страха. Однако мне кажется, что в данном случае враждебность напрасна. Вот почему я обращаюсь к Вам с этим письмом, желая призвать Вас к окончанию дуэли.

Вы согласны?

Уверен, что Ваши злые слова ко мне неприменимы. Справьтесь при случае!

Забудем прошлое!

Л. К.»

Назавтра в фирменном конверте Foundation я получил назад свое нераспечатанное письмо. Однако мистер Барнс крупными буквами собственноручно написал на моем конверте и заключил в овал одно-единственное слово: «ДЕРЬМО».

И подписал: «А. К. Б.»

Вот так-то!

Мой парижский друг Ларош дерзнул собрать бесконечно более «живую» коллекцию, чем та, что имеется у мистера Барнса. И по-настоящему гордится ею. Для него это радость. Он чрезвычайно любезно принимает всех; более того, два раза в неделю он полностью отдает свой дом и свое собрание в распоряжение публики. Сам же не показывается, поскольку занят своими банковскими делами. Он полагает, что честь его собрания принадлежит художникам, написавшим картины, а не лично ему, хотя все его покупки сделаны с безукоризненным вкусом.

Я рассказал здесь об этом эпизоде лишь потому, что он свидетельствует об огромном самодовольстве, которое испытывают люди, в одном, двух или трех поколениях «сделавшие Америку». Если хотите, это почти ковбойская история!

7

Набеги индейцев еще не ушли в прошлое

Я сердит на современную газету, а еще больше – на американскую. Победа изобретательности и энергии позволяет нам ежечасно быть в курсе мировых событий. За смехотворную цену вот напечатанная черным по белому кардиограмма мира. Местная тощая газетка. Как бы не так: газета огромна, и она «причесывает» реальность! В Нью-Йорке воскресный выпуск New York Times весит почти кило триста! Вы внимательно прочли? Он содержит несколько дециграммов идей: блистательных, хорошо изложенных, касающихся первоочередной информации.

Поговорим об остальной части! Реклама и «гангстеры». Вдобавок множество иллюстрированных в технике глубокой печати приложений, позволяющих хорошо провести время, поглотить наше время. Вот в чем конкретно я упрекаю современную газету. Я понимаю и признаю, что это превратности времени; будучи градостроителем, я согласен: что бы вы хотели, чтобы делали столько миллионов человек, стоящих перед выбором между своей убогой квартиркой или далеко не привлекательной улицей? Вес современной газеты, таким образом, находится в прямой зависимости от кризиса градостроительства.

Относительно немногословная, хорошо скомпонованная французская газета предлагает разумное соотношение между серьезными вещами: политикой и экономикой – и «будоражащими», попросту говоря, сплетнями: оружие, расчлененные женщины, скандальные судебные процессы. Я не противник подобных сплетен, основное достоинство которых в том, что они правдивы. Они глубинно затрагивают человеческую психологию, этакий Бальзак на каждый день. Впрочем, Бальзак зачастую не отваживался на рискованные повороты, какие совершает сама жизнь в изложении репортеров раздела «происшествий». «Я должен, – говорил он, – оставаться правдоподобным». А вот газета подчас бывает неправдоподобной. Порой будет нелишним узнать, из чего сделана жизнь. Так же как быть осведомленным и знать, что в степи водятся волки.

Американские газеты полны «гангстерских» историй, хотя временная приостановка «сухого закона» отправила в отставку армии бутлегеров. Однако гангстеры-то остались. Надо сказать, что гангстер – это чисто американский продукт: набеги индейцев еще не ушли в прошлое, а недавняя колонизация (эмиграция прекратилась только после войны) дала индейцев, порой превосходящих образцы наших. От Бродвея из-за его сомнительной толпы, состоящей из проходимцев в засаде и порядочных визитеров в поисках острых ощущений, так и разит гангстерством. Бродвей – особенное место в мире, натянутое как проволока с танцующими на ней в изобилии танцорами. Здесь ощущается сутолока высадки, беспорядок недавней цивилизации. Это «интенсивно живое» место, настоящий «новый свет».

Поселенцы – а они, и вправду, существуют, – движимы чудовищно противоположными целями: одни желают сохранить и упрочить свою веру, религию или нравственные принципы; других испепеляет жажда приключений, действия, денег – поселенцы ежедневно обновляются. И даже само американское сознание явственно отмечено строгими порядками или, наоборот, разнузданностью общества, которое, в определенном смысле, только что сошло на берег. Эти люди из глубинки, прибывшие под предлогом дела, в общем-то, и не могли бы оказаться в другом месте, потому что Бродвей – это «приемная» улица: огненные каскады света уже давно подали им знак (фильмы и происшествия). В магазинах и местах развлечений выставлены товары для гостей-поселенцев. Это отдает сельской местностью или саванной. Бродвей – это гигантская лавка, торгующая скобяными товарами и бакалеей: такие можно встретить на новых дорогах Марокко или в американской глубинке. Развалы, где можно найти всё необходимое: гвозди, бечевку, немного слишком кричащие рубашки и галстуки, башмаки. А также красивых девушек в бурлесках, чтобы не ходить за ними в пользующиеся дурной славой «запретные кварталы» публичных домов. Придорожное снабжение: предметы быта и страсти, подтяжки и подружки, всё для «пользы» и сексуального возбуждения. Мечта, материализовавшаяся в треске огней, бурлении толп, хорошо организованных в сиянии хромированного металла пирах, вновь переживает здесь в масштабе Манхэттена приключение из фильма «Поезд в 8:47» [76].

8

Crescendo

Мрачный, подавленный Париж, готовый к революции. Высокая влажность, обложенное небо (в сердцах). Осень 1935 года.

1937 год: «Искусство и технологии»? Моды. Продолжение 1925 года, «Международной парижской выставки декоративного искусства и художественной промышленности». Декоративное искусство еще не умерло, торговые палаты еще следят и вслух высказываются в Муниципальном совете. В городе бастуют избиратели-лавочники, а это серьезный аргумент! Попытка спасения агонизирующих промыслов; трупы всё еще хотят усидеть в своих креслах. Возможно, нам снова придется ввести должность кучеров фиакров. «Искусство и технология» – это была хорошая программа. Она внушала надежду. Быть может, откроется дверь в завтра? Не спешите! Еще предстоит устроить торжественные похороны. Еще будут балдахины над «Искусством и технологией».

«Нормандия» – французский посол в Америке. Размеры не французские, но американские. Моря больше не существует; это ящик для транспортировки. Это приятно – очарование, изнеженная и безмятежная жизнь. Я думаю о своем «бодрящем пассажирском судне». Я попросил для нас у интенданта корабля разноцветные смокинги: ярко-алые лакеи соответствуют роскоши судна; все мы за ужином проводим сельские похороны; цветут в своих пышных туалетах прекрасные дамы. Забавный конец цивилизации: человек с султаном из розовых, белых и синих страусовых перьев, в бархатном или шелковом сверкающем одеянии, только и может что засунуть обе руки в карманы черных панталон. Десять лет назад Морис де Валефф [77] ощутил это падение; но его крестовый поход наткнулся на неуместные шелковые чулки и башмаки с пряжками. Так что к этому вопросу еще следует вернуться, изменение мужского костюма необходимо. Это так же сложно, как изменить этику и структурный фундамент общества. Костюм есть проявления цивилизации. Мы по-прежнему рядимся в парламентерские одеяния. Костюм обнаруживает самые глубокие чувства; с его помощью мы выказываем свое достоинство, свое превосходство, свое легкомыслие или сокровенные чаяния. Будучи стандартным, мужской костюм не избежал индивидуального вмешательства. Но он больше не годится. Тот факт, что он продолжает существовать, доказывает недостаточную зрелость машинной революции.

Америка знает о вибрации на «Нормандии» и насмешливо верит в нее: «Вы очень страдали?» – «Да вовсе нет, нисколько! Вибрация на «Нормандии» локализуется на корме; четыре пятых судна ей не подвержены». – «Правда? Говорят, одна дама до сих пор находится в больнице, вот уже четыре месяца не может оправиться!» Сколь же могущественной силой обладает неуважение! Создан шедевр технологии; ходят слухи, что какая-то пассажирка вот уже четыре месяца болеет, а американцев это приводит в восторг. А ведь «Нормандия» была сконструирована (не мне судить – я не моряк и не казначей Франции) по американскому масштабу.

Мы издали увидели мистический город нового мира, выросший на Манхэттене. Он проплыл прямо перед нами: мощное и дикое зрелище. Вопреки нашим чаяниям, небоскребы оказались не стеклянными, а каменными, увенчанными тиарами. Высотой триста метров – невероятное и совершенно новое архитектурное явление в небе; Европа мгновенно была отброшена назад со своими размерами, умозрительно признанными эдилами и «силой наших традиций».

Манхэттен вновь повторяет нам урок естественной истории: человек со всеми своими определенными жизненными привычками и стереотипным поведением – это муравей. Желая с помощью продолжающейся урбанизации «освободить» человека от его биологических реалий, наши «мозгокруты» повергли города в нелепость, в застой и в мелкие случайности, способные повредить здоровью; личность и коллектив притесняются, человек раздавлен.

С первых же дней вы ощущаете, что Америка живет духом архитектуры, который проявляется во всем, от небоскреба до механизма, любого предмета, бара или костюма. Мощное чувство вещей; оно будет изменяться от желания до возможности, от неоспоримого достижения до унылой грусти, о чем мы еще поговорим.

Цвет появляется везде, где на карту поставлены деньги. Чтобы позвать, мы кричим; чтобы быть услышанными среди шума и толкотни, используют оптический телеграф братьев Шапп [78] с ярко-красными, желтыми, зелеными и синими огнями. Бродвей обладает магическими чарами. У женщин в бурлесках сияющая кожа и золотые волосы, напоминающие тончайшие изделия искусных ювелиров, ожившие под их резцом. Аккуратные, завитые, плотные, живые, стильные прически выглядят островерхими шлемами (а не дешевым начесом). Эти женщины похожи на красивых здоровых животных, очень красивых. (Пардон, дамы, поверьте, это большой комплимент.)

Уныние мужественных, крепких молодых людей с сильными руками. Им претят поиски домашних радостей, плода цивилизации. Они ощущают свою никчемность, мучаются от этого бездарного возраста – возраста своего народа, и оттого столь печальны и угрюмы. В американской ситуации слишком много денег.

В университетах мальчики и девочки стремятся приобрести знания, а некоторые – мудрость.

И вот в этом французы лидируют. Они больше не испытывают подростковых тревог. Франция – взрослая страна. Поездки за границу свидетельствуют о духовной силе француза. Об этом много сказано и написано. Духовная сила француза появляется на всемирной выставке. Ни в коем случае не превращая этот факт в пьедестал тщеславия и инертности, следовало бы, напротив, в столь непростой исторический период воспользоваться этой силой, соединить ее с двигателем и включить контакт. Чтобы пошел ток; чтобы неизрасходованные способности дали свои плоды; чтобы мертвый ресурс напитал деяния нации и даже больше: привнес в симфонию народов свой драгоценный фермент. Две тысячи лет непрерывного опыта, без периодов ослабления, не могут в решительный момент впасть в забытье, быть утаены или упрятаны под замок завистливыми стариками, которые толкут воду в ступе, потому что неожиданно возник новый мир и началась новая цивилизация.

Так, например, живущий интенсивной жизнью музей города Хартфорда в штате Коннектикут является по преимуществу французским (музеем того французского искусства, которое Франция прокляла под строгим надзором Академиков). В нью-йоркском MоMA впервые так хорошо представлен художник Фернан Леже. Чуть дальше я еще скажу об этом парижском искусстве, которое покорило весь мир и в Америке демонстрируется в атмосфере подлинной торжественности: о художниках, преданных поруганию Французским институтом и проданных с молотка государственными службами. Отверженных, вытесненных за последние пятьдесят лет зависимости и каталепсии. Как-то в Южной Америке, в Буэнос-Айресе, один человек сказал мне: «Вы ведь у себя там, в Париже, знакомы с министрами, скажите им, пусть прекратят держать нас за идиотов и не посылают больше своих официальных лекторов, картины и статуи. Таким образом, Франция себя дезавуирует в наших глазах. А мы знаем подлинную Францию!»

Когда соборы были белыми, дух был завоевателем. Но сегодня французские соборы почернели, а дух угас.

В симфоническом крещендо скапливаются труды новой цивилизации. Дирижер выбился из сил. Молодые действуют, но не знают. Старики удерживают накопленное богатство, но уже ничего не могут. В современном мире возникает шкала новых начинаний. Пусть ударит молния – соединение; пусть она разрушит тесные преграды; пусть освободит угнетенные силы! Чтобы за удушьем пришел расцвет! Сияющее и неизбежное будущее нового средневековья.

В Нью-Йорке события повсеместно вышли из-под контроля сознания. Титанические усилия по организации дисциплины в сердце хаоса, воцарению которого способствовало ускорение времени: это какое-то чудовище, которое фыркает, пышет здоровьем, располагается поудобнее. Геометрическая прогрессия хаоса. Энцефалит нью-йоркского региона: двенадцать миллионов человек, обреченные на hard labour. Для нас этот жестокий факт никак не может служить примером для подражания. Это перебор. Тут очень пригодился бы наш разумный взгляд на здоровую жизнь. В этом клиническом случае наш картезианский здравый смысл мог бы поставить диагноз и предложить методы лечения. Меня не оставляет ощущение, что Франция и Америка могли бы обменяться крепким рукопожатием и принести друг другу немало пользы.

Можно сказать, эта поездка помогла мне разобраться. В США я оценил результаты этики, достойной нашей симпатии: качество американского труда. Оно проявляется в повседневной жизни, в частности в комфорте. Оно – вершина mass-production [79]. В 1920 году, написав во славу стандарта ту статью об автомобиле и Парфеноне для Esprit Nouveau, я поразил святош и, более того, сильно оскорбил их чувства. Здесь возражения капитулируют перед фактом; «стандартное производство», несомненно, представляет собой верный путь, который ведет к повышению качества. Наконец, этот самый элемент кустарной этики еще входит в понятие предметов роскоши. Мы для простоты расценили как третьесортный товар иностранную продукцию и не пошли вслед за временем, требующим от нас, чтобы мы оснастили наши изобретательские и производственные мощности механизмами, работающими лучше, чем рука. Механизмы, работающие лучше, чем рука, не парализовали бы сознание разработчика и руководителя; они бы освободили его и невероятно развили. А потому столь горько наше пробуждение при виде повсеместного падения рынка.

По возвращении в Париж я с жадным любопытством рассматриваю городской ландшафт. Без предвзятого мнения. В Париже я чувствую определенное облегчение, но и разочарование тоже. Замечу, что именно совершенство домов и архитектурных деталей (впрочем, чересчур внешнее) представляет значительную часть приятности парижской улицы. Сознательно поддерживаемый комфорт, созданная добросовестным трудом атмосфера чистоты и заботы – от тротуара до кровли. Последние «благовоспитанные» дома относятся к эпохе барона Османа. Мы слишком часто забываем оценить их по достоинству.

Мы с пренебрежением относимся к навершиям нью-йоркских небоскребов, сравнивая их с вычурными пробками для графинов. Однако навершия построенных после 1900 года наших зданий, эти подобия куполов и башен, установленных преимущественно на углах перекрестков, должны оскорблять нас гораздо больше. А архитектурное бедствие, вызванное злосчастной регламентацией габаритов? Крупные «Всемирные» или «Международные» выставки обнаруживают показательные черты лица города. Главное зло заключается в том, что эти выставки, интересные в переходные эпохи, пытаются компенсировать отсутствие здоровой и подлинной программы эффектными мероприятиями. Халтурно строят претенциозные здания. Халтурно, потому что в атмосфере всеобщей неуверенности общественные власти неохотно соглашаются на временное – подделку и гипс на деревянном каркасе. Спустя полгода солнце и дождь делают свое дело: лепнина растворяется. О, архитектура, суровая наука плодотворных проектов и конструкций, подчиненных закону тяготения и специфическим свойствам материалов! Какое падение! Так изготавливают декорации. Декорации, а не здания. Декорация – это предвестник моды. Повседневная мода торжествует. Катастрофа заключается в том, что рисовальщики в архитектурных мастерских втягиваются в эту гонку. Их рука и глаз начинают фальшивить. Это калечит их на долгие двадцать лет, а вместе с ними – их творчество. Впрочем, издательские дома, специализирующиеся на искусстве (на искусстве ли?), делают свой бизнес: мир наводнен картинками и таблицами из их альбомов, посвященных этим несносным сатурналиям. Города и веси приноравливаются к стилям. «Стили»! 1900-х годов, 1925 года. А у нас на носу 1937-й!

И Париж, «моя прекрасная деревня», осквернена.

Но Париж Генриха Четвертого (Новый Мост), Людовика Четырнадцатого, Людовика Пятнадцатого, Наполеона сияет блеском высокого замысла. Разум, породивший собор в сердце города, был уже изгнан. Личность заменила грандиозный коллективный разум Средних веков. Перелом произошел в эпоху Возрождения. Разветвление судеб. Так уж вышло и обсуждению не подлежит. По крайней мере замысел еще был грандиозным и благородным и хотел поставить эти шедевры во главу существующих вещей. Согласен: зачастую ради тщеславия.

Сохраняя в памяти зрелище Манхэттена и впечатление от размеров американского строительства, я пытался восстановить контакт с той средой, которую так любил, и воспоминание о которой было так грубо отодвинуто шумом США, и в течение нескольких недель ощущал себя в Париже пугливым животным. Ненависть и любовь постоянно сменяют друг друга в Нью-Йорке. И душа моя мечется между двумя полюсами: стыдом и наслаждением. И я осознаю, что Париж прекрасен не столько своими размерами, скорей маленькими, ну, или хотя бы средними, но гармонией, присутствующей в некоторых его градостроительных элементах, начиная с мельчайшей детали (которая имеет значение, я это прекрасно понимаю), и до его небесных пределов в целом. (Эспланада Инвалидов.)

Вспоминая Манхэттен, я чувствую, что новый масштаб начинаний механистического общества, возможно, никак не нарушит красоты Парижа; напротив: здесь присутствует уже давно дремлющее понимание пропорции, которое поставит перед нами новые цели и утвердится в городе в виде новых победоносных призм.

9

Парижская Школа изящных искусств

«Все беды Соединенных Штатов – от парижской Школы изящных искусств». (Слова женщины, преподающей историю искусств в женском колледже Вассара [80].)

Такая постановка вопроса знаменует этап эстетической и этической истории в США: отныне Америка будет стараться избавиться от французского влияния, воплощенного в этой крупной образовательной институции, Школе изящных искусств. Америка ищет себя, она больше не испытывает слепого почтения к некогда могущественной идее. Союз обладателей диплома DPLG (что означает Дипломированный французским Правительством) будет существовать до тех пор, пока не перемрут все его члены. Союз товарищеских отношений, веселых воспоминаний, студенческих проделок (да)… и лестного положения: да, члены этого привилегированного собрания безусловно испытывают некое честолюбивое удовольствие. Впрочем, эти обладатели французского диплома уже давно стали американцами, о чем свидетельствуют их произведения.

У меня нет ни малейшего намерения обвинять Школу изящных искусств, я всего лишь хочу попытаться сформулировать ее проблему.

Школы – это плод теорий девятнадцатого века. Благодаря им в области точных наук был достигнут гигантский прогресс; они извратили деятельность, апеллирующую к воображению, поскольку установили «каноны», «истинные», «подлинные» правила – признанные, проштемпелеванные, дипломированные. В эпоху тотального ниспровержения, когда сегодня ничто не похоже на то, что было вчера, они официально учредили препятствие в виде «диплома»; таким образом, они против жизни; они представляют собой воспоминание, блокировку, летаргию. В частности, варясь в собственном соку, вдали от тяжести материалов, сопротивления вещества, титанического прогресса, достигнутого средствами технологического оснащения, они убили архитектуру. Они смешали с грязью ремесла: материал, время, цена. Архитектура, вместо того чтобы быть выражением жизни, незаметно ушла из нее. Прискорбное уродство девятнадцатого и двадцатого веков представляет собой прямое следствие школ. Это уродство не является плодом дурных умыслов, напротив; оно произошло от неоднородности, от непоследовательности, отслоения, возникших между идеей и ее воплощением. Чертеж убил архитектуру. Именно чертежам обучают в школах. Управляет этими досадными происками парижская Школа изящных искусств, защищенная вполне двусмысленным титулом, который есть не что иное, как узурпация созидательного духа былых времен. Наиболее ошеломляющий парадокс заключается в том, что под надзором самых консервативных методик там всё происходит по доброй воле, настойчиво, с верой. Дилемма в самой Школе, учреждении, которое хорошо себя чувствует. Так, паразитируя на высоких и благородных деревьях, омела насыщается их жизненными соками; так раковая опухоль удобно устраивается вокруг привратника желудка или вокруг сердца. Раковая опухоль чувствует себя хорошо! Этот образ можно перенести на столькие явления современности, когда в результате пугающего отвлечения жизненных сил жизнь переходит в лагерь смерти и действует вопреки своей воле. Смерть хорошо себя чувствует: бразильский кофе в море, канадская пшеница в локомотивах, «общественный транспорт», повергающий город в агонию и так далее.

В Школе противоборствующие лагеря разделены столь же четко, как в крупных событиях, раздирающих сейчас общество. С одной стороны ученики, с другой – учителя. Одни, по определению, заинтересованы только в том, чтобы подготовиться к светлому завтра; другие занимают трон, который, как им представляется, они сами возвели. Из их черепной коробки могут выйти только нерушимые истины; свою уверенность они находят вот в чем: то, что было вчера, жило, существовало, – неопровержимо. Такова и дисциплина, которая будет преподаваться. Поскольку я с самого моего детства в полном объеме применял подобную методику во всех своих действиях, я не относился бы к ней столь враждебно, если бы со стороны Школы присутствовал следующий комментарий: «Вот что было сделано; а вот каковы причины; в сегодняшних обстоятельствах подобные решения уже не могут быть эффективными. Зато они доказывают, что разум всегда и повсюду созидал, производил новое, шел впереди, твердо опираясь на возможность. Внимательно рассмотрите возможность; установите ее природу и встаньте на подвижный трамплин (такой новый сегодня), чтобы прыгнуть вперед. Так вы станете настоящими, неоспоримыми и нужными». Поскольку возможность зачастую зависит от новых материалов, революционных технологий, совершенно новых программ, контакт будет установлен с ремеслами (сырье и оборудование), с потребностями (новое общество), с сознанием (этика нового времени). Вопреки этому, словно чтобы отгородиться от архитектуры, возвели «чертежную доску». Архитектура – это приведение в порядок. Действие совершится в мозгу; лист бумаги воспримет лишь технические значки, необходимые для выражения и передачи этой мысли. Но архитектура также способна достичь лиризма. Пропорция есть само средство архитектурного лиризма: объемы, профиль, поверхности, проходы, вместимость, смежность, освещенность. Чертежная доска выразит это в детальных эскизах, имеющих отношение лишь к вездесущей математике. Архитектура – это слепок общества; она строит пристанища. Что же это за общество и в чем его нужды? Чертежная доска воспримет лишь плод откровений: саму программу. Архитектура есть чистое творение человека. Но поскольку человек – это произведение природы, архитектура станет как бы ее логарифмом. Природа – ее законы, ее принцип восхитительной и гибельной организации, ее классификация, ее группы, ее бесконечное разнообразие, ее математика – запечатлеет свой урок в сердце архитектора, а не в размывках на чертежной доске.

Меня восхищает блестящая ловкость рук, присущая выпускникам Школы изящных искусств… Но мне бы хотелось, чтобы руке отдавала команды голова. Я признаю изящество архитектурных решений плана, фасада, объема. Но мне бы хотелось, чтобы над изяществом преобладал разум, а главное, чтобы он не был попран. Мне жаль, что работы Школы задуманы и изложены вне условий профессии и что учащиеся обращаются к современным технологиям лишь для того, чтобы совершить низкопробные чудеса: возвести то, что без них никогда не было бы построено или рухнуло бы, если бы использовались материалы, указанные на чертеже. Современность здесь опустилась до пугающего разбазаривания средств, исполняя роль подпорки для лишенной костей и мышц мысли, пустотелой идеи. Это породило иллюзорную, пустую архитектуру Школы изящных искусств.

Я прекрасно знаю, что выброшенным в реальную жизнь ученикам потом придется обзаводиться другими дипломами, без подписей и лестной символики: дипломами реальности. У некоторых это получится; но другие никогда не избавятся от своего «клейма»; и страна отныне обречена страдать от их пагубной деятельности, которая продлится лет сорок. В Нью-Йорке я сказал лауреату американской премии, выпускнику Школы, с которым познакомился на «Нормандии»: «Образование Школы изящных искусств самым толковым позволяет избавиться от него». И он с восторгом согласился.

Я думаю, что этот вид образования, пусть даже организованного под сенью Института и совершенно излишне завершаемого получением высшей награды, диплома, в сутолоке нового времени отдает недопустимой претенциозностью. Почему уделом архитектуры должно стать тщеславие, когда архитектуре следует быть не тщеславной, но разумной, точной и достойной? Впрочем, в наступившее новое время архитектура неслыханно распространяется на всё современное производство. Где архитектура? Везде! Пристанище – жилище и транспорт (дороги, металл, вода, воздух). Оснащение: город, ферма, подсобное хозяйство, порт, да еще оснащение жилища: домашнее оборудование. Форма: всё, к чему прикасаются наши руки и видят наши глаза, в этом мире новых материалов и функциональных организмов, который стремительно, в течение столетия, наполнил нашу жизнь мерцающими на свету живыми произведениями искусства.

Дадим ли мы дипломы, потребуем ли их за всю ту работу, что имеет право относиться к архитектуре и представляет собой одну из самых значительных частей нынешней деятельности? Мир в дипломах? Поставленный таким образом, этот вопрос демонстрирует комичность существования диплома. Дипломы больше не нужны. Мир распахнут, а не закрыт.

Усердный и мучительный (я знаю об этом из стольких откровений учащихся) четырех- или шестилетний путь к обретению диплома по настоятельному требованию отца или семьи (они воображают, бедняги, что, окончив школу, их малыш, таким образом, при дележке жизненных благ получит исключительные права) поглощает драгоценные мгновения юности, щедрой податливости, прекрасного восторга, возможности вхождения в жизнь во всем ее многообразии. Диплом, словно пробка, закупоривает все. Он как будто говорит: «Всё, ты прекратил мучиться и учиться. Отныне ты свободен!» Учение стало синонимом мучения! Мы убиваем молодость. Учиться? Да ведь это каждодневная радость, луч солнца в жизни. Я говорю, что, если бы мы всю жизнь не покладая рук, по-другому развивали щедрую возможность учиться, люди даже обретали бы в этом счастье – безвозмездное, безграничное, бессрочное счастье, которое испытывали бы до конца своих дней. И тогда мы создали бы другого человека – нового.

На пути архитектуры в Америке возникла развилка. За несколько лет, построив свои небоскребы (пока без убедительного результата), американцы прониклись духом нового времени. В колледжах и университетах есть преподаватели-провидцы (я еще долго буду говорить об этом), и учащиеся пребывают в священном трепете. Школа изящных искусств уже была выброшена из бурной американской жизни. Однако в бесчисленных университетах преподавание архитектуры по-прежнему остается тусклым, заурядным, скучным, академичным! Помните, я уже приводил вам глубоко пагубные слова одного университетского профессора из Нью-Йорка: «Я больше не занимаюсь архитектурой. Я преподаю молодым людям хороший стиль и красоту». Это сказал «дипломированный специалист»; это сказал бумажный диплом, а не архитектор. Этот диплом был озарен сиянием четырех заветных букв: DPLG: Дипломированный (французским) Правительством.

Мне, бестолковому, хотелось бы понять, почему французское правительство считает себя вправе выдавать дипломы? Я полагал, что задача всякого правительства, сообразуясь с нынешним временем, вести народы по путям постоянно меняющейся жизни, а не строить заграждения.

Когда соборы были белыми, не было никакого правительственного (главного, централизованного) диплома; ремесла (и архитектура) развивались в регионах в соответствии с местными сырьевыми ресурсами, климатическими условиями, обычаями. Контроль производился в процессе работы, в корпорациях. Эти корпорации не были «институтами». Ограниченные группы уважаемых и ценимых их товарищами бригадиров и мастеров оценивали качество работы молодых. Это был живой процесс, в человеческом масштабе. Контроль – повторяю – был непосредственным. Когда же его централизовали, затем «опарижили», затем основали академии, жизнь отступилась. Ее накрыли куполом, колпаком! Соборы были старыми, их даже поносили, называли готическими, имея в виду, что они варварские. Корпорации стали академическими. Революция уничтожила их. С похвальными намерениями она поставила на их место национальные школы. Это была подделка, организация, не соответствующая человеческому масштабу. Девятнадцатому веку было суждено пострадать от этого: воцарились уродство, непоследовательность и отсутствие смысла.

