Григорий Симанович

Клеточник, или Охота на еврея

Часть первая

Кто подставил Фиму Фогеля?

Ни людей, ни упомянутых здесь политических событий не было в реальной жизни. Любые ассоциации — плод воображения читателей.

Глава 1

9 по горизонтали

Фима Фогель подполз к юбилею.

Жил, жил — и на тебе: 60 лет. С наивностью провинциальной тетушки из довлатовского рассказа, он обнаружил свои годы, как Неву в Ленинграде, и сильно изумился: «Что вдруг?»

Получив в 74-м году в Московском педагогическом образование филолога, Фима не пошел в школьные учителя. Отец, Роман Давидович, фронтовик, член компартии, после смерти и разоблачения Сталина стал считать себя глубоко законспирированным антикоммунистом. Впрочем, это не имело существенного значения в его многолетней работе редактора в издательстве «Недра». Отец умер за три года до диплома. Он не дождался ни внуков, ни возможности уехать в Америку, о которой говорил дома полушепотом, как о несбыточной мечте всей его послевоенной жизни.

«Далась тебе эта Америка! — изумлялась жена. — Я еще понимаю «Израиль», но и там мы никому не нужны с нашими советскими привычками. Фимина мама Ева Карловна, женщина светлого ума и стоической покорности судьбе, сидела всю жизнь на нищенской зарплате в литчасти известного московского театра. Читала унылый графоманский самотек, но, благодаря нескольким литературным жемчужинам, обнаруженным ею в тоннах ила и мусора, парадоксальным образом сохраняла любовь к своей работе.

Голос предков, в числе которых были не только бедный местечковые ремесленники и портные, но и рачительный белорус-крестьянин по дедушкиной линии и даже затесавшийся в родословную поволжский немец по линии маминого дяди, — голос этот нашептал юному выпускнику пединститута, что:

— 75 рублей в месяц — не те деньги, на какие он соорудит сытую советскую семью;

— 75 рублей в месяц — издевательски мало за те суровые испытания, которые уготованы ему лоботрясами — учениками в их неистребимом желании говорить и писать как угодно, только не по правилам русского языка;

— 75 рублей — не хватит на книги, а без них он себе жизни не представлял. Последние жалкие гроши он безрассудно спускал на знаменитой в те годы книжной толкучке у памятника первопечатнику Ивану Федорову.

Фима накрапал в комсомольскую газету заметку о молодой парикмахерше, вложив в ее речь правильные слова о победе коммунизма. Это принесло двойную радость. Газета, оценив слог, предложила полставки корреспондента, а идейная девочка отблагодарила автора на узкой койке окраинного московского общежития. Благодарила столь ретиво, будто лидировала в беге с барьерами, отделяющими их обоих от лазурного коммунистического завтра.

Фима осознал перспективы вдохновенного журналистского труда. Не прошло и полугода, как ставка сделалась полной. Гонорары бодрили. Герои очерков и интервью становились рангом повыше, а героини все чаще привечали юного черноглазого брюнета с орлиным, как им казалось, носом.

Нос был все же еврейский. Но еврей был орел.

К 72-му году Фима уже покинул свою журналистскую колыбель и переместился на договор в отдел информации солидного тиража городской молодежной газеты «Московский Ленинец»

Он писал в разных жанрах, легко и доходчиво. У него не было проблем, кроме одной: Фиму тошнило от вынужденных идеологических штампов. Его мучила совесть.

Чтобы удержаться хотя бы в этом статусе при его «пятом пункте», он не мог время от времени не ввинтить в текст какую-нибудь актуальную цитату из постановления партийного съезда или речи генсека Брежнева: это подразумевалось самим статусом газеты. Если этого не делал он, помогали старшие товарищи с верхних этажей. На одном из этапов редактуры Фиме впендюривали в текст какую-нибудь тоскливую «закавыченность» из очередной актуальной речи партийного или комсомольского мудреца. Поди, возрази…

Автор прочитывал собственную заметку в свежей газете глазами порядочных ребят, интеллигентов, нескольких близких друзей, с которыми иногда откровенничал на тему пасмурной совковой жизни. И кого обнаруживали единомышленники на газетной полосе? Сервильного конъюнктурщика на службе у режима. Пусть в нескольких строках и цитатах, но он все равно предавал те ночи истины, что проводил на кухне при тусклом свете лампы над крамольными текстами Солженицына или Оруэлла, охваченный сладким ужасом постижения Великой Ажи и Крови, в которой барахтался огромный народ.

У Фимы был редкий и досаднейший недостаток для журналиста тоталитарной поры: совесть. Она не то чтобы причиняла душевную боль. Она досаждала, ныла, занудствовала. Фиме становилось все противнее, он комплексовал.

Впрочем, генетически унаследованный навык мимикрии и успешной ассимиляции в кислотно-щелочной среде подлой жизни все равно не отпустил бы молодого писаку из рядов партийной прессы, тем более, что маячили варианты специализироваться на коротких информашках или, например, спорте. Но еще более древний иудейский инстинкт опасности подсказал: папа-покойник был прав и пора сматывать удочки. Некоторые события тому способствовали.

Любимая родина, про которую филолог Фогель много чего прочел за ночным кухонным столом на «слепых», трудно читаемых машинописных листках самиздата, решила пристальней приглядеться к носам и паспортным данным представителей творческой и научно-технической интеллигенции.

Родина в очередной раз обнаружила, что советский патриотизм, а также миролюбивая политика партии и правительства не всегда останавливают евреев, и даже полуевреев, четвертьевреев и косивших под евреев чистокровных славян в их безрассудном, самоубийственном порыве в сторону Земли Обетованной или за океан. Даже еврейская жена или муж стали средствами доставки в Рим, а оттуда в аэропорт Бен-Гурион.

Власти устроили большой совет. Лидеры компартии (а другой, как известно, и не было), умудренные опытом борьбы с предателями дела социализма, смекнули, что этих отщепенцев совсем не выпускать невозможно. Нельзя же построить вокруг посольства Нидерландов, где принимали заявления, стену вроде Берлинской! А стрелять или разгонять дубинками безоружных иудеев, мирно бредущих от метро всего лишь с анкетами под мышкой, тоже как-то несолидно: мировая общественность и все такое…

И разослан был сверху негласный циркуляр. Точнее — руководство для отделов кадров: этих, с носами и пятым пунктом, на работу не принимать, в должностях не перемещать, но и со службы не увольнять, пока сами не засветятся.

Фима, прознав про циркуляр, всем сердцем поверил в первые два тезиса… Но «не увольнять»… Фогеля терзали сомнения. Да и редактор их отдела информации, дородный улыбчивый дядька Тимофей Иванович Вирин, с какой-то чекистской пристальностью стал поглядывать на Фиму, продолжая, впрочем, почти без правки ставить в номер его всегда живенькие и безупречно грамотные материалы.

Уезжать не хотелось. Молодая жена Юлька, которой Фима обзавелся по любви после утомившего кочевья по койкам столицы, а также одинокая мама и пара хороших друзей совершенно не располагали к перемене мест. Не говоря уж о жилищном кооперативе на окраине города, где приобретала законченный вид скромная, но своя двухкомнатная квартира, — Юлькины родители помогли с первым взносом.

Но Фогель печенью чуял: все равно прогонят, а то и репрессируют. Негласная охота на евреев уже началась. Не стоит ждать ничего нового от наследников Ленина — Сталина — Берии. Прижмут — мало не покажется. Рано или поздно. Деваться некуда, надо вступать в партию, славить, поддерживать и одобрять. Надо служить режиму и быть на виду, давя свои комплексы кованым сапогом целесообразности.

Фима невзлюбил сапоги еще со времен студенческих военный сборов. Он ненавидел что-то в себе давить, если это что-то он сам не считал постыдным пороком. Тогда-то и сформулировал для себя технологию проживания и выживания в стране, где жить неуютно, опасно, но почему-то хочется. Ничего хитрого и оригинального эта технология не открывала. Она зиждилась на трех постулатах: не высовываться, не вмешиваться, не унижаться.

Сделав нехитрое логическое умозаключение, что если не высовываться и не вмешиваться, то не придется и унижаться, Фима решился. Для начала разорвал договор и уволился из газеты. Начальству объяснил: сочиняет повесть о молодых целинниках, а совмещать не выйдет. Ему не поверили, но отпустили с миром, оценив благородство будущего эмигранта, не пожелавшего подставлять под неприятности своих начальников, коллег и кадровиков. Надо понимать, что за сотрудника — еврея, избравшего историческую родину, его шеф и шефы его шефа имели крупные неприятности.

Фима действовал расчетливо. Он уходил из-под политики, идеологии, ритуального регламента, предполагавшего полную лояльности власти. Он уходил в частную жизнь, в своего рода частное предпринимательство — разумеется, в доступных на то время формах и пределах. Он придумал себе на ближайшие годы сценарий, следуя которому, можно никуда не уезжать, кормить семью и иметь свое дело в свое удовольствие. А там видно будет.

Через месяц Фима дал первый частный урок русского языка и покинул квартиру юного лоботряса с пятью рублями в кармане.

Еще через неделю рыжий Славка, приятель и почти ровесник, но уже редактор последней, развлекательной полосы бывшей Фиминой газеты, получил от Фогеля приветственный звонок. Прозвучала скромная просьба посмотреть кроссворд, составленный на досуге хорошим, но безработным парнем, с которым пару раз весело выпивалось.

Дело в том, что еще в старших классах школы ученик Фогель, будучи круглым отличником и безумно скучая на уроках, украдкой отгадывал кроссворды, а потом и составлял их с удовольствием, обнаружив в себе еще и такие способности.

Посланный Славке кроссворд оказался безупречным. Точно на аудиторию, никаких ляпов, идейно стерильный, как марлевая повязка в кремлевской больнице.

Кроссвордист Алешин, три месяца халтуривший по трудовому договору, позволял себе поначалу мудреные вопросы, в том числе и политически сомнительные. После Славкиных замечаний перешел на крайний, издевательский примитив, а недавний вопрос «Органы ходьбы у человека», четыре буквы, начинается с «н», окончательно вывел редактора из себя.

Алешин был отставлен, а добрая душа Славка выхлопотал для Фимы трудовое соглашение. Наверху снизошли, не видя опасности даже в случае, если Фима решит уехать: ну, подумаешь, внештатник на соглашении, какие-то кроссворды, да к тому же без фамилии на полосе.

Все! Фима стал анонимным работником, заочно и безвестно для читателей работающим на развлекательно — познавательной стезе.

Образовалась ниша, нора, куда не подтекало из политического русла. Зато, в дополнение к частным урокам, капало в карман. Сперва совсем чуть-чуть. Но что за газета без кроссворда!? На это был расчет.

Потихоньку Фима начал вбрасывать свои кроссворды, а потом и чайнворды, сканворды и прочие словесно-графические упражнения для ума и безделья, в издания разного профиля, от политических газет до ежеквартальных пособий по сельскому хозяйству, охотно потакавших страсти обывателя к такому способу гробить время, ширить знания или самоутверждаться.

Где-то он печатался в очередь, где-то предлагал новые для издания формы, и проходило.

Фогель быстро набил руку и выпекал продукцию с конвейерной скоростью кондитерской фабрики. Он обзавелся всеми энциклопедиями и словарями, какие только были доступны в те аскетичные времена цензуры и дефицита. Природная память ассистировала безупречно. Эрудиция достигла головокружительных высот. Иногда она перла наружу в виде названий каких-то подвидов млекопитающих или звезд в созвездиях, про которые знали только продвинутые астрономы и тамошние жители.

Но Фима наступал на горло своим порывам и всегда был адекватен уровню аудитории конкретного издания. За что ценился все больше. Ширился и круг балбесов, приезжавших на частные уроки. В итоге, он зарабатывал все лучше и лучше. Так продолжалось все эти годы.

Жизнь удалась! Она подошла к юбилейному (а если формально — пенсионному) рубежу с банальной скоротечностью. Но в это весеннее утро, лежа в постели и предвкушая особый праздничный завтрак, творившийся Юлией Павловной на кухне, Фима в которой уж раз воздал себе хвалу за давнее смелое решение струсить, затаиться, уйти в тень. Оно определило судьбу. Уберегло в застойные советские времена, потом и в новые. Да и теперь, когда на очередном витке развития демократии Родина вновь намекнула журналистам на необходимость жертвенно попридержать язык во имя торжества новых судьбоносных реформ, Фимина позиция гарантирует ему пищу и свободу. Свободу в рамках осознанной необходимости «сидеть тихо, никого не трогать, починять примус» — любимая цитата Юльки из «Мастера и Маргариты».

Политические встряски, перестройки, перестрелки, разборки, все эти кризисы и дефолты, войны бандитские и прочие — весь пафос и ужас очередного российского прорыва в цивилизацию словно бы угадан был Фимой Фогелем в тот давний день, заветный час молодости, когда он нырнул в свою расщелину. С той поры он занимался любимым делом. Грохот и абсурд взбалмошной жизни, творившейся за окнами его кабинета и на экране телевизора, блаженно приглушался ощущением внутреннего покоя. Он оставался погруженным в свои тихие игры со словом. Ничто не отвратило народ от пристрастии к заполнению буквочками максимального количества клеточек.

Не скопив особых богатств, Фима, тем не менее, вскормил и выучил сына, имел автомобиль «Жигули» последней модели, уютно обставленную квартиру и еще кое-что за душой.

Он по-прежнему давал школьником уроки, составлял, уже с помощью компьютера, кроссворды, позволяя себе авторскую подпись лишь в двух солидных СМИ, сотрудничал с редакциями телевизионных игр, издал энциклопедию «Игры слов» и считался в узком кругу посвященных весьма почтенным специалистом в этой области развлечений.

Он умудрился не нажить себе врагов. Его уважали конкуренты. Его покладистый нрав в сочетании с крайней осторожностью, безграничной компетентностью и профессионализмом отводил его, как надежный лоцман, от опасных рифов. А мелкие неприятности — у кого ж их не бывает…

Юбилейный день выпал на субботу, 20 апреля. Утреннее солнышко, нечастый апрельский гость столицы, приветствовало Ефима Романовича Фогеля в просвет оливковых штор его уютной спальни — она же кабинет. «Как обещало, не обманывая, проникло солнце утром рано косою полосой шафрановою от занавеси до дивана…» — начал было про себя декламировать Фима, но осекся, вспомнив, что это стихотворение обожаемого Пастернака приводит лирического героя на кладбище, о котором в такой день думать вовсе не хотелось.

Хотелось поваляться и повспоминать. Но привычка вставать рано и нестерпимый аромат кофе, доносившийся из недр квартиры, вогнали Фогеля в махровый халат и препроводили на кухню.

Юлька.

(«Это ты, моя славная девочка, с двумя островками сединок на висках, слегка округлившимся лицом, милыми морщинками у глаз и от уголков рта, — ты входишь ко мне, раскрыв объятья! Любишь меня, пентюха, все эти тридцать пять лет. Пусть уже другой, безмятежной, родственной, материнско-сестренской, опекающей, благодарной, дружеской любовью, — это ты, моя милая, идешь поздравить и поцеловать меня в нос и потом в губы, в этой странной и всегда умилявшей меня последовательности»).

Серебристая подарочная упаковка интригует. Восторг: компактный магнитофон, проигрывающий DVD — диски и записывающий на них. Куча денег, наверное. «Одолжила у сына Сашки или выщипывала из семейного бюджета?»…

… Теплые Юлькины губы, чуть потускневшая зелень глаз… Видит — понравилось… Рада…

«И я счастлив, что ты со мной. Сейчас ударюсь в слезу. Старый сентиментальный слизняк…»

На столе расположился дивный Юлькин «оливье» и любимые пирожки с мясом по рецепту покойной тещи Клары Петровны. За этот шедевр с чуть сладковатым тестом Фима прощал даже ее фантастическое занудство и неистребимую тягу научить их с Юлькой жить «как все люди». Снисходительность давалась непросто: престарелая Клара Петровна (царство ей небесное!) последние пятнадцать лет перед кончиной почти не выходила из дома и мало с кем общалась ввиду крайней слабости тела, слуха и зрения. Соответственно, ее осведомленность о жизни людей корнями уходила в послевоенное лихолетье.

Рядом с кофейником заботливо возлежала утренняя газета «Мысль» последней полосой кверху. Там должен быть новый кроссворд и ответы на предыдущий, что был в среду. Юлька делала приятное: Фогель давным-давно не перечитывал свои «произведения», коих насочинял тысячи, но любил удостовериться, что все на месте. А сегодня так и вовсе особый случай. Редакция расщедрилась на короткое поздравление по случаю юбилея в подвале полосы. Заголовок вышел малость вычурный: «Ефим Фогель: «Жизнь — это бесконечный кроссворд…»

Далее текст:

«Таково любимое изречение нашего постоянного многолетнего автора Ефима Романовича Фогеля. Сотни его кроссвордов помогают нашим читателям расширить кругозор и полезно провести часы досуга. Редакция поздравляет Е. Фогеля с 60-летием и желает ему творческих успехов».

Миленько! Скромненько! Стереотипненько, но все равно приятно! Давным-давно не пробуждавшееся тщеславие вдруг встрепенулось, пощекотало, впрыснуло крови в капилляры щек. Вот она, та оптимальная степень публичности, на которую сегодня готов был Фима после стольких лет «явочной», лабораторной, чаще безымянной работы на специфической журналистской стезе. И славно! Что еще надо, чтобы спокойно встретить старость, как говорил Абдулла из «Белого солнца пустыни», — Фогель обожал этот фильм и пересматривал всегда, когда тот объявлялся в телепрограмме.

Немного разволновался… Вовремя Юлька ушла к себе в комнату прихорашиваться. Таблеточка от давления заботливо краснела рядом с желтой витаминкой в круглой пластмассовой коробочке — Юлька никогда не забывала пополнять ее.

Фима придвинул коробочку, подцепил таблетку. Сквозь прозрачное донце, оказавшееся как раз над разделом «Ответы на кроссворд, опубликованный 19 апреля», померещилось нечто. Фима отодвинул коробочку, пригляделся и замер с зажатой между пальцами таблеткой, так и не донеся ее до языка.

Он смотрел на слово под номером 9 раздела «По горизонтали», как внутренним взором разглядывают галлюцинацию, с интересом ожидая, когда же она сгинет.

Слово не таяло, не исчезало как симпатические чернила на свету.

Слово реально торчало в тексте ответов с ошарашивающей нелепостью и неуместностью. Такого слова здесь не могло быть, потому как при нынешнем политическом климате в России его не могло быть в принципе, ни при каких обстоятельствах в кроссвордах вообще, а в фогелевском — тем более.

Это слово было фамилией. Той фамилией, которая в последние два года, после избрания нового главы государства, появлялась на газетных полосах и в телерепортажах крайне редко, куда реже президентской, но вызывала трепет и уныние у всех, кто еще не расстался с мечтами о демократии западного типа.

Слово было фамилией председателя ФКП, Федерального комитета правопорядка. Комитет учрежден был парламентом, президент подписал. ФКП стал единой крышей большинства силовых ведомств, ранее действовавших в стране. Создавалось впечатление, что только народные дружинники почему-то не вошли в подчинение новоявленному монстру.

Фамилия принадлежала человеку, могущество которого, как все понимали, простиралось в чем-то даже дальше и глубже президентского.

Это был самый охраняемый после президента, самый опасный человек в стране.

МУДР И К. Федор Захарович МУДР И К.

Фима усилием воли заставил себя встать и двинуться к полке, где поверх стопки лежала позавчерашняя «Мысль». Он с последней надеждой бросил взгляд на вопросник кроссворда, на определение под цифрой «9», хотя прекрасно помнил, как оно звучит. Фима сам не понимал, на какое чудо надеялся. Но второй раз чуда не случилось.

Чудеса кончились!

Составитель спрашивал у гадающего народа, как называется «грызун семейства беличьих, при опасности встающий «столбиком».

Фима загадал суслика. Две вертикали заботливо подсказывали вторую «у» (6. «Любимец публики» — «кУмир») и предпоследнюю «и» (10. «Знатный вельможа при дворе императрицы Анны Иоанновны» — «бИрон»).

Все сходилось на суслике. Но по буквам, словно в издевку, подходил и Мудрик. Фамилия была вписана с маленькой буквы, как и положено в кроссворде. Но это ничего не меняло.

Минута полной прострации. Ужас впился в горло, перекрыл воздух и обездвижил. «Не может быть!», — постарался убедить он себя, не в силах оторвать глаз от клеток. Воображение, усиленное склонностью к черному юмору, преобразило решетку кроссворда в другую, совсем другую…

Мрачная самоирония помогла взять себя в руки.

«Идиот, при чем здесь ты! Какая-то сволочь в редакции перепутала или жестоко подставила. Но, слава Богу, сейчас не сталинские времена. Сейчас времена… — подходящее слово пришло как озарение… — времена компьютера».

Судорожно схватив газету, он оторвал от пола онемевшие ноги и, как на плаху, побрел в кабинет. Включил компьютер. Курсор долго превращался из колбочки в курсор, подрагивая как дуло пистолета, направленное в лоб.

Он давно все делал на компьютере. Специальная программа ускоряла и упрощала процесс, позволяя успевать к сроку сразу во многих изданиях. Эта программа помогала с помощью нехитрых манипуляций превратить правильные ответы, вписанные в клетки кроссворда, в список ответов, публикующийся отдельно. Не надо было набивать одно и то же дважды. Исключались ошибки. Компьютер перепроверял и без того параноидально тщательного Фиму.

Вот она, отдельная папка кроссвордов для «Мысли». Последний, 28-й. Составлен заранее, неделю назад скопирован и отослан.

9 по горизонтали. Ответы в самом «теле» кроссворда. Боже мой! «мудрик».