Архитектура присутствует во всем, она распространяется повсюду. Узкие объединения по сути могут призывать к непосредственному, эффективному ее преподаванию. Человек может откровенно разговаривать со своими молодыми друзьями, пришедшими предложить ему свое сотрудничество в его подлинном, актуальном творчестве. Таковы были старые мастерские. Да. Значит, это возврат к прошлому? Нет, это возвращение к человеческому масштабу. Очень хорошо, что открытые сердца приносят теоретические знания в аудитории и амфитеатры. Но пусть с первого дня в них присутствует ремесло, подлинность технологических методик, вещность материалов, реальность стройки. В стране есть люди, к которым потянется молодежь, когда страна возродится. Это будут мастера без титулов и честолюбия, без восковых печатей, без влажных тампонов для размывки, без стопора. Они внушат молодым, что никогда не следует прекращать учиться.

IV

Поиски духа и его проявления

1

Поиски духа

Здесь содержится интересное звено американского феномена. Мы задеты, мы восхищены. Господин Дюамель [81] обиделся, посетив эту страну с закрытыми глазами и замкнутым сердцем. Я думаю, что понимание вещей зависит от симпатии – это слово значит, что в контакт вступают состояния души. Мне жаль гостя, где бы он ни находился, если он заранее отключает свое восприятие и только и делает что возмущается.

Этот великий народ завоевывает и оснащает огромную территорию; и именно в машинную эпоху. Он сформировался из осадочных пород потомков двадцати народов; однажды он принял единый язык, на котором разговаривает на свой лад. Англосаксонский одолел всех. Однако сформировалась новая нация, американская. Спустя столетие, сегодня, американец и англичанин заметно отличаются один от другого. Этому способствовало все: психо-этнические корни, обязательный труд (колонизация), погружение в решение общенациональной задачи между двумя океанами и параллелями, расположенными от холодных регионов до тропических морей. Они завоевали, они построили. Они находятся пока только на первом этапе: не многим известно, что территория США почти сплошь покрыта деревянными домами. Капитолий в Вашингтоне с его несметными каменными колоннами – это символ, знак внедренных традиций; небоскребы Манхэттена свидетельствуют о бурном неконтролируемом духовном росте молодежи. Капитолий – символ контролируемой силы; небоскребы – символы разбушевавшейся стихии. Мощь. Средневековье. Сто двадцать пять миллионов человек, чьи образующие элементы прибыли сюда через моря на кораблях: досредневековое вторжение. Средние века: сто двадцать пять миллионов думающих и действующих существ, которые снаряжаются, заглядывают себе в душу, выковывают свои институции, свою охрану и свою мысль. Зарождается литература, неоспоримо проявляется искусство: сначала архитектура – классическая в своем психологическом основании, новаторская во всем, что не может быть подчинено оковам традиции.

Насилие, потому что всё разорвано – или по меньшей мере растянуто – между противоборствующими движущими силами: уже существующим (традиция) и строящимся абсолютно новым.

В общем, непрерывное сражение, да еще без надежды на возможность урегулирования с помощью договора. Одной ногой увязли в плотной глине минувшего, почитающегося истиной, а другая повисла в воздухе, ища, куда и как встать.

Пред-средневековье. Одни полчища дикарей. Одни сумасброды, беспорядочно высадившиеся на берег, но неисчислимые; сумасброды, потому что у них была вера в Бога, которую они хотели уберечь; вера в нравственность, которую они хотели сохранить неопровержимой; жажда приключений, потому что заурядная жизнь им надоела. Сумасброды, потому что они совершили дурной поступок: ограбление или убийство. И дурные девицы, потому что были склонны к распутству. И так далее. Три человеческих расы: белая, черная и желтая пришли на территорию красной расы, чтобы совершить над ней насилие; тут собрался весь мир. Потому что все эти добродетели и пороки на самом деле представляют собой свойства личности, присущие как англичанам, так и голландцам, итальянцам, французам, швейцарцам, испанцам, полякам, русским, китайцам, японцам и так далее.

Это вторжение – подлинное пред-средневековье. Средневековье – это вот что: сложился великий народ, достиг национального единства, а путем смешения и обычаев, навязанных обстоятельствами, – и этнического, единства мысли, единства сознания. Это произошло недавно, в последний период нового времени, с этого начинается новое средневековье – как в СССР или в Китае, как во всей Европе, как во всем мире, тоже начинается новое средневековье. Возникла цивилизация. Всё следует переделать, создать заново: общественный статут, институции, архитектуру и мысль.

Американец никогда не прекращал размышлять над нравственными основами жизни (факт личности); и погрузился в опасное пуританство. Сегодня он принялся думать (общенациональный факт); и его внутренняя дисциплина мучительно наталкивается на ненасытность его гигантского коллективного предприятия.

Есть в этой напряженности что-то болезненное. Мы, европейцы, – особенно во Франции – уже давно привыкли думать. Мы цивилизовали основы условий человеческого существования. В этом мы превзошли всех. Америка думает о новом и однажды сумеет что-то найти. Путь этот долог. Но именно сквозь призму этого мучительного спора, ведущегося в сердце новой цивилизации, следует попытаться разглядеть будущее. И тогда мы поймем тревоги, робость и внезапное безрассудство, свойственное молодым силам.

2

Дух традиции и инстинкт жизни

В основе американской философии лежит серьезность представления о традиции. Порой над этим смеются, что приводит в замешательство. Если мы думаем, мы серьезны. Если мы вообще не думаем, мы похожи на больших детей, расхлябанного ковбоя, страстного футболиста или пассивного радиослушателя. Если вы крупный бизнесмен и не думаете, то в пять часов вечера вы напиваетесь на коктейле, после чего уже ломаного гроша не стоите. А ведь перед коктейлем вы были могущественным воротилой на Уолл-стрит или в небоскребах Мидтауна – денежным мешком, гигантом цифры: вот тут-то и скупаются поддельные рембрандты.

Если студенты думают – когда они не занимаются легкой атлетикой, – они думают рассудительно, серьезно, бесхитростно, с удовольствием. Думать – это призвание. У нас контролер трамвая думает запросто, за барной стойкой перед стаканом дешевого красного или белого вина, стоя, с естественной простотой выражая свои собственные мысли; ему всегда есть что сказать по любому поводу; он думает быстро. Мы думаем очень быстро, а американец – очень медленно; мы быстро принимаем решения, а американец очень медленно. Это одно из поразительных наблюдений в США, где time is money, деньги – это время бизнеса, когда делаются дела. В такие моменты секунды ценятся на вес золота. Мы же ничего не предпринимаем, мы пускаем страну на самотек; время не имеет цены. Аперитив в шесть вечера – это один из моментов активности населения Франции. В тот день, когда мы возьмемся за строительство новых белых соборов, достигнутая во время аперитива способность мыслить создаст живые шедевры. Мой обед в отеле «Плаза» и ужин деловых людей в Бостоне прекрасно свидетельствуют о свойствах мысли, американской и французской. Со всем этим мы легко можем сойти во всем мире за поверхностных людей, «весельчаков».

У меня нет ни времени заниматься необходимыми разысканиями, ни желания погружаться в изучение мелких фактов, чтобы получить «научное» представление о народах. Я путешествую прислушиваясь и приглядываясь, только и всего. Я владею опытом, полученным благодаря интересу к произведениям искусства, который позволяет мне обнаружить разоблачающий вердикт. Искусство – это бессознательное, неконтролируемое, неподдельное выражение духа эпохи и сознания народов в момент, когда они достаточно опутаны сетью, сотканной обычаями, законами, правительством, когда достигнуто единение. Искусство разоблачает.

Так вот, в салоне моего отеля «Готэм» в Нью-Йорке (буржуазного отеля) висят подделки под Рембрандта. Искусство, достойное сельской ярмарки в Нейи [82], демонстративно свирепствовало в моем предыдущем «Парк Сентрал Отель» (прославившемся своими гангстерскими историями). Я прекрасно понимаю, чем питаются толстосумы. Мы, европейцы, более развитые, более сдержанные. Увы, совершенно сдержанные. Благодаря бездействию мы избегаем ошибок. Париж постоянно в недрах своих мастерских и при равнодушии масс производит великолепное современное искусство – продукт, который Франция, обузданная Академией, не экспортирует, но который импортируют иностранные государства, просвещенные своей мыслящей элитой.

Именно Нью-Йоркский МоМА, Фонд Рокфеллера, пригласил меня выступить в двадцати городах США (программа была рассчитана на сорок два города, но я не герой, чтобы совершать подобные подвиги). Меня только что второй раз выкинули из числа участников Выставки 1937 года. Обратите внимание на два упомянутых здесь названия: Музей современного искусства (МоМА) и Фонд Рокфеллера.

Всем известно, что американские миллиардеры, потерпевшие от золота, необъятное скопление которого они поддержали в порочном круге своего банковского счета, желают возвести на оссуарии своих роковых жертв здание, полезное для общества, альтруизма, размышления, наставления и утешения. На счету одних только Карнеги и Рокфеллера множество благодеяний. Мир ведет себя скверно, когда заявляет: «Этим людям необходимо скрыть свои преступления». С таким же успехом можно сказать: «Эти регбисты после своей победы могут сколько угодно улыбаться фотографу; но у них на совести убийство соперников». Вопрос в другом. Сейчас идет речь не о кровопролитных боях Биржи человеческих отношений, а о законе денег. Деньги, подобранные в пыли экономики, сложенные в горы, вовлеченные в работу адской машины, обретают свойственное им движение, падают Ниагарой, топят, разбивают всё на своем пути, поглощают всё вокруг себя с точностью и неотвратимостью физического закона и взвиваются подобно смерчу на самом краю вырытой ими пропасти. Чтобы прославить себя, деньги вершат гекатомбы. Было естественно, что вовлеченный в игру господин Х или господин Y страстно желал победить в ней; пришлось уничтожать людей. Чтобы прибавить здесь, пришлось отнять там. Игра механическая, автоматическая, бесчеловечная, жестокая и на самом деле бесплодная, потому что на вершине своей горы золота господин Х или господин Y может присесть к столу не иначе как перед обыкновенной вареной курицей или порцией шпината – а то и перед тарелкой молочной кашки. В этой грозной схватке, из которой он вышел победителем, он потерял свой желудок. Он обыкновенный человек, как все остальные. Он говорит: если я должен, с одной стороны, согласиться упорствовать в жестоком сражении за золото, я бы хотел, с другой стороны, посеять свое золото: заняться благотворительностью. Публика упорствует в признании его преступником. Что жестоко и несправедливо. Наш миллиардер всего лишь бедолага, чье имя попало на указательный столб горы золота. Он же остался таким, каким был: нормальным. Так мистер Рокфеллер, основатель династии, продолжает, где бы то ни было, невозмутимо оставлять на чай десять центов, как во времена, когда он ел в захудалых ресторанчиках. Дед всё еще живет под защитой своей сражающейся армии, а его сын, мистер Рокфеллер-младший, и его внук, мистер Нельсон, распоряжаются горой золота, но изо всех сил стараются превратить ее в источник общественного блага. И отдаются этому от всего сердца. У них еще есть сердце. Я могу это утверждать, потому что достаточно часто видел Нельсона Рокфеллера с близкого расстояния, чтобы немного разобраться в психологии этого человека, участь которого можно назвать сколь счастливой, столь и тягостной.

Именно он вместе со своей матерью миссис Рокфеллер, женой Рокфеллера-младшего, основали, кроме всего прочего, нью-йоркский Музей современного искусства и руководят его жизнью.

Не знаю, из чего состоит коллекция основателя, дедушки; возможно, там окопалось несколько рембрандтов, не берусь сказать, подлинных или нет. Но Музей современного искусства весь целиком направлен к лучшим намерениям: позволить американцам проникнуться духом самых чистых изысканий в области современного искусства. Прибыв в Нью-Йорк, я обнаружил Фернана Леже посреди его собственной экспозиции, лучшей из всех, что ему делали, включая выставку в художественном музее «Кунстхаус», в Цюрихе. Великолепно представленная экспозиция, без прикрас и излишеств, с впечатляющей скромностью. Выставку Леже сменила моя, архитектурная. Сразу после нее был Ван Гог. Постоянная публика следит за этими событиями. Оптимистично настроенный француз говорил мне на обратном пути, на борту судна «Лафайет» [83]: «На вашей выставке побывал миллион посетителей». – «Умерьте свой пыл, – отвечал я ему. Выставка Ван Гога имела беспрецедентный успех, но и она за две недели собрала всего пятнадцать тысяч посетителей [84]. И это грандиозно! Если бы на мою пришло три тысячи, я был бы польщен. В Париже, милостивый государь, у Ван Гога было бы две тысячи зрителей, а у меня… возможно, тридцать три человека!»

Сейчас, когда я пишу эти строки, МоМА открыл большую выставку «Кубизм и Абстрактное искусство». Великолепный каталог, составленный директором музея, мистером Барром [85], представляет собой подборку up to date [86] материалов по изобразительному искусству авангарда за последние сорок лет. Подобный материал уже сам по себе является историей искусства этого великого революционного и созидательного периода – не по изложенным в нем фактам, но по их воздействию на потребителя.

Итак, это первоклассные выставки. Кто их посещает? Мужчины и женщины всех профессий, американская элита, о существовании которой догадываешься по определенной атмосфере в небоскребах, по выходным, в особняках в колониальном стиле, в той части Fifth Avenue, которую принято называть Музейной милей или Милей миллионеров, иногда в женских нарядах. Америку переполняет неистовая жажда познания.

Я заметил, что в Нью-Йорке, этой неустойчивой феерической катастрофе, показы французского искусства отличаются сияющей чистотой: потрясающе благородная выставка искусства Бенина из собрания Луи Карре у арт-дилера Роланда Кнёдлера – официальное представление искусства, которое выходит за пределы мелких вещей. Выставка Леже в МоМА; великолепная подборка Кирико (у Пьера Матисса [87]); очень значительная и полная ретроспектива Жака Липшица у Браммера. Все эти произведения и их презентация – яркие, незабываемые явления, вызывающие острый, внимательный интерес американского общества.

И если французы, художники или организаторы, так старательно размещают здесь, на Манхэттене, прозрачные кристаллы современной мысли, это объясняется тем, что они угадывают в американской толпе скрытое стремление к ней. И подлинную любовь. Эпоха поддельных рембрандтов прошла.

Пока я записывал свои американские впечатления, на парламентских выборах во Франции победил Народный фронт [88]. Власть перейдет к левым. Станет ли левая политика выразительницей левой мысли? Похоже, на этот раз, да. Однако не обошлось и без путаницы и двусмысленностей! В последнее время «Дом культуры», которым руководят Арагон и Мальро, затеял серию дебатов о современной мысли: литература, изобразительное искусство, архитектура. Там можно услышать и хвалу, и хулу. Торопливые умы поспешно сформулировали задачи, например такую: «чтобы показываемая выставка художников, принадлежащих к коммунистическим или левым ячейкам, выражала впечатляющее единство». Не следует таким образом смешивать жанры в тот самый момент, когда Москва являет нам зрелище очень серьезного эстетического смятения. После десятилетнего поиска стиля, который стал бы созвучным революционной мысли, – конструктивизма, отцом которого является Александр Веснин, там резко изменили взгляды относительно планов на Дворец Советов. Что поставило в тупик лучшие умы. Этому дворцу предстоит увенчать Пятилетний план, гигантское начинание по рациональному материально-техническому оснащению страны. Программа строительства дворца была разумной, достойной в своем назначении. Подготовили проекты; их около двухсот; следовало принять решение; комиссия склонялась к предложению в духе программы, в духе Пятилетнего плана. И вдруг – ба-бах! Взгляды резко изменились. Дворец Советов будет построен в стиле итальянского Возрождения. Кому удался этот трюк? Академики, которых в течение десяти лет оттесняли пылкие молодые строители СССР, дождались своего часа, нашли лазейку. Я со многими из них встречался в Москве; знаю их как облупленных! Что же это была за невидимая лазейка? Сбой – в основном технологический, но также и эстетический, – в серьезной работе, выполненной молодыми людьми, лишенными основательного опыта. Главное – свалить вину на другого! И было сказано: современная архитектура не способна превзойти утилитарность; она не может выразить высокие устремления масс. Так кто же тогда может их выразить? Держитесь хорошенько! Греко-римское искусство! Комментаторы уже, похоже, доказали это в Москве. Молодую страну вот уже четыре года лихорадит. Подождем. После губительных разрушений уже возникает здоровая реакция. Всё изменится. Это будет одной из перемен в сторону другой крайности, к чему нас вот уже тридцать лет пытаются приучить в искусстве беспокойные, нетерпеливые и измученные страны к востоку от Рейна. То же касается живописи и скульптуры. Всё, что мы так любили, опозорено, запрещено. Точно так же как небоскребы были признаны «капиталистическими» (этот простой и разумный объект городского сосредоточения), так и Пикассо был объявлен продуктом буржуазного духа! Всякое бывает!

А защитники этих идей в своих рассуждениях никогда не перестанут удивлять нас непредсказуемыми находками.

В эти дни по всему Парижу начинаются дебаты. Дом культуры ищет истину; поэтому он объявил дебаты. Художник, остро переживший изобретения подстрекателей эстетической революции нового времени, только что расследовал ее процесс во имя недавних политических событий (Народный фронт). Кубизм или искусство, получившее название абстрактного, не могло бы, говорит он, соответствовать сильному современному обществу. Оно только доказывает упадок и бесплодность, а потому следует его осудить и запретить! Что и стало подвигом революции! Леже, Пикассо, Брак, Грис (уже умерший), Бранкузи, Лоранс [89], Липшиц – те, кто распахнул нам двери в современное искусство, единственное способное войти в гармонию с современной архитектурой; они, которые благодаря своему мощному моральному здоровью, боролись в течение тридцати лет, повинуясь своему предназначению: связать нынешнее время с единодушием искусства минувших эпох, с предысторией через высшее творчество художников, раскрыв сродство духа и сил природы – Китая, Индии, Африки, Аравии, доколумбовой Америки, Европы – греческой, римской, византийской, романской и готической; по пути собирая более новых героев; Джотто, Микеланджело, Рембрандт, Брейгель, Пуссен, Энгр, Деракруа, Сёра и Сезанн – этих людей следует изгнать из нового мира и возвращаться, возвращаться и подражать… возвращаться к… подражать кому… Ведь задача поставлена: чтобы удовлетворить народные массы, новое время требует поддельного или подражательного искусства.

То, что внесла точная механика: фотография, кино осталось бы всего лишь эпизодом, если бы не воздействие на судьбу изобразительного искусства! Предреволюционное общество, благодаря поразительным личностям, создало возвышенное, исключительное искусство. Отринем его! Народ желает хлеба и зрелищ. Отныне Дерен вытеснит вышеозначенных художников, потому что умеет похоже писать букеты цветов и обнаженную натуру. Я ни на мгновение не подвергаю сомнению талант Дерена, однако с уверенностью заявляю, что всё это не может вписаться в архитектуру нового времени. Делать похоже, писать сюжетные картины? Не подскажете, на какую тему? Счастливое материнство, футбол, обнаженка, повседневный труд на заводе, портреты рабочих и так далее.

Подобные дебаты развернулись в «Доме культуры». Подобные двусмысленности подведены в качестве основы для оснащения новой машинной цивилизации. Я задыхаюсь от гнева, и всё во мне бунтует, когда я вижу, как заискивают с рабочими массами, которые, наоборот, следовало бы воспитывать. Смерть живописи, если ей суждено прийти в упадок! Отречемся от нее, если она замарает стены зданий, которые мы должны сделать лучезарными. Прекратим заниматься живописью, если художники не готовы к настоящей работе. Но не станем глумиться над искусством, относящимся к вершинам человеческого духа. Дух проявляется у первобытного человека так же, как и у образованного. Толпа? Она без научных разъяснений полюбит искусства, с достоинством присоединившиеся к архитектуре. Всё же вам не удастся отупить ее!

Мой первый американский доклад о «Лучезарном городе» состоялся в МоМА, а второй, уже на следующий день, на краю Новой Англии, в Хартфорде, штат Коннектикут. Этот городок снискал славу благодаря деятельности своего необычайно живого музея, Уодсвортский Атенеум [90].

Музея без больших возможностей и средств, без сенсационных «вещей». Музей, достоинство которого заключается в том, что он показывает произведения, свободные от всякой патины времени: Пуссен или Ленен отличаются глубиной и чистотой; они словно вчера написаны! Их расчистили! Настало время, когда пример имеет значение. Здесь тоже переворачивается страница; академический дух согласовывался с периодом упадка конца цивилизации: во всем мире произведения искусства заставляли лгать. Под толстым слоем копящихся веками загрязнений великие храбрецы всех времен были неверно поняты нами. Патина! Патина изысканная, внушающая доверие, успокаивающая, смягчающая, хорошо гармонирующая с полумраком жилищ и фальшивым стилем интерьеров. Тинторетто, мастер цвета, был всего лишь лужицей трубочного дегтя. Как-то сентябрьским днем 1922 года, по возвращении из Венеции (Скуола ди Сан-Рокко [91], чудовищное злоупотребление доверием обладателей этого сокровища! Этот потолок – черный-черный, таким нам показывают шедевр Тинторетто), я зашел в Музей Виченцы [92], где мне было явлено чудо. Хранитель без страха и упрека почистил свой музей, всё целиком, без исключения. Века были уничтожены. Живопись была точно вчера сделанная, свежая. Настоящее откровение. Тот хранитель сказал мне: «Да, я всё расчистил, всё снял. Здесь произведения представлены в таком виде, в каком были созданы». Отныне сила царила повсюду, где была только… изысканность (какая?); взрыв смеха там, где угадывалась бледная улыбка; сияние красок там, где всего лишь раскинулась коричневая трясина. Картины в цвете! О-ля-ля, что за бестактность! По этому человеку, хранителю, плачет виселица. Мы и понятия не имели, какой ошеломляющий художник – Тинторетто; мы не хотели знать, что при Людовике Четырнадцатом одеяния были яркими, звонкими; что при Людовике Пятнадцатом (таком изысканном, вы согласны?) драпировки, обивка мебели, парча, мрамор – всё было новехонькое и сияющее: настоящее торжество цвета. Цвет? Это размеренно циркулирующая в теле кровь. Цвет? Это символ самой жизни. Садовые и полевые цветы не потускнели от времени; в хорошую погоду небо голубое. Глухие аккорды вспаханных полей, вертикальных скал, вскрытых геологических пластов – это крепкий трамплин для прыжков жизни, вечно возобновляющихся весной после зимы: цвета и краски!

В 1928 году я присутствовал при научном процессе возрождения византийского искусства в московской мастерской по реставрации икон. Под миллиметровыми наслоениями лака или позднейших записей специалисты обнаружили произведения одиннадцатого, двенадцатого, тринадцатого, четырнадцатого веков. Это искусство представляет собой непосредственное продолжение греческой живописи. Блеск! В 1933 году в Пирее мы с друзьями нашли доныне живые и яркие дорические и ионические мотивы в росписях носовых частей парусных каботажных судов. Сквозь века живопись воплощает жизнь в ярких и естественных красках.

Этот музей в Хартфорде, со своей молодой архитектурой, радостным освещением, представляет интерес лишь потому, что его директор мистер Остен с двумя своими друзьями, мистером Соби и мистером Хичкоком, обладают живым и оптимистичным взглядом на жизнь. Весна может снова возродиться в музеях мира, когда живущие изгоняют академизм. Тогда Пуссен и Ленен воскреснут. И мгновенно станут нашими сегодняшними собратьями, друзьями, товарищами, соратниками, а не «господами», о которых говорится в книгах.

Таким образом, Хартфорд, городишко на севере Коннектикута, стал духовным центром Америки, местом, где горит светильник разума.

Мир из кожи вон лезет, чтобы быть «изысканным». Ах, иметь возможность пойти напролом! Более вежливо: не выглядеть вечно, как манекен, спрятавшийся за стекло своей респектабельности, respectability. Как? Неужели нам непременно нужны дворянские грамоты, аристократические частицы? Всегда ли наши высказывания непременно отличаются утонченным вкусом, сдержанны и подразумевается, что мы тщательно скрываем под патиной наше безграничное знание из вежливости, которая служит для того, чтобы ввести других в заблуждение? Когда соборы были белыми, камень хранил следы топора или резца, края были острыми, черты определенными, лица – суровыми. Всё было ново, изобретение и творение; и камень за камнем, росла цивилизация. Люди были счастливы; они действовали. Они не записывали свои имена в почетных готских альманахах [93]; не носили знаков различия на рукаве или в бутоньерке. В Париже не существовало литературных салонов; не существовало – еще одно воплощение духа тщеславия – чикагского «Светского Альманаха», Social Register, который за четыре цента фиксирует количество влиятельных людей в соответствии с «уровнем почтения» (с помощью денег).

В Хартфорде рядом с написанными яичной темперой досками, относящимися к итальянскому Кватроченто, я обнаружил большого деревянного Христа из Тироля. Никакого сравнения с Праксителем. Признаюсь, Пракситель наводит на меня тоску своим кастовым окружением в афинском музее. Зато насколько иное ощущение – подлинное и глубокое, столь же духовное, сколь и чувственное – испытываем мы в музее Акрополя, там, где всё честно, без подделки – где чувствуется эпоха этого искусства (прозванного «архаическим»), а также поражают произведенные подбор и компоновка. По возвращении из Афин после заседаний Международных конгрессов современной архитектуры, я доказал [94], что в Национальном музее можно, подобно нити, которой разрезают масло, пройти между тем, что живо, и тем, что пришло в упадок. Точно там, где греки отказались от короткой, до середины бедра, туники, в которой можно было охотиться, сражаться, бегать, в пользу тоги, чьи складки приукрашали фигуры речи, споры и разглагольствования под перистилями агоры. Именно в этот момент человечество принялось излагать, «ладно излагать», вместо того, чтобы действовать. Именно в этот момент закончилась полихромная роспись статуй. Эпоха апогея, крайней степени изысканности? Возможно. Но вершина дуги, если этот момент, являющийся следствием восхождения, содержит в себе участь быть отправной точкой линии падения.

Не опасаясь реакции публики, руководители Уодсвортского Атенеума однажды организовали цикл оперы чернокожих. Вопрос о чернокожих в США следует признать щекотливым. Тогда произошли драматические события, музыкальные моменты, невероятные сценические открытия. Это стало «откровением». Я еще расскажу о музыке черных. Но сейчас я думаю о наших «консерваториях» (какое многозначное слово!), продолжающих заниматься музыкой посредством обучения хорошим манерам, в то время как в США веселятся чернокожие и эта огромная масса чистой и восхитительной музыкальности вопреки всему внедряется в саму жизнь всего мира.

Разве подобные явления не являются знаковыми в час экономических, политических и социальных кризисов? Их роль заключается в том, чтобы произвести глубинную встряску умов. Они внедряют в души новые ценности, меняют точку зрения. Горизонт становится иным. Произойдет великое преобразование. Именно с реформирования индивидуального сознания начнется процесс реформации сознания коллективного. Когда сознание освободится от мук своих нынешних сомнений, возникнет коллективное единение и новый мир придет на смену рухнувшему. На это требуется время – необходимы годы, годы честного анализа самого себя, внутри себя. Общность имеет смысл лишь при равновесии материальных ценностей. Цивилизация существует лишь благодаря нескончаемому, всеобщему взаимопроникновению идей общества в целом. Коллективный механизм заработает в нужном, прямом направлении, лишь когда изменится индивидуальное сознание.

Господа Остин, Соби и Хичкок из Хартфорда ни в коем случае не выражают единодушие американских чаяний, они выступают, скорей, как метеоры, а потому играют роль опасную и изнуряющую. В этом вопросе французская масса более восприимчива к анализу. Американская масса оказывает вялое противодействие, выражающее ее сознание: трудно постоянно думать о благе или об улучшении толпы, когда она проявляет безразличие. Ответственность за плодотворные действия ложится лишь на плечи отдельных людей. Хартфорд не представляет собой событие американского народа; это факт присутствия исключительных личностей. Подобная изоляция в определенном смысле опустошает эти отборные души: выдергивает из теплицы хрупкие и чувствительные ростки и вызывает неотвратимую психологическую реакцию (чему, похоже, неподвластно необычайное здоровье мистера А. К. Барнса из Филадельфии, ведущего потешную битву среди перегонных кубов своей фармацевтической фабрики).

Мои американские странствия были столь наполнены днями и ночами в пульмановских и спальных вагонах, градостроительными, архитектурными и экономическими спорами, что после этой плотной «трапезы» мне пришлось отказаться от «десерта». У меня не хватило времени на то, чтобы посетить музеи и, таким образом, дать пищу тому, что является страстью всей моей жизни: созерцанию искусства.

Американцы, великолепно осведомленные людьми, которые приезжали учиться к нам в Париж, в самое сердце лаборатории современного искусства, или во французские провинции с их романскими церквами и соборами, постепенно собрали значительные личные или музейные коллекции современного искусства. Жители Чикаго с гордостью скажут вам, что в их музее хранится «Воскресный день на острове Гранд-Жатт», самое значительное произведение Сёра. Того самого Сёра, который умер в Париже от голода и отчаяния в возрасте тридцати трех лет.

Однако в Бруклинском музее я увидел перемены. Директор, который был их вдохновителем, и хранитель кабинета эстампов, мой друг Карл Шнивинд [95], рассказали мне, как в ответ на правительственные инициативы, направленные на снижение безработицы в период Великой депрессии, они придумали рискованную программу и утвердили методики ее реализации, достойные того, чтобы о них узнали.

Снаружи Бруклинский музей выглядит неописуемым академическим произведением; пышный фасад, увенчанный выстроившимися в затылок друг другу на фоне неба фигурами: музами, полубогами или вождями Освобождения. Вы входите внутрь с заведомым разочарованием.

Какая неожиданность! Вы попадаете в живую атмосферу: просторное белое пространство, где посетители движутся вдоль разумно расположенных витрин. Здесь царит дух архитектуры. Коллекции по большей части посвящены «американскому искусству», тотемным статуэткам Аляски, живописи, украшениям, керамике, вышивке инков или майя. Великому и потрясающему искусству, властному, вызывающему к жизни солнце и космические силы. Не стану его описывать, скажу лишь, сколько вечной жизненной силы может обрести здесь современное сознание. И ты, музей, с помощью оживившего тебя юношеского духа тоже перевернул черную закопченную страницу, и вот мы у себя дома.

В США проходили голодные марши [96]. Правительство выделило кредиты для предприятий общественной пользы. Зарплаты составляли не больше четверти, трети, половины нормального вознаграждения за труд. Рабочие работали четверть, треть или половину рабочего дня. Среди безработных, приглашенных на перестройку музея, было сорок архитекторов. Их непременно следовало использовать. Создали группу: директор, строительные рабочие, архитекторы. После долгих споров выработали программу; воцарился созидательный дух, возникло чувство сопричастности. Постепенно заинтересовались рабочие. В конце концов, они до такой степени прониклись мыслью, что план принадлежит им, что, если какой-то архитектор осмеливался сделать замечание, по их мнению необоснованное, они без колебаний объявляли забастовку.

Подобные методы можно было бы счесть спорными, если бы не результат, доказывающий, что они оказались успешными.

3

Все – атлеты

Университеты, колледжи для мальчиков, колледжи для девочек – они рассеяны по всей стране. Просвещать – великая американская забота.

– Из наших молодых людей, включая самых тщедушных, мы делаем атлетов, – заявляет директор Принстонского университета.

Все – атлеты!

Главные американские матчи, происходящие обычно днем в субботу, собирают вокруг двух противоборствующих команд на разбросанных по всей стране стадионах толпы в шестьдесят тысяч человек. Главные матчи разыгрываются между университетами: Йель против Принстона, Колумбия против Гарварда. Освоение наук, литературы и искусства от этого не страдает. Ведь в сутках двадцать четыре часа – этого времени вполне достаточно, чтобы загрузить мозги и накачать мышцы.

Колледж? Американцы постоянно повторяют: «В колледже…». В глубине души у них всегда хранится воспоминание об этом славном и прекрасном времени – прекрасном периоде их жизни. Роскошные клубы, одноименные университетам, продолжают по всей территории страны собирать серьезных деловых людей и на всю жизнь продлевают сияние дней их молодости.

Оснащение колледжей и университетов очень своеобразно. Здесь есть всё для комфорта, всё для тишины и спокойствия, всё, чтобы укрепить тело. Каждый колледж или университет – это самостоятельная градостроительная единица, город – большой или маленький. Но непременно зеленый. Лужайки, парки, стадионы, галереи, столовые – настоящее гостиничное хозяйство с удобными номерами. Почти везде добротные постройки в готическом стиле – вот так-то! – богатом, пышном, хорошо выдержанном. Денег полным-полно. Такой-то миллионер, такая-то вдова миллионера охотно завещают свои состояния колледжам для мальчиков или девочек, где так сладко протекают молодые деньки.

Думаю, это очень хорошо. Однако во время этих торжественных визитов я размышляю о жизни парижских студентов – большинства из них: восьмой этаж, мансарда, кран с холодной водой на промежуточной лестничной площадке, «венецианские пьомби» [97] летом и сибирские морозы зимой. Одиночество в самом сердце огромного города. Я и сам через это прошел. Столь суровая школа жизни, что это: плодотворное обучение или опасность для общества? Парижские студенты, с их вялыми мышцами и пустыми желудками, в темных улочках и на узких лестницах тяжко добывают научные знания и жизненный опыт. Это не соответствует «тейлоризму» [98]: каждой вещи свое время. Удержусь от резких суждений, поскольку не уверен. В тучное изобилие утопающих в зелени американских колледжей открыт доступ малоимущим. Учреждение трогательно позволяет им пользоваться всеми благами и дойти до поставленной цели: учиться, знать. Они платят «натурой»; по очереди работают в столовой или убирают спальни. Америка в высшей степени демократична; в этом факте нет никакой зависимости: я плачу, так что я ничего не должен. Отсюда равноправие и исключительные товарищеские отношения. Кое-кто может усмотреть в этом классовую борьбу. Объективно говоря, в нынешнем состоянии США мне это представляется мудрым и великодушным решением.

Американский университет – это собственный мир, временный рай, приятный этап жизни.

…Я направляюсь в Вассар, колледж для девочек из богатых семей. Из Нью-Йорка автомобиль углубляется на север, в Вестчестер; миновав нью-йоркские slums, мы выезжаем на Park-ways – парковые автострады, проложенные через отборные ландшафты – недавнее американское изобретение. Отменное дорожное полотно, вправленное в бортовой камень; пересечения происходят на разных уровнях. Всё, что могло бы быть решено чисто технически и, возможно, с архитектурной точки зрения, напротив, подчинено идее ландшафта. Изучены возможности проложить поперечную автостраду по живописному мосту; изогнутые перемычки вьются между скалами, прелестными кустарниками, цветами и газонами. Park-ways опутают территорию США сетью извилистых, очаровательных и живописных, слегка спрямленных дорог. Эпопея времен Людовика Пятнадцатого или Наполеона, славные примеры которой являет нам Франция: ее прямые дороги, безучастные к холмам и возвышенностям, которые запросто преодолевает автомобиль, настолько они кажутся созданными для него, заменены благодаря искусным исправлениям. Это совсем иное дело; мне было бы жаль, если бы одно заменило другое. Лучше, чтобы существовали оба решения, отвечая разным запросам: пасторали или героике.

Мы включаем в «форде» радиоприемник. Никаких помех, звук безукоризненный; национальное достоинство. Осенний день, конец бабьего лета. Буйной красной листвы уже нет. Пьеса для фортепиано: «Тема с вариациями» Гарри Хопкинса. Потом хор и рояль. В душевном отдохновении этой поездки на скорости сто километров в час пойманная на лету музыка обладает волнующим очарованием. Американская музыка. Здесь тоже вырисовывается новый феномен.

Мы прибываем в колледж «дев, увенчанных цветами» [99]. Роскошный парк, здания рассеяны по лужайкам. Прежде чем начать священнодействовать, я иду взглянуть на свои подмостки. Дюжина барышень заканчивают демонтировать декорации вчерашнего спектакля. Они сами их придумали и сделали: остов, листы фанеры, пилы, гвозди, молотки и клещи, банки с красками и кисти. Девушки одеты в рабочие комбинезоны или купальные костюмы. Мне доставляет удовольствие смотреть на их прекрасные тела, оздоровленные, укрепленные физическими упражнениями.

Здания сверкают пышностью роскошных клубов. Эти барышни на четыре года заперты здесь, как в монастыре. Радостном монастыре.

Спустя два часа амфитеатр заполняют шесть сотен девушек. «Черт побери! – думаю я, имеющий предыдущий опыт американских университетов, – как удержать внимание этих тысячи двухсот пар смеющихся глаз?» Повсюду в Штатах я говорю по-французски. Прощупаем почву, сострим. Есть! Клюнули! Все поняли! Никогда еще за границей у меня не было столь чувствительной аудитории. Какое удовольствие, я наслаждаюсь, излагая свои рискованные идеи, лучшими пропагандистами которых станут эти будущие женщины. Когда я закончил, случилось неожиданное: девичья толпа бросилась к сцене, стремясь завладеть пятью или шестью большими рисунками, только что созданными на их глазах. Они увешают ими столовую или учебную комнату? Как бы не так! Они рвут, кромсают, разрезают их на мелкие куски. По кусочку для каждой амазонки. Возникает автоматическая ручка: «Подпишите, подпишите!»

При благоприятных обстоятельствах – а в Вассаре они были таковыми – мне доставляет удовольствие создавать цветные трехметровые фрески, становящиеся блистательной, расцвеченной красным, зеленым, коричневым, желтым, черным или синим стенограммой моих тезисов о «Лучезарном городе» или идей реорганизации повседневной жизни: архитектуре и градостроительстве, акционерами «основных радостей» машинной цивилизации. Так что в Штатах я сделал ровно триста метров подобных рисунков (шесть рулонов бумаги по пятьдесят метров). Теперь они хранятся где-то у любителей или в университетах. Я импровизирую, я подхожу к проблеме каждый раз с другой стороны; я обожаю трудность, с какой мне удается уместить фигуры в границы бумаги. Вассарские рисунки были сделаны с особенно хорошим настроением. Амазонки разнесли их в клочки!

Почти то же самое они сделали со мной во время фуршета. Если некоторые из них спрашивали у моего спутника Жакоба, кто мне больше нравится, блондинки или брюнетки, то другие едва не раздавили меня под тяжестью своих вопросов. Их темы буквально ошеломили меня: социология, общая экономика, психология. Они оказались в курсе всех текущих проблем. Они говорили на безукоризненном французском. В начале обучения в колледже их поощряли провести год во Франции. Никогда я не чувствовал себя таким глупым: «Но, барышни, я понятия не имею о тех проблемах, которые вы поднимаете; я всего лишь градостроитель и архитектор. И, возможно, немножко художник. Барышни, вы меня утомили, вы чересчур серьезны. Я вас покидаю, пойду к тем, кто попроще!»

В Вассаре их тысяча двести.

Звучит отбой. Мы встречаемся на виски у преподавательницы истории искусства, которая говорит мне: «Все наши беды – от парижской Школы изящных искусств». Одна из лучших учениц, присутствующая при нашем разговоре, посвятила себя изучению Караваджо. «Как, вы, женщины, – и тоже Караваджо? Почему Караваджо? Из-за тревоги, которая исходит от этого подозрительного человека. Вы что, тоже страдаете от подавления желания?» Другой преподаватель истории искусств тоже караваджист! Всплывая из прошлого, Караваджо питает часть американской души. Вдобавок США покорил современный «сюрреализм», США нерешительных и встревоженных людей.

Колледж Вассара: трудные проблемы американской экономики и неопределенность в душах американской элиты. Эти тысяча двести постоянно сменяющихся здесь молодых девушек готовят себя к великому поприщу. В американском обществе женщина существует благодаря своей умственной работе.

Многие из них оказались в поезде, который субботним утром вез меня обратно в Нью-Йорк. Они идут в единственный вагон для курящих, чтобы затянуться сигареткой; туда, где уже находятся грубые и крепкие портовые и заводские рабочие с Гудзона. Демократический дух. В роскошной атмосфере Вассара я уловил нотки коммунизма. Это постоянный эксперимент: «хорошее общество» интеллигенции, богатое и расточительное, с трогательным простодушием готово к «всеобщему перевороту».

Поезд идет вдоль очень широкой реки. Я отмечаю, что для пересечения таких широких водных пространств у Америки есть всего один тип мостов: подвесной мост, современный, прямой и ювелирно отделанный, без оглядки на традиционные средства архитектурной поэзии. Исполненный своей собственной поэзии.

К югу от Нью-Йорка, симметрично Вассару расположен Принстонский университет, колледж для мальчиков. Колоссальное заведение, университетский город с парками насколько хватает глаз. В данный момент Принстон занимает первое место по американскому регби. А здесь это немаловажно! Удерживать кубок или упорно добиваться его завоевания – это мощный трамплин для сплочения и энтузиазма.

Я вновь оказываюсь перед той же проблемой: студенческая молодежь заинтересована провести четыре года в райских наслаждениях? Или лучше, чтобы она на протяжении учебы узнала жизнь в лицо, со всеми ее недостатками, невзгодами, тревогами; во всем ее величии?

Эти основательные парни – все атлеты – материальная обеспеченность, простая радость товарищеских отношений, бесконфликтное, защищенное от неблагоприятных ветров существование, царящая повсюду чистота, исключительный домашний комфорт – таковы козыри, имеющиеся в активе у Америки. У нас итоговая строка пуста. Согласен, что с той и другой стороны возможность и способ обучения балансируют и представляют собой прекрасное завоевание цивилизации.

Однако у нас нет никакого шанса выйти атлетами после обучения!

Студенческие племена на территории США располагаются с роскошью. У них есть свои правила, свое независимое правительство, они имеют право на инициативы, на них возложены спортивные обязанности. Кто-то написал об американских студентах, что у них милые простодушные физиономии и добрые коровьи глаза. Американские студенты живут стадами на тучных пастбищах; французские студенты как будто живут обособленно или в кратковременных скоплениях, созданных дружбой; здесь никаких тучных пастбищ, одна лишь атмосфера аудиторий посреди сурового города. Я хожу вокруг этого вопроса, так и сяк кручу проблему. Меня привлекает патетика жизни и опасности; и гораздо меньше – самоуверенность балованных папенькиных сынков, жирных, умытых, завитых. Я думаю: они лишены мощной подпитки – трудностей. Но в то же время я прекрасно вижу, что учиться значит учиться (носом в книги, с ясным сознанием, полным желудком, в теплой комнате). И что, возможно, всему свое время. Когда сажают фасоль, не принято класть сверху булыжник, чтобы помешать ей пустить прямой росток.

Американские университеты, большие зажиточные племена, расположившиеся среди зелени с безразличием к обстоятельствам, которое внушает этот распространенный повсюду готический стиль, довольно точно символизируют тип идеального, райского, почти умозрительного существования. Рай в начале жизни, в конце которой наступит Ад. Мимолетное райское место, где счастье было бы возможно, если бы у мальчиков и девочек, как у всех прочих, не было в душе этой неопределенности. Большего не надо, чтобы ввергнуть человека в страдания или тревогу.

В Принстонском университете я сделал два доклада об архитектуре и градостроительстве и провел «семинар», беседу со студентами под предлогом корректировки планов виллы. Архитектуру здесь преподает господин Лабатю, толковый и восприимчивый француз. Однако в Принстоне, так же как в Колумбийском, Гарвардском, Йельском и Массачусетском университетах и везде в других местах дух нового времени вовсе не похож на шквальный ветер. Одно объясняет другое. Если манхэттенские и чикагские небоскребы по самой своей сути парадоксальны, то именно потому, что не существует умственной гимнастики, придающей гибкость умам как раз в момент профессионального образования. Американское образование слишком… как бы сказать… американское, то есть нерешительное, полное оговорок, опасливо опирающееся на традиционные работы Виньолы [100]. Вот уже десять лет через мою мастерскую в Париже проходят юные лиценциаты университетов всех континентов. Я пытаюсь составить свое мнение, но никак не могу его сформулировать, относительно образования во Франции, Германии, Италии, Испании, Англии, США, Швейцарии, Чехословакии, Югославии, СССР, Греции и так далее. Академизм укоренился повсюду. Наставники – в основном отошедшие от практической архитектуры преподаватели – избегают пускаться в авантюры. Они отважились бы на такой риск, лишь если бы на них внезапно обрушилась созидательная страсть, жажда сопричастности или, напротив, полемики. Если же все-таки наставник строит, никто не ожидает от него дерзких находок: он принадлежит к Школе, его произведение будет принадлежать к «Школе»: для клиента это гарантия качества. Впрочем, голландцы, например, относительно свободны от условностей. Чехи верят «в современность», поляки тоже. Уругвайцы идут с опережением, тогда как в двух шагах от них, в Буэнос-Айресе, до самого недавнего времени стили словно бы хранились в безопасности несгораемых шкафов. Швейцария и Чехословакия обучают серьезных специалистов; чехи отличаются изысканностью, швейцарцы несколько тяжеловаты. У чехов замечательно изящный и четкий рисунок. Из Германии приезжали молодые люди, «освобожденные» основанной Вальтером Гропиусом и закрытой Гитлером школой, Баухаусом. Их тянуло к эстетизму. Они слишком поспешно считали себя «художниками», и им недоставало серьезной глубины англичан, швейцарцев, чехов и поляков. Достоинство плана, элегантность решения – ценности в высшей степени французские – неведомы нигде в мире. Преобладает практическое сознание. Парижская Школа изящных искусств одержала бы победу, если бы у нее были иные цели, помимо постоянного желания поражать воображение чертежами, неминуемо приводящими к вечным вокзалам Орсе или Гран-Пале. Я полностью доверяю студентам и желаю им порывов ветра – тайфуна, вот так-то! Нынешняя архитектура уныла, зажата, бледна и апатична, без нерва, неподвижна, лишена осознания своих возможностей. Школа убивает, школы убивают, отрывают от ремесел и материалов. Чувство реальности отсутствует. Школы огораживают студентов дипломами, распределением бездеятельности, тогда как им следовало бы под зад ногой заставить молодежь броситься в воду, открыть глаза, уши, развить ум и заняться своим собственным духовным созиданием. Увы! Я склонен стремиться к созданию сверхчеловека, тогда как правительства создали дипломы, чтобы увековечить себя, сначала узаконив свое существование, а потом чтобы распространить по стране надежность. Надежность прежде всего! Если личности захиреют, тем хуже для них, у общества будет своя надежная архитектура! Урожай, наконец, созрел там, где принесла свои плоды эта летаргия, излитая школами на страны: архитектура убита! Образование представляет собой заточение молодежи в матрицу прошлого, а не вход в огромную гавань неведомого пленительного завтра.

Наблюдая за образованием в американских университетах, я, мне кажется, замечаю большой страх, который испытывают студенты, видя, как открываются двери в неведомое завтра. Учащиеся серьезны, уравновешенны, спокойны; они получают степени и «страховку на все риски». Я видел в холлах Массачусетского университета огромные прикрепленные к стенам machins – размывки с изображениями дворцов и мавзолеев, при взгляде на которые можно умереть от скуки и стыда. Окруженный студентами и некоторыми их наставниками, я сказал: «Почему вы до сих пор не уничтожили этот кошмар?»

Когда я беседую со студентами в амфитеатрах американских университетов, – на секции архитектуры, – у меня складывается ощущение, что я высказываю опасные мысли, нарушающие установленный порядок. Аудитория хранит такое молчание, что мне кажется, что меня не понимают. Я останавливаюсь на своих больших рисунках; наношу красную, синюю, зеленую, черную краску; вписываю комментарии, цифры. И заканчиваю в обстановке полной окаменелости. Один юноша из Колумбийского университета пришел ко мне в отель, чтобы поговорить: «Ваша часовая лекция стоит трех лет обучения». – «Неужели?» – «Да. И это наше единодушное мнение». До чего же скрытная эта молодежь!

Итак, в Принстоне во время семинара я обсуждаю планы виллы. Мои слушатели обнаруживают в них много очаровательных мест для непрерывного умиления. Я говорю: «Необходимо выбрать и ограничить, сгустить; из этих разрозненных хороших замыслов следует сделать настоящий, подлинный хороший замысел!» – Выражаясь в манере Монтеня (потупившись!), я делаю вывод: «Господа, у нас всего одна задница, чтобы сидеть!» В зале присутствуют преподаватель и президент секции архитектуры. Тишина и замешательство. – «Переведите, пожалуйста». – Нет, подобные слова не переведут в этом прекрасном зеленом готическом городе Принстоне.

В белом коридоре, ведущем к амфитеатру, висят три картины: Матисс, Руо и Дерен. Это не постоянная экспозиция – за ними последуют другие полотна. Возможно, всего одно. Они перемещаются по разным университетам и принадлежат частным коллекционерам. Рядом с каждой картиной прикреплена напечатанная на машинке пояснительная этикетка. Это очень хорошо, это привлекает внимание, утешает. Я с самого начала сказал: в США полно благожелательности.

Впрочем, я прекрасно понимаю, что по самой природе вещей, колледжи или университеты – одним словом, образование – представляют собой как средоточие завоеваний разума, так и помеху. Школьный учитель удаляется от жизни. И вот он уже чиновник, с соответствующими реакциями и деформациями. Так что попробуйте истолковать крик души жены моего первого учителя рисования. Новый муниципалитет, социалистический, выдворил его на пенсию после сорока пяти лет преподавания; он впал в растерянность, был вырван из привычных каждодневных обязанностей. – «Какие мерзавцы! Могли бы позволить ему до смерти оставаться на своей должности!»

Выходит, образование всегда будет разрываться между этими двумя неотвратимостями: подвижничеством и эгоизмом. Структура школ, видимо, такова, что подавляет одно и провоцирует другое. Согласно закону противоположностей США, видимо, легко поддаются подвижничеству, рискуя его сломить, если однажды оно направится наперекор жестким требованиям экономических сражений. Вильсон в этом кое-что понимал.

На Среднем Западе, недалеко от Детройта, вотчины Форда, находится художественная академия «Крэнбрук», поистине коронарная артерия бурной жизни США.

В 1900 году в финском Гельсингфорсе жил молодой талантливый архитектор, Элиэль Сааринен [101]. Он снискал мировую известность своими произведениями, а в 1925 году принял участие в конкурсе проектов небоскреба для офиса газеты Chicago Tribune. Его проект был отвергнут. Но его заметил крупный промышленник [102], обнаруживший в молодом человеке такое достоинство, как подлинную восприимчивость. В краю нерешительных людей восприимчивость порой обретает вулканическую неистовость. Наш промышленник пригласил Сааринена; выделил ему прекрасную территорию в открытом поле. – «Постройте здесь то, что сочтете полезным для воспитания американской восприимчивости». Так родилась художественная академия «Крэнбрук». Это уединенное место; сюда юноши и девушки приезжают изучать искусство, среди лесов и полей погружаясь в атмосферу блаженства. Они философствуют за работой, они философствуют за едой. Едят все вместе, с Мастером и мастерами.

Всё это несколько натянуто, несколько оторвано от жизни. Прямой результат дикости американской жизни. Излияние, монастырь, монашество: «сын мой, молитесь за мое спасение, за меня, который вынужден вступить в суровую битву за деньги!..»

Здания были нарисованы самим Мастером. Так уже в 1910 году в Германии, неподалеку от Дрездена, родился мистический город Хеллерау [103]. Ставший духовным центром – или желавший быть им. Если общество враждебно к созерцательности, оно всё же признает пользу «монашеских братств». Они столь же далеки от общества, как дикий мир бизнеса от подлинной жизни. Значит, мудрость отсутствует. Очень американский Крэнбрук – это райское убежище для отчаявшихся борцов.

Порода американских преподавателей – это антипод породы бизнесменов. Дела оттесняют годы учебы в колледже в область сияющего миража. Сегодня – жестокость Манхэттена или Чикаго, Детройта или Питтсбурга и так далее. Вчера – головы, склоненные над учебниками, «пока еще есть время». Вокруг этой молодежи – наставники со священным саном или без оного. Тишь университетских центров. Каста наставников, немного расслабленная столь прекрасным приютом райских наслаждений в тесных границах. Мне нравятся Манхэттен и Чикаго. Однако я убежден в главенствующей роли воспитателей, при условии, что жизненная сила реальности время от времени наполняет зеленые города учения. В Крэнбруке, когда я завершил изложение своих тезисов «Лучезарного города», великий меценат – основатель академии – подошел пожать мне руку и с удрученным видом произнес: «Но как же искусство, мистер, что вы делаете с искусством?» Именно в горниле городов новое время обретет закон будущего. А в инкубаторах искусство не проклевывается.

4

Караваджо и сюрреализм

Вернемся в Вассар, к барышне, погруженной в изучение Караваджо.

Караваджо, итальянский художник шестнадцатого века, «работал в мастерской, стены которой были выкрашены в черный цвет; свет проникал только через приоткрытое слуховое окно». Задержимся на этой детали. С ее помощью мы проникнем в уголок американской души. Приложив к Караваджо сегодняшний «сюрреализм» широко распространенный в американских коллекциях, мы подтвердим нашу гипотезу. Эта глава увлекает нас в запутанные тайны сознания, которые тревожат молодых людей с мятежными душами.

Караваджо в университетских исследованиях, сюрреализм в частных собраниях и музеях, селитра в армии, комплекс неполноценности, мучающий тех, кто хочет вырваться из простой арифметики цифр, пошатнувшиеся семейные устои, мрачный дух, появляющийся в часы духовного созидания. Таков неожиданный урожай, собранный мною под конец этой первой поездки в США, во время которой я был поглощен изучением градостроительного феномена. Есть о чем написать книгу, чтобы подкрепить замечаниями и доказательствами эти неожиданные выводы. Градостроительство, которое связано с сущностью глубинных поступков общества, бестактно открывает окна. Здесь, как часто бывает в моей жизни, я чувствую и вникаю, даже в спешке быстрых поездок и кратких бесед; в течение жизни, посвященной изобретательству и открытиям, мои способности восприятия достигли определенного уровня проницательности.

Караваджо, итальянским художником огромного таланта, художником с наиболее будоражащим воображение складом ума, принято восторгаться в кругах американских интеллектуалов. Однако под наивно приподнятой над благоговением перед ним маской «славного малого» скрывается тяжелое психическое расстройство и сложности сексуальной жизни. Что-то происходит там, в самой глубине. Уловив это, мое сознание цепляется за череду незначительных проявлений, противоположных величию небоскребов. И величие небоскребов мгновенно получает свое объяснение. Я понимаю, что нахожусь в краю нерешительных людей.

В своей гигантомании американское градостроительство обнаруживает опасную нерешительность именно в те часы, когда следовало бы действовать, и действовать точно; это результат отсутствия равновесия, разбалансированности, что отныне влечет за собой довольно серьезные нарушения в сердце самой ячейки общества – ключа ко всему – в семье.

Боюсь, мне не простят, что я стал таким бестактным.

Когда общество достигает равновесия, зрелости, его действия и поступки становятся понятными, здоровыми, нормальными. Основной закон природы, продолжение рода, не предполагает ни соблюдения религиозного ритуала, ни смутных колебаний, ни жестокости, ни страха. Деяние, ставшее осознанным, переходит в область искусства. Оно облагораживается привнесением воображения, эстетического чувства, культа прекрасного. Понятие «искусства» предполагает знание, осознание, мастерство, постоянное изобретательство в непритязательных условиях наличествующих ценностей, математику хитроумного, плодотворного и бесконечно меняющегося уравнения. Искусство, прежде всего, конструктивно, позитивно, созидательно. Распахнутая дверь в неведомое, первооткрыватель и производитель нового, производитель жизни. А не собрание воспоминаний, не музей воспоминаний, не добыча воспоминаний, не нагромождение мертвецов, пусть даже редких и прекрасных. Продолжение рода – космический закон; любовь, человеческое творение в ярком сочетании чувственности и эстетики. И та и другая по-разному воздействуют на общества, в зависимости от преобладания мастерства или озабоченности.

Итак, сегодня переворачивается страница человеческой истории; жизнь раскрывается целиком, так что ее можно хватать полными охапками. Искусство следует создавать из всего, это факт новых отношений, это поднимающаяся перед нами по всем правилам лестница – с надежными, следующими одна за другой ступеньками, без провалов.

Уже пройденная лестница, которая остается позади вас, которую больше не освещает свет разума, погрузив ее в тень и даже в темень? Только чрезмерно расстроенное сознание пожелает снова пробежаться по ней, опять спуститься и, следовательно, отказаться от того, что находится впереди! Сознание, взбудораженное страхом, опасениями, тревогой, тоской. Стремящееся к вытеснению.

Караваджо выкрасил стены своей мастерской черной краской; свет в этот склеп проникал через слуховое оконце. Его случай относится к психиатрии. Юная барышня из Вассара, неужели вы ради искусства барахтаетесь в этой сточной канаве? Я полагаю, что это порыв вашего неудовлетворенного сердца.

Европейский «сюрреализм», рожденный в часы неопределенности военного времени, восторжествовал в разнузданные послевоенные годы. Он противопоставил себя «кубизму» – свидетельство проницательности строителей, идущих на завоевание нового времени. Кубизм, мощная революция. Осознание нового времени. Здоровье, сила, оптимизм, созидание, вклад нескольких здоровых и крепких мужчин. Кубизм – однажды мы это поймем – был одним из решающих моментов всеобщей революции. «Сюрреализм» это величественная, изысканная, артистичная похоронная контора.