Спокойно, Фима, спокойно! Идем ниже. Ответы в перечне. Номер 9 по горизонтали.

«мудрик».

Электронная почта, раздел «Отправленные».

«мудрик»

«Я этого не писал», — теряя сознание, сказал себе Фима Фогель. И потерял сознание.

Глава 2

Проникновение

Он открыл глаза и обнаружил себя в постели. Над ним склонилась Юлька. Ее лицо узнавалось смутно, как сквозь запотелое стекло. Она массировала область сердца не хуже заправского реаниматолога, бормоча как заклинание: «Фима, сейчас приедут, Фима, не уходи, они приедут, не уходи, сейчас приедут…».

Неотложка примчалась быстро — не прошло и вечности. Их диагноз звучал банально. Фима и так понимал: гипертонический криз, стенокардия. Требовался укол и сон.

Пока он спал, Юлька обзвонила и отменила немногочисленных гостей.

Он проснулся в три часа дня. С удивлением увидел жену, сидящую у постели со скорбным видом. Вспомнил все.

— Мне уже звонили? — спросил Фима, едва слыша собственный голос.

— Я выключила телефон, — прошептала Юлька. После чего мгновенно преобразилась, взъерошила челку на лбу и приступила к психотерапии, лучше и быстрее которой ничто не могло приводить в норму Ефима Романовича Фогеля.

— Выглядишь неплохо, цвет лица как у деревенского паренька с мороза. Давай померим давление. Ну, вот, 140 на 85. Твое олимпийское! Зачем устраивать эти симуляции? Хочешь доказать, что помрешь раньше меня? Ничего подобного! У тебя, сволочь, генетика превосходная, ты еще после меня дважды женишься и перетрахаешь сотню редакционных секретарш. Гостей перенесла на следующие выходные. Какая разница, сегодня все напьются или через неделю. Тебе уже шестьдесят, меньше не будет. Зато вечером наедимся вкуснятины, выпьем винца, я тебе тост скажу и отдамся на столе, как в апреле 78 года — ты хоть помнишь, что ты вытворял в апреле 78-го?..

Фиме стало хорошо, он улыбнулся, закрыл глаза и тотчас заснул.

На следующее утро он был в порядке.

В воскресенье, отключив телефоны, они с Юлькой занялись аналитикой и разработкой плана действий. Решались три главные задачи. Первая: найти разумное объяснение бесовщине. Вторая: заставить редакцию (хотя бы редакцию) в это объяснение поверить. Третья: в случае провала достоверно изобразить очередной криз или помешательство («Изображать не придется, ты же готовый сумасшедший гипертоник» — по-доброму съязвила Юлька) и выиграть время на больничной койке, а там, глядишь, и рассосется.

— Исходим из того несомненного факта, что крыша у меня не съехала, — рассуждал Фима. — Более того, я про этого Мудрика, великого и ужасного, думать не думал. Ты же знаешь, киса, газет я читаю много, но бегло и без души, токмо для пополнения запаса терминов. По телевизору смотрю канал «Культурная жизнь», изредка новости. В дискуссии о роли тайных и явных политических сил в современной России ни с кем, не вступал — боже упаси. С Ленькой Бошкером иногда посудачим, но ты ж понимаешь… Политических деятелей загадываю крайне редко и преимущественно тех, кто прославился до 17-го года. И вообще, где я — где Мудрик! Что мне Мудрик, что я ему! С давних пор абсолютно вне политики и так называемой общественной жизни. Как многие, испытываю страх, но это мой страх по жизни, он не шизоидный, не острый, не персонифицированный… Делаю вывод: не могло быть оговоркой, точнее — опиской «по Фрейду». Моя рука этого написать не могла. Точнее — вывести на экран компьютера. Она написала «суслик».

— Хорошо, суслик… мой, — не удержалась Юлька, но поспешно добавила: — Только не волнуйся. Делаем вывод: суслика на Мудрика исправил сам компьютер.

— Слушай, кончай мне тут мистику разводить, — вспылил Фогель и на нервной почве засунул в рот сразу две конфетки из коробочки, предусмотрительно заготовленной для стимуляции мозговой деятельности. — Нет у них интеллекта. И подлянки они сами подкидывать не умеют, если исправны. Всегда первична команда. Или программа. Первичен человек. В данном случае — негодяй.

— Что ты хочешь этим сказать?

— За последние две недели гостей не принимали. Я в сохраненную папку точно не залезал. Ты на роль диверсанта тоже не тянешь при всей своей природной хитрости и язвительности. Вывод один: меня взломали. Ко мне влез хакер. Вероятнее всего еще и антисемит. Хакер-антисемит.

— Ай, брось! Это твой вечный пунктик по жизни, — уколола Юлька. — Евреи в России уже почти никого не волнуют. Тем более хакеров.

— Юля, завязывай с демагогией, включаем телефон, я звоню Проничкину.

Фима не принадлежал к числу продвинутых пользователей компьютера. Хотя отношения с этим прибором у него сложились получше, чем с иными техническими устройствами и приспособлениями. Друг семьи, владелец фотоателье Леня Бошкер заслуженно обзывал его «патологическим гуманитарием». Любая техника, с которой Фима пытался иметь дело, тотчас утрачивала свои физические свойства и функции. Попытка самостоятельно починить в доме розетку могла запросто привести к отключению электричества во всем доме.

Но компьютер помогал зарабатывать на хлеб. Изредка даже с икрой — пусть и красной. Поэтому был найден сосед-программист Юра Проничкин. За скромный гонорар вечно нечесаный сорокалетний холостяк с отсутствующим взором компьютерного маньяка смирил профессиональную гордыню и научил азам. Фима терзал его идиотскими вопросами и бездарными ошибками, пока не освоил нужные клавиши и зоны. Дальше шел темный лес, куда Проничкин, трезво оценив способности ученика, посоветовал не лезть. Фима и не лез. Если что-то «замыкало», он звонил Проничкину и получал консультацию — поначалу на компьютерном сленге, на этом их «китайском» языке. После деликатного напоминания о том, с кем Юра имеет дело, тот снисходил до диктовки — что в какой последовательности нажимать и кликать. И все получалось. Для дикаря Фогеля Юра олицетворял «бога из машины».

Учитель жил в пятнадцати минутах ходьбы. Фогель попросил явиться срочно, в объяснения не вдавался, посулил денег. У Проничкина денег не было никогда, хотя, по информации Фимы, считался он спецом высокого класса и трудился на какой-то нехилой фирме. Любую лишнюю копейку Юра тратил на «железки», как называют в их среде запчасти и оборудование для компьютера. А также на книжки и англоязычные журналы по профессии. И никакой личной жизни.

— Ты собираешься ему сказать? — изумилась Юлька. — А ты уверен…

— Какого черта! — Фогель привычным жестом нервно провел растопыренными пальцами, как расческой, по тому обширному участку черепа, на котором уже лет пятнадцать ничего не произрастало. — Уже сегодня информация пойдет гулять по прессе и телеку. Подхватят желтые газетенки. И все остальные. Юля, скандал неминуем, жуткий. Проничкин будет самым безобидным обладателем этой информации. Но пусть объяснит…

Проничкин выслушал внимательно. Замена «суслика» на «мудрика» не вызвала даже тени улыбки на губах компьютерного гуру. Про себя Фогель на секунду предположил, что этот инопланетянин никогда про Мудрика и не слышал. Но то было уж совсем нелепое предположение.

— Вам за эту ошибку, Ефим Романович, могут таких… дюлей навешать, — неожиданно серьезно изрек Проничкин.

При этом поглядел на Фиму так сострадательно, словно того уже уводили из зала суда после сурового приговора.

— Юрочка, поверь, — взмолился Фогель, — клянусь тебе, я этого не писал. Для того тебя и вытащил. Ты должен объяснить, как он сюда попал, этот наш Мудрик. Как мне его подсунули и возможно ли такое технически?

— Если подсунули, значит — возможно, — резонно констатировал Проничкин и вдруг улыбнулся, чего за ним почти не водилось.

Потом глаза его посерьезнели, сузились и впились в экран, излучая маниакальный блеск заядлого охотника. Он погрузился в бездонное чрево компьютера. Манипуляции мышкой и клавишами извлекали из таинственных недр машины бесконечную череду цифр, табличек, символов и знаков. Письмена мельтешили на экране, сменяя друг друга стремительно и, как казалось Фиме, абсолютно хаотично.

Но Проничкин несомненно управлял этим хаосом, докапываясь до каких-то тайных, лишь ему ведомых следов пребывания злодейских пришельцев. Фогель заворожено глядел на дисплей, и в подсознании трепыхалась глупейшая надежда, что вот сейчас из этого скопища иероглифов выскочит нормальная русская фраза, объясняющая все.

После часовой операции на электронном мозге «хирург» оторвался от экрана и посмотрел на пострадавшего так пристально, словно трепанировал череп именно ему и хотел удостовериться, жив ли пациент.

— Ну! — выдохнул Фогель.

Он уже изнемогал в ожидании диагноза.

— Насколько я могу судить, Ефим Романович, вами интересовались, — сообщил Проничкин. — Я, конечно, могу попытаться объяснить, по каким параметрам…

— Не надо параметров, на хрен мне вся эта мутодревина, — резко перебил его Фима, поймав осуждающий Юлькин взгляд, — она всегда была ответственной за статус интеллигентной семьи и именно в этот момент как раз вошла в кабинет. — Скажи по-простому, для идиота: что произошло?

Проничкин стоически принял муку общения с непрофессионалом. И вот что понял Фима…

В его программу пытались проникнуть. Именно пытались. Обнаружены аккуратнейшие следы взлома, но Проничкин не ручается за свой вывод. Если он прав, то незваный гость Фиминой электронной обители — специалист экстра-класса. Он прибрал за собой с изощренностью суперкиллера, выполняющего только сверхответственные и сверхдорогие заказы. По существу, присутствие постороннего выдают не «отпечатки пальцев», а некоторые признаки, по которым можно сделать осторожный вывод, что отпечатки кто-то стирал.

С чем с чем, а с логикой у Фимы было все в порядке. И следующее звено логической цепочки он протянул моментально: «Если Проничкин не бредит, то мною занимались очень квалифицированно и целенаправленно. Мне филигранно вставили «мудрика» вместо «суслика».

Но на этом звене цепочка рассуждений лопнула. Вместо цепочки возникло оцепенение. Вопрос, зачем такому асу заштатный старик — кроссвордист, повис в воздухе. Фима пытался поймать ответ, но он вертко исчезал, как докучливая муха.

Проничкин получил свои три сотни рублей и собрался уходить. Они с Юлькой проводили его до двери. На пороге он замер, глубокомысленно уставился в коричневый коврик, потом поднял голову к потолку и, словно обращаясь к кому-то конкретному на небесах, тихо изрек: «Их класс, Ефим Романович. Очень высокий… Выше моего…», И ушел.

Они вернулись к столу. Оставалось только догадываться, кого он имел в виду. Бледный Фима на нервной почве поедал одну конфету за другой, лихорадочно выискивая не столь пугающую версию. Но ничего, кроме антисемитской выходки или провокации какого-то безвестного технаря — юдофоба из спецслужб в голову не приходило.

Юлька нашли версию помягче.

— Допустим, сверходаренный мальчишка-хакер, на досуге еще и любитель кроссвордов, оттачивая мастерство, решил надо тобой подшутить.

— Господи, — воскликнул Фима, — да мне-то что с того. Даже если так, кто поверит? И кто будет разбираться. Он украл, у него украли… Недоказуемо. Подпись моя, кроссворд мой. Я же не пойду парить кому-то мозги твоей гипотезой. Прости, но она высосана из пальца!

— Но ты вслушайся, как звучит правда! Ты вслушайся! — уже занервничала сама Юлька. — «Я этого не писал, враги или антисемиты проникли в компьютер, исправили, а я по оплошности не перечитал перед тем, как отправлять». Жалкий лепет, исповедь нашкодившего и насмерть перепуганного школяра.

— Да, Юля, — неожиданно тихо и почти бесстрастно вымолвил Ефим Романович, — я перепуган. Я боюсь. Попал как кур во щи. Мало того, что рушится наша спокойная жизнь, которую я выстраивал и охранял все эти годы, ради которой отказался от всяческих карьерных поползновений. Все еще серьезней. Я отлично понимаю, что сейчас происходит на моей ненаглядной родине. Не могу не понимать по определению. Слишком основательно знаю историю и слишком много читал в своей жизни. Вот увидишь, потерей профессии и этого заработка не отделаюсь. Со мной будут разбираться круче, куда круче.

Глава 3

Какая-то мистика

В понедельник 22-го в десять утра позвонила секретарь Малинина, главного редактора «Мысли», и воркующим голоском попросила от имени Сергея Сергеевича срочно приехать.

Это был ожидаемый звонок. План Фогеля предполагал два основных направления усилий. Первое — понять, как могли проморгать в редакции. Второе: подать сигнал людям всесильного Мудрика (и через них опосредованно ему самому, если повезет), что произошла чудовищная накладка, провокация, а он, Ефим Романович Фогель, абсолютно лояльный, тихий, законопослушный человек, пал жертвой коварных негодяев.

План сформировался. Оставалась мелочь: реализовать. Она-то и ужасала. Но инстинкт самосохранения подстегивал, и кое-какие мыслишки появились.

Малинина Фима видел пару раз на каких-то праздничных вечерах редакции, куда получал приглашения как постоянный автор, но приходил редко. Разумеется, не общались: Фима, как всегда, следовал своему принципу — не лезть на глаза сильным мира сего, жить в сторонке. Так в сторонке, в компании двух-трех рядовых сотрудников издания, он и попивал свою водочку, закусывая чем спонсор послал.

Через час Фима вошел в приемную и немедленно был призван в кабинет. Малинин, человек с узким сухим лицом, чем-то смахивающий на Суслова, идеолога-инквизитора коммунистических времен, не вставая и не отрывая взгляда от какой-то рукописи, жестом указал на кресло. Потом так же вслепую дважды ткнул в спикерфон и дважды буркнул «зайди», получив в ответ лишь одно «иду».

Король кроссвордов открыл было рот, чтобы начать монолог, но осекся — то ли от нерешительности, то ли по здравому суждению: надо дождаться вызванных.

«Виновник торжества» догадался, кого дернул Главный. Наверняка Буренина — он возглавлял отдел информации, развлекуха последней полосы тоже относилась к рубрикам отдела.

Его Фима хорошо знал, они явно симпатизировали друг другу. Но Буренин не откликнулся. Второй — Арсик — ответственный секретарь редакции. С ним общался на отвлеченные темы, опять-таки держа почтительную дистанцию — все-таки редакционная номенклатура.

Арсик шел. Малинин продолжал молча изучать некий текст. Вдруг поднял взгляд, от которого на Фогеля повеяло ледяными ветрами российской истории, и тихо, но очень внятно прошипел: «С-сука…»

Фима был не готов. Он выстроил другую последовательность. Он намеревался тотчас начать говорить, объяснять, огорошивать собеседника мощным накалом фактов, доводов, эмоций. Мысленно репетировал роль взбешенной жертвы, каковой, в сущности, и являлся.

Он упустил момент и поплатился: унижен, сражен наповал, даже не успев вылезти из окопа.

Однако наш герой по целому ряду признаков оставался все-таки евреем. В людях этой маленькой, но заметной части народонаселения весьма распространена бешеная вспыльчивость особого вида. Она часто проявляется откуда ни возьмись у тихих, смиренных, глубоко интеллигентных особей в минуты, когда никто ничего подобного не ждет, а, напротив, готов дожать, добить, дотоптать полумертвого от страха иудея. Эта вспыльчивость есть, может быть, некая форма протеста скорее не против слов и действий обидчика, а против собственной же вековечной покорности судьбе, издревле унаследованного страха и испокон веков побеждавшего благоразумия.

Фогель выскочил из топкого кресла, перегнулся, опершись руками о край начальственного стола, и, приблизив арбузнопунцовое лицо почти вплотную к малининскому, заорал истошно, во всю мощь почти здоровых легких: «Сам сукаблядь, фашист паучий!..»

Позже Фима мучительно недоумевал, с какого рожна он приплел к своему «ответу Чемберлену» столь витиеватое биолого-идеологическое определение. Но в тот момент непреодолимо взбурлил гнев, и контроль над собою полностью был утрачен.

Глаза Малинина расширились, он оцепенел, глядя на этого взбесившегося очкарика, как на кобру в смертоносном выпаде.

Не его одного парализовало. Свидетелем сцены и еще одной огорошенной жертвой Фиминого экстатического бунта, бессмысленного, но неожиданно эффективного, оказался Евгений Арсик, успевший тихо открыть дверь и просочиться аккурат за секунду до бессмертной филиппики Фогеля.

Арсик был невысокий, с виду добродушный крепыш, но редактор и отсек (ответственный секретарь) крайне жесткий и суровый. Сказывался характер, закалявшийся в юности на морских дальневосточных просторах.

Пугающая тишина воцарилась в кабинете Малинина, все трое ошарашено переваривали случившееся. Первым переварил Малинин. Очухавшись, он предложил Арсику сесть, а себе и Фиме — успокоится.

Новоявленный бунтарь и сквернослов тотчас сник и перевалился назад в кресло, уставившись в пол.

— Мы все погорячились, — хрипло произнес Малинин, поймав недоуменный взгляд Арсика, которого к погорячившимся подверстали, как колонку о погоде к передовице. — Но вы должны понять, Ефим Романович, что вы чудовищно подставили газету, меня лично, Евгения Палыча, всех… Я подписал номер. Не мне вам объяснять, какие времена и кого обидели. Последствия непредсказуемы. Мне уже звонили. Вызывают. Простите за излишнюю интеллигентность, но я свою жопу подставлять не намерен. Автор — вы. К сожалению, в моей газете, под моей визой.

Фима взял себя в руки и попробовал вернуть тот тонус, каким зарядил себя по дороге в редакцию. Тонус не возвращался. И тогда он начал свой рассказ тоном подследственного, дающего показания под грузом неопровержимых улик. Впрочем, когда он дошел до экспертизы, произведенной Проничкиным («обозначил его как специалиста экстра-класса, но фамилии интуитивно не озвучил»), что-то в нем ожило, воспряло, появился некий легкий азарт постижения истины, и финал своего повествования Ефим Романович исполнил уже не как подозреваемый, а скорее как следователь, делающий выводы по результатам экспертизы.

— Итак, господа, если исходить из тезиса, что я нормальный, аполитичный, не замеченный в ереси, тихий лабораторный человек, да к тому же крайне осторожен и, не скрою от вас, трусоват, то злой умысел или желание подшутить над вами и над Ним никак не проходит, ну, не вяжется никак с моей персоной. Давайте пригласим вашего специалиста к моему компьютеру, давайте меня освидетельствуем на предмет психической устойчивости. Но первое, что надо сделать, — срочно проверить, что получил на свой электронный адрес юноша-редактор Костя Ладушкин, который со мной, так сказать, на линии. Что он передал Буренину на визу, а Буренин, соответственно, скинул вам, — Фима выразительно взглянул на Арсика.

— У меня в окончательной верстке то же самое, что и у вас, — грустно констатировал ответственный секретарь. — Я подписал. Но…

Фима резко повернулся в его сторону в импульсивной надежде на спасительные слова.

— Но… Видите ли, отправитель — не Буренин?

— А кто? — в один голос спросили Малинин и Фогель.

— В графе «от кого» неизвестный электронный адрес. Я обнаружил только сегодня утром, клянусь. В пятницу имя отправителя значилось «Буренин». Абсолютно точно. Могу поклясться. Я не снимаю с себя какой-то доли вины. Но вы же понимаете, — он заискивающе посмотрел на Малинина, — что ответы на кроссворд я сверять просто не в состоянии, я и так в этом кошмаре пятнадцать часов в сутки, это не мое, черт возьми, дело… И не ваше, конечно, Сергей Сергеевич, хотя вы тоже подписали номер. Ответственный Ладушкин, а потом Буренин.

Малинин нервно вдавил кнопку связи, с тем же успехом. Вызвал секретаря. Рыкнул: «Срочно найти мне Буренина и Ладушкина из его отдела».

Через пять минут секретарь обрадовала: ни того, ни другого нет в редакции и не появлялись с утра.

— Найти! — заорал Малинин дурным голосом и, шарахнув кулаком по столу, добавил такое, чего в старые добрые времена в винных отделах гастрономов не всегда позволяли себе даже бухие грузчики.

Помолчали. Прошло еще несколько минут. Спикерфон ожил. Подрагивающий голос секретаря: «Извините, Сергей Сергеевич, но их нигде нет. Дома нет, мобильные молчат, в отделе ничего не знают, сами удивляются».

Малинин решительно встал с кресла, Арсик последовал примеру шефа, поднялся и Фима. «Пошли!» — скомандовал Малинин, и они поспешили за ним по редакционным коридорам, спустились, игнорируя лифт, двумя этажами ниже и вошли в офис отдела информации.

— Где компьютер Ладушкина? — выстрелил Малинин в пространство офиса, в котором за перегородками размещалось восемь сотрудников. Семеро вскочили в изумлении. Девушка с округлым, восково — бледным лицом молча указала себе за спину, где зияла пустая рабочая «ячейка», а на столе дремал дисплей.

— …Вас зовут?…

— Дина! — поспешно пролепетала девушка. Глаза ее выдавали готовность сообщить и куда более интимную информацию.

— Вы знаете пароль компьютера Ладушкина?

— Конечно. Козлы.

— Что?

— «Козлы», пароль такой…

Малинин одарил девицу взглядом, полным сострадания, какое испытывают к убогим, и включил системный блок.