Останки мертвого общества следовало хорошенько набальзамировать и засыпать цветами; требовались песнопения, молитвы и речи. И вот, наконец, жертвенник возведен, и на нем трофеи. Вот зеленое пламя церемонии в память о столь многообразном былом. Пурпурные занавеси, освещенные зелеными языками пламени, заклинание душ предков, десубстанциализация, дематериализация. Сны! Фрейд! Тени в лимбах! Почти спиритизм. Духовность, рассказы, воспоминания. Литература. Там уже нет костей, только какие-то вялые фрагменты, вне мира, проходящие в ошеломляющих скоплениях и смешениях. Чувствительные, бесплотные души, вот они уже заняты этими прекрасными декорациями сумерек. Море отступает; на горизонте, в слишком зеленой воде, кровоточит солнце; руины выстроены в форме кенотафа, облака в лохмотьях; обломки колонн валяются на земле; по ассоциации с женскими разрубленными на куски телами и черной кровью, птицами, лошадью пребывающей в упадке античности. Символы, ракурсы, заклинания. Что это за литургия? Что за утонченная, волнующая, призрачная церемония? Что за зов в прошлое? Это похороны? Хоронят то, что было, что прекратило быть. Оплакивают мертвых. Это прекрасная вещь.

Понятно! Но церемония подходит к концу. Новый мир ждет своих строителей!

Американская интеллигенция заинтересована в этих похоронах. Страна, которая пока познала лишь технологическую зрелость, обеспокоена будущим. Американская душа укрывается в недрах того, что было. Таков нынешний этап.

Люди, занимающиеся искусством в США (историки искусства, преподаватели, директора музеев), – это особые существа; их утонченная восприимчивость, их исключительная искренность, их любовь окружены небоскребами Уолл-стрит, большими мостами Нью-Йорка, бойнями Чикаго, Фордом и его рационализмом, Питтсбургом и его высокими плавильными печами. Какая каменная стена, какая стена огня, какая стальная арматура! Publicity, доллар, time is money, стостраничная газета, какие перемалывающие или удушающие силы! День за днем эти люди становятся всё более одинокими, но и более сильными. Это тело США – я часто рисовал его – большие руки, плечи титана, ноги, напоминающие опоры моста, – оно вселяет в них ужас. Однако, нацелив всю энергию на повседневный hard labour, гигант требует, чтобы мысль и искусство жили.

«Я хочу, чтобы ты никогда не делал того, что делаю я, сынок (потому что, ты же видишь, я попал в переделку, но я борюсь, я защищаюсь, я покоряю). Кто-нибудь, подготовьте его, после моего трудного перехода через Альпы, к предстоящим райским наслаждениям…»

Ослепительный свет высоких плавильных печей Питтсбурга или желтый блеск золота – это сообщники зеленых языков пламени в крипте Караваджо и на залитых жертвенной кровью и усыпанных розами алтарях сюрреализма.

5

О селитре

Я уже говорил: селитра это антиафродизиак, солдатам американской армии ее каждый день дают по ложке.

Бродвей и его бурлески – это селитра для штатских.

Гарлем, музыка и танцы чернокожих это селитра для интеллектуалов и светских людей. Танцы гарлемских чернокожих (горничных, носильщиков на вокзалах, подметальщиков) отличаются фантастическим разгулом страстей. Закон продолжения рода сохранил эти обряды, некогда необходимые в изнуряющей парильне тропического леса.

Нас поражает заходящий слишком далеко флирт американских студенток и студентов. Однако в опасный момент вступает непреклонность строгой морали – чувство страха. Принятая в США мораль – это тоже селитра!

Напряженная работа в небоскребах – это селитра.

Дислокация американского градостроительного феномена – города-районы, города, где солнце следует изнурительному для человека расписанию, – это селитра.

«Бизнес» – это селитра.

США находятся в состоянии подавления. Как огромный молодой человек, страдающий от непонятных болезней своего возраста.

6

Бал четырех искусств [104] в Нью-Йорке

«Мужчины пресыщены всем, женщины пресыщены мужчинами».

Так сказал во время «Бала четырех исскусств» в Нью-Йорке редактор одного из самых прекрасных иллюстрированных светских журналов Америки.

«Женщины живут сами по себе; мужчины работают в Сити; женщины находят себе забавников или какие-то собственные развлечения. Американская женщина – госпожа, и она господствует». (Мы можем – если рассмотрим определенное общество – углубиться в смысл этих слов.) Признание женщины из высшего света. Дело происходило в превосходном стильном интерьере, созданном в прекрасном американском стиле в духе итальянского Возрождения из современных предметов, что вкупе вызывает живейшее ощущение текущей жизни.

Уточним, что здесь, разумеется, речь идет не обо всей массе американского народа, а об обществе, подчиненном сумятице столиц – мест больших возможностей, – том обществе, которое во всех странах является барометром значимых течений. Его представителей полезно рассмотреть, потому что сжигающая их лихорадка позволяет выявить первопричины.

Оба эти признания имеют негативный оттенок. Отвлекшись от своих дел, образованный американец тут же пускается говорить о собственном комплексе неполноценности. Меня подобное проявление приниженности всегда приводит в замешательство. Я вижу вертикальный Манхэттен, drives [105] Чикаго, завод Форда в Детройте и столько еще очевидных признаков юношеской силы. Они же как будто прозревают в нашем взгляде стальной блеск и свободно вертящийся у нас в головах хоровод оценок, суждений. Разумеется, мы размышляем, взвешиваем, пытаемся понять, куда это приведет. Так же и немцы до Гитлера в ответ на наши осторожные признания частенько говорили: «Вы ведь думаете, что мы варвары?»

В Нью-Йорке объявляют «Бал четырех искусств», который состоится в огромных залах отеля «Уолдорф-Астория». Я пойду. Увертюра разыгрывается в магазине, где берут в аренду костюм. Тема бала – «Ярмарочное гуляние в Индии». Я всегда с недоверием отношусь к подобным играм воображения. Там вы падаете с высоты, возвращаетесь в реальность, видите, что такое люди: они жаждут казаться. На Монпарнасе другое дело, художники – это свободные люди (хорошие). На океанских судах в «День экватора» или на суше, во время роскошных балов, богиня Творения – небольшого роста, а царь «Гордость» непомерно раздут.

Четыре искусства в Нью-Йорке? Есть чем заинтриговать парижанина. Мы увидим выставки старинных художников или архитекторов парижской Школы изящных искусств. Но на самом деле, если отбросить воздействие алкоголя и откровенно нудистскую тенденцию «Четырех искусств» в Париже, проявляется ли в этой нелепой ситуации дух как выражение свободного поколения? Увы, нет! Некая живопись, некая архитектура, некая обстановка, некий бал. Невзрачные обнаженные женщины, разумеется, оживляют публику, а бал потому и остается популярным.

В «Уолдорф-Астории» никогда не будет невзрачных обнаженных женщин!

Владелец лавки аренды костюмов хочет нахлобучить на меня тюрбан и нарядить в парчовое одеяние. За одни и те же деньги у меня есть право нынче вечером быть раджой или ханом.

Благодарю, никакого незаконно присвоенного титула! Я не красавчик, так что оставим мою анатомию в покое. Несмотря на возражения торговца, заставляю его дать мне штаны каторжника в синюю и белую полоску и ярко-алый френч «гвардейца» индийской армии (он бы хотел, чтобы это был высший офицерский чин!). Я откапываю огромный золотой эполет и пришпиливаю его на левое плечо. Никакого кепи, сэр, островерхий белый клоунский колпак, пожалуйста. Чтобы сбалансировать цвета, перекидываю через плечо, как перевязь, синий шарф грубой вязки и перетягиваю его золотым поясом. Вот черт! На моих каторжных штанах нет карманов: сую деньги в носок, трубку и кисет за пояс. И под конец наношу на лоб и щеки три белых пятна разной формы; чтобы сбить с толку любопытных.

Если все остальные приглашенные поступят так же, возможно, будет забавно!

Бал оказался колоссальным: три тысячи костюмированных танцоров. Впустили слонов, медведей, шутов и акробатов. Все были размалеваны, разодеты в парчу, в тюрбаны с султанами, разноцветные полосатые шарфы; струились шелка. Однако всё вместе выглядело тускло и пресно, грязно и без малейшего блеска. Чтобы сверкать, шелка не нужны. Чтобы нарядить ярко, требуется много нейтральных тонов и несколько вспышек разумной силы и матовые ткани. «Русские балеты» Дягилева с их «Парадом» и «Треуголкой» [106] вместе с Пикассо уже преподали нам этот урок. Когда вошли слоны, наконец повеяло роскошью. Дамы и господа, поверьте мне: в пестрой и разодетой в шелка толпе серая слоновья кожа выглядит шикарным нарядом.

Как же все были хороши! Свежевыбриты, припудрены, респектабельны, церемонны. Каждый скромно выгуливал достойные восхищения восточные титулы, от эмира до раджи или мандарина. Нищие? Никаких лохмотьев на празднестве в сердце небоскребов! Если ты магараджа или губернатор Британских Индий, ты только и можешь что выставлять напоказ свой наряд. Сколько знати на этом вечере! Раз в год балы-маскарады служат удовлетворению амбиций, подавляемых реальностью повседневной жизни. Легкой музыке не раскачать эту коллективную окостенелость. Что же до меня, то моя судьба очень скоро устроилась. Я диссонировал; ни шут, ни гаер – я был некстати. Я был неуместен. Я не вызвал ни едва заметной улыбки, ни малейшего удивления, ни малейшего любопытства, ни малейшей симпатии. Случайный бедолага, единственный в своем роде, я был неприятен, поруган, отринут. Я бесславно ушел, отвергнутый respectability.

Разговоры велись исключительно серьезные. Один джентльмен, одетый послом из шекспировских пьес, сказал мне: «Видите того японца (настоящего)? Вот великая нация. С западной цивилизацией покончено (бедная Франция!). США или Европа – это конец, мы больше ничего не создадим; новые цивилизации возникают на Востоке!» Я охотно соглашусь, что Восток – Индия или Китай – однажды вступит с нами в успешный, искренний диалог. Он заговорит с нами об этике, а не о демпинге. Я ответил: «Франция не постарела за два тысячелетия; просто Америка молода, она только начала!»

Со своими тремя пятнами на лице я чувствовал, что тот факт, что меня беспокоят столь серьезные идеи, должен насмешить моих друзей. Но нет! Ярко-алый посол, зеленый мандарин, магараджа с султаном и на костюмированном балу продолжали обсуждать со мной непостижимые проблемы.

7

Разорванная надвое семья

Отважусь на рискованное предположение. Градостроитель осмотрелся, проведя два месяца в США, и думает, что постиг суть проблемы. Машинному обществу не сошло с рук, что оно, не остерегшись в сегодня уже минувшем первом веке своего существования, построило города наоборот. Город – жилище, пристанище семьи, работы и развлечений – постепенно, шаг за шагом, сопровождает человеческую жизнь. Если город ложный, ошибочный, построенный вопреки здравому смыслу, это плохо сказывается на жизни людей; и, отвергнутые средой, которую сами себе создали, они попадают в опасные передряги. Двадцатый век не строил для людей; он строил для денег! (Мысль из моего «Лучезарного города», впоследствии подчеркнутая в напечатанной во Франции тиражом в восемьсот тысяч программе реформы Национального союза бывших фронтовиков.) Чем это измеряется? Основным социальным элементом, ячейкой социального тела, семьей. В США семья нев фаворе. Мне делали признания, которые я сразу записывал. В течение долгого времени я внимательно исследовал посягательства этого гигантского аппарата, каким является неправильный, растянутый современный город, на жизнь. В США диагноз очевиден больше, чем где бы то ни было, потому что всё здесь приобретает большие размеры, становится явлением.

Городские зоны – это уже не города, но регионы. В Чикаго или Нью-Йорке их диаметр достигает сотни километров. Градостроители были дальновидны? Нет, они заблуждались! Солнце обходит круг за двадцать четыре часа. Для того чтобы основные жизненные функции успели совершить свой ежедневный цикл, его бег слишком стремителен. Они захотели управлять событием, заткнуть щель, через которую просачивается равновесие: мы использовали скорость. Солнце движется еще быстрее. Они сконструировали рельсы для пульмановских вагонов, метро, автострады, дороги и покрыли всю территорию скоплением автомобилей. Страна на колесах; всё едет. «Мы свободны, потому что мы в дороге, за рулем, потому что мы читаем свою газету в поезде!» Промышленность движется вперед, занятая созданием этого гигантского инструментария. Я думаю, это болезнь. Я говорил: «Да, раковая опухоль чувствует себя хорошо». Вторая серия моих лекций не смогла освободиться от этого наваждения. Я сказал о Великом расточительстве, Great Waste, и понял, что американцы сами выковали себе цепи. И сейчас, в конце поездки, я наблюдаю глубоко больной элемент общества: разорванную надвое семью.

Великое расточительство можно проанализировать. Впоследствии я это сделаю. Оно ведет к hard labour. Жизнь превращается в сражение без надежды на победу. Изо дня в день неустойчивое положение. Атмосфера Сити волнующая, пьянящая, но изнурительная. Половина этого рвения ничего не дает, расходуется впустую. Вечером хочется уйти куда-нибудь подальше. Я уже рассказывал про пятичасовой коктейль, где все пятьдесят человек пили стоя в гостиной. Все встали спозаранку и прибыли на станцию этого отдаленного зеленого предместья на автомобиле (этом чудесном домашнем приспособлении, дешевом и простом в обслуживании – потому что «стандартное производство» позволило организовать содержание в исправности, ремонт, обмен). Вскочили в поезд. Зачастую там и обедают. Читают газеты. В Нью-Йорке садятся на bus или входят в метро – преимущественно в метро, потому что оно единственное идет быстро, а улицы совершенно запружены. Вот вы вскарабкались в свой небоскреб. Здесь разворачивается битва publicity и конкуренции. Вы обедаете в баре или ресторане небоскреба в мужской компании; помещения и оборудование прекрасные, обслуживание быстрое. И вскоре вы уже снова беретесь за работу. После завершающего рабочий день коктейля опять метро, автобус, потом поезд и газета. На привокзальной площади среди сотни других находите свою машину; она спокойно поджидает вас с утра. Вы едете, вы входите в свой дом. Вы встречаетесь с женой в восемь часов вечера. «Привет, привет…». И что же? Ваша жена двенадцать часов в сутки одна. Она тоже прожила этот день, но совсем в другом времени. Она повидалась с подружками, почитала книжки, сходила послушать лекцию или посмотреть выставку; ее сознание заполнено иными мыслями, нежели те, что вертелись – да и по-прежнему вертятся – в голове ее мужчины. Муж несколько озадачен. Как восстановить контакт? Как столь разные напряжения сольются в одно? Согласия нет. Женщина в США склонна к духовности. Ее жизнь, которую она организует в одиночку, стоит дорого. Денег надо много. Обреченная на разбазаривание экономика США ворочает потоками долларов, но лишь малую толику из них можно положить себе в карман. Семь часов в сутки ничего не дают: четыре из них заняты пустыми делами и три потрачены на транспорт. У меня складывается впечатление, что эти мужчина и женщина, несмотря на всё их стремление, на самом деле испытывают сложности общения. И так каждый день, всю жизнь. Это вызывает у мужчины робость, неловкость. Женщина доминирует. Огромная потребность чего-то другого, не business, наполняет сердца людей, а общение невозможно из-за такой разницы напряжений. С каждым днем между ними углубляется ров, увеличивается дистанция. У женщины растут претензии и требования. Эта женщина для мужчины – будто недосягаемая мечта. Он заваливает ее знаками внимания: деньги, украшения, мебель, комфорт, роскошь, отпуск. Он в каком-то вечном отсутствии. Мужчина работает, чтобы однажды добраться. Добраться куда? Будет слишком поздно. Он уже слишком износится.

Не один я заметил это. Думаю, мне удалось обнаружить причину. Рискну высказать свое предположение: семья разорвана надвое, потому что города построены наоборот. Такова жестокая цена «великого расточительства».

Здесь принято говорить в шутку: «мужчины в США умирают в пятьдесят лет, потому что женщины устраивают им трудную жизнь».

8

Скорбный дух

«Мрачные входы в Эмпайр-Стейт-Билдинг (самый высокий небоскреб, позже лишенный этого звания Рокфеллер-центром)… Эта чернота полированного камня, эти стены, покрытые мрачными блестящими плитками… А в витринах модных домов на Пятой авеню эти мощные восковые манекены: ну, чем не Эсхил!»

Далее в моем блокноте идет следующая за-пись – настоящий крик отчаяния: «Ни одного дерева в городе!»… Трагедия жестокого существования, протяженного, растянутого от одного полюса (энергичная деятельность) до другого (представляющего собой беззвучное восклицание: «Ведь я же человек!»).

Hello, boy! Дружеское похлопывание по плечу.

Протянутая раскрытая ладонь: How do you do?

Радушие, заключающее в себе также огромное пространство колонизации, удовольствие от встречи и возможности оказать услугу.

До чего симпатичный тип! Здоровенная лапища, широкая улыбка и золотое сердце.

Но, бог ты мой, золото – это измельчитель сердец.

Эта сила появляется почти стихийно, из механизма, пространства, колонизации. И этой чересчур поспешной перемены: стать одним из сильнейших голосов в мире. Пробуждение чувства ответственности. Требование совести. Не ведая того, создать цивилизацию. Увидеть, как в течение десяти лет она на Манхэттене поднялась к небесам, потянулась к ним руками – явление, недоступное воображению, заранее не согласованное, стихийно возникшее – взрыв! Внезапно быть призванным, чтобы сыграть великую роль. Оказаться в точке перегиба кривой, когда решительные действия требуют остроумного решения. Перейти от инстинктивной смекалки к поступку прозорливого сознания.

Здесь, в этом сегодняшнем явлении, в США, признанном глашатае нового времени, природа подобного события столь внезапна, прыжок так высок, что может не хватить дыхания. Время серьезное. В трогательном сосредоточении США осознают свою ответственность и приобретают значительность. Обеспокоенность. Улыбке нет места в душах молодых людей; их грызет тревога. Улыбка присутствует в начинаниях зрелых людей, потому что они знают: они попытались, попробовали, оценили, приняли решение, сделали выбор. Улыбка свойственна зрелости.

Десять лет назад, когда еще не возникло это чувство ответственности, Америка двинулась во Флоренцию или в соборы Франции, чтобы удовлетворить свою тягу к прекрасному и склонность к безрассудству. Тогда США еще учились на примере других стран. В области большой архитектуры, они за два века превосходно преуспели в жилищном строительстве. Им удалось по-настоящему созидательно адаптировать чужие идеи: небоскребы, многоквартирные дома в стиле Renaissance и дома в «колониальном стиле». В 1925 году в Америке осознали, что наступили новые времена и их приход следует отразить в архитектуре. Небоскребы Манхэттена стали осовремениваться. Отныне работы «других» не существовало. Нужно было творить самим. Американцы, повторюсь, были всё так же по-юношески серьезны и торжественны. К тому же приток денег нарастал: такая безудержность могла рассчитывать на любой кредит. Неслыханные, колоссальные масштабы, самые роскошные материалы позволили континенту, который без колебаний пускал их в ход, найти себе подобающее выражение – суровую непреклонность; достоинство, подточенное меланхолией; величие, рожденное не той изящной, гибкой и многообразной математикой, каковою является пропорция, а преувеличением всех мер и нагромождением пышной материи.

Здесь выверяется дух: через продукты, программы или материалы он создает «розовое» или он создает «черное». В галереях небоскребов, в вестибюлях небоскребов, в фойе кинотеатров или театральных залов: везде царит скорбный дух, торжественность, которой еще не удалось встряхнуться.

Наряду с этим Бродвей ночью сверкает вереницей огней, движущихся снаружи, по улице. Внутри: бурлески или фильмы, театральные ревю никогда не бывают веселыми, скорее, трагическими или отчаянно сентиментальными. Чтобы расшевелить этот серьезный народ, Голливуд производит ошеломляющие «гэги», невозмутимого бродяжку Чарли, трагически одинокого Бастера Китона, равнодушных к обстоятельствам Лорела и Харди [107]. Это забавное кино проникает глубоко в американскую душу, потому что оно показывает правду: человек, занятый незамысловатыми проблемами своей души, внезапно оказывается один на один с несоразмерными, колоссальными случайностями. Перед этим простаком, невозмутимым, славным парнем, напичканным зачастую наивными общественными и альтруистическими идеями, и вокруг него разворачиваются чересчур грандиозные события, порой нечеловеческого масштаба. Сама диспропорция: бездна, на каждом шагу разверзающаяся перед чувствительными душами, станет законом в США. В реальности всё не так забавно, как в фильме. Всё серьезно, тревожно, драматично.

Я посетил «Автомобильный салон». Мы не обсуждаем американскую механику. Она в полном порядке. Автомобили тяжелые и мощные. Вы испытываете ощущение, что улица задыхается под их тяжестью.

Скорбный дух пребывает в том, что называется «архитектура вещей».

9

Механистический дух и чернокожие жители США

Бездна здесь, снова между нежным сердцем и неистовой обстановкой. Музыка черных поразила Америку, потому что это мелодия души, соединенная с ритмом механики. Размер две четверти: слезы в сердцах; движения ногами, торсом, руками и головой. Музыка эпохи строительства: новаторская. Она затопляет тело и улицу; она затопляет США, она затопляет мир. Все наши слуховые привычки отныне изменились. Эта музыка обладает такой властью, таким неотразимым психофизиологическим воздействием, что вырывает нас из состояния пассивного слушания и заставляет плясать или жестикулировать – участвовать. Она открыла звуковой цикл нового времени, перевернула страницу консерваторий. Ошеломляющие новые ритмы, новые шумы, неведомые звуковые сочетания, изобилие, поток, сила… Это американская музыка, принесенная чернокожими, в ней звучит прошлое и настоящее, Африка с Европой до машинной эры и современная Америка.

Обращенные на плантациях Луизианы пасторами всех мастей, чернокожие выучили церковные гимны и народные песни. Фольклор высшей пробы: грегорианский кант, голландско-английские псалмы, немецкие, тирольские песни и так далее. Они напевали их, покачивая головами, притопывая и прихлопывая. В них дремлет основа экваториальной Африки. Но они скученно живут в Гарлеме или Чикаго, в трущобах у подножия небоскребов. Они прислуживают в спальных и пульмановских вагонах; в ночных барах. Они прекрасно видят, что душа, высвобожденная опьянением, открывается навстречу музыке: музыка входит в плоть мужчин и женщин, приживается там, приносит поток свежей крови, приводит в движение всё тело, в то время как мысль возносится на крыльях мелодии. Несмотря на суровое правило «одной капли крови» [108], от музыки черных, проникшей в сердца, весь этот прекрасный мир балов или салонов – от приказчика в лавке до дочки миллиардера – потерял контроль над собой.

Мы в своих городах знаем только ту музыку черных, которая подлажена под масштаб наших благоразумных размеренных жизней. А слушать ее надо среди немолчного шума небоскребов и громыхающего метро.

Зайдем на Бродвее к Армстронгу, этому чернокожему титану вопля, окрика, взрыва смеха, грома. Он поет, он хохочет, он заставляет взвизгивать свою серебряную трубу. Он весь – математика, равновесие на натянутом канате. Он – шекспировский персонаж, уж простите! Почему бы и нет? Он появляется только в два часа ночи, чтобы завершить программу. До тех пор оркестром руководил его помощник. Оркестр не умолкал ни на секунду. Точность у них головокружительная. Ничто из того, к чему привыкли мы, европейцы, с ними не сравнится. Такая железная точность в американском вкусе; я в этом вижу влияние механизмов. В университетских матчах по регби происходит то же самое; игра совсем не такая, как у нас: остановка, шушуканье игроков, свисток – будто граната взорвалась. Это длится несколько секунд. Зачетная зона пройдена или нет: свисток, остановка и новое шушуканье. Так и у Армстронга: точность ведет к неземной нежности, внезапно переходящей в раскат грома. Эти люди неутомимы, они пущены в ход подобно хорошо работающей турбине. Томность блюзов и пронзительное звучание hot jazz [109]. Едва я заснул в своем номере на двадцать втором этаже отеля, меня внезапно разбудила полицейская машина с сиреной, душераздирающий звук которой отскакивал от одного небоскреба к другому; kidnapping, бронированные банковские автомобили, вооруженные пулеметами и парабеллумами банды, механические щелчки, ловкость, стремительность, жестокость. И невозмутимое спокойствие, едва потревоженное на одно мгновение: одно событие придет на смену другому.

«Чечетка» – любимое развлечение в США. Гибкие и неутомимые чернокожие танцоры, чьи механические движения напоминают работу вязальной машины, подошвами своих разбитых о пол башмаков приобщают вас к ритмической поэме. Успех их усилий столь заразителен, что вы начинаете дышать в такт их движениям. Щелк-щелк-щелк… Представьте себе симфонию, которую исполняют на… барабане. Перестуком своих подошв они словно бьются об заклад. Популярность «чечетки» доказывает, что древний ритмический инстинкт девственного африканского леса взят за основу работы механизма. И что в Америке строгое соблюдение точности – это наслаждение. Основа совершенства – точность.

На подмостках кабаре Армстронга сменяют друг друга хореографические явления, которые может вызвать музыка, вовлекая тело в безудержную жестикуляцию. В этих танцах присутствует жестокость, особенно в жуткой сцене убийства. Я утверждаю, что эти великолепные обнаженные танцоры, чернокожие атлеты, привезены прямо из Африки, оттуда, где еще существуют тамтамы, практикуется резня, полное уничтожение селений или племен. Возможно ли, чтобы подобные воспоминания сохранились после ста лет переселения? Вопли, прерывистое дыхание, завывания, которые, казалось бы, может вызвать лишь страшная бойня или жестокая агония.

Появляется величественно-надменный Армстронг. Голос у него глубокий, как пропасть, это черная дыра. Он хохочет, рычит и приставляет к губам свою трубу. С этим медным инструментом вид у него то демонический, то игривый, то монументальный, – он меняется ежесекундно, в зависимости от своей ошеломительной фантазии. Это безумно искусный человек; он король.

Американцы, исполненные (в серьезных вопросах) расовых предрассудков, обожают своих чернокожих.

В квартирах из радиоприемников льется музыка черной души. У чернокожих девственный слух, свежее любопытство. Звуки жизни отзываются в них. Новые звуки всего и повсюду, возможно, уродливые или ужасные: лязг трамваев, остервенелый грохот метро, мерный стук заводских машин. Из этого нового гула, что окружает нашу жизнь, они делают музыку! А европейские консерватории по-прежнему преподают Гуно или Массне.

Здесь тоже возникли новые явления.

В Гарлеме, огромном черном дансинге «Савой» простой чернокожий люд предается своим почти диким ритуалам. Хитроумное приспособление проецирует за оркестр двойного состава, на задник сцены, какие-то черные полосы всклокоченных облаков. В помещении темно, ползут грозовые облака, кажется, будто музыка вырывается из самой дикой природы. Когда я летел в самолете над Атласскими горами, я осознал, что это явление – эрозия, геологические катастрофы, система ветров – абсолютно не зависит от нашего морального состояния; человек находится внутри, как в циклоне; он строит квадратные дома, чтобы поместить в них, в укрытие, самое дорогое. А снаружи равнодушная природа, вселенский ужас. Грозовые тучи приходят издалека, уходят вдаль, рвутся в клочья или сталкиваются; порой небо становится голубым. Только к нему, этому огромному небу, стремятся наши сердца. Двойственность возникает от непостижимого развития стихий и наших мелких старательных и точных подсчетов, столь же наивных, сколь и возвышенных, прямо в центре смятения.

В Гарлеме, как и на Бродвее, черный оркестр играет безукоризненно, без ошибок или провалов, равномерно, с ускорением ритма, в непрерывном движении: мучительный, пронзительный, визжащий звук трубы на фоне дроби марша. Подлинный эквивалент совершенной турбины, что вращается среди разговоров живых людей. Хот-джаз.

Джаз, как и небоскребы, это явление, а не задуманное произведение. Это настоящее усилие. Джаз представляется мне более прогрессивным, чем архитектура. Если бы архитектура находилась на таком же уровне, как джаз, это было бы невиданное зрелище. Повторяю: Манхэттен – это хот-джаз из камня и стали. Необходимо, чтобы обновление эпохи стремилось к какому-то уровню. Чернокожие зафиксировали этот уровень музыкой. Их естественная душа исторгла реформу из своих глубин и поместила ее в настоящее время.

В музыке происходит такой же существенный переворот, как в изобразительном искусстве. Сквозь брешь кубизма оно через века и места восстановило контакт с великими эпохами. Изобразительное искусство вновь обрело ключ к сильным выражениям. Даже распространение в музыке, где механическая запись делает самое плодотворное – самое великолепное – изучение по всему миру, везде, где тысячелетние традиции дают нам через фольклор основополагающие истины. Сегодняшнее ухо и душа переполнены этими благами. Собран материал, доказывающий великую идею в этой трогательной скудости формы – благодатной, народной, человечной. В домах поют граммофонные диски. Реформа проникает в самую суть восприимчивости. Нынешняя музыка сдает позиции; мир наполняется новой музыкой: музыкой машин и музыкой фольклора. Слух получает свежую пищу. Восприимчивость освобождена; она переполнена волнующими открытиями.