В почте в разделе «Входящие» ни кроссворда № 28 от 19 апреля, ни ответов на него не было вообще. Соответственно, и в «Отправленных» — тоже. Предыдущие фогелевские файлы благополучно размещались в именованной папке. Малинин со скоростью уверенного пользователя покопался в недрах почтовой программы, залез в другие. С тем же успехом.

У дежурного охранника взяли ключи от кабинета Буренина. Действовали на удачу: вдруг его компьютер незапаролен. Так и оказалось. Но никаких следов злосчастного кроссворда № 28 Малинин не нашел. Фогель и Арсик молча следили за поисками, наверняка испытывая похожие ощущения: происходящее напоминало интригующий эпизод какого-то детектива.

Вернулись в кабинет Малинина. Главный раскурил трубку, Арсик разжег сигарету и сочувственно поглядел на некурящего Фогеля. В эту минуту Фима впервые пожалел о том, что двадцать лет назад завязал с никотином. Дым в кабинете сгущался, как тучи над невольным автором злополучного «суслика». Фиму истязала страшная догадка: три звена из четырех безнадежно выпали. Ладушкин и Буренин, скорее всего, избавились от улик, Арсик вывел кроссворд за сферу своих обязанностей. Если не считать Малинина, по идее отвечающего за все, Фима остается героем-одиночкой, бросившим отчаянный вызов всемогущему теневому лидеру страны, которого, так уж выходит, издевательски обозвал грызуном семейства беличьих.

— Итак, что мы имеем!? — произнес Малинин, и вид его с трубкой у губ напомнил Фиме следователя-садиста из американского фильма, название которого вылетело из головы.

— Не знаю, что вы имеете, но поиметь хотите меня, — тотчас вставил Фима.

— Боюсь, Ефим Романович, иметь вас будут совсем другие люди и в другом месте, — резонно заключил Малинин. — И все же… Давайте исходить из вашей невиновности. Допустим… Допустим, вас взломали и искусно подсунули… — Малинин осекся, явно не желая называть фамилию… Предположим, наши проморгали и решили смыть следы. Но скажите на милость, как злоумышленник мог сделать ставку на безответственность сразу троих сотрудников газеты?

— Двоих, — немедленно среагировал хмурый Арсик.

— Нет, Женя, троих, — акцентировано повторил Малинин. — Он ведь не мог быть уверен на все сто, что некий раздолбай не проверит на последнем этапе.

Арсик побелел, скрипнул зубами, но промолчал, сочтя за благо не нарываться.

— Наш доброжелатель, — продолжил Малинин, — вряд ли из тех, кто действовал на удачу, на авось. Он либо знал наверняка, что ошибка проскочит, либо…

— … взломал и Ладушкина и Буренина, — закончил за него Фима, и они обменялись понимающими взглядами.

— Получается, кто-то хозяйничал и в персоналке Ефима Романовича, и в нашей корпоративной сети, которая, между прочим, надежно защищена, — резюмировал Арсик.

Зазвонил городской. Главный поднял трубку, сказал «да», еще раз «да», замер. Сидевший близко Фима почувствовал, что разговор имеет отношение к «делу о кроссворде». Интуиция сработала. Но лучше бы подвела. Малинин слушал молча. Внезапно глаза редактора закатились, брови взметнулись, рот приоткрылся. Лицо исказилось, точно ему сообщили о неизлечимой болезни. Медленно положив трубку, он с видимым трудом выдавил из себя лишь одну фразу: «Буренин умер».

Глава 4

Непьющий алкаш

Антон Буренин умер. Он полулежал за кухонным столом, откинувшись на спинку стула. Обе руки плетьми свисали, почти касаясь пола. В такой позе часто расслабляются после долгой работы над рукописью или за компьютером. Низкорослый, худощавый человечек лет сорока, с уже заметными залысинами, внедрившимися в густую черную шевелюру, словно подсматривал в щелочки полуоткрытых бездвижных глаз за действиями Тополянского.

Но собственно действий-то никаких руководитель отдела, он же старший следователь по особо важным делам Следственного комитета прокуратуры подполковник Алексей Анисимович Тополянский не предпринимал. Он мирно восседал рядом с покойным и не без удивления (давно ничему не удивлялся!) взирал на пять пустых бутылок водки емкостью 0,5 литра. С ними соседствовал толстого стекла граненый стакан, какие являлись атрибутом общественных столовых прошлого и лабораторной мензуркой алкашей, распивавших во дворовых закутках бутылку «на троих». Маленькая то ли тарелочка, то ли блюдце располагалась ближе к правому краю стола. На ней как-то сиротливо гляделась половинка соленого огурца и не более того. Большой двухтомный Энциклопедический словарь под редакцией Прохорова («У меня такой же», — отметил про себя Тополянский) — слева от скудной закуски. И все. Чистенькая клеенка, на которой сервировали этот «натюрморт», свидетельствовала в пользу аккуратного хозяина.

Эксперт-криминалист Оксана Львовна Крачко, приехавшая ранее с оперативно-следственной группой, молча стояла у двери. Взор этой немолодой, но еще довольно привлекательной дамы в расклешенных потертых джинсах и кожаной куртке с модными удлиненными отворотами устремлен был в окно, за которым виднелся облупленный фасад соседней блочной «хрущевки». Она знала: Тополянский любил работать, не торопясь, в тишине. Она много про него знала.

Он осмотрел труп и место преступления, не прикасаясь ни к чему даже в перчатках, не перемещая предметы ни на миллиметр. Единственное, что он позволил себе, так это сесть, предварительно изучив расположение стула и покрыв сидение куском прозрачного полиэтилена.

Наконец театрально-царственным жестом пригласил Оксану Львовну пройти в комнату. За ней шагнул лейтенант Вадик Мариничев по прозвищу Жираф — долговязый молодой человек с короткой стрижкой, делавшей его слегка похожим на какое-то доисторическое двуногое из сериала ВВС о животных палеозоя.

Тут надо сразу оговориться, что при таких форматах Вадик обладал объективно лишь одним недостатком: его рискованно было задействовать в слежке за подозреваемым. Подходящий для баскетбола рост делал его узнаваемым и провал операции — весьма вероятным. Но в яйцеобразной, устремленной к небесам башке Мариничева нашли приют качественные мозги, весьма ценившиеся руководством и коллегами. Их незаурядность признавали и преподаватели физмата МГУ, где заметный во всех отношениях студент прекрасно проявлял себя и в учебе, и в межфакультетских баскетбольных ристалищах. Оценил его аналитический ум и Тополянский, когда этот романтик, отказавшись от аспирантуры, бросив науку и подавшись по милицейской (спецшкола), а потом и по сыщицкой стезе, сделал стремительную карьеру и переведен был в управление как редкостно перспективный кадр.

Вадик в свою очередь пригласил понятых, не пустив их дальше линии порога. Он знал стиль работы Тополянского по нескольким особо важным «мокрым делам», на которых они уже потрудились совместно. Понимал, что высокое начальство не случайно приказало именно Алексею Анисимовичу возглавить следствие: шлепнули журналиста центральной газеты — не хухры-мухры.

— Оксана Львовна, голубушка, — незлобиво ерничая, обратился Тополянский к эксперту-криминалисту, его ровеснице, с которой пятнадцать лет отработал по разных делам и имел непродолжительный, но сексуально интенсивный роман в первый же год их совместной деятельности, — попрошу вас перво-наперво отпечатки с бутылочек, но непременно нюхните каждую, свежачок ли? Уж больно любопытно.

Оксана Львовна последовательно втянула воздух, поднеся изящный носик ко всем пяти горлышкам бутылок, и с уверенностью подтвердила: «Свежачок». Ее явно подмывало поерничать в тон бывшему любовнику, но сдерживало присутствие посторонних

— А что, Вадик, — совсем уже иным, панибратски-игривым тоном вопрошал Тополянский, — слабо тебе два с половиной литра под пол-огурца?

— Нет, Алексей Анисимович, не слабо, — степенно и рассудительно ответствовал Вадик. И продолжил: — Меня, во-первых, много, пока до низу дойдет, голова уже проветрится…

— Ах, ну да, — словно опомнившись, согласился Тополянский, измерив долгим взглядом вышеупомянутое расстояние.

— А, кроме того, если беседа долгая, задушевная и как раз накануне плотно и жирно пообедал…

— Насчет «пообедал» нам Оксана Львовна позже доложит, а вот была ли беседа — не уверен, — уже без тени иронии отрезал Тополянский. — Впрочем, и это мы скоро узнаем.

После двухчасового осмотра, снятия отпечатков и обмена короткими репликами родился протокол. Из него следовало, что 22 апреля в понедельник Фролова Вера Ниловна, пенсионерка 1940 года рождения, убиравшая раз в неделю квартиру жертвы, открыла дверь имевшимся у нее ключом в 11.30 и обнаружила хозяина без признаков жизни. Гражданка Фролова утверждает, что не прикасалась ни к чему, кроме телефона, по которому, едва придя в себя, позвонила в милицию.

Предварительный осмотр позволяет сделать следующий вывод: покойный журналист и редактор Антон Львович Буренин в свой законный выходной примерно в пять часов по утру (еще не рассвело) сел за стол и принялся методично поглощать гранеными стаканами дешевую, а возможно, и паленую водку «Добрыня», каковое занятие завершилось через два-три часа полным опорожнением пяти поллитровок и параличом сердца, предположительно вследствие сильнейшей интоксикации организма. В результате визуального осмотра и обыска никаких следов пребывания посторонних лиц в эту ночь в квартире покойного не обнаружено. Признаков насильственной смерти или каких-либо насильственных действий по отношению к покойному также не наблюдается. Согласно показаниям соседей по лестничной клетке, а также с нижнего и верхнего этажей, никакого шума из квартиры не доносилось, никаких посетителей соседи не видели, ибо спали безмятежно в сей ранний час. Более точные выводы могут быть сделаны по результатам дактилоскопии, патолого-анатомического исследования и опроса более широкого круга соседей, родственников и знакомых. Предварительная, рабочая версия — непредумышленное (смерть по неосторожности) отравление спиртосодержащей жидкостью.

В машине, по дороге в прокуратуру, Тополянский упорно боролся с плохими предчувствиями, сомнениями и подозрениями. Будучи еще молодым следователем райотдела милиции, он раз и навсегда дал себе слово не суетится в поисках версий и не выстраивать всяческих вздорных схем, покуда нет результатов хотя бы первичных экспертиз и допросов. Но совладать с собой удавалось не всегда.

Вот и сейчас, двигаясь по вечерней Москве в изнуряющих пробках, Алексей Анисимович то и дело мысленно возвращался на место происшествия и не мог, черт подери, отделаться от ощущения какой-то театральной мизансцены. Что-то на кухне выглядело демонстративно, декорированно, хотя смерть от перепоя сама по себе идеально вписывалась в контекст, в драматургию российского быта. Тем более — объем спиртного. Пять бутылок, если без шуточек, это слишком. Запредел…

Мариничев молча развалился на заднем сидении. Знал, как и все оперативники: с Тополянским после выезда на место преступления первым заговаривать не следует.

На подъезде к конторе в памяти нарисовалось… расположение бутылок на столе. Тополянский еще на квартире задал себе вопрос, почему эти пять гильз от снарядов, укокошивших журналиста газеты «Мысль», выстроились правильным крестиком. Каким же стойким, закаленным бойцом алкогольного фронта надо быть, чтобы после убийственных доз играть в бутылочки. Или избрана такая форма бравады, такие понты: вот, мол, они, родимые, крест на мне поставили? Перед кем понты, если он пил в одиночку? Перед собой? Или посредством такой, с позволения сказать, конфигурации что-то сообщить тому, кто первым обратит внимание? И как вообще мог человек фигурно расставить бутылки после такой убийственной дозы?

И еще вот эти… Уборщица Фролова таких не припомнит. Небедный человек с хорошим окладом. Обстановка в квартирке, пусть однокомнатной, вполне-вполне… В гардеробе неслабая пара костюмчиков, даже смокинг припасен — видать, для журналистских раутов. Туфли не копеечные, модные. И тапочки, кстати, приличные, кожаные. Утро апреля, в доме тепло. На трупе добротный махровый халат синего цвета с вензелем «Hilton», а на ногах нечто в виде обрезанных до щиколоток буро-коричневых войлочных валенок. Неровно обрезанных, грубо… Откуда они взялись? Фролова не могла их не замечать прежде.

Но самое-то главное, что заставляло Тополянского идти наперекор собственным принципам расследования и выстраивать «преждевременную» версию, — фраза домработницы, прозвучавшая внятно между охами, всхлипами и причитаниями, когда Мариничев проводил первый беглый опрос: «Господи, да ведь непьющий он был, почти непьющий».

Приехали в отдел. Вадик быстро набросал круг людей, которых требовалось опросить срочно и в первую очередь. Тополянский взглянул, добавил пару человек и дал добро.

Первым Вадик набрал телефон редакции и связался с Малининым. Именно при этом звонке и присутствовал Фима Фогель.

Глава 5

Превентивные меры

— Подробностей не знаю, — немного придя в себя, пробормотал Малинин, предупредив возможные расспросы. — Следователь приедет через час. Помолчав, добавил отчетливей:

— Ладно, пока вернемся к нашим баранам…

— …сусликам, — не удержался Фима, и сам поразился, откуда набралось наглости язвить в столь драматичную минуту. Видимо, форма истерики…

Малинин расстрелял Фиму бронебойным взглядом, но продолжил в отрывистой деловой манере сухого доклада.

— Уже в воскресенье на дежурного пошли первые читательские звонки и письма на сайт. Сегодня с утра поперли валом. Издевки, возмущение, недоумение и все прочее, чего следовало ожидать. Девочка на справочном телефоне долдонит одно: «Досадная опечатка, виновный будет строго наказан, правильный ответ «суслик», редакция приносит извинения». Ни слова больше. Это мое указание. С самого верху пока тихо. Это впереди. Но ждать не будем. Нужны превентивные меры. Даем поправку. А завтра попрошу встречи кое с кем… — он многозначительно ткнул пальцем в потолок.

— Я уже думал о поправке… — подхватил Фогель, но осекся под смертоносным взглядом Главного.

— О чем вы думали, мне наплевать. Лично я думаю о том, как спасти газету и собственную задницу. За одно, если повезет, твою (он выразительно кивнул в сторону Арсика). Буренина спасать уже не надо, а ваша, Ефим Романович, положа руку на сердце, меня во всех смыслах не волнует.

Как большой знаток и ценитель языка, Фогель отдал должное всей пошлой двусмысленности, но и хлесткости этого заявления.

— Вот текст, — продолжил Малинин, вынув из ящика стола три стандартных листка и вручив экземпляры. — Ваши соображения?

Фогель прочел:

ПОПРАВКА

«В субботу, 20 апреля на 12-й странице нашей газеты в разделе «Ответы на кроссворд, опубликованный в предыдущем номере»» допущена досадная опечатка. Под № 9 по горизонтали правильный ответ «суслик». Приносим извинения читателям. Виновные строго наказаны».

— Я бы снял последнюю фразу, — робко предложил Фогель. — Она как бы поднимает градус произошедшего, возводит все в ранг большого скандала. А само понятие «опечатка» с этим не сообразуется. Ну, опечатка, опечаточка, подумаешь!..

— Согласен, — подхватил Арсик, — мы такой фразой интригуем любопытный народ. Кроссворды отгадывает процентов десять читателей. А тут все полезут смотреть, за что в редакции головы поотрывали.

— Идиоты, кретины! — вдруг завопил Малинин, и его, казалось, от рождения бледные впалые щеки мгновенно сделались пунцовыми. — Положил я на ваш народ и на ваших гадателей! С прибором! Я не для них поправку пишу? Я для него!.. — И редактор ввинтил указательный палец в пространство над головой. Для него и для его людей! Для министерства печати. Для наших левых шизоидов-недобитков, которые, чего доброго, решат, что это форма протеста, и начнут орать «Мы с тобою, Малинин!»

— Делайте, как знаете, — обреченно согласился Фима. — Мне все равно. Я сказал правду. Понимаю, когда позвонят оттуда, свалите все на меня. Отдаю себе отчет — сотрудничать со мной газета больше не станет («Да уж! — нервно вставил Малинин»), но взываю к вашей порядочности. По крайней мере, прошу донести и мою версию случившегося, поскольку мне туда не достучаться.

— Они сами к вам постучат, — с нескрываемым сарказмом бросил Малинин, и Фима, выйдя из кабинета, с холодящей душу явственностью осознал: так и будет.

Чудовищное настроение усугублялось вестью о смерти Буренина. Так неожиданно, приличный человек, образованный, воспитанный… Не связано ли как-то с «сусликом»? Узнал, перенервничал, сердце?.. А когда успел стереть файл? И зачем? Странно… Ведь таким образом он банально подставляет себя: признать оплошность безопасней, чем в спешке заметать следы.

Юлька ждала с ужином. Изо всех сил скрывала, что волновалась безумно. Солнышко мое, кого ты пытаешься обмануть!

Ультимативно заявила:

— Сперва поешь, потом — разговоры.

Аппетит не пострадал. На нервной почве Фима начинал молотить противоестественно много, причем — без разбора и вкусовых ощущений. Выпил четыре рюмки водки: жена покорно извлекла початую из холодильника, понимая, что спорить и читать лекцию о гипертонии — лучший способ спровоцировать криз.

Дожевав, прошел в кабинет, уселся, спросил, кто звонил.

Юлька опустила голову, пробормотала что-то невразумительное.

— Я тебе умоляю, — устало попросил Фима.

— «Московское время», Грушицкий, просит больше не беспокоить.

— Еще?

— «Светлячок».

Серьезный удар. Десять лет сотрудничества, лучшие гонорары.

Но ждал убойной вести. Дождался.

— …и телевидение, — выдавила из себя Юлька, даже не пытаясь бодриться, что было на нее не похоже.

Сокровенный проект «Слово в кармане». Игра, придуманная Фимой. Оригинальная. Пусть для небольшого кабельного телеканала, но аудитория все равно не чета газетной, а программа его, авторская… Да, по предварительной договоренности он сохранял анонимность, в титрах должен стоять псевдоним («все-таки, все-таки…»), но это бессонные ночи в размышлениях, концентрация опыта и творчества, и гонорары, какие гонорары!.. — может быть, даже обеспеченная старость. Хренушки! Все в тартарары!

Юлька несла какую-то утешающую околесицу, но выступала слабо. Силы и фантазия явно поиссякли за эти двое суток переживаний.

Фима тоже смертельно устал. Он не знал, как быть дальше. Утро вечера мудренее. Почему мудренее? И кто обещал, что он доживет до утра?

Поцеловал жену, заверил, что чувствует себя нормально, жахнул таблетку феназепама (после водки-то!), лег и провалился…

На следующее утро он прочел на последней полосе газеты «Мысль» ту самую поправку. Естественно, поставили вариант Малинина. Там же, на второй полосе, помещен был короткий некролог, с прискорбием извещающий о безвременной кончине редактора отдела информации, замечательного журналиста Антона Львовича Буренина. Коллектив понес невосполнимую утрату и прочее…

А накануне вечером в кабинете Малинина Жираф услышал о «суслике». И, конечно, попросил номера газет и чтобы «с этого места поподробнее».

Малинин выложил все. Так Ефим Романович Фогель к шестидесяти годам впервые стал фигурантом расследования причин смерти человека. Вадика же Мариничева после беседы с главным остро заинтересовал как раз не Ефим Романович, хотя и он тоже. Уши и ноздри Вадика аж подрагивали, как у гончей, в предчувствии добычи, когда он мчался по вечерней, слегка отдышавшейся от пробок Москве на своем стареньком, но резвом «Фиате» по адресу: Малый Хорошевский проезд, 17. Его живо заинтересовала квартира 32 и ее запропастившийся жилец Костя Ладушкин, молодой редактор, получивший от Фогеля текст.

Электронное письмо стерто. Мобильный и домашний телефоны по-прежнему не отвечали — Вадик сам звонил из кабинета Малинина. Где Ладушкин?

Старый четырехэтажный дом первой послевоенной постройки — таких здесь целый квартал. Лифта нет, последний этаж. Никаких проблем — баскетбольные ноги Мариничева могли с легкостью взбежать и на сорок четвертый.

Необитая дверь, в отличие от соседних. Изрядно обшарпанная. На звонок никто не ответил. Соседнюю открыла девушка лет шестнадцати, даже не спросив, кто там.(«Глазка нет, вечер, ничего не боится поколение дискотек», — подумал про себя Вадик).

Он показал удостоверение. Девочка оказалась слегка подшофе и словоохотлива. Звали Вера. Костю знает, конечно. Клевый бой, без понтов, хотя и служит в крутой газете. Квартиру снимает. Сегодня не видела. И вчера тоже. Кстати, вчера, в воскресенье он вообще-то обещал проклюнуться: занести кинцо с каким-то мочиловом и крутой сексухой. Она любит именно с мочиловом, но чтобы и секс, и все такое. Нет дома? Странно! Он обычно вечером, если не на работе, дома торчит, один или с телкой. С какой? «С какой-нибудь», — Вера при этом горьковато усмехнулась, и Вадик смекнул, что девочка была бы не прочь стать одной из них. А может, уже и стала, ревнует?

— Ты с ним поддавала, — вдруг с места в карьер выстрелил Вадик, явно ошарашив переходом на «ты» и панибратско-развязной интонацией. Но Вера быстро пришла в себя.

— А тебе какое дело? Пошел ты, ментяра… — и попыталась захлопнуть дверь. Вадик ловко подставил свой башмак сорок седьмого размера и снова резко сменил тон.

— Извините за бестактность, Верочка, я сегодня очень устал, крышу сносит. Мне просто дико нужен Вадик, помогите мне, пожалуйста.

Виноватое лицо симпатяги «мента» сработало. Вера подтаяла Она сменила гнев на милость и, кажется, даже прикинула, не обломится ли с этим высоченным парнем лав без дальнейшего напряга.

— Матери его позвоните, у меня телефон есть, он оставлял на всякий случай. Она, может, знает… Заходите, у меня никого, старики в отъезде.

Это входило в его планы. Во-первых, для изучения оперативной обстановки. Кроме того, единственная лампа на лестничной клетке не позволяла четче разглядеть проступающие под отворотами халатика формы, показавшиеся внушительными для столь юного создания. Что поделать: Вадик стойко нес бремя страстей и грехов человеческих.

Двухкомнатная квартирка с 5-метровой кухней рапортовала о материальном положении хозяев. Здесь жили скромно. В интерьере, меблированном, должно быть, еще в годы расцвета застоя при содействии примитивной комиссионки, фарфоровым зубом среди грубых металлических коронок торчал неслабый серебристый «Самсунг» с экраном дюймов эдак на 27, а под ним тоненький DVD — плейер. Нетрудно представить, как напрягались родители, чтобы потрафить желанию дочурки, да и себя побаловать.

Вадик прошел в комнату, следуя за девицей, и по ходу убедился, что неверный тусклый свет с лестничной клетки оказался бессилен перед наблюдательностью классного следока: формы были воодушевляющими. Да и все прочее располагало любого здорового мужчину к штурму здесь и сейчас. Все, кроме возраста впечатляющей сексапилки: сперва неплохо бы заглянуть в паспорт. Совращение малолетней — только этого не хватало!

Верочка по-взрослому и на манер героев западных фильмов немедленно предложила выпить, и это был намек. Вадик вежливо и благоразумно отказался.

Она продиктовала телефон из драной коричневой записной книжки. Он набрал, спросил Александру Семеновну. Она и подошла на звонок. Представившись, Жираф попросил не волноваться, к Косте никаких претензий, но просто к сыну есть вопрос в связи с безвременной кончиной его начальника. Александра Семеновна понятия не имела, где Костя, обычно звонит позже вечером, но необязательно каждый день. Вчера, например, отмечался, все было в порядке.

Вадик попросил передать номер своего телефона, когда Костя объявится, извинился, положил трубку.

Вера стояла рядом, поглядывая на «вариант» с любопытством и плохо скрываемой надеждой на приключение.

— Так как насчет выпить грузинского? — она кивнула в сторону хорошо початой бутылки «Мукузани», как будто и не слышала отказа. Вадик согласился в интересах следствия, принял из рук обольстительницы бокал с золотой каемочкой. Вино имело такое же отношение к Кавказу, как продавший его ларек — к поставщику двора его императорского величества.

— Закурим! — предложил, указав на балконную дверь. Разумеется, прикинул, что ее с Костей балконы должны быть смежными. Вера с готовностью проследовала за ним, и довольно теплый апрельский вечер романтизировал ситуацию до той грани, за которой только поцелуй, за которым…

Но вид с балкона решительно отогнал плотские соблазны. Точнее — взгляд на окно соседнего, отстоявшего не более чем на полметра. Оно подсвечивалось изнутри. В комнате явно включен какой-то электроприбор. Что-нибудь вроде настольной лампы. В ноздри Жирафа ударил запах добычи, в погоне за которой он чуть не попал в объятия нимфы сомнительного возраста…

— А у Кости-то свет горит, — как бы между прочим произнес Вадик, затянувшись «Явой».

Вера слегка перегнулась через тронутые ржавчиной тонкие балконные перила, и ее рельефы проступили с такой неопровержимостью, что Вадик молча взвыл.

— Да, горит чего-то… Может, погасить забыл?

— А вот мы сейчас проверим, — решительно произнес Вадик, выкинул сигарету и перекинул ногу через ограждение балкона

— Ты че, офонарел, — в ужасе прошептала Верочка, рефлекторно ухватив его за рукав куртки. Но наш герой уже избавился от сексуального дурмана. Он был на работе. Длины его рук и ног, а также силы духа вполне хватило, чтобы перемахнуть в воздухе это небольшое расстояние и ухватиться за край соседского балкона, не потеряв равновесия. Спортивный навык позволял и не такое. Секунда — и он уже у стеклянной двери. Не поддается, закрыта изнутри. Сквозь щель меж задернутых штор виден дверной проем комнаты и зеркало в прихожей, как раз и отражавшее слабый свет. Ага, стало быть, электроприбор горит на кухне. Вперед!

Он вытащил из кармана куртки любимый складной нож фирмы «Gerber», неразлучный спутник, дополнявший служебный пистолет, коего с собой на этот раз не было. Лезвие легко справилось с язычком запорной ручки. Вошел, огляделся. Комната пуста. На письменном столе компьютер, видна зеленая подсветка кнопки дисплея — не выключен. Странный запах. Почему странный? Просто мерзкий, блевотный.

Стараясь ни к чему не прикоснуться, Вадик на цыпочках неслышно пересек комнату, повернул налево на кухню и остолбенел.

Смутная, вчерне оформившаяся гипотеза, что погнала Жирафа на поиски Ладушкина, не исключала и труп. Но не такой!

Лампа торшера сквозь плотный абажур кое-как освещала скромно обставленную кухоньку. В ноздри бил запах рвотной массы. За столом в точно той же позе, как и его покойный начальник, сидел, точнее — полулежал на стуле молодой человек, голова запрокинута назад, глаза закатились, руки свисали как рукава свежестиранной сорочки с бельевой веревки. У ног на полу растеклась зловонная лужа, чего не было в первом случае. Но натюрморт на столе вопиюще копировал тот, что Вадик наблюдал вчера. Только сам стол оказался поменьше и клеенка не светлая, а в красную клеточку. Пять пустых бутылок крестом, граненый стакан, надкусанные пол-огурца на тарелочке, толстый двухтомник — все… Внимание, смотрим на ноги. Точно! Они! Такие же тапочки-валенки, коричневые, неровно обрезанные у щиколоток.

Вадик нервно сглотнул. «Серийка. Первая серийка в биографии. Спокойно, старик! Теперь не делать ошибок. Вдох — выдох». Он по привычке применил это нехитрое дыхательное упражнение, не взяв в расчет, чем, собственно, дышит. Выдох спас от вдоха. Вадик зажал нос и, медленно повернувшись, отправился в обратный путь, словно пытаясь нащупать мысками ботинок собственные следы на паркете. Он вернулся к ожидавшей его Верочке тем же способом, чтобы не трогать входную дверь квартиры до приезда бригады. Немой вопрос Верочкиных распахнутых в изумлении глаз Вадик оставил без ответа. Он набрал номер Тополянского и коротко доложил ситуацию. Но этих трех минут вполне хватило: нагловатая юная особа грохнулась в обморок.

Тополянский приехал сразу вслед за медиками и экспертами. К этому моменту Вадик полностью привел в чувство Верочку испытанными народными методами: холодная вода в лицо, несколько хороших пощечин. Оставив ее на диване под воздействием ласково-гипнотической установки дышать и не дергаться, оперативник удалился в соседнюю комнату, где стал поджидать шефа. Ему было не скучно. Он строил версии.

А Тополянский, осмотрев место происшествия, зашел к Вадику и приказал явиться завтра утром с соображениями. И уехал. Таким озабоченным и суровым Вадик своего шефа наблюдал редко. Он посидел еще немного и тоже отправился восвояси. Соображений набежало до черта. Но что ни версия — фантастическая или… очень неприятная, поскольку по касательной затрагивала имя слишком уж высоко сидящего человека.

Глава 6

Кто на новенького?

23-го утром, когда у себя в спальне Фима читал некролог на Буренина, Алексей Анисимович Тополянский расположился в любимом, его же телесами продавленном кресле служебного кабинета, и внимал Мариничеву. Взор его устремлен был мимо докладчика — на стену, где политкорректно висел репродуцированный портрет президента. Но мыслями Тополянский пребывал сейчас не с ним — разве что по касательной.

Другой человек рисовался перед его мысленным взором и вселял нешуточную тревогу: высший руководитель в том числе и его, Тополянского, ведомства Федор Захарович Мудрик.

Портретов этого человека никто в прокуратуре, как и в других силовых и правовых ведомствах, по стенам не развешивал.

В прессе его изредка упоминали в качестве участника важнейших совещаний у президента.

Его позиционировали как близкого друга и соратника президента лишь на первых порах, когда учреждена была должность.

Его фотографий нигде не публиковали.

Его имя старались лишний раз не произносить даже в кабинетах куда более высоких, чем тот, в котором восседал ныне старший следователь, немало озадаченный крайне странными происшествиями двух минувших дней.

Чтобы понимать всю меру озабоченности Тополянского в то утро, да и вечером накануне, необходимо трезво оценивать роль Федора Мудрика на российской политической сцене. Именно трезво. Недооценка, даже на словах, могла дорого обойтись любому.

Усилиями людей, руливших Россией почти до истечения первого десятилетия XXI века, удалось, наконец, выстроить мощную вертикаль государственной власти. В высшей точке стоял президент — он же председатель правительства. Исполнительные органы с военной безоговорочностью исполняли его гласные и негласные указания. Законодательные непременно принимали законы и постановления, какие спускались из его аппарата.

Оппозиция была представлена несколькими весьма бурными и красноречивыми депутатами. В процессе законотворчества их голоса громко звучали по нескольким телеканалам и газетам, имевшим, впрочем, невысокие рейтинги. Они прорывались в Интернет, где давали полную волю возмущению и негодованию.

Но после восшествия Мудрика их пыл заметно поугас. Критика законопроектов и постановлений, решений и действий власти сделалась столь деликатной, что не всегда можно было понять, критикуют или мягко советуют, отвергают или не совсем уверены в правильности формулировок. Площадками для относительной свободы мнений пока еще оставалась пара серьезных деловых изданий и так называемая желтая пресса, газетки и газетенки, напичканные скандальной или скабрезной информацией. Туда время от времени просачивались вести и с политической арены, но касались по большей части уголовной или личной жизни деятелей среднего звена, чиновников и теневых воротил бизнеса. Оставались, правда, и западные радиостанции — не глушить же, как в старые добрые времена холодной войны. Но их аудитория составляла ничтожный процент от миллионов зрителей, слушателей, читателей больших и правильных СМИ. Да и контрпропаганда не дремала. Так что снова стала расхожей в определенных кругах произносимая шепотом фраза из старого анекдота: «Нехай лають, нехай клевещуть…»

Гарантом незыблемости этой несколько своеобразной и абсолютно суверенной демократии выступал Федеральный комитет правопорядка. Его молодой, сорокасемилетний глава Федор Мудрик, контролировал, напомним, силовые (кроме армии) и правовые ведомства страны. Согласно недавней поправке к Конституции, он не входил в правительство и подчинялся исключительно и только президенту — председателю. Но по слухам, — их мало кто решался распространять — президент, имея несколько более либеральные взгляды, никак не вмешивался в дела своего соратника, потому что вмешиваться было поздно: на вопрос, кто над кем и кто реально правит страной, каждый из этих двух достойнейших людей имел свой ответ. И эти ответы не совпадали.

Тополянский служил в Следственном комитете прокуратуры, входившем в число наиболее грозных подразделений ФКП. Лишь необходимость соблюдать в угоду брюзжащему Западу эти вздорные формальности римского права вынуждала тратить изрядные средства на содержание явно избыточного по численности, многотысячного судебного корпуса и не разгонять к чертовой матери эту коллегию демагогов-адвокатов. В идеале механизм работал бы живее и эффективней, поскольку в 99 случаях из 100 обвинительное заключение прокуратуры, неуязвимое для нападок болтунов-защитников, все равно текстуально воспроизводилось в приговоре суда и принималось к неукоснительному исполнению пенитенциарной системой.

Алексей Анисимович считал себя тщательно замаскированным противником сформированного режима. Человек хорошо образованный, потомственный юрист, знавший три языка и любивший в кругу друзей козырнуть цитатами из Шопенгауэра и Пастернака, старший следователь по особо важным Тополянский подошел устрашающе близко к пенсионному возрасту. Пенсии боялся отчаянно, не представляя себя вне дела. А потому маскировал и камуфлировал свою оппозиционность с такой искусностью, что в последнее время порой и сам забывал, на чьей стороне. Впрочем, ему традиционно приходили дела сугубо уголовные, и слыл он надежным, опытнейшим профессионалом, которому все, кроме конкретного дела, абсолютно по фене.

И вот он сидит в своем уютном кресле, слушает весьма толковый доклад долговязого умницы Вадика и понимает, что судьба-индейка не уберегла на склоне карьеры.

Под жестким нажимом начальства он изменил своему принципу и приступил к аналитической работе, не дожидаясь результатов основных экспертиз.

Вадик разложил пасьянс из тех карт, которые на сей момент составляли далеко не полную колоду. Что же выходило?

Некто Фогель Ефим Романович, шестидесяти лет от роду, внештатный составитель кроссвордов, не значащийся ни в одной оперативной сводке, не проходивший ни по одной базе милиции и спецслужб, не фигурировавший даже в уличных или бытовых инцидентах, не состоящий ни в одной партии и даже ни в одной общественной организации, не уличенный в близких связях ни с одним из оппозиционно настроенных граждан, — этот Фогель аккурат под день своего юбилея запускает по электронной почте в редакцию крупной газеты издевательскую пакость, унижающую честь и достоинство всесильного государственного деятеля.

Допущение первое: случайность. Крайне сомнительно. По информации, оперативно собранной за последние сутки, этот Фогель за годы сотрудничества с газетой «Мысль» и еще, как минимум, шестью изданиями разной степени популярности, не допустил ни одной, ни малейшей ошибки. Психически нормален, высоко эрудирован, чрезвычайно скромен. Кроме того, слово «суслик» отличается от «Мудрик» не одной, даже не двумя, а тремя буквами. Понятно, у Фогеля поточный метод, стало быть, специальная программа форматирует слова из клеточек в список правильных ответов. Но непреднамеренно вписать другое слово — да еще столь громкое, сигналящее! — непосредственно в клеточки… О-очень сомнительно в данном случае. Ну разве что принять во внимание бесовщину, вмешательство высших сил или Фрейдово учение о бессознательном, где рассматривается, например, феномен «работы сновидений» (Тополянский с гордостью отметил про себя, что кое-какие тезисы из Фрейда еще помнит, стало быть, маразм далек!).

Ладно, не исключаем, но относим версию к резервной.

Допущение второе: умышленная акция. Интеллигента прорвало. Случай Александра Галича: «Не могу молчать!» Но на площадь выйти слабо. Лезть в открытую оппозицию, посылать письма наверх, слать петиции, апеллировать к Западу — глупо и самоубийственно. Да и где она, оппозиция? Правильно, в прихожей у власти или в говне. И тогда пробудившемуся от духовного сна престарелому кроссвордисту Фиме Фогелю пришел в голову иезуитский план: особым образом заявить через прессу, что слон — всего лишь моська, Тараканище — не более, чем козявочка-букашечка, высший силовик страны — мелкий грызунишка, разносчик инфекционных заболеваний, при опасности встающий столбиком. И вот маленький робкий еврейчик Фогель осуществляет идеологическую диверсию, пользуясь единственно органичным и доступным для него способом.

Но тут нестыковки еще более очевидные, просто вопиющие. Ну, прежде всего, где повод надеяться, что сразу три редактора не заметят ошибку? Фогель мог, конечно, предположить, что его безупречная репутация снизила редакторскую бдительность у кого-то из троих. Но не у всех же разом! По крайней мере, странным образом убиенный (теперь в этом нет сомнений) Костя Ладушкин был просто обязан сверить ответы и поставить свою электронную подпись, а юноша — то добросовестный, аккуратный, ответственный по всем отзывам, какие успел собрать Вадик. И Фогель не мог не знать его с этой весьма похвальной стороны. Пойти на легкомысленный, неоправданный риск при столь изощренном, экзотичном покушении на высшую власть — решительно не вяжется с характеристиками Кости. И все же, если допустить, что Фогеля охватило непреодолимое желание экстренно дать бой тирании, и он действовал в отчаянии, в состоянии аффекта, на авось, — откуда такие разительные, мгновенные метаморфозы? Вчера он тихая домашняя особь, «тварь дрожащая». Через несколько дней — диссидент-экстремал, чуть ли не шахид-самоубийца, хитрейшим образом маскирующий заряд и взрывающий всю свою предыдущую и нынешнюю жизнь, спокойную и относительно сытую. А еще через день в кабинет главного редактора является подавленный, обескураженный человек и клятвенно заверяет: ничего такого не писал и помыслить не смел.

Не вяжется, не стыкуется, психологический нонсенс, чушь собачья… Исходя из тезиса, что Фогель вовсе не сумасшедший, следует отвергнуть подозрение в умышленной акции.

Допущение третье. Фогель все это продумал, проделал и вместе с сообщниками из тайной террористической организации изысканно и безжалостно умертвил ненужных свидетелей.

Тут Алексей Анисимович представил себе старого, дрожащего от страха еврея в маске, перчатках и в компании еще двух пейсатых бугаев, насильно вливающих водку в горло несчастному журналисту. Его разобрал дикий приступ хохота. Совершенно растерявшийся Вадик умолк и с изумлением уставился на визави, не понимая, что же он такого ляпнул несуразного…

— Ничего, ничего, — взяв себя в руки, успокоил Тополянский, — извини, к тебе не относится, это я своим мыслям, продолжай…

Но докладчик как раз завершал. Возникла пауза, в течение которой Тополянский разрешил себе допущение четвертое. Оно — то и было самым неприятным, загадочным, потенциально весьма опасным, но, увы, наиболее реалистичным, соотносимым хоть с какой-то логикой.

Некто взламывает компьютер Фогеля уже после того, как тот послал Косте Ладушкину правильный вариант с «сусликом». Злоумышленник находит подходящее пересечение слов в кроссворде. Вписывает в клеточки «мудрика» вместо «суслика». Стирает почтовые и архивные файлы с двух редакционных компьютеров, на которых мог сохраниться оригинал письма Фогеля. Пересылает фальсификат на адрес ответственного секретаря Арсика якобы с компьютера Буренина. Потом взламывает компьютер Арсика и подчищает электронный адрес отправителя Буренина. Потом убивает этого самого Буренина дьявольским образом. А через несколько часов и Ладушкина — таким же экзотическим манером. И вся эта криминально-мистическая цепочка событий каждым звеном своим незримо связана с двумя людьми, бесконечно далекими друг от друга во всех смыслах, во всех отношениях — социальном, профессиональном, статусном, каком угодно…

Старая кабинетная мышь — и всемогущий правитель государства. Фогель и Мудрик.

Алексей Анисимович Тополянский сменил положение в кресле, энергично помассировал затылок, что часто помогало отринуть бредовые идеи, и посмотрел на деликатно молчавшего Жирафа. Собственные размышления отнюдь не помешали начальнику услышать и запечатлеть в памяти доклад подчиненного. Специальный тренинг, который Тополянскому посчастливилось полуподпольно пройти еще в институтские времена под руководством одного гениального парапсихолога, до сих пор позволял управлять своим вниманием: например, раздваивать его, воспринимая сразу два информационных потока.

— Скажи мне, о мой высокий во всех отношениях друг, — прервал, наконец, молчание Тополянский, — какой вопрос паче других тревожит тебя, вносит смятение в душу твою, что особенно удивляет во всей любопытнейшей истории, каковая приоткрылась нашему взору?

По настроению Тополянский порой начинал изъясняться на устаревший, архаичный, а то и летописно — былинный манер с легким театральным распевом, внезапно переходя на лексику полувоенной команды или экспрессивное бытовой общение. Вадик еще не привык к этой забаве шефа, но благоразумно не подыгрывал, считая нарушением некоей этической субординации и даже авторского права.

— Меня удивляет, почему до сих пор жив Фогель.

— Во-о-от, мой талантливый друг, — оживился Тополянский, — и меня до крайности изумляет сей отрадный факт. Но примем как благую данность, озаботившись, вместе с тем, и дальнейшим земным существованием раба божьего Ефима… Негласное наблюдение, оно же охрана. Двадцать четыре часа в сутки. Немедленно, как закончим. Вопросы?

— Ясно! — ответил Вадик.

— Что тебе может быть ясно? — опять перешел на распев Тополянский. — Ниспослал Господь нам с тобой испытание великое. Обязаны мы по долгу службы нашей дознаться до того, до чего лучше бы и не дознаваться вовсе. Уразумел, отрок?

— Да все я понимаю, Алексей Анисимович, влипли мы по самое никуда. Но вы мне скажите, если можно, какая установка сверху.

— И опять в корень зришь, в самую сердцевину, — вздохнул Тополянский. — Работать надобно со всею истовостью, как долг велит, без промедлений и оглядок на громкие имена. Такова воля иерархов наших прокурорских, а стало быть, и у вас, оперов, нет иного, пути, ибо… Дактилоскопия мне нужна завтра к концу дня, и результаты по трупам, и все по составу водки, и все контакты убитых, и заключение экспертов по взлому компьютеров, всех — и фогелевского в том числе. В лабораторию Оксане я позвоню, попрошу. Да они и сами просекли, приоритетное дело… Свободен!

Вадик вышел. Тополянский вызвал практикантку Шурочку — секретарь ему был по штатному расписанию почему-то не положен. Распорядился доставить срочно основные газеты, в том числе бульварные. Влез в Интернет.

«Как и следовало ожидать… Живем, чай, в эпоху информационных технологий, а не хухры-мухры. Вот суки! Кто-то уже слил».