Закладывается фундамент гулких соборов, которые уже возводятся.

Мне бы хотелось закончить свои размышления о музыке. Современный мир наводнен ею. Это потрясающе! Музыка звучит повсюду: на ужинах, в кино, из домашних радиоприемников, в автомобилях, на ярмарках, на больших выставках автомобилей, авиации или бытовой техники; на океанских судах, в железнодорожных вагонах, во время аперитивов и на пляжных танцульках; в палаточных лагерях в Сахаре, в бесчисленных захолустьях, на обоих полюсах в тишине кропотливых наблюдений. Граммофон обеспечил возникновение нового явления: собрания пластинок – то есть дискотеки, дополнения к библиотеке.

Профессиональные музыканты с отчаянием говорят: «Музыка умирает». Точно как господин Камиль Моклер [110], написавший книгу под поразительным названием «Умрет ли архитектура?»

Необходимо заметить, что здесь, как и во всех остальных областях нового времени, традиционная «музыка» проваливается скольжением на крыле и расшибается. В Парижском оперном театре, точное название которого Национальная консерватория музыки [111], перед красными плюшевыми креслами исполняются оперы «Фауст», «Самсон и Далила». Из своих налогов мы оплачиваем тяжкое бремя расходов на содержание тряпичных кукол.

Кто эти терпеливые, любознательные, подчас отважные люди, которые идут по свету с механическими аппаратами, чтобы записать чистую музыку – музыку людей – фольклор? Музыка Индии, Китая, Полинезии, черной и арабской Африки, иберийское канте хондо [112], русские танцы, народные песни Тироля, Баварии, Балкан, Карпат, Эпира [113], Каталонии, Турции, гаитянских креолов Аргентины, бразильские и португальские фаду[114], румбы Мартиники. Какое собрание! Мало-помалу музеи, общественные библиотеки (с опозданием) создают архивы. Мировой слух наполняется великой поэзией. Музыкальная культура переживает невероятный прогресс. Человеческая душа задета за живое.

Я возвращаюсь из Америки; в тот же вечер моя жена ставит пластинку Fifine, парижскую джаву[115]. «Послушай, – говорит она. – Это тебя изменит». Неужели в мое отсутствие изменились привычки и возникла архитектура джавы парижских танцулек? Экзотичность севильских саэт [116] имела остроту великих открытий. Наслушавшись горячего джаза я оказался перед глубинной оригинальностью джавы; я нахожу в ней математическую Францию, точную, пунктуальную; я нахожу в ней народные массы Парижа, это общество, столь достойное внимания, столь сдержанное, четкое и гибкое в своих рассуждениях. Контролируемую чувственность, прямоугольную этику.

Во всем мире музыка живет вне музыкантов.

Где профессиональные музыканты? На своих концертах, и это не радует. Музыка, называемая современной (кроме музыки великих, разумеется) – это почти всегда упадок, немощность: какой-то шум в форме фуги с умелым контрапунктом звуков полоскания бутылок и звяканья стаканов. Как же томятся эти люди, а заодно томят и нас! Что это за китайская грамота? У них очень тяжело на душе! Корпорация художников тоже живет вне текущих событий. Школы множат специалистов по мертвым вещам.

Живопись или музыка; и архитектура тоже. Музыка! Современный мир трепещет от новых шумов. Наше ухо стало бесконечно чувствительным – гораздо более чувствительным, чем у наших предков. Неужели этот шум мира не имеет полезного воздействия на произведение искусства? Отвечу так: он стал совокупностью свойств нашего существования; значит, он – сама ткань музыки. Композиторы Эрик Сати и Игорь Стравинский уже выявили новые гармонии и ритмы. Любознательные и терпеливые исследователи, те, кто записывает музыку людей и пополняет наши собрания пластинок, у вас впереди еще есть задача. Записывайте шумы мира. Запечатлевайте на гуттаперче с помощью ваших приборов то, что оттачивает наш слух: эту симфонию уличных шумов. Возгласы толпы на матчах, митингах, парадах. То, что сопутствует многим из нас: темп, разреженный или титанический ритм работающих станков; на море, в рокоте судового двигателя, в скрежете плотины, рассекающей воды, в протяжном пении ветра в снастях, голосе сирены. Гул самолета, тиканье или бой часов в тишине. Морской прибой. Гомерический рев осла, шум громкой ссоры; львиный рык, пение соловья, стрекот цикад, песню сверчка, кваканье лягушек, тявканье квакши, лай собак в темноте. Как знать? Техника выделит для нас эту музыку мира, которую нам мешает услышать наше легкомыслие…

Я уверен, что, когда поезд проезжает тоннель, в вас звучит героическая музыка, идущая из самых глубин; механизированный ритмический остов, точно определенный стенами тоннеля, таков, что вы полностью захвачены этой музыкой. На протяжении этих нескольких минут ритмы меняются, как сама структура великих симфоний. Прекрасное расследование для человека, ищущего приложения своим всегда имеющимся созидательным способностям.

Я сказал, что чернокожий, Армстронг, расслышал все эти голоса, а его гений переложил их в музыку. Американские чернокожие на задыхающемся Манхэттене вдохнули в джаз пение, ритм или рокот машин.

10

Восковые манекены Пятой авеню

Восковые манекены в витринах магазинов высокой моды на Пятой авеню изображают женщин-повелительниц с улыбками укротительниц. Прямые плечи, резкие черты лица, парики кричащих цветов, контрастирующих с нарядами – красные волосы и зеленое платье, светлые волосы с металлическим отливом и ультрамариновое платье, черные волосы и красное платье.

Прическа играет решающую роль – греческая, дорическая или ионическая в стиле Малой Азии. Сияющее лицо с решительными чертами. Шевелюра золотая, платиновая, золотисто-каштановая, рыжая, даже белая.

У манекенов в витринах головы богинь (Дельфы). Волосы зеленые, дымчато-серые, красные. Головы Антигоны, лики то трагедии, то кариатиды, Минервы из музея Акрополя. Полихромность. Если появляется полихромность, значит, жизнь бурлит.

Совсем рядом я обнаруживаю мрачные входы в Эмпайр-Стейт-Билдинг.

И вот еще что: это черное и эти манекены: Эсхил. И еще раз вот что: ни одного дерева в городе!

Однажды вечером, после ужина у друзей, в деятельной и созидательной компании, я решил, что могу выразить свои впечатления. Я ошеломил своих слушателей. «Стоило приехать из такой дали, чтобы испытывать подобные ощущения!» Я сказал:

– Столь восхитительного и властного типа женщины в США не существует. Это идеал. Неужели по творческому предложению кутюрье женщины инстинктивно ощущают, что так они будут лучезарны, как богини? Я догадываюсь, что мужчины, находящиеся на некотором расстоянии из-за hard labour, таким образом, удовлетворят дремлющую у них в глубине души смутную потребность в поклонении.

И всё же я встретил у вас двух женщин подобного типа, одну – добрейшую, другую – как Афина Паллада.

Стану ли я посмешищем, если позволю себе предположить, что этот народ создает себе женские фетиши? По сложившейся практике и для повседневного утешения – хорошеньких блондиночек, как в кино. Кстати, женщина-vamp – американское изобретение. Караваджо, комплекс неполноценности. Селитра. Разобщение, независимая жизнь, отсутствие контакта. Все виды странных явлений. Склонность к патетике. Проза повседневной жизни, неизбежно, за исключением особых случаев. Следствие: идолы, поставленные на пьедесталы, воодушевление; прекрасные восковые манекены.

По части современных технологий, в сверхчеловеческой борьбе за производства, биржи, предприятия американец – чемпион мира. В обычных, основополагающих вопросах жизни, в философии, американец еще в пути, он далек от цели. Это яркий контраст. Он трогательно стремится к мудрости, результату гармоничных культур; например, к нашей мудрости. Осторожно, как бы она незаметно не привела нас к спокойной жизни, с наглазниками и наушниками, к летаргии, и не отняла у нас интерес к драме, к серьезным вещам, к великим поступкам, к авантюре… Если только события, рожденные самой жизнью, вскоре не нарушат нашего спокойствия и не выбросят нас из нашего удовлетворенного эгоизма на новый и опасный путь. Единственная возможность для нас удержаться в жизни, которая веет повсюду над миром неудержимым ураганом.

Возможно, эти времена уже наступили.

V

Необходимость общих планов и начинаний

1

Размышления по поводу Форда

…Когда соборы были белыми, сотрудничество было повсеместным.

Я выхожу с заводов Форда в Детройте. Будучи архитектором, я погружен в нечто вроде ступора. Если я принесу на стройку пачку из десяти банкнот по тысяче франков, из этого не сделают даже простой комнаты! Здесь за десять банкнот Форд выдает отменную машину, которую все знают. Современный форд усвоил все наиболее полезные завоевания автомобилестроения. Десять банкнот по тысяче – и всё это механическое волшебство ваше! У меня на стройке работают топором, киркой, молотком; пилят, строгают, шлифуют, худо-бедно подгоняют. C одной стороны – варварство, дикость, с другой – здесь, у Форда – новые времена. Я присутствовал при сборке автомобилей на конвейере: шесть тысяч машин в день! Если не ошибаюсь, по машине каждые сорок пять секунд. В конце ленты сменяют друг друга механики; один поспешно встает, садится за руль, жмет на педаль сцепления. Вы, затаив дыхание, думаете: «Не получится! Она не поедет!» Получается всегда. Так уж заведено. Сверкающий, безупречный, без единого масляного или жирного пятна, автомобиль проехал – и исчез. Он родился словно в мифологической эпопее – сразу взрослым! И отправился в жизнь!

В тот вечер я сказал в Академии Крэнбрука:

– Вот в чем драматический конфликт, тормозящий архитектуру, из-за которого такое «строительство» оказалось в стороне от путей прогресса. У Форда всё основано на сотрудничестве, единстве взглядов, единстве цели, полном совпадении мысли и действия. У нас, в строительстве, сплошные противоречия, враждебность, разногласия, расхождение взглядов, постановка противоположных целей, топтание на месте. За это мы дорого платим: строительство – это индустрия роскоши, а общество живет в берлогах. Или, если всеобщая экономика пожертвует последним ради строительства, это всё же приводящая в уныние ненадежность. И архитектурный продукт остается вне нового времени.

Я взял голубой мелок, начертил стрелку А и подписал: личная свобода.

Я взял красный мелок, начертил направленную в противоположную сторону стрелку В и подписал: коллективные возможности.

Архитектурное явление, к которому приложимы две эти противоположные силы, обездвижено. Паралич вызван взаимоисключающими целями.

Я продолжаю. Что это за фиолетовая стрелка С, указывающая в сторону? Символизируем ее классическим архитектурным ордером. Я рисую фронтон. Что здесь делает этот фронтон? Понятия не имею. Это воспоминание, воспоминание о деятельности, умершей уже две тысячи, тысячу или пятьсот лет назад. Но вот в чем жестокая правда: он есть во всем мире, этот знак лени, торможения, страхов – преграждающий архитектуре путь, ложно истолковывающий поступки, уничтожающий замыслы. Я ставлю три вопросительных знака, потому что ничего в этом не понимаю, потому что я прошу объяснения с тех самых пор, как занялся архитектурой. И я ни разу не получил ответа.

Моим трем стрелкам, расположенным вот так, конфликтно, недостаточно обездвижить архитектуру; они заставляют ее отступить.

Вспоминая о заводах Форда, я размышляю:

Архитектура? Строить жилища. Для кого? Для людей. Вот программа. Как отразить эту программу в доступной реальности? С помощью технологий. Строить планы. Планы, годные к реализации сегодня с имеющимися материалами и оборудованием и отвечающие основным нуждам человека (психофизиологической единицы). Где конкретно применить потенциальные возможности планов? На заводах, в бесчисленных мастерских, подлежащих суровому производственному контролю. Как вдохнуть смысл в эту революционную инициативу? Через архитектуру, выражающую дух времени. Новые времена настали.

Итак, на текущий день вырабатывается плодотворная доктрина:

А) программа;

В) технология;

С) заводы и мастерские;

D) архитектура и градостроительство.

Я снова берусь за мелки.

Рисую голубым большую стрелу с извилистой траекторией, символизирующую исследования, пробы, всегда тревожные первые шаги к изобретению – лицом к будущему, спиной к прошлому: личные разыскания и их самые неожиданные результаты.

Красным – такую же стрелу, траектория которой постоянно сходится с предыдущей: инициативы групп – больших или маленьких; взаимопомощь или взаимодействие – небольшое или гигантское; сотрудничество, кооперация, энтузиазм, священное исступление…

Затем синим – биологию (достоверность).

Коричневым мелком – технологии (достоверность).

Зеленым – экономику (достоверность).

Желтым – политику (инструмент точного и быстрого осуществления).

На сей раз архитектура вовлечена в синтетическое предназначение. Необходимое и достаточное сотрудничество построилось в ряды и движется вперед.

Пусть потоки, доселе противоречивые, соединятся в едином марше: личная свобода и коллективные возможности, в разумном сотрудничестве, и найдут уравнение равновесия.

Пусть призраки уйдут с дороги! Похороните их, могильщики, я вас прошу, похороните!

Опыт Форда, повторенный в тысячах производственных отраслях современного мира, это преподанный нам урок. Воспользуемся им. Пожалуйста, давайте работать на благо человечества.

2

Великое расточительство (доклад в Чикаго)

…«Мера наших поступков задана продолжительностью солнечного дня в двадцать четыре часа».

Основной аргумент, способный подтвердить перед американской аудиторией мои предложения по архитектурной реформе и реорганизации городов, заключается именно в том, что наш солнечный день был неверно использован. Что вследствие беспечности и ненасытной жажды денег, в деле градостроительства были приняты губительные инициативы. Работа – гигантское развитие городов – ведется лишь ради наживы, а не во благо людям. Только резкое изменение этой ложной ситуации способно принести основные радости. Именно внутри солнечного дня протяженностью двадцать четыре часа должно царить равновесие, должно быть установлено новое равновесие. Иначе никакой надежды на спасение!

Кругом (рис. 1) я обозначил сегодняшний солнечный день в США, как, впрочем, и в Европе.

Первый, восьмичасовой, сектор (А) представляет сон. Завтра, и послезавтра, и всегда день будет новым и свежим. Сектор В – это полтора часа, потерянные в транспорте – метро, поездах, автобусах, трамваях. Следующий сектор, С, символизирует восемь часов работы – то есть участие каждого в необходимом производстве. D – это снова транспорт, иными словами, упущенное время. И под конец (Е) – пять часов отдыха, семейный ужин, частная жизнь.

Какая частная жизнь? Не скажете ли вы мне, когда, в течение этого расписанного до минуты дня, этого повторяющегося из года в год и всю жизнь дня, человек, – это хорошо физически сконструированное животное, покрытое мускулатурой, которую питает кровообращение и система дыхательных путей, опутывает нервная сеть, – когда это существо, живущее благодаря своему сложному и хитроумному механизму, может сделать со своей собственной машиной то, что положено делать со всеми машинами: уборку, наведение порядка, ремонт? Никогда. Времени на это не предусмотрено! Места для этого не предусмотрено! Скажите мне также, когда и где это существо, в течение тысячелетий живущее по закону солнца, может подставить свой бледный остов под живительные лучи? Подобно подвальному растению, человек живет в темноте. Что он вдыхает? Вам это известно! Что слышит? Вам знаком изнуряющий шум современных городов. Что с его нервами? Увы! Они изнашиваются и никогда не восстанавливаются.

Я изображаю (рис. 2) неопределенный контур, включающий в себя мегаполис. В середине (М) – деловой центр. Производство, мастерские или завод? По глупости беспорядка или непредусмотрительности они располагаются внутри или вокруг. Этот мегаполис представляет собой огромный резервуар; в нем находятся два, три, пять, семь, десять миллионов человек! Его диаметр насчитывает двадцать, тридцать, пятьдесят, сто километров! Вы, американцы, побиваете все рекорды: мегаполисы Нью-Йорка или Чикаго имеют по сто километров в диаметре! Какое рассеяние! Зачем? Какая буйная фантазия разметала миллионы людей так далеко друг от друга? Для чего? Дело в том, что эти люди стремятся к химерической мечте – мечте о личной свободе. Потому что жестокость больших городов такова, что инстинкт самосохранения толкает каждого бежать, спасаться, стремиться к несбыточной мечте об одиночестве. Всеобщее требование: свобода. Их миллионы, тех, кто хочет снова ходить босиком по зеленой траве природы; кто хочет видеть небо, облака и синь; кто хочет жить среди деревьев – своих вечных товарищей в истории. Миллионы! Они идут туда, они устремляются, они приходят. Теперь все эти миллионы полагают, что их мечта погублена! Природа уходит у них из-под ног; ее место занимают дома с дорогами, вокзалами и бакалейными лавками.

Таких домов миллионы. Это города-сады (R), изобретение девятнадцатого века, одобренное, поддержанное, приветствуемое капитализмом. Города-сады, шлюзы на пути бурного потока растущей озлобленности. Эту гигантскую толпу, эти горы требований и протестов превратили в пыль, в инертный прах, рассеянный по ветру под небом: в человеческую пыль. Это привело к продлению существующего эгоистичного и неразумного социального положения.

На окраинах этих плохо построенных городов-садов – несбывшаяся мечта.

Когда люди приезжают туда в восемь часов вечера, у них уже отказывают и руки, и голова. Они молчат и уходят в себя.

Полностью разрушена коллективная сила – эта превосходная возможность действовать, этот рычаг энтузиазма – создатель гражданственности. Общество продолжает жить: расплющенное, ослабевшее, вялое. Сторонники городов-садов и виновники дезорганизации городов громко заявили: «Человеколюбие прежде всего: каждому свой садик, свой домик, своя надежная свобода». Ложь и злоупотребление доверием! В сутках всего двадцать четыре часа. Их не хватает. Они начнутся завтра, и так всю жизнь. Вся жизнь испорчена из-за извращения городского феномена.

Я снова рисую контур городского района (рис. 3). Снова помещаю там деловой центр. За эти двадцать четыре солнечных часа всё должно быть сделано: неистовое движение этих миллионов людей в их круге ада. Были созданы – я уже говорил – системы общественного транспорта региона Р или региона Х. Сначала железные дороги (S); жизнь в поездах: вокзал – вагон – вокзал. Потом метро (U); потом дороги (Y) – для трамваев, автобусов, автомобилей, велосипедов и пешеходов. Задумайтесь об этом: дорога проходит перед дверью каждого дома громадного, фантастического, безумного городского района! Не желаете ли, поразмыслив, осознать баснословные масштабы дорожной сети городского района.

А теперь зайдем в один из домов этого огромного района.

У вас в Америке, например, с комфортом дело обстоит гораздо лучше, чем у нас: электрический свет, газоснабжение в кухне, водоснабжение кухни и ванной, телефон. Сюда подведены все коммуникации. Подземные сети, которые и вообразить сложно, опутали весь обширный регион. Одна сеть на гигантскую территорию диаметром сто километров.

Отлично!

Кто за это платит?

Итак, вопрос поставлен. Кто за это платит?

Сначала вы мне ответите: «Но это как раз и есть работа нового времени, сама программа нашей промышленности и наших предприятий. Это изобилие».

Я преспокойно отвечу: Всё это пустая работа и больше ничего. Это никому ничего не дает, потому что эта свобода, о которой так страстно мечтали, эта природа, на штурм которой вы все двинулись, есть не что иное, как сотрясение воздуха и иллюзии – катастрофа незавершенного двадцатичетырехчасового дня.

Кто за это платит? Государство! Где оно берет деньги? В ваших карманах. Это чрезмерные и скрытые налоги, это непрямые надбавки на всё, что вы потребляете: бакалея, обувь, транспорт, театр и кино. Почему мы, во Франции, платим в Париже за литр бензина два франка десять сантимов, в то время как он обходится в двадцать пять сантимов, выгруженный на набережную в Гавре – всё оплачено: добыча в скважине, очистка, персонал и дивиденды акционерам.

Два франка десять сантимов! Я понял!

Я понял, что гигантское американское или европейское расточительство – дезорганизация городского феномена – составляет самое тяжелое бремя, давящее на современное общество. А не программа его промышленности и предприятий! Неверный план, основанный на ложных предпосылках. Говорите, свобода? Кроме шуток! Двадцатичетырехчасовое разрушительное рабство. Вот так-то!

Заключение. Я беру черный мелок и закрашиваю им половину сектора, обозначающего восемь часов участия в необходимом производстве, – черным закрашиваю четыре, – смерть. И пишу: «впустую». Поезда, пульмановские вагоны, метро, автомобили, дороги и все коммуникации, и администрация для этих служб, и обслуживающий персонал, и ремонтные службы, и полицейский, поднимающий свою белую палочку, – всё это нелепое расточительство нового времени. Ежедневно мы платим, вы платите за это четырьмя часами бесполезной работы. Ваши статистики говорят нам: «Правительство США взимает пятьдесят четыре процента с валового продукта». Таковы факты.

Доллар лишился своего ореола. Нет больше золотых потоков США. Испытав трагические последствия эйфории поставки вооружения, американцы на ощупь учатся быть реалистами; в чем же изъян системы, где новый путь? Они ожесточились, сражаясь за то, чтобы вырвать у расточительства жалкие гроши; жалкие гроши, чтобы выжить!

Полезная для общества продукция – это обувь, одежда, надежное и свободное от обременений снабжение, жилье (кров), книги, кино, театр, произведения искусства. Всё остальное – сотрясение воздуха: ураган над миром – великое расточительство.

Вердикт вынесен. Сделаем конструктивное предложение, наметим программу нового времени: переустройство городских районов, новая жизнь сельской местности.

В том же масштабе я рисую город нового времени (рис. 4). Он лишен пригородов. Современные технологии позволяют уменьшить потери площади за свет высоты. Город стал компактным, сжатым. Вопрос транспорта решился сам собой. Люди вспомнили о своих ногах. При наличии зданий высотой пятьдесят метров мы можем расселить на французском гектаре тысячу жителей, суперплотность. Здания покрывают всего двенадцать процентов поверхности земли; так что восемьдесят восемь процентов остаются для парков. Спортивные сооружения устраиваются прямо возле жилых домов. К самой границе города примыкают поля ржи, луга или фруктовые сады. Вокруг сельская местность; она входит в город, превращая его в «зеленый» (К). Город классифицирован по своим разнообразным функциям. Вокруг – сельская местность (L). Автомобили – ежедневные полтора миллиона автомобилей Нью-Йорка – это настоящий недуг, раковая опухоль. Автомобиль будет иметь ценность в выходные дни или даже каждый день, чтобы погрузиться в нежную зелень природы в двух шагах от дома.

Я заканчиваю; я очерчиваю новый круг двадцати четырех солнечных часов. Восемь часов сна (А); полчаса на транспорт (В); четыре часа продуктивного труда, необходимое и достаточное участие в производстве; механизмы вершат свои чудеса (С); полчаса на транспорт (D). И вот вам ежедневные одиннадцать часов свободного времени.

Великое американское расточительство позволило мне дойти до сути нынешнего времени, яснее разобраться в Европе, страдающей от подобного недуга. Я разобрался. Я понял.

Мои два показательных круга солнечных суток отчетливо и просто выражают прошлое и будущее. Этим одиннадцати часам свободного времени я хотел бы дать другой эпитет: истинный рабочий день в эпоху машинной цивилизации. Бескорыстный труд, без выгоды, самоотдача; поддержание хорошей физической формы – великолепное тело; устойчивая нравственность; этика. Свобода выбора рода занятий. Свободное участие личности в коллективных мероприятиях и действиях. Общество, задействованное всеми своими движущими силами: личное и коллективное в той правильной и пропорциональной мере, которая представляет собой механизм самой природы – напряжение между двумя полюсами. Масса находится между двумя полюсами; жизнь течет посредине, прямо посредине. Равновесие – это не сон, не косность, не летаргия и не смерть. Равновесие – это место сопряжения всех сил. Единодушие.

Вот что может прочесть урбанист в судьбе нынешних обществ.

Опираясь на такие индивидуальные основания, я сумел предложить своим слушателям в США серьезную реформу их городов: реорганизацию хозяйства их страны на благо людей.

Одновременно это и программа больших работ и, следовательно, спасение промышленности, которую необходимо вести к плодотворным целям.

Таким вырисовывается будущее.

Следовательно, надо забросить мир в будущее!

Вбросить людей в будущее!.. Сильные духом, возможно, пожелают исполнить свое предназначение. А что же остальные? Они содрогнутся всем телом.

Так что сильным духом пора заняться изобретением катапульты, чтобы запустить всё в будущее. Всё будет новым. Бросить людей в воду! Им придется плыть; они поплывут; и выплывут и таким образом достигнут нового берега.

Когда я возвращался из Америки на судне «Лафайет», мой сосед по столу сказал:

– Если бы, восстав из глубины веков, в современном Париже вдруг появились строители соборов, они наверняка бы воскликнули: «Как вы, с вашими разнообразными стальными сплавами – мягкими, твердыми, хромированными и прочими, вашим искусственным портландцементом или глиноземистым цементом, с вашими механическими подъемниками, перфораторами, экскаваторами, передвижными платформами и конвейерами, с вашими расчетами, вашим уровнем физической и химической науки, знанием статистики, динамики, как же вы, черт бы вас побрал, не создали ничего достойного и человеческого! Вы не делаете ничего, что озарило бы вашу жизнь! А мы из терпеливо обтесанных и пригнанных без цемента один к другому булыжников построили соборы!»

3

Плохо осведомленное правительство

Я ужинал и провел четыре часа наедине с мистером Берли у нашего общего друга, надежды американской архитектуры. Мы договорились посвятить эту встречу текущим проблемам градостроительства. Мистер Берли – один из пяти участников программы New Deal [117]. Когда рухнула американская экономика, эти представители профессорской элиты, ученые, эти пять пальцев руки Рузвельта, творцы управленческой революции, «технократы», безразличные ко всем политическим обстоятельствам, первыми предложили решительные меры! Затем пришли другие люди, другие архитекторы. Однако мистер Берли остался при Рузвельте и осуществлял связь между Вашингтоном и финансовым управлением Нью-Йорка.

Я уточнил свою позицию: я никогда прежде не занимался политикой; я ремесленник. Я черчу планы. Точка зрения изобретателя отличается от образа действий политика. Изобретатель погружается в поиски причины вещей и изучение отношений человека с его средой. Его предназначение: открывать, познавать и создавать. Искать и, следовательно, сомневаться. Совершенствовать и, следовательно, видоизменять. Политик осведомляется, делает свой выбор и претворяет в жизнь. Он использует другие силы. Он имеет отношение к гораздо более краткому уравнению, нежели изобретатель. Так, например, я объездил большую часть мира. Встречался с людьми в СССР, в Германии, в Италии, в США и во многих других местах с более спокойным ходом событий. Я имел возможность заметить, что самое гигантское начинание мира, США, не имеет разумного технического плана и этической убежденности. Подобное утверждение я сделал на основе состояния архитектуры и градостроительства. Нам предстоит тщательно вникнуть, доказать и – после серьезного рассмотрения – предложить руководителям планы.

В течение многих лет мне неоднократно случается встречаться с руководителями. Знаете что приводит меня в изумление? Это наблюдать – я всегда сужу через призму того, что связано с моей профессией, – безосновательность их сведений, шаткость их убеждений, их трагическую неспособность принять решение. Где у них обсуждаемый предмет? Какое он находит отражение в их разговорах? Едва намеченный, его вид обретает различные внешние грани, как зеркала, отражающие точки зрения. Они решают не ход и последствия самих объективных фактов; а стараются «избежать историй», либо «сыграть хорошую шутку» с Х из лагеря противников, либо доставить удовольствие своим родственникам или ближнему кругу. А как же меры? То есть реальные решения по существу дела и событий? Даже не пытаются! Тогда отпадет необходимость в вас! Будь они мэром города, депутатом парламента, министром или же народным комиссаром – они ищут дверь на выход – непременно почетный. Но не стараются прорубить, выкорчевать, привести в порядок проспект или магистраль, дорогу, ведущую в новые времена. Доля усердия строго пропорциональна необходимости «не быть вышвырнутыми за дверь». В СССР изобрели потрясающую формулировку: «генеральная линия». «Это соответствует генеральной линии»… «Это не соответствует генеральной линии»… Люди оказались ниже идеала, в некоторых обстоятельствах они низко пали. В архитектуре и градостроительстве, например, они позволили себе увязнуть, задохнуться в самых опасных и омерзительных зыбучих песках. Полный провал, предательство, пощечина всемирной сочувствующей элите. Чтобы утешиться, мы говорим себе: «Небольшая болезнь роста. Это пройдет!» А пока она протекает тяжело, эта небольшая болезнь!

Мистер Берли потребовал: «Поясните, поясните же!» Я излагаю положения «Лучезарного города». С карандашом в руке уточняю детали с помощью рисунков. Положения ясны, безупречны, отточены в течение пятнадцати лет. Мой собеседник пребывает в постоянном восхищении, затем вдруг раздражается; он следит за твердой линией доказательств; вместе со мной подмечает диапазон возможностей, раскрывающихся на перекрестке идей, на стечении обстоятельств. Этот человек столь чистосердечен, столь серьезен, столь исполнен чувства ответственности, что реагирует всеми нервами. Я безмятежно расположился в своей прозрачной и верной системе. А у него голова лопается от уже отданных приказов, приказов, которые предстоит отдать завтра, от необходимости принятия трудных решений через месяц, через полгода; каждое его действие меняет привычное, перемещает гигантские капиталы, обогащая одних, разоряя других. Положение опасное и безвыходное! Знаю я их, этих руководителей! Они все запутались донельзя! Мистер Берли прерывает меня: «Вот уж простите, но если бы я делал так, как вы говорите, то завтра…» и так далее.

– Мой дорогой мистер Берли, согласитесь, вы сейчас занимаетесь политикой. А я говорю вам о плане, об основной идее, о ее траектории, ее направлении. Вы артиллерист, который в нужную минуту подносит фитиль к пушке, но сама цель выстрела – это и есть план. Прежде всего, следует знать, куда вы стреляете. А уж потом подносить фитиль.

– Вы правы. Наша жизнь ужасна; мы задыхаемся, точно загнанный зверь.

– Страница перевернута; человечество покидает одну цивилизацию, чтобы вступить в машинную эру. Это революция, а не эволюция. Это незамедлительное переселение и полное размещение уже завтра. «Постепенные перемены» здесь не подходят. Своей непоследовательностью они тормозят наши начинания. Поймите: ваши американские города смертельно больны. Состояние вашего общества потревожено влиянием возрастающей и ставшей уже катастрофической денатурализации городского феномена. В эйфории prosperity (искусственной) ваши предприятия совершили самые чудовищные глупости. Расточительство в США непосильно: бессмысленное, бесплодное брожение. Ураганом проносятся доллары, они уже не попадают в карманы – а значит, в желудок, сознание или душу человека. Потребовалось всё остановить, пусть всё остановится! Мистер Рузвельт с достойной уважения энергией силится дать отпор предвестникам смерти; по всей стране он начинает огромные работы; чтобы победить трущобы, необходимо строить состоящие из пятиэтажных зданий кварталы новых городов. Программа строительства жилья в США отстает на пять миллионов квартир. Так вот, если города США будут перестраиваться на базе пятиэтажек, они обречены. Здесь кроется главная, принципиальная ошибка. Это я вам говорю как архитектор и градостроитель. Мы уже поняли, что протяженные города-сады были безумием; мы осознали, что небоскребы Нью-Йорка и Чикаго убили движение. Мы решаем – и с какой поспешностью! – что с пятиэтажками всё снова пойдет на лад. Я утверждаю, что с пятиэтажками автомобили не смогут ездить, а необходимый досуг машинной цивилизации не найдет ничего, абсолютно ничего, для своего развития: ни основания, ни местоположения. И что строить пятиэтажки – это приводящее в отчаяние отступление. И что подобная догма, спущенная сверху, влечет за собой трагическую ошибку. В тот самый миг, когда современное общество переживает великую метаморфозу, плохо осведомленное правительство принимает решения, противоречащие самой природе явления. Это вызывает тревогу.

Мистер Берли хотел отправить меня в Вашингон побеседовать с Рузвельтом. Как раз в США начинался предвыборный период. Предстоял целый год жестоких схваток, и в партии ощущалась неуверенность. Было неуместно в столь беспокойное время отвлекать мистера Рузвельта. План модернизации машинного общества требует тщательного исследования, размышлений, выводов – как бы революционны они ни были.

Мой небольшой опыт общения с представителями правительства подсказывает мне, что они не осведомлены. У них нет времени собирать информацию и размышлять. Если бы хоть один из них имел к этому склонность или талант – будь он даже в некотором роде Кольбером нашего времени, – уверяю, этого бы хватило. Человек образованный, обладающий твердыми убеждениями, увлеченный преодолевает препятствия. Он просвещает своих коллег, увлекает их своим красноречием. Всё дело в любви. Вот именно! Необходимо всем своим существом любить великую конструктивную идею, обладать свободой духа и умением отрешиться от доступных точек опоры, уметь созидать, смотреть вперед, возводить завтрашний день. И пусть те, кто оглядывается назад, превратятся в соляные столбы, как уже однажды случилось в Содоме!

А вот еще один из наших застольных разговоров на борту «Лафайета»: трудно вообразить себе столь несовместимых людей, ставших столь искренними друзьями. Искусный хирург, четкий и дерзкий (похоже, невероятно дерзкий), преисполненный сильной и суровой морали – канадец. Второй – француз, верующий католик, крупный промышленник, проявляющий себя типичным буржуа во всех своих реакциях, однако я заметил, что ему доступны любые фантазии, имеющие основой здравый смысл, а целью – альтруизм. Третий – архитектор и градостроитель, которого порой решительно уничтожают или внезапно восторгаются, восклицая: да вы поэт!

Мы разговариваем об СССР. Ничто в моих собеседниках не свидетельствует об их интересе к советским экспериментам. Оставаясь каждый при своем мнении, мы соглашаемся в том, что ничто не будет «новым», несмотря на чудесные плоды современных технологий. Что всё есть только неминуемые последствия. Но – и здесь наше соображение обретает смысл: первый шокирован СССР, второй совершенно не чувствует его привлекательности, третий, побывав там много раз, рассказывает о своих ощущениях.

Заключение рождается стихийное и единодушное, и является всеобъемлющим, полезным и единственно верным: теперь это общество СССР определяется знаком «плюс», а не знаком «минус».

Нашим подавленным и загнивающим под воздействием денег обществам необходимо вписать в самую глубину каждого сердца знак «плюс». Этого достаточно, это все. Это надежда. Надежды достаточно, чтобы дни стали лучезарными. Вот завоевание, которое нам предстоит совершить.

Обед на Сентерстрит в головном офисе полиции Нью-Йорка с супрефектом мистером Гарольдом Фаулером.

– Выходит, господин супрефект, именно на ваших плечах лежит в Нью-Йорке самый тяжкий груз: поддержание порядка в городе, неразрешимый конфликт уличного движения, гигиена.

– Господин префект руководит приемами в Ратуше, а в наших кабинетах проходит парад разношерстных городских несчастий.

– Полтора миллиона автомобилей ежедневно выходят на городские улицы, проложенные для верховой езды. Будьте любезны, передайте мне меню. Я бы хотел на спинке обложки нарисовать вам единственное возможное решение организации автомобильного движения в современных городах:

Если вы будете продолжать строить доходные дома с единственной центральной лестницей, обслуживающей две (или даже четыре) квартиры, то сможете расселить в них лишь очень незначительное количество жильцов.

В домах слишком много дверей; а поскольку автомобиль предназначен для того, чтобы подвозить к дверям дома, трасса будет проложена от двери к двери, в непосредственной близости, прямо возле домов. Дома окажутся на трассе, ограниченной с обеих сторон тротуарами. И пешеход будет привязан к автомобилисту: и тому и другому придется двигаться в одном русле: будь то четыре километра в час или сто, вперемежку. Буйное помешательство нашего времени.

Следует разделить участь пешехода и автомобилиста. Вот в чем проблема.

Поэтому нам надо строить дома на две с половиной – три тысячи жителей. С функционирующими днем и ночью лифтами и «внутренними улицами». Подобный конгломерат представляет «жилую единицу». Для нее отныне можно организовывать «общественные службы», являющиеся ключом нового домашнего хозяйства.

Если через одну дверь входят три тысячи жителей, вторая будет очень далеко. И так далее. Вот и решение! Перед дверью дома располагается паркинг для подъезда, отъезда и стоянки автомобилей. От ближайшей автострады к паркингу ведет подъездная дорога. Паркинги и автострады расположены на высоте пяти метров над уровнем земли. Само здание тоже приподнято на свайных основаниях на пять метров над землей. Отныне ничего больше не занимает поверхность земли; так что вся она на сто процентов отдана в распоряжение пешеходов, автомобили подняты в воздух; произведено разделение пешехода и автомобиля. Пешеход совершенно спокойно делает свои четыре километра в час, автомобиль свободно развивает скорость сто или сто пятьдесят километров в час…

Остается использовать один принцип: необходимость достигнуть достаточной плотности городских поселений.

На естественный феномен скученности, по определению предполагаемой городом, мы отвечаем крайне низкой плотностью поселений или городков: сто пятьдесят, триста, пятьсот жителей на гектар – и это безумие и «великое расточительство».

Я допустил суперплотность – тысячу человек на гектар. Двенадцать процентов поверхности земли застроено, восемьдесят восемь остаются свободными для парков, где расположатся спортивные сооружения – вот и решение проблемы необходимого досуга…

И возникает город, преобразованный в своем нормальном и гармоничном ячеистом состоянии, город для людей. Ужасный город пропал…

– Но выходит, надо разрушать города?..

– Милый мой, сейчас я изображу вам две метаморфозы, уже произошедшие с Нью-Йорком, и третью, которую еще предстоит совершить для спасения города.

До 1900 года город, каким он был всегда и везде, до механических скоростей. До 1935 года возникновение современных обстоятельств: покорение высоты. Небоскребы слишком маленькие, а домики остались у подножия небоскребов. Влияние современности на сердечный ритм домашинной эры. Такова сегодняшняя агония.

Третья метаморфоза требует как раз программы разумных работ по точным планам, в масштабе современности.

Милейший мистер Гарольд Фаулер, супрефект города Нью-Йорка, с восхищением и некоторым лукавством взглянул на меня. Он искренний человек; мы обменялись дружеским рукопожатием. Он вернулся к себе в Headquater противостоять гангстерам, туберкулезу, автомобильным авариям, пробкам и дикому количеству корыстных интересов. Назавтра я взошел на «Лафайет», чтобы вернуться в Париж, город под радостным небом, страдающий той же болезнью, что и Нью-Йорк. Тот город, в котором царит, возможно, еще большая неуверенность, потому что основная часть наших эдилов понятия не имеют о Манхэттене, феерической катастрофе, но одновременно лаборатории нового времени.

4

В чем состоит американская проблема

Нью-Йорк, декабрь 1935 года

«Дорогой мистер Стоуэл, вот статья, заказанная для мартовского номера вашего журнала ”Американский архитектор” за 1936 год. Написанная непосредственно в Нью-Йорке, она живо отражает сильные впечатления и надежды, которые я получил и ощутил во время своего первого визита в США».

Вот что я сказал по радио через три дня после приезда: из Карантина я увидел в утренней дымке город – обетованный, далекий, лазурный и перламутровый, с взметнувшимися в небо стрелами его небоскребов. Вот она, Земля Нового Времени, вот он, фантастический и мистический город: храм Нового Мира! Потом корабль вошел в район Уолл-стрит и двинулся вдоль доков. Я воскликнул: «Какая дикость и какая жестокость!» Но подобная сила, вырывающаяся здесь в жесткой геометрии беспорядочных призм не вызвала моего неприятия. Прибыв туда из Франции под конец ничем не примечательного 1935 года, я был исполнен доверия.

Я увидел небоскребы – зрелище, которое американцы перестали замечать, и к которому я, как все, тоже покорно привык через шесть недель. Три сотни метров в высоту – это событие в архитектуре; нечто из разряда психофизиологических явлений, нечто значительное. Это отдается в шее и ощущается сердцем. Вещь сама по себе прекрасная.

Однако рассудок тревожится. Я сказал: «Небоскребы Нью-Йорка очень маленькие». А New York Herald раздул из этого целое дело. Я объяснился. Небоскребы Нью-Йорка романтические: они проявление гордыни, а это серьезно. Вот еще одно доказательство: можно возводить здания высотой триста метров, где до самого верха будут превосходно перемещаться толпы людей. Но небоскребы погубили улицу и сделали город сумасшедшим. Они неразумны снизу доверху, к тому же совершена ошибка в правилах движения, представляющего теперь странную бессмыслицу. Мы обеспокоены тем, что власть могла согласиться и узаконить подобные постулаты. Однако последний небоскреб почти избежал ошибки и предвещает небоскреб будущего – разумный. Тогда нам уже не придется в смущении созерцать это новое явление архитектуры, и мы используем его, чтобы навести в Нью-Йорке порядок, привнести в него здравый смысл и великолепие.

Жестокость таится в самом городе. Прежде всего, признаем, и затвердим как урок, что принцип прокладки улиц ясен, удобен, прост, верен, человечен и совершенен. Мы прекрасно ориентируемся в Нью-Йорке, а Манхэттен великолепно раскроен. Но это относится ко временам верховой езды! Теперь же наступило время автомобиля; оно здесь, но его трагическое последствие таково, что движение транспорта по Нью-Йорку прекратилось!

Я и представить себе не мог бы столь бурного, решительного, простого и разнородного распределения земли в городе. Восемь или девять продольных авеню распределяют значимость земли по восходящей гамме от ужасной до роскошной. Манхэттен – эта рыба, распластавшаяся на скале, – ценится только по своему хребту; ее бока – это slums. Поперек остров можно за двадцать минут пересечь пешком, чтобы увидеть это зрелище контрастов. Но как можно рассчитывать, что здесь обнаружится смысл? Берега – ривьера, Ист-Ривер, Гудзон – недоступны. Море недоступно, невидимо. Разглядывая карту Нью-Йорка или его вид с высоты птичьего полета, вы думаете: «Это, действительно, наилучшим образом распланированный город мира». Так вот, всё это море, широкие реки и проливы невидимы, а потому благодать их красоты, их движения, их восхитительного сверкания в лучах солнца – всё это ни для кого! Нью-Йорк, этот огромный морской порт, для своих обитателей такой же «земной» город, как Москва! И эти великолепные участки земли, предназначенные, казалось бы, под застройку огромными жилыми домами с окнами, распахнутыми в пространство, эти территории производят удручающее впечатление: это slums!

При хорошо организованной работе городских властей можно было бы легко повысить престижность и доходность этих территорий, а полученная прибыль позволила бы заняться самим городом, который пребывает в жестокости и анархии. Чужака поражает, когда он слышит, что ощетинившийся небоскребами Манхэттен по всей своей площади имеет в среднем пятиэтажную застройку. Вы понимаете: пять этажей! Но это безусловные и проверенные статистические данные, позволяющие надеяться на план преобразования, который приведет город в порядок.

Небоскреб здесь – явление исключительно отрицательное: он убивает улицу и город, нарушает движение. Но главное, он людоед: он пожирает целые жилые кварталы вокруг себя; опустошает и разрушает их. Вот еще спасительные решения для планировки города. Небоскреб слишком мал, и он всё разрушает. Сделайте его больше, правильней и полезней. Он вернет городу огромную площадь, окупит разрушенную недвижимость, даст зелень и безукоризненное уличное движение. Тогда вся поверхность земли поступит в распоряжение пешеходов в парках, а автомобили окажутся в воздухе, на подвесных автострадах, исключительных автострадах с односторонним движением, позволяющих развивать скорость до ста пятидесяти километров в час и ведущих… попросту от одного небоскреба к другому.

Для этого необходимы многосоставные меры; без них никакого спасения! Однажды придется задуматься над этим, создать земельные кооперативы или объединения, или добиться желаемого административными, по-отечески властными мерами (со всей энергией отца семейства, который знает, что следует делать его детям).

Среди нынешних небоскребов теснятся большие или маленькие здания и дома. Чаще маленькие. Что делают эти домишки в грандиозном Манхэттене? Не могу понять. Это недоступно рассудку. Это всего лишь факт, вроде развалин после землетрясения или бомбардировки.

Другой урок – это Центральный парк. Взгляните, как привычно, естественно крупные отели и большие apartment-houses распахнули свои окна навстречу его благодатному пространству. Но Центральный парк слишком велик, и представляет собой провал среди домов. Это урок. Мы пересекаем Центральный парк, как no man’s land. Зелень, а главное, простор Центрального парка следовало бы преумножить и распределить по всему Манхэттену.

Нью-Йорк застроен в среднем пятиэтажными зданиями. Будь они всего лишь семнадцатиэтажными, он бы отвоевал три четверти своей земли: Центральный парк поступил бы во всеобщее распоряжение, возле домов можно было бы разбить парки, а в нижних этажах устроить спортивные комплексы. И люди жили бы в городе, а не в Коннектикуте! Но это уже другая история.

Это история ньюйоркца в его безумной погоне за воображаемым раем.

Это великая история США, и на ней стоит остановиться. Отныне мы говорим о Нью-Йорке, Чикаго и всех этих больших или малых городах, которые возникают по всей территории по той же схеме и в том же беспорядке и однажды – как знать? – станут другими Нью-Йорками и другими Чикаго.

Справедливости ради, прежде всего, признаем, что Чикаго имеет берег и чудесные подъездные дороги, drives, с роскошными apartment-houses, окнами, выходящими на озеро и парки. Признаем также, что в Нью-Йорке есть прекрасные многоквартирные дома и очаровательные виллы в отдаленных и труднодоступных пригородах.

И еще, что эти квартиры и эти виллы населены теми, «кому есть что сказать», и что эти люди – в основном – оставшись при своих (сохранив свои сбережения), полагают, что всё не так плохо. Я же думаю о толпах людей, которые по вечерам возвращаются в свои жилища, где нет рая. Миллионы людей, обреченных на жизнь без надежды, без отдохновения – без неба, без солнца, без зелени.

От имени всех этих людей я могу сказать, что всё паршиво! Но сейчас этим толпам нечего сказать. Как долго они будут молчать?

В Чикаго за drives находятся slums, прямо за ними, в двух шагах. И какие! Бескрайние территории, целый мир!

Попробуем вглядеться в иллюзию пригородов американских городов.

Манхэттен – это настолько враждебный основным человеческим потребностям город, что в каждом сердце живет мечта о побеге. Вырваться! Не растрачивать свою жизнь, жизнь своих близких в этой неумолимой жестокости. Увидеть кусочек неба, жить возле дерева, на краю лужайки. И навсегда бежать от городского шума и столпотворения.

Эта мечта миллионов материализовалась. Бесчисленные городские жители разъехались по воображаемой сельской местности. Отправившись туда, поселившись там, они ее погубили. Этот гигантский регион, так широко раскинувшийся вокруг города, превратился в пригород. И остался всего лишь мечтой, несбыточной мечтой о свободе, неосуществимым желанием стать хозяином хотя бы своей судьбы.

Такое положение вещей означает ежедневные многочасовые поездки в метро, автобусе или пульмановском вагоне. И утрату всякой коллективной жизни – этой жизненной силы нации. И существование с жалким подобием свободы: дверь в дверь с соседом, окно в окно, дорога перед дверью, небо, перечеркнутое соседскими крышами, и кучка чудом сохранившихся деревьев. (Я по-прежнему говорю здесь о тех, кто не сумел выпутаться, я говорю о большинстве, об огромном большинстве, составляющем гигантское население Нью-Йорка или Чикаго.)

На своих лекциях в Чикаго я пытался объяснить, что в этом и заключается губительное американское расточительство, основанное на новом неосознанном рабстве. Часы, потраченные на то, чтобы добраться до бесчисленных мест рассеяния, мелочь по сравнению с тем, что ежедневно теряет каждый человек в дополнение к продуктивному труду, чтобы окупить это злоключение! Ведь гигантские пригороды, дом за домом, эксплуатируют невероятную, запутанную сеть железных дорог, автострад, водопровода, газопровода, электро- и телефонных сетей. Кто за это платит, спрашиваю я вас? Мы, вы, каждый и ежедневно, отдавая три или четыре часа бесплодного труда, чтобы окупить эту бессмыслицу, положенные каждому из вас, чтобы «заниматься ерундой».

«Заниматься ерундой!» Чтобы отыскать редкое деревце, увидеть краешек неба на обочине дороги, опасно обстрелянной автомобилями. Тогда как вы могли бы иметь много деревьев, много неба, огромные просторы и мало автомобилей, если бы согласились вернуться в город, на Манхэттен, при одном условии: превратить Манхэттен – гигантскую и вполне достаточную территорию – в «Лучезарный город», то есть, город, предназначенный для необходимых и достаточных человеческих радостей.

Потому что Манхэттен достаточно велик, чтобы вместить миллионы жителей, деловых людей и служащих и предоставить им наилучшие условия, если привести его в порядок.

Порядок в Манхэттене может быть наведен путем общего повышения стоимости земли. Иными словами, из Нью-Йорка можно сделать самый гармоничный город в мире, дав заработать тем, кто примет участие в этом разумном действии, и дать радость жизни тем, кто проводит ее в рабстве бесплодного труда и скорбной иллюзии городов-садов.

Своим трудом американцы доказали, что они способны взяться за всё, когда работает счетная или денежная машина. Я же прошу, чтобы заработала мыслительная машина, то есть чтобы мы задумались об остром и гибельном состоянии Нью-Йорка и Чикаго (и прочих городов). Это даст возможность признать в них настоящую болезнь и найти действенное средство против нее. Американцы построили тоннель Холланда и эстакаду, которая проходит над путаницей индустриального района – заводами, железнодорожными путями, водой, автострадами и так далее. Они создали такое гармоничное и прекрасное сокровище, как мост Джорджа Вашингтона через Гудзон. Они проложили park ways, шоссе сквозь зеленые зоны (зачатки будущего города); наконец, они построили автостраду, возвышающуюся над доками на берегу Гудзона.

Более того, они запустили в ход лифты – то, чего мы в Европе еще не научились делать. Они построили целые кварталы apartment-houses, так прекрасно оборудованных, что они вмещают в разумно выбранных местах зажиточное население.

Итак, посмотрим:

Что же такое Манхэттен? Полуостров, окруженный водой и пространством, с полезным для здоровья климатом; территория длиной шестнадцать километров и шириной четыре километра (приблизительно). Площадью шестьдесят четыре квадратных километра или шесть тысяч четыреста гектаров. На основании тщательных, разнообразных, многократных и точных исследований я знаю, что в исключительных условиях благоденствия и радости на одном гектаре возможно размещение тысячи жителей. По положениям «Лучезарного города» это выглядит так: двенадцать процентов застроенной поверхности, восемьдесят восемь процентов под парки и спортивные сооружения, решительное разделение пешеходов и автомобилей, сто процентов свободной поверхности для пешеходов, спортивные комплексы в нижних этажах домов (что означает каждодневные спортивные занятия для всех), безграничные пространства перед каждым окном в шестьсот, тысячу двести футов, в каждом окне хоть ненадолго появляется солнце и так далее. Я знаю, что на Манхэттене можно расселить шесть миллионов жителей!.. Я уверен.

Когда Манхэттен заселят шесть миллионов жителей, вы сможете забыть о зависимости от своих автомобилей, убыточных railways [118], вы будете работать каждый день на три-четыре часа меньше, потому что вам не придется больше оплачивать расточительство городов-садов Лонг-Айленда, Вустера и Коннектикута.

Ваши автомобили на скорости сто – сто пятьдесят километров в час пересекут этот благоустроенный город – и через две или пять минут вы будете наслаждаться настоящей свободной сельской местностью, созерцать деревья, поля и раскинувшееся над вами со всех сторон небо. А дороги освободятся от навязчивых зеленых и красных огней светофоров, которые сегодня начисто убивают сам принцип автомобиля: скорость. Дорога будет свободна!

Чтобы преобразовать американские города, а главным образом – Манхэттен, следует, прежде всего, осознать, что основание для такого преобразования есть. Это сам Манхэттен, достаточно просторный для того, чтобы вместить шесть миллионов жителей.

Следует понять, подходят ли существующие условия для реализации мечты о личной свободе и природных благах, необходимых человеческой душе: небе, солнце, пространстве, деревьях.

Манхэттен обладает самыми чудесными очертаниями для воплощения в жизнь этих мечтаний – обширными и пустыми (да, пустыми, или почти) берегами. Просторным и свободным или бесплодным, а, следовательно, доступным для денег, центром между небоскребами Уолл-стрит и 34-й улицей: огромным пространством в самом сердце Сити, прекрасно подходящим для жилого квартала; жилой квартал должен занимать центр города. Здесь расположены мосты, станции метро. Придется сгруппировать слишком тесную сеть нынешних улиц в более крупные единицы. Такая сеть препятствует – повторяю: препятствует – любому решению проблемы автомобильного движения. Это легко сделать, когда знаешь, что сделать это необходимо.

Где взять средства для подобных изменений? Да они находятся в самом городе, они – сама жизнь города. Манхэттен покрыт зданиями, средняя высота которых – пять этажей. Понимаете ли вы, что в этом ключ к решению проблемы? Если вы в Манхэттене поместите по тысяче жителей на гектар, то в два, три или даже четыре раза повысите стоимость его земли. Прибыль пойдет на оплату расходов на весь комплекс подготовительных строительных работ и путей сообщения: сооружение пешеходных дорожек и автострад. Средства находятся в самой жизни города: Эмпайр-Стейт-Билдинг поглотил жизненную силу окрестных кварталов; разорил множество людей. Рокфеллер-центр сделал то же самое и, в свою очередь, разорил Эмпайр-Стейт-Билдинг. Деньги, о которых вы говорите, которые вы ищете, находятся в энергии самого города, в испытываемой городом необходимости жить с каждым днем всё лучше и лучше. Если в этой операции по спасению Нью-Йоркского региона будет царить беспорядок, разорение стихийно распространится на многих, а прибыль – по дьявольскому умыслу – на некоторых. Если эта мера будет воспринята как общественная польза, даже больше – общественное спасение – власть может управлять преобразованием и создавать всеобщее благо и богатство на основе разумного плана. Но необходим разумный план ячеистого пре-образования американских городов, всеобъемлющий согласованный план, который отвечал бы коллективным нуждам и обеспечивал личное счастье. В этом всесильная и благотворная роль власти: власти, берущей на себя принятие решений, как это делает ответственный отец семейства.

Остается признать, что жилье – это предмет основного, наиглавнейшего, почти безграничного потребления во всем мире и в США.

В большей части своего огромного тела Нью-Йорк – всего лишь временный город. Он будет заменен другим. Но надо, чтобы всё свершалось по законам и меркам преобразования, сообразного нуждам эпохи. Метаморфоза. В США это слово угнездилось в моем сознании. Развитие было относительно равномерным, хотя и очень поспешным, даже стремительным. Люди довольствовались колониальными blocs [119] времен гужевого транспорта и мелких поселений. Нью-Йорк и Чикаго в их нынешних габаритах несоразмерно огромны, не соответствуют сегодняшним реалиям, которые диктует нам космический закон солнца: двадцати четырем часам суток. Следует привести американские города (а также Париж, и Лондон, и Берлин, и Москву) к такой форме устройства, которая учитывала бы отрезок времени, предоставленный всем нашим начинаниям, всем нашим трудам, всем нашим деяниям: то есть время, которое проходит между восходом и заходом солнца (или, если вам так больше нравится, между двумя периодами сна). Но если жилье – это основной предмет потребления в США, необходимо срочно обратить внимание на реалии и возможности машинного производства. В США коэффициент себестоимости автомобиля относительно довоенной равен минус пятидесяти. Потому что производство было организовано с использованием чуда механизации. Коэффициент себестоимости строительства относительно довоенной плюс двести десять. Потому что мы не включили в эту огромную деятельность, важнейшую в стране, преимущества методов, которые могли бы победить чудовищную тяжесть труда рабочего. Я утверждаю, что современные технологии доказывают нам, что крупная промышленность может заниматься строительством. Что жилье может и должно быть произведено на заводе – на ныне простаивающих предприятиях, потому что в качестве программы у них сейчас только производство предметов бесполезного потребления – ненужных.

Жилье необходимо всем.

Оно должно строиться на заводе.

Города должны быть приведены к ячеистой структуре, чтобы дать новым предприятиям возможность массового и серийного производства, необходимого для функционирования механизмов.

Чтобы промышленность обнаружила: здесь ее настоящий рынок: в жилищном строительстве, Housing.

Необходимо положить конец чудовищному расточительству очень сильно и пагубно протяженных поселений.

Власти должны осознать, что их великая задача – городской статус США, создателя рынка промышленности и поставщика основных радостей для человеческой души и тела.

Пора также обратить внимание на последствия: на три-четыре часа рабочего времени меньше для каждого и ежедневно. Безработица? Вовсе нет! Освобождение от совершенно бесплодного участия в поддержании расточительства – гигантского расточительства американских поселений. Эти три или четыре часа никому ничего не приносили, они были данью безумию – бессмыслице.

Теперь о новых видах досуга. При наличии механизмов четырех часов продуктивного труда достаточно. Необходимы новые места – помещения и площадки – для этих новых видов досуга, чтобы они не возникали стихийно как новая судорога машинного общества. Следует благоустроить города и провести подготовку к этим новым свободным часам, полезным для культуры тела и духа.