На популярном сайте торчала информация. Короткая, но для начала скандала вполне подходящая:

«В субботу 20 апреля в ответах на кроссворд, опубликованных в газете «Мысль», прошла ошибка, имеющая явный политический подтекст. Вместо слова «суслик» редакция дала всем известную фамилию «Мудрик». Несмотря на вышедшую сегодня поправку и извинение перед читателями, остается неясным, как могла пройти эта ошибка. По информации из источника, близкого к компетентным органам, подмену произвел сам автор кроссворда Е. Фогель, опытный специалист, ранее не замеченный ни в чем предосудительном.

Сегодня же получена неофициальная информация из правоохранительных органов, которую без преувеличения можно назвать сенсационной: накануне, в субботу или воскресенье, два редактора, ответственные за публикации кроссвордов в газете «Мысль», найдены мертвыми в своих квартирах. Это редактор отдела информации Антон Буренин и сотрудник отдела Константин Ладушкин. Главный редактор «Мысли» Сергей Малинин и автор кроссворда Ефим Фогель не выходят на контакт с прессой. Получить официальный комментарий в следственном отделе городской прокуратуры, которой поручено вести дело, пока не удалось».

Шурочка принесла газеты. Тополянский ничего не нашел. Значит — завтра, залпом из десятка «орудий», которым еще не отпилили стволы. Каждая желтая газетка подаст на свой манер, с подробностями, высосанными из пальца. Еще западное радио, Интернет растиражирует. Информационный фон, в дозволенных пределах, будет. Убийца или, скорее, убийцы не могли такое не предвидеть. Но им было наплевать? Или… они как раз и хотели гласности, рассчитывали на бесплатную рекламу своих злодейств? Не исключено, именно ради шума и скандала затеяно. Но кому выгодно? Что это дает? Кто против кого играет?

Нарушив режим, Алексей Анисимович закурил сигарету, причитавшуюся ему только после обеда. «Галуаз» необходим именно сейчас, когда он должен сформулировать для себя допущение пятое — недопустимое, политически порочное. Безумное. Немыслимое в его положении, при его статусе. И все же…

Мудрик уязвлен до предела. К тому же, отношение его к евреям, по слухам, неприязненное. Поговаривают, что скрытый антисемит, но себя сдерживает, не желая резкой реакции Запада и Израиля. И вот какой-то жидок, застрявший в России, вошь, моль библиотечная, выставил его на посмешище. Можно сказать, прилюдно обозвал, да еще на редкость обидным зверьком окрестил. Ладно бы волком, удавом, лисой, наконец. Но тут жалкий, трусливый степной грызунок, всем известный разносчик инфекций! А эти мерзавцы газетные, ротозеи, писаки хреновы — пропустили. Умышленно.

Месть? Изощренная охота на еврея?

Месть. Но это все равно, что объявить о ней по телевизору. Его оскорбили, он разбирается круто руками своих секретных служб, как и надлежит пахану целого государства. Прозрачно? Ну и пусть! Визг в оставшихся жалких изданьицах? X… с ними! Главные телеканалы не пикнут. Запад? В конце концов, положил он на них с прибором, пусть докажут… Мудрик провел акцию устрашения, укрепив реноме жесткого, всемогущего, но теневого хозяина державы. Может себе позволить? Может.

Отчаянно смелая версия. Однако есть более реалистичная.

Формулируем допущение пятое. Некие тайные силы, противостоящие Мудрику (вспомним диспозицию Мудрик — президент), рассуждают иначе. Они подставляют Федора Захаровича по полной программе, надеясь скомпрометировать его не по политической, а по уголовной части: униженный властелин отправляет на тот свет своих обидчиков. Для Запада это уж слишком. Недобитые либералы поднимут головы, простой народ ужаснется, и чье-то сознание сдвинется в сторону протеста.

Но, черт подери, живой до сих пор Фогель не укладывается ни в одну из версий. Не говоря уж о столь странном методе убийства. Для чего эти кресты из бутылок, насильственное спаивание, при чем здесь двухтомный словарь под редакцией Прохорова и что хотели сказать, натянув жертвам эти дурацкие, затрапезные войлочные тапочки-валенки?

Глава 7

Ужас Фимы Фогеля

С утра 24 апреля Ефим Романович впихнул в себя Юлькину яичницу с помидорами и пару ложек творога с кофе, после чего сел в любимое кресло у рабочего стола и вошел в ступор. Жена пыталась затеять очередное обсуждение ситуации, но выпал тот редкий случай, когда Юлькино участие раздражало. Он сухо извинился, и Юлька вышла, слегка обиженная и огорченная.

Он замкнулся, неподвижно уставившись в одну точку, словно больной кататонией. Накануне вечером прочел в Интернете про Буренина и Ладушкина. И сразу велел Юльке запереть дверь на второй замок и выключить телефон.

Если два минувших дня он истязал себя вопросом, как дальше жить, то теперь формулировал иначе: как выжить? Точнее, как спастись? А следом подкатывали другие, более конкретные: куда бежать, где спрятаться, что будет с Юлькой, не дотянутся ли до сына Сашки, вот уже пять лет живущего и работающего в Праге, где у него маленький пивной ресторанчик.

Мысли переплетались, затейливо скручивались, хаотически сменяли друг друга. Не мог сочинить до конца ни одного сколько-нибудь стройного плана действий. Не понимал, почему до сих пор жив, за что расправились с теми людьми и, главное, кому понадобилась его, именно его скромная персона.

Усилием воли Фима попытался выйти из ступора. Кажется, удалось. Заставил себя сконцентрироваться.

Он не виноват. Ни в чем не виноват. Кто подставил? Кто угодно, только не всемогущий Мудрик, не его структуры. Они не стали бы огород городить, проворачивать столь сложную комбинацию, убивать лояльных журналистов. В конце концов, мало ли тех, кто реально еще что-то вякает про авторитарный режим! Или так: находят ученого, яйцеголового «ботаника», подбрасывают стопку листовок с подходящими «долой!» и «да здравствует!», берут за яйца и раздувают заговор. Чего проще, надежнее… Нет, с ним работают не его спецслужбы.

Исходим из этого. Тогда остается одно: его подставили под Мудрика. Пользуясь кроссвордами в исполнении малоизвестного составителя Фогеля, затеяли какую-то крайне хитроумную и рискованную игру против председателя ФКП. Доказать это нужно только одному человеку — самому Мудрику. И тогда есть шанс, что именно оттуда и придет спасение. Защитят они. Ведь получается, я жертва их врагов, то есть по, по логике борьбы, как бы их человек.

Попасть к нему на прием, прорваться — исключено. Докричаться? Как? «Через общих знакомых», — Фима улыбнулся, от насмешки над собой ему обычно становилось легче.

Минуточку, но ведь есть пресса. Есть еще несколько более или менее независимых изданий. Есть Интернет. Так, теперь вопрос: что я могу ему прокричать, доказать? Аргументы — пожалуйста! Но где факты? Необходимо алиби. Или хотя бы его подобие. Нет, пресса не подходит.

Склонность Фимы к самоиронии, свойственной, впрочем, многим людям его национальности, воспроизвела в памяти кадры знаменитого фильма «Семнадцать мгновений весны», когда Штирлиц в каземате у Мюллера пытался придумать версию появления своих отпечатков пальцев на чемодане радистки Кэт. Заодно вспомнился известный анекдот, когда на вопрос Мюллера: «Штирлиц, говорят, вы еврей?» — герой Вячеслава Тихонова с ужасом и гневом отвергает подозрение: «Это клевета, группенфюрер, я чистокровный русский».

Фогель вновь позволил себе улыбнуться, но быстро посерьезнел. Как спасительный сигнал доселе молчавшей рации, пришло имя…

Стоп! Юра Проничкин. Если он исследовал и нашел следы взлома, пусть едва заметные, он может свидетельствовать, может оформить в письменном виде результат своей экспертизы. Специалистам Мудрика не составит труда разобраться в тексте: язык у них общий, «китайский». Потом смогут перепроверить, удостовериться. Я передам жесткий диск, все передам.

Фогель включил телефон, набрал Проничкина. Никто не ответил. Ах, да, рабочий день! Есть служебный.

Юру подозвали быстро.

— Ты можешь изложить на бумаге, что ты там у меня обнаружил? — деловито спросил Фогель.

Пауза. Проничкин явно в замешательстве.

— Знаете, Ефим Романович, как-то мне соваться в это дело не охота, вы меня поймите.

— Никто тебя не просит соваться. Сделаешь для меня, анонимно. Никому ни слова. Я тебе заплачу хорошо. Давай, Юрочка, соглашайся, выручай, дорогой. Надо сегодня же.

— Во-первых, сегодня не смогу. Только завтра к вечеру. И к вам не пойду. Стремно. Да и некогда. Тащите жесткий диск. Ах, ну, да, извлечь не сможете. Тащите весь процессор. Часам к семи.

Проничкин продиктовал точный адрес.

«Близко. Но выходить из дома… А что делать? Все равно, рано или поздно… Не Юльку же посылать. Нельзя впадать в паранойю, нельзя. Надо действовать, и все образуется. Я ни в чем не виноват, я тихий человек. Незаметно оформим документы и уедем… в Израиль или к Сашке в Прагу. Или спрячемся в каком-нибудь Урюпинске, затаимся, как делали при Сталине, когда спасались от репрессий. Немного денег есть, что-то продадим, проживем. Сколько там осталось, в конце концов? Только Юльку бедную жалко.

При этом вспомнились последние две строки знаменитого 66-го шекспировского сонета в переводе Пастернака: «Из-мучась всем, не стал бы жить и дня, Да другу трудно будет без меня». Фима сдержал слезы, честно отметив про себя, что источает слезы жалости скорее к самому себе, чем к любимой спутнице жизни. Какая все-таки шкурная сволочь человек! Хотя, если вдуматься, почти над всеми властен биологический закон, в просторечии именуемый эгоизмом, и даже смерть любимого издревле исторгает вопль «на кого ты МЕНЯ покинул», отчаянный крик жалости не к покойнику, а к себе.

Он успокоился, позвал Юльку, все рассказал. План показался ей разумным. Точнее, часть плана. Как передать экспертизу по адресу, оба понятия не имели, но это потом…,

В начале седьмого Фогель повыдергивал из процессора соединительные провода, засунул ценный металлический ящик в полосатую синтетическую сумку, приобретенную за гроши в одной из давних семейных поездок на отдых в Турцию, надел мышиного цвета старенький утепленный плащ, чтобы не выделяться в толпе, и уже собрался выходить, но позвонили. Проничкин был телеграфно краток и непривычно деловит: «Юра звонит. Задерживаюсь на работе. Приходите к девяти. До свиданья».

Он даже не дал вставить слова, положил трубку. Фогелю тон Юры показался странным, необычным, но отнес это на счет обострившейся мнительности.

Раздосадованный проволочкой (терпеть не мог тайных встреч, перенесенных дел, нарушенных сроков и обещаний), Фима скинул плащ и уселся листать «Энциклопедию мировых катаклизмов», с горечью отмечая про себя, что новые знания, как и накопленные за жизнь, могут уже и не пригодиться.

В полдевятого он вышел во двор, незаметно, как ему казалось, огляделся, как в шпионских фильмах. Слежки не обнаружил. «А кто ты такой, чтобы заметить хвост, — спросил себя Фима. — Тоже мне, Джеймс Бонд, страдающий гипертонией, геморроем и манией преследования. Чем беззащитней и естественней ты выглядишь, тем лучше. Ты лох, как сейчас принято говорить, а лоха можно не торопиться убивать, куда он денется. Все, взял себя в руки!»

Мысленно послав к чертям невидимых убийц, Фима с отвагой обреченного зашагал к своим «Жигулям», затесавшимся у тротуара противоположного дома в компанию к европейским и японским аристократам.

От Фиминого жилища на Башиловке до дома Проничкина на улице Руставели езды без пробок минут пять — семь. Фима открыл дверь и снова, по детективному шаблону, представил себе взрыв, от чего безотчетно съежился и вгляделся во мрак салона. Еще раз утешающе назвав себя старым мудаком, он включил зажигание, чуть погрел двигатель и, с удовлетворением отметив, что все еще жив, вырулил из роскошного плена стеснивших его «иностранцев».

Пятиэтажку под номером девять нашел быстро. Облупленная металлическая дверь подъезда не попросила кода, поскольку домофон был заботливо вырван с мясом. Фима поднялся на третий этаж, отметив, что одышка в пределах нормы. Позвонил в девятую квартиру, подождал. Еще раз, настойчивей. Никто не открывал. Фима рефлекторно толкнул дверь… — и она распахнулась. Что-то мерзко кольнуло слева. «Юра, это я!» — сдавленно крикнул Фогель в глубину квартиры. Проничкин не откликался. «Может, в туалете сидит?», — предположение показалось Фиме глупым, но другое не подвернулось. Он решился и вошел в узкую, едва освещенную прихожую. Она подводила к приоткрытой двери. Через проем просматривался неярко подсвеченный экран компьютера на письменном столе. Стул пуст. Фима неуверенно подтолкнул дверь. Комната освещена, забита книгами, папками, какими-то запчастями. Бардак дикий. Пусто. Слева вход на кухню. Закрыто. «Юра!» — еще раз позвал Фогель. Тишина. Только сейчас он ощутил странный запах в квартире. Решившись, он сделал несколько шагов, распахнул и эту дверь. Темно, запах острее. Фогель нащупал выключатель на уровне роста. Свет.

Проничкин недвижно сидел за столом в позе, хорошо знакомой следственной бригаде. Запах бил в ноздри, не узнать его было невозможно: водка. На столе как-то фигурно, крестиком расставлены пустые бутылки. Слева два толстых книжных тома стопкой. Справа тарелка с надкусанным огурцом.

Если бы Фима заглянул под стол, он увидел бы ноги Проничкина, обутые в войлочные обрезки валенок. Но Фима не опустил головы. Все понял и окаменел. Не знал деталей убийств Буренина и Ладушкина. Но и того, что увидел, было ему достаточно. Вполне достаточно, чтобы двигательный аппарат, дыхание, зрение — все, что функционировало еще мгновение назад, отказало как обесточенное оборудование. Не отказал только ум профессионала, получивший заряд страха, но импульсивно сработавший логично и по ассоциации.

«Проничкин не пил вообще. Он видел следы… Он в цепочке».

Убили. Прослушали телефон, знали о встрече и не хотели ее. Но почему Юра? Почему не он сам? Господи, что происходит!?

Он заставил себя сделать несколько шагов к столу и прикоснуться к кисти руки программиста. Холодная, но не ледяная. Смерть наступила совсем недавно. Безумная мысль: «А вдруг…»

Фима лихорадочно припоминал методы экстренной реанимации. Но сперва пульс. Нет пульса. Попытался приподнять тело, ухватив под мышками. С большим трудом, но удалось. Оторвал от стула и опустил, нет — скорее, уронил, переоценив свои силы. Голова Проничкина глухо стукнулась о доски пола, и звук лишь усилил то ощущение нереальности происходящего, которое испытывал Фима в эти минуты. И все же он действовал, словно загипнотизированный, по чьей-то команде свыше.

Острый запах спиртного. Значит, прошло совсем ничего — десять-пятнадцать минут. Ни кровинки в лице. Фима приложил ухо к груди Проничкина. Сердце не билось.

«Единственный реаниматолог, который мог бы помочь, — Иисус Христос», — подумал Фогель. Все же сходил в комнату, поискал маленькое зеркальце. Не нашел и приблизил к губам Юры свои часы. Стеклышко не запотело. Он стал делать искусственное дыхание, исходя из теоретических представлений об этой процедуре. Тяжелые руки лежащего неподвижно человека оказались совершенно послушными. Ничего не происходило.

Все. Надо что-то предпринимать.

Фима позвонил в милицию, но со своего мобильного — телефон на шкафчике в прихожей трогать не стал. Туман и ужас происходящего не затмили мозг до такой степени, чтобы забыть о хрестоматийных правилах, впитанных с книгами и фильмами детективного жанра: ничего не трогать на месте преступления. И так уже нарушил всем известное табу, стащив Юру со стула. Но он обязан был оказать первую помощь, попытаться. В соответствии с Уголовным и нравственным кодексом.

Ефим Романович Фогель едва различимым, хриплым от волнения голосом представился и кратко сообщил дежурному о случившемся: приехал к знакомому, тот мертв, пытался помочь, бесполезно, приезжайте, адрес… Переспросили только его фамилию. Велели оставаться на месте.

Фогель выполнил команду буквально, застыв у телефона и снова испытывая паралич воли и полную физическую немощь.

Шаги послышались, как ему показалось, через минуту после его звонка. На самом деле прошло десять. И это была не милиция. Вбежали двое следивших за ним милицейских оперативников — они вели Фиму от дома. Фамилия уже значилась на контроле дежурного центральной диспетчерской. Информация мгновенно прошла дежурному в прокуратуру, а оттуда на мобильный следакам, торчавшим в машине у подъезда Проничкина. Те на бегу отзвонили Вадику Мариничеву, и тот примчался одновременно с бригадой криминалистов.

Жирафу хватило одного взгляда, чтобы понять: сериал продолжается. Труп хоть и на полу, но…бутылки, надкусанный огурец, энциклопедия, грубо укороченные валенки — и живой Фогель. «Живой, да не очень» — отметил про себя Вадик, взирая на жалкую фигуру Ефима Романовича, лепетавшего первые показания одному из дознавателей. В какой-то момент до слуха Вадика донеслось «приехал со своим компьютером», он тотчас приблизился к Фиме и с извинениями попросил повторить.

— Вон тот процессор в сумке мой, я привез его…

— Понял, все понял, — немедленно отреагировал Жираф. Подозвал эксперта, попросил срочно снять отпечатки с сумки и процессора. Пока эксперт старался, Мариничев внимательно оглядел квартиру, труп, комплект предметов, ставших неизменными атрибутами уже трех убийств.

Услышав «готово», Вадик прервал допрос, каковой, собственно, пока и не продвинулся дальше личных данных Фогеля Ефима Романовича.

— Извини, Шурик, завязываем, забираю его и эту сумочку в прокуратуру, а вы здесь работайте с экспертами и понятыми, опросите всех, кого можно, — соседей, во дворе, родственников…

— Обижаешь, — протянул коллега Шурик Тыквин, стажем и опытом превосходивший Жирафа раза так в два.

Вадик ласково взял под локоток Ефима Романовича, вежливо до слащавости предложил ему «быть столь добрым передать на время мобильный телефон и проехать для спокойной беседы в подобающей обстановке» и увел несчастного кроссвордиста навстречу судьбе, милосердие которой проявлялось только в том, что Фогеля до сих пор почему-то не убили.

Глава 8

Кошмар продолжается

Ответственный секретарь газеты «Мысль» Евгений Павлович Арсик прощался с карьерой. Он по инерции продолжал делать номер, ругаться с выпускающим, дергать верстальщиков, орать на людей в отделах, волынивших материалы. Но мысли неизменно возвращались к ошибке и неизбежных для него последствиях. В былые времена его бы оштрафовали, понизили, а если бы, в конце концов, и уволили, то спустя короткое время взяли в другую газету, сохранили статус, уровень, не проиграл бы и в зарплате.

Теперь на это рассчитывать не приходилось. Такое нынче не прощается. Считай, запрет на профессию. А тут годы, шестой десяток наполовину разменял и делать ничего, кроме газеты, не умеет — разучился. Еще неизвестно, от чего ушли в мир иной двое коллег. Вон, на сайте «incident.ru» пишут, что умерли при невыясненных обстоятельствах. И его могут тоже — при невыясненных…

Сама мысль об этом вызвала безотчетную реакцию, Арсик затравленно оглянулся, ища глазами источник опасности. Но поблизости никого подозрительного обнаружено не было. Решение пришло внезапно, как спасительная идея: «Надо вечером к Лерке и — напиться».

После работы Арсик позвонил супруге Вере Матвеевне, сказал, что срочно отбывает в короткую командировку в Подмосковье — на сутки по заданию сверху. (Считая мужа высоким ответственным работником на государственном посту, погруженная в домашние заботы и проблемы детей Вера Матвеевна никогда не интересовалась подробностями отлучек и командировок, причинами сверхпоздних возвращений под утро. И, что главное, не проверяла, а иначе бы — привет семье… А Лерка всегда ждала. Вот уже пять лет ждала и любила.

Евгений Павлович подписал последнюю компьютерную верстку, договорился с главным, что появится завтра ближе к середине дня, позвонил любовнице и поехал на Рижскую, по дороге заскочив в продовольственный.

Лерочка не стала расспрашивать, почему хмур, — ее деликатность и терпимость вкупе с классическими формами тела и редкостным для сорокалетней женщины темпераментом удерживали Арсика надежней любых привязей и поводков.

Они ели фирменную Леркину курицу с чесночным соусом, запивали хорошим чилийским вином «Карта Въеха», которое однажды пришлось по вкусу обоим, и Евгений Павлович неторопливо рассказывал о событиях. Лера слушала внимательно и настороженно, время от времени вставляя уточняющий вопрос, как деликатный следователь в беседе с важным свидетелем. Она была еще и умной женщиной вдобавок к прочим достоинствам. Да и профессия предполагала наличие цепких мозгов и подобающей эрудиции: психотерапевт с немалым стажем практической работы в клинике.

— Скажи-ка, Женечка, а в тот день, когда сдавали номер, Буренин тебе случайно не звонил?

— Кажется, звонил пару раз, но по каким-то другим вопросам.

— Может и по другим, лапушка, а вот не могло такое случиться, что он позвонил как раз в связи с ошибкой, а тебя в этот момент в кабинете не оказалось?

— Не исключено, однако он бы дозвонился, зашел или оставил на автоответчике?