Я предвижу американские механизмы и необычайное оснащение американской промышленности. Я предвижу правильный план, определяющий программу основного производства. Я предвижу прекращение рабства в США – в метро, автобусах, пульмановских вагонах и на автострадах – этих ежедневных часов, потраченных на ничегонеделанье. Я предвижу исчезновение этих ежедневных часов, которые требуются, чтобы дополнительно оплатить продукты законного потребления: обувь, одежду, хлеб, игры и развлечения – эти бешеные расходы чрезмерно растянутых городов. Я предвижу, как тяга к образованию завладеет умами, сформируется общественное мнение, возникнут желания, проявится воля.

Предложение

программы

для Всемирной

выставки

в Нью-Йорке

в 1939 году

И я предвижу, как власть, наконец, верно, коренным образом, глубоко и точно осведомленная о возможностях нынешнего времени (его технологиях и потребностях), осознает необходимость приступить к масштабной работе по преобразованию городов. Устанавливая законы, противопоставляя чрезмерным личным интересам безотлагательную необходимость общественной пользы, координируя движущие силы жизни, черпая из самой жизненной энергии городов пригодные мощности и направляя их туда, куда им следует идти и где они должны применяться: на службу человеку.

Человеку машинной эры, стоящему над своими механизмами, использующему их, заставляющему производить и осознающему эту властную потребность новой эры механизации: человеческое жилье, лучезарное, наполненное всеми достижениями прогресса, организации и плана, всего-навсего подчиненного самым глубинным потребностям человеческой природы, солнца, неба, пространства и деревьев – естественным радостям.

5

Ответы на вопросы анкеты

Lafayette, декабрь 1935 года.

Дорогой мистер Персиваль Гудмен [120], Ваша анкета касается самых твердых и требующих особого внимания основ неизбежного великого преобразования архитектуры и градостроительства.

Охотно отвечу на ее вопросы.

Анкета:

Полагаете ли вы, что будущее архитектуры в унификации плана и производства?

В случае положительного ответа на первый вопрос, означает ли это технологическую безработицу для архитекторов или открытое «наукой о жилище» обширное поле деятельности обеспечит всех работой?

Если имеется некая «наука о жилище», как, опираясь на эту науку, архитектор сможет подготовиться к своей работе? Полагаете ли вы, что существующая система образования хоть сколько-нибудь годится для решения новых проблем? Возможно ли между архитектором и другими специалистами более тесное сотрудничество, чем сейчас?

В случае отрицательного ответа: как, по вашему мнению, сложится будущее архитекторов и архитектуры?

Считаете ли вы, что при всем почтении к архитектуре, основной вопрос, который следовало бы задать: «Какая экономическая система одержит верх?» А если так, то при какой экономической системе возможно наибольшее развитие архитектуры?

Вопрос первый

Полагаете ли вы, что будущее архитектуры в унификации плана и производства?

Использованная терминология сегодня звучит неточно.

Слово «архитектура» сегодня воспринимается скорее как понятие, нежели как материальный факт; «архитектура» – упорядочение, наведение порядка… высшего – материального и духовного и так далее. Это понятие относится к очень широкому кругу деятельности и затрагивает различную продукцию: корпус судна, самолет, автомобиль, передающее устройство, совокупность приборов электростанции… – разве они лишены архитектуры или всё же насыщены ею? Сейчас я не отвечаю на этот вопрос. Но позволю себе предложить другую формулировку заданного вопроса: а) Полагаете ли вы, что будущее строительства жилья и городов – в унификации плана и производства? И дополню следующим образом: b) Может ли архитектура как высшее духовное воздействие руководить установлением планов стандартизации?

«а) Полагаете ли вы, что будущее строительства жилья и городов – в унификации плана и производства?»

Это мое глубочайшее убеждение, это следствие и причина всех моих изысканий в области архитектуры и градостроительства начиная с 1922 года («Современный город на три миллиона жителей», Париж, Осенняя выставка).

Для обоснования доказательства, прежде всего, следует принять основополагающее утверждение: Машинная цивилизация появилась сто лет назад. За первый век существования (1830–1930) машина коренным образом изменила общество. Постепенно она разрушила ремесленные традиции; она создала новые коллективы: вычислителей (инженеров), химиков, физиков, бесконечно занятых беспристрастными исследованиями практического назначения; специалистов, огромная масса которых составляет техническую элиту, какой прежде не знали. Она создала новые программы производства: механизмы, изготавливающие механизмы. Новые механизмы служат для быстрого, а порой и чрезвычайно качественного производства предметов потребления: от продуктов питания до одежды или развлечений. Другая группа этих механизмов служит для производства скорости; третья – энергии, заменяющей физическое усилие человека. Новое снабжение, пища, одежда или развлечения произвели переворот в тысячелетних привычках к экономии, сдержанности, пробудили новые притязания, создали властные потребности.

Скорость обеспечила перевозку этой продукции, а также людей. Тысячелетние представления о времени, о продолжительности были перечеркнуты и заменены совершенно новым использованием солнечного дня, неожиданным распределением работы. Семья была разорвана; общество испытало жестокое непрерывное смешение; сосредоточение производственных мощностей повлекло за собой невиданную сплоченность рабочих масс. Энергия (пар и электричество) сделала возможным создание в относительно демократическом режиме гигантских предприятий, тогда как прежде подобные инициативы могли быть осуществлены только с помощью рабского труда.

За сорок лет, с пришествием электричества, извечный солнечный ритм был нарушен, изменен: теперь наступление темноты уже не является сигналом к отдыху. Отнюдь. Победа над ночью породила несметное разнообразие деятельности.

И так далее.

Эта необыкновенная эра первых ста лет машинизма выковала невероятный, прежде неведомый инструментарий для общества, малейшему чаянию которого неизбежно суждено скорое воплощение. Инструментарий имеется. Силы, мощности в наличии…

Но за это время, в течение этого упрямого и, возможно, величественного (девятнадцатый век) движения всё, что составляет саму опору обществ, было сломано, разорено. Человек был унижен. Более того, теперь его стали воспринимать не иначе как рычаг, производственную единицу. Человеческое равновесие было нарушено. Страница истории человечества была перевернута. Нас зашвырнули в другое приключение, в новое будущее.

Равновесие нарушено. Всё разваливается. Значит, следует всё исправить, следует восстановить некую гармонию, определенную гармонию. Это может быть сделано лишь на основе фундаментального фактора – единственного фактора, который необходимо принять во внимание: уважение к человеку, благо человека.

Человека, поставившего машины на службу себе, приказывающего этим машинам, требующего от них тотального облегчения своих физических усилий, положительных результатов, счастья, гармонии.

Итак, я добавляю вывод относительно фундаментального постулата, который должен определять наш путь: началась вторая эра машинной цивилизации, эра гармонии, когда машина служит человеку.

Это означает начало больших работ по оснащению современного общества, имеется в виду оснащение городов, жилища, транспортных средств, благоустройство сельской местности.

Итак, я отвечаю на вопрос а):

ЗАДАЧА, ПЕРЕХОДЯЩАЯ НА ВТОРУЮ ЭРУ МАШИН, – города и жилище – СТОЛЬ ОГРОМНА, ЧТО ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ПРОСТО-НАПРОСТО НОВУЮ ГРАНДИОЗНУЮ ПРОГРАММУ ПРОМЫШЛЕННОГО ПРОИЗВОДСТВА. ЭТО ПРОДИКТОВАНО СПРОСОМ: ГОРОДА, ЖИЛИЩА, ФЕРМЫ И СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫЕ ПОСЕЛЕНИЯ.

Прежние методики строительства (дерево, кирпич или камень) содержат в себе неудовлетворительные способы и результаты. Ни механизмы, ни современные методы организации труда не могут быть применены. Преимущества инструментария девятнадцатого-двадцатого веков не могут быть использованы. Проблема городов и жилища сегодня может трезво рассматриваться, только если целиком будет задействована крупная промышленность. Дома больше не должны быть построены прямо на земле с применением неконтролируемой рабочей силы, поставленной в зависимость от сезонных изменений погодных условий. Я уже говорил: дом, во всех его элементах, начиная с фундамента, должен быть создан в мастерских по работе с металлоконструкциями, на производствах, с использованием металла, дерева и искусственных материалов, точно так же как автомобиль создается на заводе и на конвейере.

Но о каких домах и каких городах отныне идет речь? Вот в чем вопрос.

В настоящее время профессионалы в области градостроения и строительства домов – архитекторы – вовлечены в противоречивые, зачастую академические или софистические споры. И это сейчас, когда время поджимает, а промышленность, стоя наизготовку, ждет договора.

Эти споры ни к чему не ведут. При чем тут стили, прошлый или нынешний? Не в этом дело. Дело вот в чем: необходимы современные города, где человек мог бы жить спокойно, радостно, обзавестись семьей, заботиться о своем теле, развивать его, вволю располагать самой полной личной свободой, вволю использовать коллективные усилия. Солнечные сутки – космические – двадцать четыре часа, в своем безукоризненном чередовании дня и ночи, придают всем нашим начинаниям меру времени, а следовательно – расстояния.

К тому же, коль скоро он уже вошел в нашу жизнь, автомобиль должен обрести свое точное предназначение; внедренный в город, куда он внес самое плачевное смятение, он заслуживает того, чтобы его право на существование было зафиксировано. Я готов утверждать: автомобиль должен быть отделен от пешехода. И добавлю: поверхность земли следует вернуть пешеходу, свободную поверхность.

Проблема жилья, таким образом, заключает в себе проблему города. Отныне архитектура и градостроительство едины. Покончим с вопросом а) и скажем: «Только благодаря стремлению к полезным, продуктивным, подлинным, человечным (в человеческом масштабе души и тела – биологии и психологии) стандартам крупная индустрия сможет овладеть строительством, прежде подчиненным дорогостоящим методикам, отрицающим преимущества завоеваний технического прогресса».

И сразу же решительным «да» отвечу на вопрос b): «Может ли архитектура как высшее духовное воздействие руководить установлением планов стандартизации?». Жилье и города, микрокосм и макрокосм, убежища личной, семейной и коллективной жизни, сама эманация жизни общества, цивилизации нуждаются в наведении превосходного порядка на благо человека (биология и психология), а следовательно, призывают архитектора. Но где архитектор? Кто архитектор в данном случае? И это тоже вопрос!

Я убежден, что здесь речь идет о новом сознании в архитектуре, с новыми людьми или с людьми, обладающими гибкостью, смелостью и желанием адаптироваться к совершенно новым условиям. Условия эти отвечают двум задачам: 1. Соответствие всем поистине человеческим потребностям, потребностям, свойственным всем классам общества – а это предполагает серьезное преобразование расчета параметров, норм конституционного права, обширное знание достижений технического прогресса и так далее; и здесь архитектор, занимаясь жильем, схож с натуралистом – он уподобляется ученому натуралисту, изучающему «животное человека» (физиология и психология); 2. Соответствие всем властным, хотя и бесконечно гибким, требованиям производственного процесса; а это предполагает установление постоянного контакта с миром производства, рабочей силой, материалом, организацией и так далее. И здесь архитектор приближается к инженеру; ведь от него требуется способность четко мыслить.

Короче говоря, ему следует быть больше «архитектором», чем обычно. Он таков, какими были те, кто проектировал прежние «дома», где было все: лучшие технологии, самые продуктивные расчеты параметров и компоновки, плодотворные и экономичные, где царила и выражалась через «поэзию» мудрость. В те времена даже слово «архитектор» не употреблялось. Дом был плодом коллективных усилий, дом был народным творчеством, фольклором (я говорю о домах всех стран, всех цивилизаций – до того самого дня, когда появились Школы, а вместе с ними – академизм).

Вопрос второй

В случае положительного ответа на первый вопрос, означает ли это технологическую безработицу для архитекторов, или же открытое «наукой о жилище» обширное поле деятельности обеспечит всех работой?

Ответ зависит только от достоинств специалистов, о которых идет речь, то есть архитекторов. Некоторым из них уже «слишком поздно», но они найдут утешение, неплохо справляясь с традиционными работами, пока будет происходить эволюция городов и жилья.

Я по личному опыту знаю, что новые цели требуют от нас беспредельной бдительности, самоотверженности, любознательности, настойчивости, воображения. Нет ничего проще, чем создать второстепенный образец. Стоит вмешаться стандарту, как на каждом шагу возникают ловушки или преграды: трудности безграничны и почти превосходят возможности человека. Вопрос в том, чтобы распознать, о каком стандарте идет речь, стандартизация чего произошла. Выводы из этих исследований могут привести жилье и города к гибели от подавляющей и жестокой тоски. Или же, наоборот, привнести приятность, разнообразие, плавность и неограниченные проявления личности (впрочем, помещенной в пределы «естественно» гораздо более тесные, чем можно себе представить, если иметь досадную склонность говорить, не подумав, о сути вопроса или не рассмотрев во времени и пространстве великолепные и по-человечески смелые образцы, оставленные в качестве свидетелей человеческого достоинства и обычая. Эти-то образцы народного творчества как раз и являются выражением «необходимого и достаточного»).

Так что я думаю, что «наука о жилище», как вы ее называете, апеллирует к новому сознанию и, следовательно, к тем, в ком оно живет. А оно свойственно лишь молодым.

Вопрос третий

Если имеется некая «наука о жилище», как, опираясь на эту науку, архитектор сможет подготовиться к своей работе? Полагаете ли вы, что существующая система образования хоть сколько-нибудь годится для решения новых проблем? Возможно ли между архитектором и другими специалистами более тесное сотрудничество, чем сейчас?

Вот уж вопрос так вопрос! В этом как раз и заключается проблема преподавания архитектуры. Необходимость отвечать ставит меня в крайне рискованную и исключительную ситуацию. Я так и не смог примириться со школьным преподаванием по одной простой причине: у меня дурной характер, но главное потому, что я сам от «а» до «я» построил свой первый (тщательно сконструированный и очень сложный) дом в восемнадцатилетнем возрасте. С ранней юности мои руки знакомы с тяжестью камня и кирпича, глаз – с удивительным сопротивлением древесины, мозг – с чудом профильного металла и так далее. И я прочувствовал, что на чертежной доске существует рисунок и рисунок! То есть что одно и то же пространство или одна и та же плотность, в зависимости от того, выполнены ли они в камне, кирпиче, дереве или железе, обладают разными потенциалами, чувственной энергией, столь же явной, как их физическая энергия. И что, в сущности, в занятии архитектурой постоянный контакт с материей (материалами) – это основополагающая необходимость. Я с самого начала и по сию пору, словно новичок, пребываю в изумлении перед неожиданными возможностями материи. Мне даже кажется, что именно в этих возможностях, из которых нам известна лишь малая часть, да и то очень приблизительно, кроется новый созидательный феномен. Здесь, когда мы войдем в каждодневный контакт с производством (мастерской и инженерами), мы обретем крылья и, чтобы сотворить живые произведения, поместим в этот созидательный феномен архитектуру, то есть гармоничное и пропорциональное соотношение материалов.

Гармоничное и пропорциональное: это возвышает спор, возводит его на другой уровень. Развивать в себе все способности, все природные дарования, какие мы можем иметь в этой субъективной области, ведущей к чуду красоты. Красота, математическая точка гармонии. Пропорция? Что это? Пустяк, который есть всё и делает всё привлекательным.

О, как же полезно просвещать профессионалов относительно этой возвышенной функции архитектуры! Просвещать умы относительно лучезарных возможностей божественной пропорции. Позвольте мне в ответах на вашу строгую анкету распахнуть окно навстречу бескрайним горизонтам искусства. Искусства, то есть способа создавать. Именно здесь вступает личная ответственность и именно об этом следует говорить напрямик, об этом неизбежном явлении стандарта: нет приемлемого стандарта, если он не является самим выражением благодати. Благодать в религиозном смысле означает всё и вся. Я уверен, что тот, кто не ощущает в себе благодати [121], не имеет права становиться архитектором. И, следовательно, я бы делал первые шаги подготовки к этому призванию на почве пропорции, к чему либо есть предрасположенность, либо нет. Достаточно признать это в самом начале занятий; правильные методики могут подвести к решению этого вопроса и позволить удалить из профессии тех, у кого нет фундаментальных задатков: воображения, поэзии и чувства прекрасного.

Вернемся к формулировке третьего вопроса:

Если имеется некая «наука о жилище», как, опираясь на эту науку, архитектор сможет подготовиться к своей работе? Полагаете ли вы, что существующая система образования хоть сколько-нибудь годится для решения новых проблем? Возможно ли между архитектором и другими специалистами более тесное сотрудничество, чем сейчас?

Я нахожу, что этот вопрос хорошо сформулирован, а вот четвертый кажется мне ненужным. Будущее архитектуры не поставлено на карту (будущему архитектуры ничто не угрожает): всем странам мира необходимо полностью оснаститься и в несравненно большем смысле, чем когда бы то ни было. Кстати, припомним еще раз безумную книгу господина Камиля Моклера «Умрет ли архитектура?».

Это определяет направление дискуссии. О чем говорит этот прорицатель бедствий? Об архитектуре как об утратившей сегодня значение деятельности. Не как об этой благородной и необходимой обязанности: строить новое время, воплощение которого может путем благоустройства городов и деревень принести людям «основные радости». Эта агонизирующая архитектура была всего лишь одной из форм сумерек, сгустившихся над концом цивилизации. В этой архитектуре были добрые начинания, но также и всё зло, которое приносят тщеславие, нелепость, грабеж, леность и деньги. Да, эта архитектура мертва. Украшенная пестрыми перьями, узорами и дешевыми побрякушками, претенциозная, она свирепствовала в девятнадцатом и двадцатом веке и убила смысл архитектуры. Она попросту была балаганом. Однако я бы очень хотел именно сейчас, в тот самый момент, когда ее лохмотья трещат по швам, набросать картину подлинной архитектуры, этого понятия наведения высшего порядка – материального и духовного.

Для этого достаточно обозначить области, где столь возвышенное явление может доминировать. Housing, «наука о жилище», как вы это называете, может насквозь пропитаться этой широтой взглядов. Причем с самого начала, буквально с зарождения города, то есть в процессе градостроения, именно в тот момент, когда планы, задуманные чувствительной душой на основе четких экономических, технических и социологических данных, могут навсегда определить являющиеся их следствием благородство и радость.

И тогда в эти условия, которые, увы, могут быть столь же печальны, сколь и великолепны, в эти условия, каковые являются самой классификацией города, его структурой, безотлагательной или грядущей красотой его развития, впишутся иные значимые градостроительные элементы, нежели Housing или «наука о жилище». Это будут, подобно кантате Баха, в форме фуги, важные элементы города: культурный центр, деловой центр. Здесь вырастут здания иной природы, иной биологии, нежели предполагает Housing: клубы, ратуши, театры, многочисленные места развлечений или обучения. На столь разнообразной биологии и архитектурная форма тоже будет разнообразной. Но сознание, которое одухотворит эти сочетания, станет ли но, сможет ли быть другим, нежели то, которое превосходно, материально или духовно, привело в порядок сам город, а в жилых кварталах – и саму жизнь? Здесь возможна лишь целостность. Здесь эти произведения по самой своей природе будут меньше нуждаться в организованных группах новых специалистов «науки о жилище»; им потребуются особо одаренные личности, работающие более изолированно, создающие гармоничное произведение под руководством и под ответственностью одного или нескольких хорошо подкованных и связанных между собой людей.

Таким образом, город приобретет свои места интеллектуального и духовного притяжения. Существуют исключительные места и положения, сложные для архитектуры и архитекторов. Это необходимо было сказать, чтобы вы понимали, что если Housing сплотит свои когорты специалистов вокруг очень точного постулата, «проживать», поле архитектуры становится обширным как никогда. Не имея достаточно времени, чтобы пояснить свою мысль, я лишь добавлю к этим целям гармоничного воплощения, которое может оказаться поистине архитектурно соразмерным, внимание к транспорту: автострады, виадуки, паркинги, транзитные центры, аэропорты, вокзалы и средства передвижения.

Вопрос четвертый

В случае отрицательного ответа: как, по вашему мнению, сложится будущее архитекторов и архитектуры?

Я уже ответил.

Вопрос пятый

Считаете ли вы, что, при всем почтении к архитектуре, основной вопрос, который следовало бы задать: Какая экономическая система одержит верх? А если так, то при какой экономической системе возможно наибольшее развитие архитектуры?

Этот вопрос касается идей, на которые моя упорная постоянная работа в области архитектуры и градостроительства в условиях бурной и хаотичной сегодняшней жизни заставила меня ответить принципиально и твердо:

План превыше всего! Необходимо, чтобы каждый в своей области уже с завтрашнего дня составил планы, соответствующие новому времени, чтобы таким образом каждый сам постигал и проникался, чтобы познавал всю глубину вопроса, понимал, что именно – материально и технически – может быть сделано. Эта потрясающая и благородная подготовительная работа, эти планы как раз и станут ответом на все вопросы, именно они укажут, какие меры следует принять, какие законы создать, каких людей поставить на нужные места. Сегодня во всех странах ответом на скопившиеся невзгоды звучит одна бесплодная жалоба: «У нас нет законов… мешают предписания… положение собственности противодействует… бесполезно замышлять что-то новое, значительное, подлинное… обстоятельства неблагоприятны».

Значит, следует выступить против обстоятельств, но выступить прицельно. А для этого необходимо согласиться на проявление оптимизма, состоящее в том, чтобы составить на бумаге точные и технически выполнимые планы того, что должно превратить нынешнее зло в безотлагательное благо.

Когда планы будут составлены, спор завершится, сомнение исчезнет, появится уверенность: вот что может быть сделано немедленно. Вот Нью-Йорк и Чикаго, Париж и Москва – такие, какими они должны быть. Нет такого тенденциозного режима, который устоял бы перед планами. Что существует сегодня и подавляет нас? Всего лишь тенденциозные режимы: США, Англия, Франция, Италия, Германия, СССР. И повсюду, несмотря на различие или противоположность государственного устройства, из-за отсутствия планов (со смехотворными оправданиями и предлогами) царит неразбериха и заблуждение. Специалисты не выполнили своего долга. Режимы (каковы бы они ни были) не осведомлены, они не знают, куда движутся (в интересующей нас области). Если посмотреть на них с планеты Марс, они выглядят станками, работающими вхолостую, без сырья. А всё потому, что не были составлены планы материально-технического обеспечения машинной цивилизации.

Моя линия поведения предполагает придерживаться плана; стоя на этой платформе, я могу спокойно утверждать, что такие-то реформы необходимы, что такие-то шаги должны быть предприняты. Планы доказывают, что для обеспечения благ, необходимых для личной свободы, для поддержания коллективной мощи, для прекращения необузданного расточительства нынешних городских населенных пунктов, следует подготовить общественные начинания. Кстати, разве прежде, в великие эпохи, поступали иначе? Сегодня различие заключается в том, что необходимо вытащить из бедственного положения миллионы людей, измученных недобросовестностью и эгоизмом власть предержащих. Построить жилье, создать ячеистую структуру городов, оборудовать страну – вот цель. Это и есть программа общества новой эры машинной цивилизации. Именно она обеспечит достаток и работу для всех, саму программу основной деятельности в любой стране.

6

В мировом графике

Деньги быстрые, американцы – медленные. Страна дерзкая, американцы нерешительные. Начинания смелые, американцы пугливые. Небоскребы значительнее архитекторов. Явления масштабнее людей. Территория США огромна, программа развития недостаточна. Те, кто отваживается остро мыслить и тонко чувствовать, пока не находят отклика: их осаживают. Ценители искусства пребывают вне основного русла. Светские дамы напористы, но укрепляют свои позиции. Женщины стали амазонками. Коктейль-вечеринка, словно клапан, позволяет выпустить пар: присутствующие пьют стоя, собравшись в группы. Все полны жизни, все страшатся жизни. Радио, воскресный выпуск New York Times, пульмановские вагоны затыкают дыры, заполняют пустоты. «Джамбо» [122] – триумфальное бродвейское музыкальное шоу, показанное на Рождество 1935 года – это всего лишь великолепно поставленное зрелище, столь же подробное и точное, как организация небоскреба; в этом зрелище нет личности – она раздавлена массой. Пока совсем не проявилась философия жизни – жизни, наслаждения, сочетания идеи с ее разрешением в свершившемся акте. Америка молода. Здесь не пригубляют, не отведывают – здесь пьют. Ничто не совершено, но всё возможно, всё есть чаяние, надежда, предстоящая уверенность. Какая сила! Сформулируем мнение: молодые люди беспокойны, меланхоличны, печальны и непоседливы. Это старики подчас молодеют, умеют, знают, действуют, верят и бодрятся. И совершают.

Когда я в Париже, на площади Оперы, я в средоточии мира? Нет, хватит; я чувствую, что я далеко, не здесь, и мир тоже покинул этот центр, ставший теперь всего лишь призраком минувшей цивилизации.

1935 год, Париж готовится воплотить на Всемирной выставке 1937 года свои архитектурные представления мелкого лавочника. Мне отвратительно наблюдать это, и я отправляюсь в Нью-Йорк, не имея ни малейшего представления о том, что там увижу. Там я разглядел массу, стремящуюся ко всему «породистому и утонченному» и вовлеченную в перемежающиеся игры провалов и побед; деньги приводят этих людей в неистовое возбуждение, которое было бы бесплодным, если бы не поддерживало здесь – размахом целей и задач – измерение современности.

Я вернулся в Париж и обнаружил заурядные бистро, но зато повсюду над городом я видел небо. В городе царило изящество пропорций и ощущалась забота о том, чтобы каждый мог доставить себе истинное удовольствие. Скромная лавочка победила в 1937 году, но жизненная сила страны весной внезапно проявилась, гораздо более спонтанно и повсеместно, чем я мог бы вообразить. Хватит, прочь лицемерие – люди вновь обретали глубинный смысл жизненных начинаний: человеческое достоинство и человек, заявивший о себе всей глубинной совокупностью унаследованной от предков культуры. И эта совокупность широкой волной захлестнула дух вещей.

На все настойчивые попытки, которые я предпринимал в течение пятнадцати лет, отстаивая необходимость создания материально-технической базы машинной цивилизации, несмотря на мои живые и мотивированные возражения, мне отвечали: «Мы слишком стары!». Мы не старые, если нам две тысячи лет! Мы попросту старшие, главные. Главные события еще могут произойти. Время настало.

США – молодая, очень молодая страна. По возрасту она ровесница олимпийских чемпионов и похожа на них: ловко посаженная на атлетический торс голова, чистое, сильное и чувствительное сердце. Но следует знать, что именно эта страна метнула к небу Манхэттен, и вы ошибались ненавидя ее, – вам следует признать это и отправиться посмотреть.

Очередная страница истории человечества переворачивается, и мир летит вверх тормашками. Последние оргии Молоха – грязных денег – обрушиваются на всё, что только есть чистого и созидательного. Явление космического масштаба; оно охватывает все населенные территории земли. Умозрительная, возвышенная, отрешенная, идеализирующая, выношена на Востоке – в Индии или в Китае – она дала русским стойкость, жертвенность. Но весь мир открывается навстречу обновлению. Не обходится без заблуждений, превышения меры, различия точек отсчета. Повсюду заметна безграничная надежда. И вот повсеместно как будто внезапно закрываются все двери: люди защищаются, потому что на них нападают. Все двери повсеместно открываются. Совершается всеобщая классификация, чтобы можно было разобраться. Во время классификации зачастую можно оказаться не на своем месте, которое кажется заточением, но вскоре вы покинете его и вновь вернетесь к своему предназначению в соответствии со складом своего характера.

В мировом графике есть США и СССР – два самых крупных совершенно новых механизма, производящих революционный продукт. Как одна страна, так и другая представляют великолепное и одновременно озадачивающее зрелище. Всё не может быть сделано за один раз, а для того, чтобы хорошо прыгнуть, иногда случается и отступить. В этом уверенном движении, которое мы наблюдаем, есть отступления – быть может, мимолетные, – которые кажутся нам огромными, как Гималайи, а следовательно, обескураживают нас. Время об этом позаботится. Мы судим с нетерпением, проистекающим из трех жалких циклов по двадцать лет, которые составляют человеческую жизнь. Человек нетерпелив, но жизни до этого дела нет, у нее полно времени.

Давайте, вспомним, что после 1000 года человечество очнулось и с энтузиазмом отправилось на завоевание мира. А что для создания новых церковных нефов пришлось оглянуться назад, во времена римлян, так был создан романский стиль. И что под мышкой свода однажды появилась истина, стрельчатая арка, и что внезапно мы поняли, мы бросились вперед. В этой подмышечной впадине свода было освобождение. Возникли соборы.

Наш мир может быть уродливым, может быть лживым, может быть жестоким. Однако всё в нем пробует свои силы, всё вертится и всё происходит. Глубоко у него под мышкой появится – или уже появился – смысл существования вещей, а свет в течение стремительных дней проявляет созидательные достоинства. На новое тотчас понавешают самых разных ярлыков. Консерваторы всех мастей потребуют принять те или иные меры; одни из них будут подавлять новое, другие окажут положительное воздействие. На выставке мировых сил появляются полезные механизмы. Если СССР с его степями, огромными пустыми пространствами и гигантскими расстояниями находит время размышлять над чистой идеей, то США в спешке колонизации и суете машинного века, родившегося точно в нужный момент, продемонстрировали безграничность наших осуществимых надежд. Доказательства налицо. Миру это не по душе? А разве только что одержавший победу боксер не являет собой самое удручающее, самое жалкое зрелище: распухшее лицо, всклокоченные волосы. Приходите завтра; он умоется, выспится – и вот перед вами чемпион, победитель!

Механизм тоже победитель, и новые времена уже наступили.

С помощью линейки и угольника составим для человечества прекрасные планы, продуманные, здравые, честные.

«Я бы хотел предать суду совести и заставить раскаяться всех тех, кто со всей жестокостью своей ненависти, страха, скудоумия и отсутствия жизненной силы с пагубным упорством стремится уничтожить или оспорить то лучшее, что есть в этой стране – Франции – и в этой эпохе. А именно изобретательность, дерзновенность и созидательный дух, особенно связанные с вопросами строительства, – где сосуществуют расчет и поэзия, где достигают согласия мудрость и предприимчивость».

«Когда соборы были белыми, – повторюсь, – Европа наладила ремесла…»

И вновь над слежавшимися снегами конца цивилизации задули ветры, предвещающие весну.

Мы построим мир… Какой мир мы создадим? Где планы? Неужели мы пропустим новое время, ничего не построив? Не построив, потому что поленились или испугались составить честные планы?

Куда может идти молодежь? Ее соблазняет мираж экзотики. У себя в мозгу она создает картины воображаемого рая. У них – у нас – всё отвратительно; там текут медовые реки, а человек человеку – ангел… Если бы я мог обратиться к молодым, то вот что я сказал бы им: Загляните себе в душу и признайте, что вы происходите из среды, неотделимой от всех ваших ощущений и всех ваших начинаний. Не отказывайтесь от нее. Не думайте, что где-то там рай земной. Экзотика? Я неоднократно на собственном опыте убеждался, сколь незамедлительно это чарует. Но столько же причин для очарования существует в сути того, что окружает вас. Отстранитесь на мгновение подальше, чтобы в реальности рассмотреть свой внутренний мир. Вы обнаружите там глубины сути вещей, которые вас сформировали, и это пробудит в вас острое желание и сильную потребность вывести их на свет прекрасного сегодня. Именно здесь следует создавать ваше произведение; разумное, логичное, изобретательное, сочное, исполненное сущностных достоинств, сопряженное с собственной линией жизни. Машинная цивилизация началась; это новая эра человечества. Сегодня могут быть найдены самые важные пропорции, достигнут самый широкий размах. Это великое приключение; оно распространяется на весь мир, который обновляется. В мировом графике каждое человеческое объединение, расположенное в зависимости от солнечного воздействия, национальных различий, других пока неуловимых причин и чересчур запутанных обстоятельств, будет заниматься своим делом. Телеграф всё приблизил, но океаны по-прежнему разделяют. Житель севера реагирует иначе, нежели африканец. Степь влияет на людей не так, как возвышенность, гора или море. Ель и пальма навевают разные поэтические образы.

«Началась новая эра. Новое средневековье. Сквозь кровь и горечь раздоров вам следует наблюдать за прекрасным процессом созидательного труда. Появились соборы: внутреннее пространство – это сама чистота, а ведь снаружи они выглядят как ощетинившаяся штыками армия в боевой готовности.

Технология дала нам разумную дерзость и отвагу. Разобьем оковы, прогоним страх неведомого; составим человечные и поэтические планы нового мира. Построим все: дороги, порты, города, учреждения. Страница перевернута, и мы имеем достаточно материальных доказательств, предъявленных свершениями нашего века, чтобы быть уверенными, что нам следует ставить перед собой великие задачи и ничего не бояться.

Главное – построить свое сознание. Это усилие не имеет внешней побудительной причины, не возникает приказным порядком. Оно базируется в глубине души каждого из нас, в тихом раздумье; возможно, потребуются большие жертвы, чтобы это пробудившееся повсюду сознание стало мощным универсальным сознанием, рычагом плодотворных действий».

7

До встречи, Нью-Йорк!

Корабль движется вдоль Манхэттена. Я фиксирую этот волнующий пейзаж.

Нью-Йорк исчезал из виду. Я машинально сделал приписку на своем последнем рисунке.

Это было сродни дижестиву: «В краю нерешительных»! Тут вовсе не было упрека; таким образом я – по тому впечатлению, которое сложилось у меня от первых шагов американцев, – обозначил возраст этого молодого народа, крепкого атлета.

Примечания

1

Tjader Harris, Margueritе (1898/99–1978) – американская писательница и издатель. – Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, приводятся примечания переводчика.

2

Пьер Террайль де Баярд (франц. Pierre Terrail, seigneur de Bayard – Пьер Террай, сеньор де Байяр; 1473–1524) – французский рыцарь и полководец времен Итальянских войн, прозванный «рыцарем без страха и упрека» (Le Chevalier sаns peur et sans reproche), подобно герою Столетней войны Арно Гийому де Барбазану (1360–1431).

3

That is the question (англ.) – вот в чем вопрос (цитата из монолога Гамлета в пьесе Шекспира).

4

Top of the Rock (англ.) – вершина горы.

5

MоMA – Музей современного искусства (Museum of Modern Art) в Нью-Йорке.

6

Градостроительный манифест, составленный Ле Корбюзье и принятый Международным конгрессом современной архитектуры (CIAM) в Афинах в 1933 году.

7

Клодиус-Пети, Эжен (1907–1989) – французский политик, одно время министр реконструкции и градостроения.

8

Двор Чудес – в Средние века несколько кварталов в Париже, населенных нищими, ворами, публичными женщинами и поэтами.

9

В первые десятилетия XX века там селились иммигранты.

10

Книга в те времена еще по большому счету не существовала. Эти законы гармонии сложны и тонки. Чтобы понять их смысл, необходимо иметь чувствительную душу. Говорить о них открыто? Это означает подвергнуть их риску фактических ошибок и непонимания; спустя три поколения они станут нелепыми, а творения, созданные по их законам, искривятся. Они могут быть только точными, абсолютно точными. С того дня, когда книга появилась на свет, эти правила могут быть вписаны в нее: безупречные, верные и ясные, на двух страницах. С тех пор как книга превратилась в один из самых драгоценных инструментов познания, тайна законов гармонии не имеет права на существование. – Примеч. авт.

11

«Нормандия» – трансатлантический почтово-пассажирский, турбоэлектрический пароход, спущенный на воду в 1932 году. Предназначался для срочных трансатлантических рейсов по линии Гавр – Плимут – Нью-Йорк. Речь идет о грядущем создании воздушных судов, столь же мощных и вместительных, как одноименный пароход.

12

И Чехословакии, 9 февраля 1936 года. – Примеч. авт.

13

Henri Frugе́s – французский промышленник, который заказал Ле Корбюзье строительство домов для своих рабочих, за свою идею подвергся бойкоту.

14

Anatole de Monzi – в 1925–1926 годах министр финансов и министр общественных работ.

15

Louis Loucheur – министр вооружений и военного производства.

16

Автор называет правильным кондиционированный воздух.

17

Gustave Lyon (1857–1936) – французский специалист по акустике, директор фабрики музыкальных инструментов и создатель музыкальных инструментов.

18

Этот проект не был реализован: один из членов жюри заявил: «Этот проект не вычерчен китайской тушью». Это противоречило условиям конкурса, поэтому он настаивал, чтобы проект был объявлен вне конкурса и исключен из него. Подобное решение вызвало международный протест архитекторов. Проект был слишком революционным. В жюри произошел раскол. Этот проект Ле Корбюзье остался нереализованным, но заложенные в нем принципы были частично осуществлены в строительстве здания Центросоюза в 1928–1934 годах.

19

Альбер Лебрен, президент Франции с 1932 по 1940 год.

20

Эта больница первоначально предназначалась для чумных и других заразных больных, в настоящее время одно из ведущих медицинских учреждений, специализирующихся на проблемах дерматологии.

21

Название Парижа, приобретенное им в XVIII веке, когда столица Франции для всей Европы была столицей Просвещения.

22

Жюри архитектурного конкурса не смогло выбрать победителя и предложило авторам пяти лучших проектов разработать совместный дизайн. Тогда личная победа Ле Корбюзье была аннулирована.

23

Habitation à bon marché – комитет по строительству дешевого жилья.

24

Союз современных художников (фр. Union des Artistes Modernes (UAM) – объединение дизайнеров и архитекторов, созданное во Франции в 1929 году Робером Малле-Стевенсом.

25

Letrosne, Charles Antoine (1868–1939) – влиятельный французский архитектор, сын и отец архитекторов.

26

Jacques-Henri-Auguste Gréber (1882–1962) – французский архитектор, специализировавшийся в ландшафтной архитектуре и градостроительном дизайне. Ярый сторонник стиля Школы изящных искусств.

27

«Добрый вечер, с удовольствием призываю вас обратить ваше благожелательное внимание на самого блистательного и самого дерзкого мыслителя из мира искусства и архитектуры, Ле Корбюзье из Франции. Выставка его последних работ, рисунков и макетов сегодня открывается в Нью-Йоркском музее современного искусства. Затем Ле Корбюзье прочтет несколько лекций на Востоке и Среднем Западе. Он изложит свои идеи относительно применения современной архитектуры и урбанизма для создания благоденствия во всем мире, так изменившемся под воздействием поразительного развития машинного производства. Наш уважаемый гость из Франции Ле Корбюзье впервые увидел нашу страну в минувший понедельник. Я уверена, вы согласитесь, что для нас большая удача принимать мэтра архитектуры, чье влияние признано во всем цивилизованном мире и который глубоко убежден, что «дом, улица, город представляют собой точки схождения человеческой энергии». А также что то, что в большой степени было нормально до развития машинного производства и его влияния на ритм человеческой жизни, может сегодня нарушать принципы, которых мы придерживаемся. Имею честь представить вам Ле Корбюзье, который скажет несколько слов по-французски… А я сделаю всё возможное, чтобы точно перевести его замечания».

28

Эдил (лат. aedilis, от aedes – храм, здание) – в Древнем Риме помощник трибуна, должностное лицо, ведавшее общественными играми, надзором за строительством и содержанием храмов и водопроводов, позже – смотритель за общественными зданиями.

29

Elevated (англ.) – надземная или подвесная железная дорога.

30

Один из первых автомобильных подводных тоннелей, пущен в эксплуатацию в 1927 году и назван в честь главного инженера проекта К. М. Холланда.

31

Grand Siècle – период правления трех первых королей династии Бурбонов.

32

Многоэтажные дома, выстроенные в центре Парижа в 1850-х годах в ходе его перепланировки под руководством префекта департамента Сены барона Жоржа Эжена Османа.

33

Camillo Sitte (1843–1903) – австрийский архитектор, автор книги «Художественные основы градостроительства», ставшей яростным выступлением против схематичности планировки, сухости и однообразия улиц, деградации исторического наследия. Зитте первым обратил внимание архитекторов на очарование средневековой городской среды.

34

Первый архитектор Людовика Пятнадцатого, разбивший площадь в 1755 году.

35

Elie Faure (1873–1937) – историк искусства и эссеист.

36

Статья из серии «Лучезарный город», «Не американец ли Декарт?». – Примеч. авт.

37

«Une ville contemporaine de 3 millions habitants», Осенний Салон. Париж, 1922. – Примеч. авт. [ «Современный трехмиллионный город» – 16-метровая диорама, представленная Ле Корбюзье. – Пер.]

38

Аптекарь Оме – персонаж романа Гюстава Флобера «Госпожа Бовари».

39

Построен в 1931–1932 годах, считается одним из лучших небоскребов, построенных до Второй мировой войны.

40

No man’s land (англ.) – ничейная земля.

41

Флоралии, или цветочные игры, корнями уходят во французские литературные состязания, которые проводила Academie des Jeux floraux в Тулузе.

42

Big money (англ.) – большие деньги.

43

Francis Delaisi (1873–1947) – французский экономист.

44

Донато Браманте (1444–1514) – основоположник и крупнейший представитель архитектуры Высокого Возрождения.

45

Луи Карре (1897–1977) – коллекционер, антиквар, ценитель современного искусства и архитектуры; в конце 1950-х годов заказал финскому архитектору Алвару Алто строительство виллы, впоследствии ставшей музеем.

46

Я написал эти строки, касающиеся достигнутой надежности вертикального движения, а назавтра (день в день) парижские газеты опубликовали под крупными заголовками: «Нью-Йоркские лифтеры бастуют!» Ну вот! Жизнь на Манхэттене замерла! Удар под дых! Друзья спрашивали: «Вы читали?» Я поразмыслил и совсем не встревожился. Не следует путать. Я отметил, что архитектурная революция совершилась в результате использования современных технологий. Это в моей компетенции. Уверенность позволяет мне продолжать свои исследования. «Лифтеры» бастуют? Здесь речь идет о социальной революции. Забастовки представляют собой действенное средство протеста. «Лифтеры» не зарабатывают на жизнь? Что тут может механика! Остановились дела Нью-Йоркского сити? Это факт; это доказательство того, что социальная и экономическая организация несовершенны. Мне как раз нравится, что произошло это событие. Будьте уверены: американцы не перестанут использовать и строить небоскребы. Они постараются сбалансировать экономический и социальный механизмы. Скажу больше: очень хорошо, что случаются подобные «происшествия». Наши города, наши «лучезарные города» не могут быть построены при нынешнем социальном положении. Жизненная сила нового времени должна устремиться в устаревшие, жестокие, бесчеловечные организации. Новые времена уже здесь! Мы определяем это по революциям, которым еще предстоит произойти. – Примеч. авт.

47

Auguste Perret (1874–1954) – французский архитектор, пионер строительства из железобетона.

48

Название башни произошло от того, что ее построили на деньги, которые церковь получила от продажи разрешения есть масло во время Великого поста, чего по канонам делать нельзя.

49

Этому занимательному опыту около трехсот лет. Его приписывают французскому ученому Рене Декарту (по-латыни его фамилия – Картезий). Опыт был так популярен, что на его основе создали игрушку, которую и назвали «Картезианский водолаз». Прибор представлял собой стеклянный цилиндр с водой, в которой вертикально плавала фигурка человечка. Фигурка находилась в верхней части сосуда. Когда нажимали на резиновую пленку, закрывавшую верх цилиндра, фигурка медленно опускалась на дно. Когда переставали нажимать, фигурка поднималась вверх.

50

Галерея машин – павильон машиностроения на Всемирной выставке 1889 года. Наряду с Эйфелевой башней этот стальной цех инженера Виктора Контамена и архитектора Ф. Дютера был гвоздем сезона на выставке, посвященной столетию Великой Французской революции. Стропильные фермы и опоры сливаются в трехшарнирные арки из стальных конструкций шириной 110 м, высотой до 45 м. Цех почти целиком был облицован стеклом.

51

Philip L. Goodwin – автор проекта нового здания МоМА, открывшегося в 1939 году.

52

Chairman (англ.) – здесь: председатель.

53

Struggle for life (англ.) – борьба за жизнь.

54

Systeme D – от французского se débrouiler или (se démerder), выпутаться. В основе теории системы D лежит убеждение, что реагирование на острые проблемы современности требует от человека способности быстро думать, адаптироваться и импровизировать в своей деятельности.

55

Пенсильванская железная дорога – одна из крупнейших железнодорожных компаний в истории США, основана в 1846 году.

56

Один из старейших железнодорожных вокзалов во Франции. Прямо с вокзала до Афинского бульвара ведет широкая лестница, украшенная бронзовыми и мраморными скульптурами, вдоль которой есть смотровые площадки, откуда открывается живописная панорама Марселя.

57

Suburb (англ.) – окраина.

58

Три закона архитектуры, сформулированные древнеримским архитектором и инженером Витрувием в трактате «Об архитектуре»: прочность, польза, красота.

59

High-life (англ.) – высший свет.

60

Легкие радости и наслаждения.

61

Автор имеет в виду начало Первой мировой войны.

62

Германский союз художественных ремесел и промышленности, объединение архитекторов, мастеров декоративного искусства и промышленников.

63

Намек на то, что под напором англосаксов на Римскую империю римлянам пришлось в V–VI веках оставить Британию.

64

Clement Vautel (1876–1954) – французский журналист и писатель.

65

Time is money (англ.) – время – деньги.

66

Casus belli (лат.) – повод для объявления войны.

67

Hard labour (англ.) – тяжелый, непосильный труд.

68

Имеется в виду «Плакатный бум» 1890 года, когда рекламой во Франции вплотную занялись такие художники, как Ж. Шере и А. де Тулуз-Лотрек, П. Боннар и др.

69

Бурлеск (франц. burlesque) – эстрадное шоу с элементами стриптиза.

70

Sun-light (англ.) – юпитер.

71

Hello, Boy! (англ.) – привет, старина!

72

Albert Coombs Barnes (1872–1951) – американский врач, изобретатель и коллекционер.

73

Paul Guillaume (1891–1934) – французский арт-дилер.

74

Фонд Барнса – школа искусств и художественный музей-галерея в Мерионе, пригороде Филадельфии. Основан в 1922 году. Является одной из крупнейших коллекций французской живописи XIX–XX веков, в частности здесь находятся большие собрания Ренуара, Сезанна, Матисса. В настоящее время галерея перенесена в центр Филадельфии и расположена по соседству с Музеем Родена.

75

Мэтр Корбо (франц. Maître Corbeau) – Ворона, персонаж басни Лафонтена «Ворона и Лисица». Себя Барнс называет Мэтр Ренар (франц. Maitre Renard) – Лисица. По всей вероятности, такое обращение навеяно сходством фамилии Ле Корбюзье с именем главного персонажа басни, а также аналогией происшедшего с сюжетом вышеуказанного произведения Лафонтена.

76

«Train de 8 h 47» – французский комедийный фильм (1934, режиссер Анри Вюльшлеже), повествующий о ночной вылазке двух военных, случайно забредших в чужую казарму.

77

Maurice de Waleffe (1874–1946) – французский журналист и издатель газеты «Пари-миди».

78

Устройство для передачи информации на большие расстояния с помощью световых сигналов, изобретенное французскими механиками братьями Клодом и Игнатием Шапп в 1890-х годах.

79

Mass-production (англ.) – массовое производство.

80

Колледж Вассара («Вассар») – основан бизнесменом Мэтью Вассаром, входит в ассоциацию «Семь сестер». В 1917 году в Колледже открыт художественный музей со знаменитым собранием полотен Школы реки Гудзон, а также коллекцией французских художников разных эпох.

81

Georges Duhamel (1884–1966) – французский прозаик и поэт, драматург, литературный критик. Лауреат Гонкуровской премии (1918), член Французской академии (1935).

82

Ярмарка на ежегодном сельском празднике, существующем со времен Наполеона I.

83

Автор, вероятно, ошибочно называет свой корабль этим именем. «Нормандия» (1931–1941) была переименована в «Лафайет» (1941–1945) и переоборудована в военный транспорт после ее конфискации американским правительством в декабре 1941 года.

84

К концу месяца их уже было сто тысяч. – Примеч. авт.

85

Альфред Барр (1902–1981) – американский историк искусств и первый директор МоМА.

86

Up to date (англ.) – отвечающая новейшим требованиям.

87

Сын Анри Матисса, арт-дилер. Жил в Нью-Йорке.

88

Коалиция левых политических партий, выиграла выборы в мае 1936 года.

89

Laurens, Henri (1885–1954) – скульптор, художник и график, представитель французского кубизма; друг Пикассо и Хуана Гриса, находился под сильным влиянием Жоржа Брака.

90

Wadsworth Atheneum – старейший государственный музей в США; открыт в 1844 году.

91

Братство Святого Роха, основано в 1481 году. В 1564 году был объявлен конкурс на роспись с участием Паоло Веронезе, Тинторетто и других мастеров живописи. Тинторетто обошел конкурентов, представив вместо наброска готовую картину «Св. Рох во славе». Эта картина сейчас находится на потолке в зале Альберго (Sala dell’Albergo). После этого в течение 23 лет Тинторетто расписывал скуолу Сан-Рокко. Генри Джеймс писал: «Вряд ли мы найдем в другом месте четыре стены, в которые вложено столько гениальности. Воздух этих полотен так густ, что трудно дышать».

92

Вероятно, имеется в виду Городская картинная галерея в палаццо Кьерикати, в собрании которой также есть Тинторетто.

93

Готский альманах (Almanach de Gotha) – самый авторитетный справочник по генеалогии европейской аристократии, ежегодно издававшийся на немецком и французском языках в 1763–1944 годах в городе Гота. Включал родословные росписи правящих домов и наиболее значительных родов титулованного дворянства Европы.

94

«L’art en Grèce», Christian Zervos. – Примеч. авт. [Кристиан Зервос (1889–1970), историк искусства. Основатель журнала Cahiers d’art. Знаток современной живописи, греческого и доисторического искусства. – Пер.]

95

Карл Оскар Шнивинд (1900–1957).

96

Речь идет о 1932–1933 годах.

97

Piombi (итал. свинцовая крыша) – Пьомби, тюрьма, некогда располагавшаяся в мансардном этаже Дворца дожей в Венеции. Своим названием она обязана тем, что была покрыта листами свинца. Они пропускали холод зимой и усиливали жару летом.

98

Тейлоризм (англ. Taylorism) – одна из теорий управления или научная организация труда, проанализировавшая и обобщившая рабочие процессы. Ее основной целью было повышение экономической эффективности, особенно производительности труда. Использование данного подхода было одной из первых попыток применить науку для конструирования процессов и управления. Основоположник теории – Фредерик Уинслоу Тейлор.

99

Очевидная аллюзия на роман Пруста, который в новом переводе Елены Баевской носит название «Под сенью дев, увенчанных цветами», являющееся скрытой цитатой из стихотворения Шарля Бодлера «Лесбос».

100

Джакомо Бароцци да Виньола (Il Vignola; наст. имя Якопо де Бароцци; 1507–1573) – архитектор-маньерист из Болоньи, который оспаривает у Палладио и Серлио звание самого влиятельного мастера позднего Возрождения. Его центральные произведения открыли путь к формированию стиля барокко.

101

Готтлиб Элиэль Сааринен (1873–1950) – финский архитектор и дизайнер. В частности, автор проекта железнодорожного вокзала в Хельсинки.

102

Джордж Бут, издатель и филантроп.

103

Вдохновленный предложенной Эбенезером Говардом идеей «города-сада», мебельный фабрикант Карл Шмидт-Хеллерау в 1909 году основал в северном пригороде Дрездена садовый поселок Хеллерау, построив там свои «Немецкие мастерские Хеллерау». Нанятый Шмидтом архитектор Рихард Римершмид спроектировал здания мастерских и прилегающего к ним жилого поселка для рабочих, в котором предусматривались рынок, магазины, прачечная и баня, больница, общежитие для холостых, школа и интернат. Новаторский построенный поселок Хеллерау привлекал к себе людей со всего мира.

104

Традиционный Bal des Quat’z’Arts обычно проходил весной в «Мулен Руж», на него допускались только посвященные – художники и модели. Это был весенний шабаш, на котором ликующее обнаженное тело на одну ночь в году получало свободу. Впервые состоялся в 1892 году, тогда мероприятие организовал Анри Гийом, профессор архитектуры парижской Школы изящных искусств, для студентов факультетов архитектуры, живописи, скульптуры и гравюры. В последний раз бал проводился в 1966-м (об этом бале писал М. Волошин в эссе «Весенний танец тела и пляски»).

105

Drives (англ.) – подъездные дороги.

106

«Парад» – одноактный балет композитора Эрика Сати по сценарию Жана Кокто, написанный для Русского балета Дягилева. Хореограф – Леонид Мясин, декорации и костюмы – Пабло Пикассо, дирижер – Эрнест Ансерме. «Треуголка» – одноактный балет Леонида Мясина на музыку Мануэля де Фалья с художественным оформлением Пабло Пикассо, премьера которого состоялась в театре Альгамбра в Лондоне.

107

Стен Лорел и Оливер Харди – американские киноактеры, комики, одна из наиболее популярных комедийных пар в истории кино.

108

Некогда распространенное в США среди людей с расистскими взглядами правило, выражавшееся в строгом соблюдении теории «чистоты расы», согласно которой человек с малейшей долей негритянской крови должен считаться черным во всех отношениях.

109

Хот-джаз, хот (англ. hot jazz – буквально горячий, темпераментный джаз), термин, обычно используемый применительно к негритянскому джазу раннего периода (до свинга), – тесно связанному с африканскими истоками и отличавшемуся особой экспрессивностью, эмоциональной возбужденностью, высоким динамическим накалом, главенством ритмической и мелодической выразительности над гармонической и композиционно-структурной логикой, стремлением к максимальной импровизационной свободе.

110

Камиль Моклер (1872–1945) – французский поэт, прозаик и художественный критик.

111

Вероятно, автор смешивает два учреждения: Парижскую оперу (которая никогда не называлась консерваторией) и Парижскую консерваторию.

112

Cante hondo (исп., на андалусийском диалекте – cante jondo, букв. «глубокое пение», то есть пение в серьезном, драматическом стиле) – класс музыки и поэзии фламенко, древнейший и наиболее чистый его пласт.

113

Эпир (греч. Ήπειρος, Ипирос) – географический и исторический регион в Юго-Восточной Европе, поделен между Грецией и Албанией. Расположен между горной грядой Пинд и Ионическим морем.

114

Фаду – музыкальный и танцевальный жанр; буквально слово «фаду» означает «фатум», «судьба», доминантной эмоцией в произведениях является принятие горькой судьбы.

115

Джава, или ява (фр. java) – французский бальный танец в характере вальса.

116

Саэта (исп. saeta, этимологически восходит к лат. sagitta стрела) – паралитургическая песня, существующая в Андалусии с XVII века. Многочисленные разновидности могут быть условно разделены на две основные группы – старинные саэты и саэты-фламенко.

117

New Deal (англ.) – «Новый курс» – мероприятия, предпринятые президентом Рузвельтом в 1933 году и последующие годы для преодоления экономического кризиса (программа общественных работ для повышения занятости, девальвация доллара на 40 %, помощь фермерам, введение социального страхования, программа дешевого кредита и субсидирования жилищного строительства).

118

Railway (англ.) – железная дорога.

119

Blocs (англ.) – кварталы.

120

Persival Goodman (1904–1989) – американский архитектор и урбанист.

121

Во французском языке «grâce» означает «благодать» и «изящество», и автор явно играет этими смыслами.

122

Автор либретто Дж. Эббот, автор песенных текстов Л. Харт, композитор Р. Роджерс. Несмотря на то что песни из этого мюзикла популярны до сих пор, он продержался на Бродвее меньше полугода.

Content

Ле Корбюзье
Когда соборы были белыми
Путешествие в край нерешительных людей
Предисловие Жана-Луи Коэна

Американские приключения Ле Корбюзье

Предисловие к американскому изданию

К читателю

Часть первая Атмосфера

I Величие творений

Когда соборы были белыми

II Упадок духа

1 Краткий обзор ежедневной газеты

2 Деньги

3 Базилика Сен-Фрон в Перигё

4 Вокзал в Бордо

5 Г-н Рауль Дотри заявил…

6 О кондиционированном воздухе

7 Однако муниципальный совет оставляет за собой право…

III Природа подлинного

Величие – в духе

Часть вторая США

Пролог

I Города мира

1 Как я вижу ситуацию

2 Причина поездки

3 Нью-Йорк – вертикальный город

II I am an American

1 I am an American

2 Нью-Йорк – незавершенный город

3 Это дикий город!

4 Улицы перпендикулярны, а рассудок свободен

5 Ортогональность, знак духа

6 Небоскребы Нью-Йорка слишком маленькие!

7 «Небоскребы выше, чем архитекторы»

8 В подвалах!

9 Доказанный факт

10 Полтора миллиона автомобилей ежедневно

11 Ни одного дерева в городе

12 Выдающееся место архитектуры

13 Место лучезарной милости

14 Гигантский бруклинский мост

15 Центральный вокзал Нью-Йорка

16 Пригородные поезда

17 Феерическая катастрофа

III Франция – Америка

1 Вы сильны

2 Гордость

3 Не рак ли это?

4 Деловой завтрак в отеле «Плаза»

5 Обед деловых людей в Бостоне

6 Мистер Альберт К. Барнс из Филадельфии

7 Набеги индейцев еще не ушли в прошлое

8 Crescendo

9 Парижская Школа изящных искусств

IV Поиски духа и его проявления

1 Поиски духа

2 Дух традиции и инстинкт жизни

3 Все – атлеты

4 Караваджо и сюрреализм

5 О селитре

6 Бал четырех искусств в Нью-Йорке

7 Разорванная надвое семья

8 Скорбный дух

9 Механистический дух и чернокожие жители США

10 Восковые манекены Пятой авеню

V Необходимость общих планов и начинаний

1 Размышления по поводу Форда

2 Великое расточительство (доклад в Чикаго)

3 Плохо осведомленное правительство

4 В чем состоит американская проблема

5 Ответы на вопросы анкеты

6 В мировом графике

7 До встречи, Нью-Йорк!

Примечания