— А зачем бы он, лапушка, упорствовал? Предположим, он обнаружил «мудрика», удивился, испугался, посмеялся — уж не знаю! А потом, конечно, исправил и решил тебе рассказать. Для чего? Чтобы продемонстрировать свою бдительность, повеселить, напрячь — опять-таки, причины уже не выяснишь. А тебя нет. Конец дня. Допустим, ему уходить пора. Что он делает? Правильно, лапушка, оставляет на автоответчике или умалчивает. Ты автоответчик проверял?

— Кажется, нет.

— Напрасно, Женечка!

«А ведь она права, — подумал Арсик, опустошая очередной бокал. — Может появиться отличное алиби. Впрочем, на кой черт мне алиби? Никто не будет разбираться. Попрут в лучшем случае. В худшем пришьют политику и по-тихому так — на пенсию или в гроб».

От этих рассуждений Арсику стало еще муторней, и он поспешил в душ и в постель. Сейчас она придет из ванны, ляжет рядом, и прочь невзгоды. Забыть обо всем…

Они не встречались неделю, у Лерки накопилось столько нежности и страсти, что Евгений Павлович задыхался от сексуального азарта и победительного восторга мужчины, дарующего партнерше рай, а сам благородно отдалял от себя подступавший апофеоз.

Увы, Арсик был уже не так хорош, чтобы длить утехи больше получаса, и они заснули умиротворенными, в обессиленных объятьях друг друга.

Лерке надо было к девяти в клинику. Сквозь дрему Евгений Павлович почувствовал ее теплые губы, чмокнувшие в нос, услышал тихое «пока, лапушка!» и снова заснул. Ему приснилась юность, его первая шхуна «Таверна», когда ходил он красавцем-рыбаком на ловлю тунца из славного порта Владика по тихоокеанским волнам. Приснились отшлифованные ветрами лица ребят, у которых постигал моряцкую и рыбацкую науку. Приснился кубрик, где втихаря от начальства, в тесноте да не в обиде, глушили с ребятами спирт после удачного дня, заедая хлебом и сырою подсоленной рыбой, и он был счастлив и пьян, молод, пьян и счастлив.

Жжет внутри, сперва приятно, но все сильней, нестерпимее, и он уже не может пить, и расплываются лица рыбаков, и огонь выжигает горло, словно вливают в него горящий бензин… Надо проснуться, проснуться… мне плохо… нечем дышать, дышать…

Ближе к вечеру Вера Матвеевна позвонила мужу на мобильный узнать, приедет ли к ужину. Абонент не отвечал. Секретарь Аида Павловна, вышколенная Арсиком до уровня примерного сотрудника секретной службы, холодновато сообщила, что шефа сегодня не видела, вероятнее всего — уехал по заданию главного, ее в известность не ставил.

Вера Матвеевна мгновенно связала его отсутствие с редакционными эксцессами, о которых слышала краем уха, забеспокоилась и набрала Малинина: знакомы были много лет, хотя семьями не дружили. Главный еще с утра интересовался Арсиком, не пришедшим на летучку, потом вспомнил, что сам же отпустил. Малинин был осведомлен о Лерочке и, при всей напряженности обстановки, поступил по святым канонам мужской солидарности: «Да, в Подмосковье на семинаре с докладом, задержался, наверно, сами понимаете, то да се… Ждите, скоро приедет. Ничего, ничего… Всего доброго, Вера Матвеевна».

Положив трубку, Малинин вдруг услышал и почувствовал сердце. Оно подозрительно зачастило. Такое бывало при атмосферных вихрях и дурных предчувствиях. Что характерно — они обычно сбывались. За окном стоял редкостно теплый для Москвы апрель, дождей и магнитных бурь не обещали. Худо…

За Арсика работал его заместитель Коля Гверадзе. Надежно, но все равно, если загулял, отзвонил бы. Очень странно.

Малинин набрал мобильный Арсика — длинные гудки, трубку не берет… Он еще раз прислушался к сердцу, внутреннему голосу, интуиции и услышал отчетливый и пугающий ответ, обличенный не в словесную, а какую-то иную, невербальную, метафизическую форму.

В девять поутру на следующий день секретарь Арсика Аида Павловна вошла в приемную, уселась за свой стол и открыла сумку, чтобы достать все необходимое для дополнительного макияжа. Ее отвлек звонок снизу, от охранника. Курьер министерства культуры привез приглашение Евгению Павловичу на торжественный вечер в Дом работников искусств, должен передать лично. Аида царственно разрешила пропустить, и через пять минут в приемную вошел средних лет невысокий человек в сером плаще, надвинутой на лоб шляпе и с папкой подмышкой. Он поздоровался, произнес «я из Минкульта, приглашение для господина Арсика», приблизился, держа конверт в вытянутой руке. Аида протянула руку, и в этот момент курьер прыснул ей в лицо чем-то едким. Аида тотчас отключилась. Очнувшись, она некоторое время пыталась сообразить, почему до сих пор не приступила к макияжу.

Никаких воспоминаний о курьере и конверте не сохранилось в ее головке, коронованной пышной каштановой укладкой. Тем более не видела она, как посетитель проник в кабинет Арсика и произвел какие-то быстрые действия с автоответчиком, после чего столь же стремительно вышел.

Глава 9

Лежбище

Он шел к машине. Сказалось напряжение последних часов: Фогель был никакой. Кружилась голова, ныло сердце, подгибались ноги, верхняя губа дрожала, и он не мог совладать с нею, даже прихватывая зубами.

Усевшись в салон, узрел в зеркале свое лицо, бледное как у привидений в классических фильмах ужасов.

Вадик воцарился за рулем, набрал Тополянского. Коротко обрисовал ситуацию. Спросил: «Везти?»

— Не сюда, — неожиданно велел Алексей Анисимович. — Давай на Арбат. Спасо-Песковский переулок знаешь? Въедешь в него и стоп, жди меня. Ребята пусть остаются.

Он сделал короткую паузу и акцентировал: «Приедешь один».

Вадик по-военному принял команду, рванул к центру. Понял, что может быть хвост. Предположил, что у шефа с ходу созрел план, о котором — не по телефону. Вероятнее всего, сейчас они этого Фогеля будут прятать. «Эх, узнать бы точно, от кого — стать бы тебе капитаном», — вожделенно размечтался Жираф, не забывая поглядывать в зеркало заднего вида и прижимая своего старичка «Фордика» до полного его изнеможения, благо вечерний трафик кое-где позволял.

Фогель убито молчал. Водитель выискивал в зеркалах подозрительные машины, но украдкой поглядывал на пассажира. Мариничеву вдруг стало жалко человека, совсем не походившего ни на заговорщика, ни на воинствующего демократа — протестанта. Типичный тихий интеллигент без претензий и амбиций. Кстати, несмотря на возраст и глубокую залысину, проглядывали черты мужской привлекательности: большие черные глаза, густые изогнутые брови, длинные ресницы; нос с «испанистой» горбинкой и модная, хоть и естественная в этих обстоятельствах небритость. Он смахивал на состарившегося мачо, какие еще сохраняют шансы на успех у женщин. Только ссутулившаяся фигура, затравленный взгляд да заметно сморщенный лоб не вписывались в этот живописный образ.

Вадик приехал на место без «сопровождения» — по крайней мере, так ему казалось. Тополянский ждал в своем служебном «форде — фокусе» на пассажирском сидении. За рулем сидел незнакомый Вадику человек.

— Закрой машину, оставь здесь, залезайте оба, — велел Тополянский.

Они пересели. Фима даже не спрашивал, с кем и куда едет. Он выполнял команды тупо, покорно и удрученно.

— Познакомьтесь! Это Рустам, — представил Тополянский водителя. — Он «обрубит хвост», если таковой имеется, и отвезет нас на место. Не беспокойтесь, Ефим Романович, вы в безопасности.

— Алексей Анисимович!.. — взмолился Вадик, — я гарантирую…

— Вадик, помолчи и не порти себе репутацию, — отрезал Тополянский. — Рустам, давай…

Дальнейшее вызвало у Вадика смешанное чувство зависти и восторга. Рустам был супер. Он петлял, дезориентировал мигалками, нырял в подворотни, ускорялся и замедлялся с такой виртуозностью, что Вадик, хорошо знавший город, в какие-то минуты и сам терял ориентацию, не понимая, где они в данный момент. Примерно через час, ближе к полуночи, компания оказалась, по представлениям Вадика, в районе Выхино.

В одном из переулков Рустам притормозил, Тополянский скомандовал «за мной!», и они стремительно пересели в стоявший у обочины «жигуленок». Снова маневры и ложные включения поворотников, еще минут двадцать, и они оказались в каком-то глухом проулке в районе Капотни. Остановились возле старенького четырехэтажного двухподъездного дома, совсем недалеко от Кольцевой дороги. Каким образом сохранился этот строительный раритет в окружении блочных коробок, знали только местные власти.

Кудесник руля Рустам остался в машине, а они поднялись на третий этаж по изрядно выщербленным и покосившимся каменным ступеням. Тополянский открыл своим ключом массивную металлическую дверь без номера. Внешне она выглядела как хилая деревянная с облупившейся покраской. Ясное дело: замаскированная конспиративка.

Две комнатки были обставлены заурядно, но кухня выделялась выполненной под мрамор столешницей, здоровенным холодильником «Сименс» и керамической электроплитой с «наворотами». Темные шторы плотно задернуты.

— Отдайте мобильный, нужно позвонить жене, она с ума сходит, — выдавил из себя Фогель, хмуро оглядевшись. — Зачем меня сюда привезли? Не удивлюсь, если вы же меня и прикончите здесь.

Тополянский скинул пальто на кресло, сам уселся на соседнее, улыбнулся и заговорил на одном из любимых своих «наречий».

— Голубчик вы мой, Ефим Романович, вы уж не обессудьте, но с вашей стороны, позвольте вам заметить, не вполне интеллигентно подозревать в злонамеренности вашего покорного слугу и его симпатичного ассистента. Разрешите представиться — Тополянский Алексей Анисимович, старший следователь по особо важным делам нашей с вами достославной прокуратуры. С моим юным другом и одареннейшим учеником господином Мариничевым у вас уже был повод познакомиться. Почту за честь заверить вас, многоуважаемый Ефим Романович, что даже если бы в наши с господином Мариничевым планы входило, так сказать, отделить вашу прекрасную бессмертную душу от не столь уже прекрасного, — увы и пардон! — но вполне исправно функционирующего тела, сделать это в обозримом будущем категорически не представляется возможным. Куча свидетелей вашего отъезда в сопровождении Вадима. Кроме того, — согласитесь, Ефим Романович! — веселенькие времена Ежова, Ягоды и Берии еще не вернулись во всем историческом блеске на грешную и несравненную нашу родину. Они только на обратном пути, в дороге. Как говаривали древние, repetitio est mater studiorum — повторенье мать ученья. Вадик, дай сюда его мобильный! SIM-карту вынужден конфисковать, прослушивают вас кому положено. Вот мой. Звоните предельно коротко. О том, где вы, ни слова.

— Понятия не имею, где я.

— Вот и хорошо. Будете лукавить достоверно. Скажете — у приятеля. Скажете — загуляли.

— Ну конечно, лучшего дня для загула я и представить себе не мог. Дура жена поверит сразу.

Успокойте как вам заблагорассудится. На разговор двадцать секунд. Глядишь, не засекут. Все ясно?

Фогель изумился внезапной смене стиля и тона речи. Признался себе, что синтаксис Тополянского как-то волшебно умиротворил, хотя и слышалась в таком построении фраз нарочитость, граничащая с ерничеством. Уже хорошо, образованный человек, не хамло какое-нибудь. Кто знает, может быть, он даже чем-то может помочь. Хотя, чем можно помочь, если тебя решили уничтожить на высшем государственном уровне…

— А вас не прослушивают? — поинтересовался Фима, немного осмелев.

— Всех нас постоянно слышит Отец наш небесный и воздает не токмо по делам, но и по словам нашим, — резюмировал Тополянский. — Соберитесь с мыслями, возьмите себя в руки и звоните!

Фима набрал домашний. Юлька зарыдала. Она волновалась, позвонила Проничкину, ответил незнакомец, мол, его нет, перезвоните завтра. Что она могла думать? Фима успокоил как мог, и, как велели, коротко. Острая жалость к Юльке приступом накатила — за что ей все это? Накрыло дикое желание защитить, оградить ее, их обоих от внезапного и жестокого вторжения неведомых сил в их мирную и в целом счастливую жизнь.

— Дорогая, все нормально, я в безопасности, в компании интеллигентных людей. Буду позванивать. Все выяснится и обойдется, поверь мне, обойдется. Целую тебя, милая.

Тополянский, как час назад Вадик, впервые поймал себя на чувстве сострадания к этому затравленному, скорее всего — обреченному человеку.

— Вот что, Ефим Романович, — произнес он твердо и спокойно, отбросив любимый жанр, — если хотите жить, сидите в предоставленной вам уютной квартире тихо, не колотите в стены, не кричите, не раздергивайте штор и уж, тем более, двери не открывайте никому. У меня для вас на эту ночь нет охраны, и вот этого надежного господина тоже не могу вам оставить… пока! Но поверьте на слово: вам грозит серьезная, очень серьезная опасность. Завтра вечером я приеду. Надеюсь, за сутки кое-что проясниться. А может быть, и наоборот — запутается. Судя по тому, как развиваются события, предсказуемы только новые убийства и большие неприятности у вашего покорного слуги.

— Но вы не можете так уйти, — взмолился Фогель, — я должен хоть что-то понимать, я уже четверо суток с ума схожу от неопределенности. Происходящее со мной и вокруг меня, — это бред, наваждение какое-то…

— А вы и не знаете, что происходит вокруг вас, — констатировал Тополянский, надевая пальто. — И я, признаться, толком не знаю. Завтра ближе к вечеру приеду и постараюсь прояснить как смогу. Не надо так уж трусить-то. Здесь вас не найдут… в ближайшие несколько суток. А потом что-нибудь придумаем. Доверьтесь мне, Ефим Романович. Больше вам все равно некому довериться. Еда в холодильнике. Полочку с книгами, надеюсь, приметили. Рядом с ней на стене шкафчик, там аптечка, если что… Мой помощник Вадим Николаевич по возможности заедет к вашей супруге, дабы лично удостоверить наше почтение и успокоить.

С этими словами Тополянский, а вслед за ним и Мариничев покинули квартиру, заперев Фиму снаружи.

Фогель как всегда испытал на нервной почве приступ голода, извлек из холодильника шмат колбасы, огурцы, помидоры. Разогрел в микроволновке окорочок копченой курицы. Проглотил все это, не чувствуя вкуса, рухнул на диван, не раздеваясь, и мгновенно уснул, словно выпрыгнул в другое пространство из кошмарной реальности последних дней.

Весь следующий день он провел в борьбе с собой, преодолевая соблазн позвонить в милицию, Юльке, в «скорую помощь», ближайшему другу Лене Бошкеру, в израильское или американское посольство. Победил страх: останавливало предупреждение Тополянского. А еще здравый смысл настойчиво убеждал, что следователь искренне хочет его защитить. Поэтому затворник ничего не предпринял, валялся на диване или сидел в кресле. Пытался читать обнаруженного на полке «Дон Кихота», но смысл написанного ускользал, отгоняемый навязчивыми, изнуряющими размышлениями о сути и причине перемен в его жизни.

В девять вечера щелкнул дверной замок. Перехватило дыхание. Но тотчас отлегло, как только услышал знакомый голос: «Не пугайтесь, милейший Ефим Романович, здесь только мы, ваши ангелы-хранители!»

В комнату вошли Тополянский и этот долговязый Вадик. Последний сразу отправился на кухню и стал извлекать из холодильника съестное. Тополянский уселся в кресло у стола, жестом пригласил Фиму сделать то же самое. Вадик притащил тарелки, закуску, бутылку белого вина, которую тотчас открыл.

Итак, приступим! — потирая руки и явно пребывая в приподнятом настроении, многозначительно изрек Тополянский. Он налил всем вина, выпил, ни с кем не чокаясь, и вгрызся в кусок холодной копченой курицы. Вадик последовал его примеру. Фима сидел не шелохнувшись. Он ждал этих людей вовсе не для того, чтобы разделить с ними ужин. Он ждал информации, объяснений, свободы.

Тополянский начал с сообщения, слегка приободрившего Фиму: Вадим побывал у Юлии Павловны, она передает привет, молится о благополучном исходе, ждет.

— Итак, благороднейший Ефим Романович, — приступил визитер, отпив еще глоток вина, — я вынужден признаться вам, что «дело Фогеля» или, если угодно, «дело о суслике» — назовем его так! — на сей момент предстает самым загадочным, запутанным и странным из тех, с которыми мне приходилось сталкиваться за долгие годы следственной практики. Полагаю, вы могли бы помочь мне приоткрыть тайные механизмы, рычаги и побудительные мотивы произошедшего. Но для этого я должен посвятить вас в кровавые и прискорбные подробности следствия, в его предварительные результаты и выводы. Впрочем, мы лучше попросим нашего юного друга все нам рассказать, поскольку делает он это вполне толково, да и сам приложил немало усилий, чтобы раздобыть и суммировать информацию. Не стоит перегружать вас, милейший, терминами и деталями сугубо криминологическими. Посему наш друг снизойдет до повествования более, так сказать литературного, внятного уху непрофессионала, каковым вы являетесь в данной сфере. Прошу вас, господин Мариничев!

— К настоящему моменту, — с сухой деловитостью приступил Вадик, — следствие располагает доказательствами насильственной смерти четырех лиц мужского пола, то есть убийствами, совершенными в течение четырех последних суток. Жертвами убийц, если в хронологическом порядке, стали заведующий отделом информации газеты «Мысль» Антон Львович Буренин, сотрудник того же отдела Константин Ильич Ладушкин, специалист по компьютерным системам ООО «Гейтс» Юрий Михайлович Проничкин и ответственный секретарь газеты «Мысль»…

— Что, что? — вскочив, заорал Фима и рефлекторно схватил Вадика за рукав пиджака.

Жираф невозмутимо отстранил руку Фогеля, пригладил измятый участок материи и невозмутимо продолжил:

— …газеты «Мысль» Евгений Павлович Арсик. Протоколы осмотров мест происшествия выявили почти полную идентичность способов совершения преступлений. Каждая жертва, по нашей версии, подверглась нападению совершенно неожиданно, внезапно. Во всех случаях убийцы проникли через дверь, вскрыв замки отмычками. Им поразительным образом удавалось оставаться незамеченными даже профессионалами наружного наблюдения. Это свидетельствует об исключительной выучке, о работе высшего класса. На теле первых трех пострадавших были обнаружены следы от укола иглы, настолько тонкой, что если бы тело Буренина осматривали не столь тщательно с помощью сильной лупы, на остальных трупах его просто не искали бы. Пока нет результатов экспертизы трупа господина Арсика, поэтому я сказал «почти». Но можно не сомневаться, что аналогичная микроскопическая ранка будет найдена и у него. Далее…

Мариничев глотнул вина, заел куриным паштетом и продолжил:

— Исследование крови жертв пока не выявило никакого специфического яда парализующего, усыпляющего или аналогичного действия. Специалисты предполагают, что таковой несомненно содержался в растворе, обладал мгновенным, сильным эффектом, а дозировка была незначительна. Но огромное количество спиртового раствора, проще говоря — водки, влитой в пострадавших, полностью расщепило и нейтрализовало активные компоненты данного раствора.

— Позволю себе прервать уважаемого оратора, — вмешался Тополянский, — и выскажу еще более смелое предположение: это самое вещество, состав или что там еще, переставало действовать через считанные минуты после введения. Ну, как слабенький газ из баллончика, если им воспользовалась неумелая женская ручка и распылила почти весь мимо цели. Продолжайте, прошу вас.

— Итак, сценарий трех убийств был одинаков. Вскрыв отмычкой замок, преступники тихо входили или, наоборот, стремительно врывались в квартиры. Жертве зажимали рот и вкалывали препарат. Через минуту-другую человек становился беспомощным, обмякшим, не способным кричать и сопротивляться. Тогда ему открывали рот и буквально вливали в глотку спиртное.

— Но не все, что прихватили с собой, — снова перебил Тополянский, выставив вперед указательный палец в знак особой важности отмеченной детали. — По мнению Оскара Вениаминовича Лакрузо, нашего несравненного патологоанатома, можно сказать, светила в этой древней области медицинских изысканий, после первой дозы, от трехсот граммов до пол-литра, сия алкогольная экзекуция приостанавливалась. Возникала пауза, видите ли. И в короткий промежуток времени действие укола ослабевало, почти сходило на нет, вытесняемое эффектом собственно алкоголя. Извините, мой друг, продолжайте, пожалуйста…

— …собственно алкоголя, — со скрытой язвительностью спопугайничал Вадик, явно недовольный тем, что шеф ассистирует. — Проще говоря, одурманенный превращался в банально пьяного. Сильно пьяного, но еще сознающего себя и способного воспринимать слова, смутно различать реальные предметы и лица. Вот тогда, по заключению патологоанатома, он и получал традиционную закуску: пол-огурца соленого. Остатки этого продукта не обнаружились только в желудке господина Ладушкина. С ним как-то не рассчитали, напортачили с дозой или еще что… Там все вышло наружу, стошнило человек перед смертью. Но пол-огурца свои жевал, это точно.

Вадик хлебнул вина, словно желая заглушить привкус этих в прямом и переносном смысле тошнотворных подробностей. Фогель и Тополянский сделали то же самое. После чего Ефим Романович, пересилив онемение и отвращение, пролепетал:

— Как же так, я Проничкину звонил днем, он на работе был, потом перенес на пару часов. Что же, его, получается, на работе кололи, домой везли и там поили. И каким образом…

— Совершенно своевременный и логичный вопрос, уважаемый Ефим Романович, — ласково подхватил Тополянский. — Но, надеюсь, вы уже догадались, что убийцы располагали неограниченными возможностями, в том числе и в части получения нужной информации. Ваш телефон несомненно прослушивался. Повторная экспертиза жесткого диска при помощи усопшего господина Проничкина явно не устраивала наших суровых киллеров. Почему — один из многочисленных вопросов, на которые нам еще предстоит ответить, если, конечно, успеем. Убийцы подстраховались. Как нам удалось установить, вам звонили с домашнего телефона Проничкина в 18.05. Почти уверен, что Проничкин перенес время вашего визита часа на два позже. Так?

— Да, так и было, — подтвердил Фогель, с изумлением посмотрев на Тополянского, словно тот проявил какую-то сверхчеловеческую прозорливость. — Но мне показалось…

— …что голос немного отличается от голоса вашего знакомого?! — подхватил следователь.

— Нет, не голос — интонация, построение фразы…

— Или непривычное, неестественное обращение к вам, так?

— Да-да, я еще удивился… Он… Точно, вспомнил! Он сказал «до свиданья». Юра никогда не говорил «до свиданья». Только «всего хорошего». Индивидуальное лексическое клише.

— Понятно. Откуда им знать! Прослушки с голосом Проничкина у них не было. Поэтому ограничились грубой имитацией. И перенесли встречу с вашим компьютерным консультантом, чтобы успеть выяснить обстановку, приехать, убить, сервировать стол известными нам предметами, подчистить за собой. Прошу вас, коллега!

— Дальше, — продолжил Мариничев, — все происходило по схеме. Жертве открывали рот и вливали водку непосредственно в гортань, пока не опустошали все пять бутылок, до капли. Жертва захлебывалась, задыхалась, испытывала сильные страдания. У всех обожжены гортань, пищевод. Смерть наступала либо в процессе насильственного возлияния, где-то на четвертой бутылке, либо, как в случае с Ладушкиным, спустя короткое время после опорожнения всех пяти бутылок, то есть без малого двух с половиной литров водки. Клиническая картина гибели жертв, полагаю, не нуждается в подробном описании — побережем ваши нервы, Ефим Романович. И потом натюрморт…

— …что по-французски означает «мертвая натура», — многозначительно подчеркнул Тополянский, рискуя таким уточнением обидеть эрудита Фогеля, — …натюрморт, представлявший собой пять пустых поллитровок из-под дешевой водки «Добрыня», составленных в форме креста, граненый стакан, тарелка с огрызком огурца — заметьте, именно с огрызком, словно целиком скормить пожалели! — и обязательно двухтомный энциклопедический словарь под редакцией Прохорова. Столь же странным, демонстративным является тот факт, что каждого из убитых обули в обрезанные по щиколотку валенки, больше напоминающие глубокие домашние войлочные тапочки. При этом размер ноги явно не учитывался. Вся импровизированная обувь была одинакового 44 размера, в то время как у довольно высокого Арсика, например, размер ноги 45-й, а у Буренина так и вовсе 41-й. Надо заметить, что ни по одному из четырех адресов преступлений отпечатки пальцев на перечисленных предметах не обнаружены. Прочие отпечатки в квартирах, не принадлежащие жертвам, сейчас изучаются, однако с высокой долей вероятности они также не принадлежат участникам преступления.

«Ежу понятно — работали в перчатках: профессионалы, блин», — завершил свой отчет Вадик, внезапно перейдя на просторечия.

— Здесь я попрошу нашего друга остановиться и позволю себе задать вам, многострадальный Ефим Романович, простой и прямой вопрос, — перевел на себя внимание Тополянский. — Возникло ли у вас хотя бы малейшее подозрение или предположение относительно вашей роли во всех этих событиях? Я не имею в виду авторство ответа на вопрос номер 9 по горизонтали: понятно, что уважаемую фамилию Мудрик вы не писали и даже помыслить не могли. Но почему-то из всей плеяды искусных составителей кроссвордов выбрали, избрали мишенью именно вас, подтасовали хитрейшими хакерскими методами именно ваш кроссворд, Случайность?

Фима не шелохнулся, только поднял глаза, все это время изучавшие нижний угол комнаты.

— Прежде чем ответить, Алексей Анисимович, хочу поблагодарить вас и… — он кивнул в сторону Вадика, — вас, молодой человек. Вы не просто делаете свою работу. Понимаю, вы пытаетесь меня спасти. И хотя после всего случившегося моя жизнь не представляет для меня даже толики прежнего интереса, не стану лукавить: я пожилой, но живой и, увы, боязливый по жизни человек. Был страх первых часов, теперь он панический. Да, я испытываю еще больший ужас от того, что услыхал сегодня. Смертельно боюсь разделить участь безвинно и изощренно убитых людей, которых знал. Понимаю, даже ваши благородные усилия, авторитет и возможности вашей организации в нынешних условиях не могут предотвратить моей гибели, если она предусмотрена дьявольским планом. Кто этот дьявол, кто его подручные, могу лишь предполагать. А теперь по существу вашего вопроса… Мне трудно сосредоточиться, я плохо себя чувствую, у меня давление, мозги работать отказываются. Однако… Я перебрал в памяти более или менее значащие события многих лет моей жизни, поступки, контакты, мелкие конфликты. Постарался припомнить даже то, что происходило со мной и вокруг меня с юношеских лет. Поверьте, память-то у меня еще неплохая, совсем неплохая. И знаете — ничего… Ничего, дающего зацепку. Я хотел и сумел прожить практически бесконфликтно, если, конечно, не считать бытовых пустяков типа объяснений с дорожным инспектором и чисто рабочих моментов во взаимоотношениях с редакторами. Но, поверьте, никогда не задевал достоинства кого-либо из них. Вообще, как мне кажется, никому не делал зла. Разве что невольно. Все мы самим существованием своим невольно кому-то досаждаем, мешаем. Мы не деньги, чтобы всем нравиться. Не ангелы, не отшельники в одинокой пещере. Но я решительно никому не мог стать поперек дороги в такой мере, чтобы устраивать вокруг меня компьютерные игры со смертельным исходом. Далее… Я сторонился политики как огня. Нигде, боже упаси, не декларировал моих политических убеждений, хотя вам могу признаться, — терять-то мне нечего, да и вижу в вас порядочного человека, — да, я таки не в восторге от нынешней власти, от того, как и кем управляется моя родина. Я программно выстроил для себе такую жизнь, чтобы не уезжать из России, от мамы, тогда еще живой, от друзей, из города, который люблю до сих пор, несмотря на его удручающее, а местами так просто варварское преображение. Сын занимался здесь мелким бизнесом, женился, четыре года назад уехал в Чехию с небольшим капиталом, открыл там скромную пивнушку, развелся… Опять-таки никаких соприкосновений, пересечений с политикой: заурядная жизнь мелкого предпринимателя — тут он в меня пошел. Что еще сказать? Рассматривал вариант ярого антисемитизма кого-то из могущественных людей. Захотелось выплеснуть накопившуюся злобу на такого, как я, — рядового жидочка. Вот и устроил охоту, изощренную, кровавую, издевательскую… Охоту на еврея. Но это версия скорее экзотическая, плод воспаленного воображения. Тем более что отношение к евреям в России явно стало поспокойней, они уже не в центре внимания ксенофобов. Представители каких регионов и наций заняли эти почетные первые места, вы, уверен, в курсе. Словом, я не знаю, не знаю, не могу понять, почему — я. Склонен считать, что это рулетка так раскрутилась, карта выпала, кто-то ткнул карандашом вслепую и попал на мою фамилию — черт его знает, господа…

Фима уронил голову на руки и вдруг зарыдал как ребенок, всхлипывая, задыхаясь. Он словно выплескивал со слезами все дикое недоумение и отчаяние безвинно терзаемого человека.

— Ну, успокойтесь, все, все, хватит, будьте мужчиной, — довольно жестко проговорил Тополянский, жестом показав Вадику, что, мол, надо чего-то накапать.

Вадик ушел на кухню, вернулся с валокордином, отсчитал тридцать пять капель, вспомнив обычную дозу мамы, долил водички в рюмку. Фима, продолжая всхлипывать, дрожащей рукой принял снадобье, послушно выпил и снова уткнулся в раскрытые, влажные от слез ладони.

Глава 10

Фляга смерти

Они сидели на скамейке в дальнем конце Филевского парка.

Не по-весеннему подсохшие, пустынные в этот будний день, неширокие аллеи стрелками разбегались в разные концы парка меж плотно соседствующих немолодых лип, тополей, берез и столетних дубов. Деревья поглощали недалекий уличный гул, воздух был чист и вкусен, где-то справа на макушке старого тополя распевался невидимый скворец.

Они молчали. Седой, с длинным прямым носом и бритвенно тонким разрезом рта курил, часто и как-то мелко сплевывая, словно сигарета была без фильтра и крошки табака застревали в губах. Лысый глядел прямо перед собой, в мелких круглых глазках его, серых с зеленоватым отливом, читалась то ли злость, то ли тревога. Мощные плечи, короткий атлетический торс… Он трудился над жвачкой, широко открывая рот и отвратительно чавкая.

— Толя, гадом буду, надо рвать когти, — нарушил молчание Лысый, не прекращая мучить свой «Орбит». — Пойми, густой замес. Баланда пересолена. Век воли не видать, такое мочилово никакой пахан не замотает. Я ж не вафел, масть просекаю. Толя, масти козырной у заказчика по всем карманам заныкано. Он точно на отмыв ставил. Может, и двойная стирка, может и тройная. Гадом буду, после нас еще два-три таких же лоха в очередь на жмурки стоят. Толя, мы ж для него голье. Стрёмно, блин…

Седой выстрелил сигаретой в кусты, расстегнул верхнюю пуговицу черного габардинового пальто, подставив горло приятной прохладе.

— Шурик, я тебя сколько раз просил говорить со мной на человеческом языке, а не гнать эту феню твою тюремную: слушать тебя противно, а иногда и понять невозможно. Хотя, — он обреченно махнул рукой, — даже если ты по-русски начнешь изъясняться, все равно кроме херни всякой ничего от тебя не услышишь. Был ты мудаком полуграмотным до зоны и остался таким. Ну что ты гонишь! Ты проверенный кадр, я тоже. За нами столько мокрых дел, что если бы хотели, давно бы уже, как ты выражаешься, отстирали. Мы профессионалы, Шурик. Работаем чисто и с гарантией. Не подводили ни разу. И эту операцию с водкой провернули безупречно.

Чего ты паникуешь? Бабки получил, живи. Только помни главное правило: не шиковать, не светиться, не болтать.

— Уеду я, Толик! Никогда не бздел, ты знаешь. Мне западло. А тут первый раз в мандраже. Вот нюхом чую. Мы раньше кого работали? Серьезных деловых. Заказы понятные. А тут фраера лоховые. Почему бедные фраера за такие башли? И почему с такими понтами? Только один мал-мал упакованный, ну, с обстановочкой на хазе. Остальные — нищак, мышки голые. Но обрати внимание — один, который первый был, журналист из газеты. Я у него на столе визитку-то разглядел. А потом в газете прочитал про него. Может, и последний, что у бабы прятался, тоже из этих, из журналистов. Тут политика, Толик, зуб даю! А это значит, фраера в натуре серьезные, в большой игре.

Казалось, Седой слушал рассеянно, вполуха. На самом деле речь Лысого, не слишком оскудевшая блатной терминологией, вызывала у него определенные эмоции. Во-первых, Шурика было жаль. Десять лет знакомства, можно сказать дружбы, пять — совместной работы. Абсолютно свой в доску, опытен, надежен, руки железные и чутье звериное. Обычно молчалив и спокоен. Сегодня исключение, подтверждающее это последнее его свойство: предчувствует, предощущает…

Кроме того, рассуждения Шурика были не столь уж наивны и разбередили беспокойство в душе самого Седого. Заказчик доверял ему всемерно и ценил очень высоко — в этом не было сомнений. Седой был надежен еще и в том смысле, что никогда не видел заказчика, не слышал его подлинного голоса и даже теоретически, под самой жуткой пыткой, не мог ответить на вопрос, где его искать.

Заказчик никогда не назначал свидание в одном и том же месте. Вначале был звонок, скорее всего с телефона-автомата. Ссылка на старого друга — подельника, почившего в лагерях от туберкулеза. Предложение встретиться вот как раз здесь, на этой скамейке. Голос явно искажен. На свидание никто не пришел. Седой собирался было уйти, но из-за широкого ствола старой сосны аккурат возле скамейки вдруг донесся голос, приглушенный, видимо, ладонью у рта: команда не оглядываться, слушать внимательно и запоминать слету. Сказанное было повторено еще раз, слово в слово. Седой цепко схватил инструктаж, со второго раза — намертво.

Следующая встреча случилась в Подольске. Тихий закуток за гаражами. Гонорар копейка в копейку под листом железа у заброшенного ржавого бокса. Очень солидный гонорар. Новое задание. Заказчик оставался невидимым, голос неузнаваемым. Потом другие места, даже города подмосковные. Ни одного сбоя, ни одной накладки, ни одного бакса недоданного. Но и Седой выполнял задачи безупречно. И что там говорить, Лысый был лучшим напарником, какого только можно было сыскать. Да-а-а, обидно и странно, но дело есть дело. Профессионал кончается там, где начинаются сантименты.

Седой приобнял помрачневшего Шурика за плечи, похлопал дружески.

— Ладно, братан, кончай нюни, получай бабульки, давай по маленькой за успех и разбежались.

Седой огляделся, хотя и знал, что в такой час вряд ли кто забредет в этот укромный уголок парка, сунул Шурику пухлый конверт. Тот не считая, запихнул деньги во внутренний карман куртки. Седой извлек из наплечной сумки фляжку с коньяком и две пластиковые складные рюмочки. Такая была у них традиция.

Седой налил Шурику и поймал его настороженный, колкий взгляд.

— Ты чо на меня зыркаешь, — Седой добродушно улыбнулся и, взяв непрозрачную металлическую фляжку за дно, слегка приподнял ее на уровень глаз, словно рассматривая содержимое на просвет. — Совсем параноиком заделался? Там, блин, цианистый калий кусочками плавает. Сейчас жахнем за дружбу и вместе к отцу небесному за грехи наши тяжкие.

С этими словами, продолжая улыбаться, Седой налил другу, а потом и себе до краев, чокнулся с Лысым, продолжавшим глядеть не него с легким недоверием, и глотнул, смачно крякнув. Лысый сделал паузу, словно хотел убедиться, что глоток настоящий и коньяк необратимо проник в организм напарника. Потом опомнился, подумал про себя, мол, совсем с катушек съехал — Толика подозревать, и тоже выпил одним глотком, смачно выдохнув. Посидел несколько секунд, глядя на макушки деревьев, протянул пустую рюмку корешу с намерением выпить по второй, но рука вдруг резко занемела, пропали ноги, заволокло мутью глаза. Последним взором, полным дикого недоумения, он попытался поймать взгляд Толика. Но тот смотрел себе под ноги. Он не хотел этого видеть. Ему было противно и стыдно.

Когда тело Лысого стало заваливаться вперед, Толик подхватил обмякший торс напарника, прислонил к спинке скамеечки, зачем-то ниже надвинул на мгновенно покрывшийся испариной лоб Шуркину серую кепку с мягким коротким козырьком, надел перчатки и вытащил из его карманов деньги, паспорт, ключи — все… Потом нащупал выпуклость на донце фляжки, нажал на нее от греха, чтобы хитрый, невидимый механизм вернулся в прежнее положение. Он не знал, как устроена эта шпионская, секретная разработка, какими джеймсы бонды отправляли с ее помощью врагов своих на небеса, но на это ему было наплевать. Он встал и быстро двинулся в направлении к выходу из парка, ощущая мерзкий осадок на душе. Мерзкий, но ведь не смертельный, как в той емкости, с помощью которой он выполнил самое коварное и досадное из убийств, когда-либо им совершавшихся.

Глава 11

Попался?

Тополянский ехал на службу и размышлял. Настроение было прескверным.

Он не мог держать Фогеля на конспиративной квартире до морковкина заговения. Он уже и так сильно подставлялся, находя для начальства сомнительные аргументы.

Следствие никуда не двигалось. Новые данные экспертиз, проверки биографии жертв, круга знакомых, обстоятельств, предшествовавших преступлениям, бесконечные повторные опросы возможных свидетелей и родственников, наконец, анализ компьютерных операций, составивших роковую цепочку от квартиры кроссвордиста до редакционного сервера, ничего не дали. Только умножили вопросы, на которые с рациональной точки зрения ответить было невозможно.

Ну, например, зачем убили Проничкина? Бедный безобидный айтишник что-то там смутное нарыл в процессоре Фогеля. Ничего определенного — так, догадки. Какую опасность представлял он для убийц или убийцы? Но уж коль возникла потребность избавиться даже от его свидетельских — нет, не показаний, просто предположений, не проще ли было подкараулить Фогеля и отнять у него процессор. Даже не убивая, коль это почему-то не входит пока в их планы. Просто дать по башке, отнять улику — весьма сомнительную, надо сказать! — и уничтожить. При их-то оперативном опыте! При той высшей квалификации, которую продемонстрировали исполнители, бесшумно вскрывая замки и убирая людей, и… ни малейших следов не оставляя.

Вадику поручили то, что могло реально дать хоть какую-то зацепку: «реквизит» на местах преступлений. На водку надежд никаких — это было понятно сразу. Бутылки, судя по маркировкам и акцизным маркам, куплены в Москве. Популярная дешевая «Добрыня», старая добрая марка, разливавшаяся лет уж пятьдесят как, продавалась во множестве торговых точек на радость алкашам и бедным слоям пьющего населения. Но даже если бы в нескольких магазинах — толку-то? Чьи фотографии или фотороботы демонстрировать продавцам? Кажется, впервые за много лет у Тополянского за неделю следствия не было ни единого свидетеля, ни одного подозреваемого, никаких вещдоков, наводящих на след, и ни малейшего представления, куда дальше двигаться.

Вот разве граненые стаканы… Экспертиза показала, что водку в них не наливали. Жертв поили варварски — из горла. Зачем они там стояли, для какого такого антуража — непонятно. Однако примечательно: людям Тополянского не удалось обнаружить в магазинах и на складах Москвы стаканы именно такой формы, размера и именно с таким штампом-артикулом на дне. Они представляли собой нечто среднее между стаканами и штофами о двенадцати гранях.

На старейшем стеклозаводе в Сокольниках, ныне ОАО, нашелся мастер участка глубоко пенсионного возраста. Ветеран припомнил, что такие выпускались у них лет сорок назад. Архивы сгорели.

Тополянский не дал добро на поиски по всем стеклопроизводствам города, тем более страны, резонно полагая, что и там давно уже все сожгли или выкинули. А и нашлись бы старые товарные книги или накладные, — дальше-то что? Однако сам факт любопытен. Убийца или убийцы вполне могли купить стандартные стаканы из миллионных партий, и никаких проблем. Но раздобыли где-то именно такие. Допотопный, с едва различимой желтинкой на просвет стекла, хотя, как показала экспертиза, мыли их тщательно перед «неупотреблением».

Энциклопедические словари тоже ясности не добавляли и зацепок не дарили. Кроме одной детали: это было последнее издание популярной энциклопедии, исправленное и дополненное. Поступило в продажу аккурат в феврале. Что позволяло с некоторой долей вероятности заключить: план «убийств с антуражем» задуман был в период с февраля по апрель.

Об огурцах и говорить нечего. Болгарский сорт из банки. Маринованные. Поставки бесконечны и неисчислимы.

И наконец — валенки. Здесь наметился крошечный просвет. Не просвет даже — проблеск. Дотошный Вадик нашел спеца по валенкам на небольшой частной фабричке под Подольском. Этот старик, Никитич, кажется, был живее всех живых, знал о валянии валенок все, что только можно было постичь за полвека практической работы, да к тому же, по счастью, имел давнее хобби — собирал валенки всяких кроев и типов, свалянные по разным уголкам Руси, от довоенных до новодела. Никитич опознал предъявленные ему обрезки как сравнительно новые валенки сибирской катки, точнее — алтайской, а еще точнее — барнаульской. Знает он про эту фабрику, видал ее образцы, один имеет в коллекции.

Вадик дозвонился в Барнаул, поговорил с технологом фабрики, с отделом поставок. Выяснился московский оптовый покупатель — ООО «Уют». Последняя партия поступила в декабре, пять тысяч пар. Вадик туда. И наконец повезло. Вадику, а не «Уюту». У этого ООО под самый Новый год возникла проблема. Нагрянули налоговики, жадные до дрожи в преддверии новогодних праздников и расходов. Об откате не сговорились, и обозленные блюстители государственных интересов закрыли и опечатали склад. К тому моменту «Уют» успел сбросить на продажу лишь одну небольшую партию. Сто пар ушло в магазин «Рабочая одежда» в Мневниках. Вадик туда. Разумеется, все продано. Искомого 44 размера реализовано было 10 пар. 26 декабря в товарной книге запись: сразу все десять ушли, именно 44-го размера.

Работали два продавца. Прижогин Артемий Викторович, пятидесяти трех лет, уволился в начале апреля. Санина Лидия Ивановна, увы, семидесяти двух лет, стояла за прилавком. Вадик вцепился ей вопросом в поизносившийся мозг, в усыхающую подкорку, в замутненное годами и, похоже, спиртным, подсознание: кто, как выглядел? В памяти женщины что-то мерцало, но никак не оформлялось в зрительный образ. Вроде мужчина. Вроде высокий. Или не очень. Лысый. Нет, с залысинами. Кажется, улыбчивый, простое лицо. «Одет? Убей бог, не помню! И вообще, может, не мужчина. Не хочу врать. Покупателей было много, ассортимент немалый…Нет, точно мужчина. Вспомнила: он мерить не стал, так взял, по размеру. Я еще удивилась… Но вот описать не могу. Я уж, сынок, в годах, память у меня на лица плохая».

Через полчаса Вадик-Жираф понял: все, безнадега. Нужен был Прижогин Артемий Викторович. К нему по адресу: Столярный переулок, 16 сыщик и отправился.

Тополянский вошел в кабинет, пролистал какие-то бумаги, отмечая про себя, что содержание их в памяти фиксируется плохо. Это был крайне тревожный признак: утрата способности менять фокус внимания. Стареет или сказывается исключительность дела, свалившегося на него на закате карьеры.

Спокойно, главное — не терять надежды. Должен появиться хоть край ниточки. Должен! Кто — то же мог запечатлеть в памяти минимум одного из участников столь сложной, многоходовой операции: слишком много живых и мертвых вовлечено в ее орбиту!

Звонок на мобильный. Вадик.

— Алексей Анисимович, это я.

— Догадался. Ну что?

— Нарисует. В деталях и с подробностями. Едем, готовьте художника и компьютер, пожалуйста.

Вадик прибыл с человечком маленького роста, сутуловатым, с живыми темными глазами на небритом лице, забранном в частую сетку морщин. Артемий Викторович Прижогин, бывший музыкант, школьный учитель пения, администратор в музыкальном театре, неудавшийся фермер и, в конце концов, продавец в маленьких московских магазинчиках, был, по счастью, человеком общительным, наблюдательным и разговорчивым.

— Я почему запомнил его! — тарахтел Артемий Викторович, направляясь в сопровождении Тополянского и Вадика в аппаратную. — Он немой был. Точно немой. Но не глухой. Я с клиентами поговорить люблю, за жизнь пообщаться, если народу нет. А этот словно воды в рот набрал. Спрашиваю, что ищет — молчит. Подошел к валенкам, я ему про достоинства, откуда, где сделаны, про цену — щупает и молчит. Какой, спрашиваю, размер интересует — как к стенке обращаюсь. Тут я деликатно так ему: «простите, вы говорить не можете?», он кивнул, взял с пола образец 44-го размера и на пальцах показал, мол, десять пар надо. Я пошел на склад, ну, точнее, в комнату за прилавком, где у нас товар, Лида осталась, клиента обслуживала. Господи, да чего она помнит-то, дура дурой, только о своих пьянках да внуке дебильном думает, да еще — как подворовать да наколоть покупателя хоть по мелочи… А этот, немой-то, у всех валенок ярлыки осмотрел, явно размер сверял, жестом показал, мол, упакуй ему в коробку. Я в две упаковал, одной большой не нашлось. Перевязал коробки. Он восемь тысяч дал, восемь бумажек, как сейчас помню. Валенки по восемьсот были. И ушел. И все.

Сели к компьютеру. Прижогин надел очки в массивной пластмассовой оправе с подклеенной у изгиба дужкой.

— Сразу скажу, не русский он был человек. То ли кавказец, то ли еврей. Но тут не знаю, паспорт не спрашивал, как вы понимаете, — и сипловато, натужно как-то захихикал. — Возрастом помладше меня. Кепка у него утепленная, с ушами. Но память у меня на лица всегда была неплохая. Попробуем…

Вслед за тем он весьма толково и внятно стал описывать черты лица, уверенно руководя рукой компьютерного дизайнера.

Тополянский отвел Вадика в сторону, чтобы не отвлекать внимание словоохотливого экс-музыканта. Полчаса они обсуждали оперативные вопросы и наконец вернулись к компьютеру, где завершалось создание «документально-художественного образ». Они молча уставились на экран дисплея. Лицо человека в кепке-ушанке еще не обрело формы губ, но глаза, щеки, овал лица, нос, подбородок вкупе давали достаточно внятное визуальное представление об объекте. Оба замерли, наблюдая за тем, как человек за компьютером подставлял, один за другим, варианты губ, следуя активным подсказкам Прижогина.

— Вот, пожалуй, эти! — воскликнул тот и удовлетворенно посмотрел на Тополянского. — Ну и чудеса техника-то нынче вытворяет!

Алексей Анисимович встретился глазами с Вадиком. И понял, что они оба испытывают сейчас нечто пограничное между торжеством и помешательством: фоторобот выдавал очевидное, невозможное, ошарашивающее сходство… с Ефимом Романовичем Фогелем.

Вадик опомнился первым, выскочил из кабинета и через пять минут вернулся с фотографией.

— Он?

Прижогин всмотрелся, снял очки, снова надел и с легкой тенью сомнения в голосе подтвердил:

— Да, он, очень похож, хотя на сто процентов не гарантирую, все же время прошло, кепка и все такое…

Вот что, голубчик, — ласково молвил Тополянский, — вы домой сейчас поезжайте, не отлучайтесь никуда, можете нам очень понадобиться. Заранее извиняюсь за отнятый у вас вечер.

— Никаких проблем! — дружелюбно реагировал Прижогин, я на месте, звоните, приезжайте, всегда готов помочь славным нашим органам.

Через пятнадцать минут сыщики мчались на служебном «Форде» Тополянского в известном только Алексею Анисимовичу направлении. Через полчаса пересели на Рустама, на сей раз в районе Сокольников. Досадное столпотворение машин, необычное для полуденного часа, не слишком благоприятствовало маневрам, если они вообще имели смысл: создавалось ощущение, что те, кто работали против прокурорской следственной бригады, могли при такой их изощренности отследить хоть Рустама, хоть человека-невидимку.

Еще перед отъездом из конторы Вадик, даже не получив команды шефа, благоразумно отправил вслед за Прижогиным Мишу Торопова и Стаса Бурдейного с указанием: вести до дома, один с подъезда глаз не спускает, второй держит под наблюдением лестничную клетку. О малейших подозрениях докладывать на мобильный немедленно. Свидетель бесценный. Тополянский молча оценил инициативу подчиненного, лишний раз убедившись, что сотрудник ему перепал толковый. То есть оба они думали синхронно и оба уже вполне адекватно оценивали всю меру непредсказуемости и опасности ситуации. Она требовала страховаться и перестраховываться от самых фантастических вариантов.

Фима Фогель рассеянно смотрел дневные новости. Вид его был изможденным, тусклый взор едва скользнул по вошедшим «тюремщикам». Он не испугался — договорились об условном звонке. Он очевидно устал от своих скорбных мыслей и той безысходности, которую испытывал последние трое суток.

В машине Тополянский строил самые смелые и экстравагантные версии, но ни одна, хоть убей, не вязалась с обликом и поведением подозреваемого. Собственно — в чем подозреваемого? В заговоре с целью устранения тех, кто так или иначе помогал ему жить и работать? В заговоре с целью отринуть, разрушить на склоне лет свой мирный, устоявшийся быт, свой образ жизни, свою жену, себя? То, что он никого не убивал лично да и не мог убить, — неоспоримо. В конце концов, у него алиби. Участник заговора? В таком случае ему уготована была и впрямь единственная роль, которую он мог сыграть более или менее достоверно: прикинуться немым и купить валенки. На более крутой «криминал» этот изъеденный страхом интеллигент ну никак не тянул.

Прижогин перепутал? Сомнительно. Врет? Исключено! Абсолютно отсутствует мотив. Никаких пересечений с Фогелем быть у него не могло.

Что ж, наступает момент прелюбопытнейший, ключевой, так сказать, момент.

Тополянский решил применить старый и надежный способ, особенно действенный по отношению к персонам слабым, психически неустойчивым, подавленным обстоятельствами. Не снимая плаща, он бухнулся в кресло напротив Фогеля, а Вадик встал у Тополянского за спиной. Алексей Анисимович расслаблен и торжествующе улыбчив.

— Ну вот, Ефим Романович, все и прояснилось! — произнес Тополянский. Как бы успокаивая, похлопал своего визави по руке, лежавшей на подлокотнике кресла. — Остается сущий пустяк, и всем сразу станет легче. Для кого, по чьей просьбе вы покупали 26 декабря сего года в магазине «Рабочая одежда» в районе «Мневники» десять пар валенок 44 размера? — И резко, почти до крика повысив голос: — Темной шерсти, плотные такие, молча, немым прикинувшись! Для кого? По чьей просьбе?

Фогель побагровел, давление, видно, подскочило мгновенно и заоблачно. Рука под ладонью Тополянского дернулась, но следователь прижал ее посильней к подлокотнику. Глаза подозреваемого округлились, рот приоткрылся, и из него исторгся звук, имитировать который не смог бы и лучший пародист российской эстрады. Хрип-стон-храп-вой-взвизг…

— Какие валенки? — после короткой паузы Фогель все же сумел выдавить из себя этот вопрос относительно членораздельно. И даже еще одну: — Вы с ума., вы… вы охренели!..

— Молча-ать! — заревел следователь, прибегая к редкой для него методике жесткого прессинга. — Продавец тебя узнал, мерзавец! Хватит Ваньку валять! Кто велел купить валенки!!! Кто обрезал!?

Тополянский старался придать своим интонациям максимум уверенности, злобы и остервенения, что не мешало ему контролировать зрачки Фогеля, его физическое и психологическое состояние. Следователь нашел даже повод отметить про себя: требование признаться «кто обрезал?» в отношении иудея прозвучало не без анекдотической двусмысленности.

Однако наблюдение за реакцией подозреваемого вовсе не убеждало, что преступник разоблачен. Ефим Романович был столь искренне, неподдельно, непоказно обескуражен и потрясен — то ли гестаповскими воплями следователя, то ли самим вопросом, — что «момент истины», на который они с Вадиком так рассчитывали, оборачивался «моментом провала».

«Он или гениальный актер, или его оболгали», — промелькнуло у Тополянского, но он заставил себя отбросить это досаднейшее предположение, из последних сил цепляясь за свидетельское опознание.

— А с продавцом устроим очную ставку, посмотрим, как вы тогда запоете…

Он решил рискнуть. В конце концов, если конспиративную квартиру все же отследили, стрелять в них вряд ли будут, а держать Фогеля дальше взаперти, не имея материала для продвижения следствия, просто глупо. Это даже не программа защиты свидетеля — ведь его давно бы убрали, будь на то воля организаторов операции. Скорее — попытка сохранить то единственное звено в загадочной, фантасмагорической цепочке убийств, которое почему-то болтается в воздухе.

Фогель обмяк, взор стал отсутствующим, полубезумным. Видимо, шок был вызван еще и потерей последних людей, к которым он начал было испытывать доверие.

Тополянский решил, что надо дать человеку оклематься. Вадик принес воды, бубнил какую-то галиматью тоном заботливой сиделки у постели умирающего. Выждали минут тридцать (знали бы, чего они будут стоить!). Фогель молча сидел, уронив голову почти до колен. Из него словно выкачали кровь и кислород. Выглядел абсолютно безвольным, утратившим способность двигаться и говорить. Вадик аккуратно поднял Ефима Романовича, подхватив сзади, набросил ему на плечи плащ, надел шляпу и потащил размякшее тело к дверям. Путь их лежал в район Красной Пресни, в Столярный переулок, где в квартире 12 под бдительным оком оперативного сотрудника Бурдейного, дежурившего на лестничной площадке этажом выше, должен был находиться неотлучно их бесценный свидетель Прижогин.

Ехали часа полтора, со всеми предосторожностями. И, конечно, не могли предположить, что гражданин Прижогин в этот момент гостей к себе не ждал. Он уже принял гостей час назад — незваных, внезапных и последних в своей суетной и безалаберной жизни. И не могли они знать, что бдительное око оперативника Стаса Бурдейного погасло мгновенно и навеки, как только пуля из пистолета с глушителем пронзила глазное яблоко и, пройдя через затылок, зарылась в край стены возле оконного проема. Не знал об этом и второй сотрудник Торопов, подпиравший спиной в ста метрах от подъезда бетонный столб линии электропередач. Он полулежал на асфальте там же, где стоял, в позе пьяного или наколовшегося гражданина.

Крохотную ранку на предплечье, нанесенную острым предметом, обнаружили только через два дня на секционном столе патологоанатома.

Часть вторая

Клятва

Глава 1

Клиенты дозрели

Голая кирпичная стена внутреннего двора, которую только и мог он наблюдать из тонированного, пуленепробиваемого окна рабочего кабинета, вселяла чувство надежности и спокойствия. За минувший год она стала для него чуть ли не главной приметой обретенной власти, ибо в это понятие он вкладывал в равной мере и почти неограниченное могущество, и абсолютную физическую защищенность.

Иногда он ловил себя на ощущении, что его кабинет в строжайше охраняемом огромном особняке за тремя рядами стен и колючей проволоки и есть тот островок свободы и неуязвимости, о котором подсознательно грезил на пути к власти. Отсюда взирает теперь на подконтрольный мир.

Отсюда правил, здесь же и был его дом. И даже когда пробьет час, он вряд ли захочет переместиться в кремлевские покои. Впрочем — как знать?

«Мой дом — моя крепость» — в эту старую английскую поговорку он вкладывал абсолютно конкретный, буквальный смысл. Как и те десятки людей из службы охраны, что днем и ночью стерегли объект по самым современным стандартам безопасности, с использованием новейших приборов и технологий.

Он не был трусом — отнюдь! — но каждый редкий выезд за пределы крепости сопровождался раздражающим ощущением дискомфорта. Не страха, нет, — ему некого или почти некого было бояться. Именно душевный дискомфорт, неуют исподволь прокрадывались к нему. Даже за двойную броню «мерседеса», в салоне которого было не шумнее, чем в кабинете, и столь же безопасно с учетом гениально продуманной и супернадежной системы охраны и сопровождения.

Он успел привыкнуть к своей крепости.

Он был спокоен и счастлив там и только там, где размещался штаб его фронта, где под рукой шифрованные телефоны, мониторы с пультами управления, компьютеры и весь обширный набор электронных устройств и бытовых предметов от лучших мировых производителей.

Там, в зале коллегий, где проводил важнейшие встречи с избранными доверенными людьми из Федерального комитета правопорядка, после чего они по-военному четко и безоговорочно выполняли его указания, часто устные, незадокументированные…

Там, в его проверяемом до абсурдной тщательности кабинете, где он — на всякий случай — прошептывал свои самые сокровенные приказы и распоряжения, а Пат и Паташон внимали ему с благоговейной преданностью генералов, не проигравших ни одного сражения, не сорвавших ни одной миссии, порученной Хозяином…

Здесь, в тайном помещении за узкой, замаскированной книжным стеллажом дверью, куда войти мог только он, в непреодолимом даже для матерого «медвежатника» сейфе хранились важнейшие документы и несколько дорогих для него предметов. Это были вещи из детства: потемневшая свинчатка — незаменимый помощник в дворовых драках; миниатюрная статуэтка буденновского конника; фонарик-жучок с нажимной ручкой — подарок отца… много всего. А левее на стене, освещенный двумя старомодными бра, висел портрет. Святой портрет того единственного человека, в память о котором он выстраивал свою жизнь, верша восхождение от ничтожества к могуществу….

Он ждал с докладом Пата и Паташона. Минута в минуту негромкий мелодичный сигнал селектора и слегка переливающаяся подсветка аппарата дали понять, что оба в приемной. Нажал кнопку видеоконтроля и поглядел на своих мальчиков, мирно сидящих в креслах напротив секретарского стола, за которым располагалась черная Дора.

Сегодня брюнетка Дора. Завтра блондинка Нора. Пятница, суббота. В воскресенье в его спальне эти восхитительные лесбиянки, отнюдь не безразличные к мужскому активному участию в их экстатических оргиях, подарят то единственное, на что он позволял себе отвлечься от дел.

Обе женщины обитали в крепости в небольших, но прекрасно обставленных смежных комнатах. Жесткая изоляция, добровольный плен в «золотых клетках» под надзором спецслужбы, прогулки в пределах внутренних двориков, полное содержание. Плата через год: свободная, безбедная и праздная жизнь в фешенебельной загранице под чужими именами, под надежной легендой, на условиях омерты — о подлинном прошлом ни слова никому и никогда. Так, во всяком случае, они были проинформированы.

Через год они, конечно, туда переместятся. Но бедняжки не ведают, что эта граница отделяет мир живых от той тьмы, в которой, следуя строкам великого Бродского, «доселе еще никому дорогу себе освещать не случалось». Ему заранее было жаль их. Особенно Нору. Помимо отведенной ей субботы, эта белая сексуальная бестия иногда задерживалась у него одна и по воскресеньям. Он прогонял Дору, а она ложилась близко-близко, губами приникала к самому уху и шептала… И он чувствовал, она любит его всерьез, надрывно, бескорыстно. Любит и ревнует к Доре, к которой у нее вожделение и не более чем вожделение.

Но и Нора уйдет туда… Это принцип. В конечном счете, зачищаются все, тем более небеспристрастные люди, вовлеченные в его тайную жизнь как исполнители высшей воли.

Он отбросил неприятные мысли, натренированным скачком воображения представив их обеих в спальне в одном из волнующих его телесных переплетений. С предвкушением расставаться не хотелось, но палец сам потянулся к синей кнопке и разблокировал дверь. Пат и Паташон вошли и расположились возле стола в жестковатых кабинетных креслах, не позволяющих телу комфортно расслабиться. Кресла побуждали к активному восприятию всего, что говорит или на что намекает Хозяин.

Это он придумал клички. Комические персонажи заграничного немого кино, высоченный Пат и коротышка Паташон, проникшие в память мальчишки с крохотного экрана допотопного телевизора «КВН» образца начала 50-х годов, как-то сами собой наложились на облик агентов.

Справедливости ради, Гоша Родимцев был действительно очень высок, но не долговяз и угловат, как киношный Пат. Он отнюдь не страдал недостатком мышечной массы, да и второго, Закира Дахоева, действительно низкорослого, но невероятно сильного кавказца лилипуты вряд ли приняли бы за своего.

Они были самыми надежными, неоднократно проверенными людьми. Их интеллектуальной и физической подготовкой занимались еще в начале 80-х в том маленьком подразделении, о существовании которого знали только глава внешней разведки СССР и один из его замов. Высшему руководству страны не докладывали.

В 93-м шесть выпускников из восьми бесследно исчезли один за другим. Гоша, обретавшийся тогда в Москве по искусно подделанной ксиве, получил тревожный сигнал. Передал другу Закиру в Питер, и оба легли на дно, глубоко и хитро, по науке, освоенной в спецшколе.

— Как погода? — с деланным интересом спросил Мудрик по заведенному ритуалу, словно не было у него возможности выведать у кого-либо еще эту страшную тайну.

— Моросит, Федор Захарович, — со страдальческим вздохом ответствовал Пат-Родимцев.

— Надеюсь, ты не попросишь прибавки к жалованью, ссылаясь на работу в тяжелых погодных условиях, — съязвил Мудрик и криво усмехнулся, приглаживая поредевшую, тронутую ранней сединой шевелюру. — Докладывай…

— Прополоты все, кого наметили. Трое из редакции, компьютерщик, продавец валенок. Две милицейских ищейки — вынужденно. Иначе продавца чисто не сработать было.

— Охраняли? — для проформы спросил Мудрик, заранее зная ответ.

— По приказу Тополянского. Царство им небесное. Но обстановка того требовала, Федор Захарович. Исходя из поставленной вами задачи действовали. Как всегда, абсолютное отсутствие следов и засветок.

— Кто работал по операм и продавцу?

— Мы с Закиром лично. А по остальным Седой и Лысый и еще двое наших.

— Что Лысый?

— В аду, на сковородке, Федор Захарович, как велено. Седой выполнил. Хотя мы с Закиром остаемся при своем мнении, что…

Председатель ФКП бросил на Пата взгляд, под которым обугливались и испарялись любые мнения, не совпадающие с его собственным, единственно верным. Пат осекся, но Паташон-Дахоев, обычно отмалчивавшийся, когда не спрашивают, неожиданно открыл рот.

— Профессионалов не стало, Федор Захарович, замену искать трудно, а нам еще, сдается мне, работать и работать.

— Сколько вам еще трудиться и жить, это мне решать, — незлобиво изрек Мудрик и жестом руки дал понять: дискуссия окончена раз и навсегда.

— Где Клеточник?

— На конспиративной квартире Тополянского, Лучников тупик, 6, — отрапортовал Родимцев-Пат, тоном выражая полную покорность судьбе и дальнейшим приказам. — Мои люди отследили, когда он с этим длинным ехал из их конторы. Водила у прокурора лихой, ушлый, но наши круче.

Мудрик встал и молча прошелся несколько раз из угла в угол. Хотел ответить себе лишь на один вопрос: пора или не пора. Дозрел Клеточник или еще помурыжить его? Это единственный вопрос, на который Пат и Паташон не могли помочь ему найти ответ в рамках операции, поскольку решение лежало вне их представлений о происходящем. Они ведь проводили сложнейшую акцию вслепую. Людей убирали в кратчайшие сроки прямо в местах обитания при жесткой установке «ни волоска, ни пятнышка», да еще обязаны были, по схеме Хозяина, каждый раз выстраивать одну и ту же мизансцену. Но не имели ни малейшего представления, зачем, с какой целью.

Они знали про «Мудрика» вместо «суслика» и могли предположить, что осуществляют акт возмездия. Но вопрос, почему просто не замочить Клеточника (так они называли меж собою Фогеля) занимал их не меньше, чем следственную группу и самого «виновника торжества». Разумеется, спросить не смели — не дай бог! Лишний вопрос мог обойтись слишком дорого. Ведь Пат и Паташон понимали (им ли не понимать!), что не одни они такие опытные, умелые и ловкие — у Больших Хозяев всегда есть наготове параллельная группа зачистки. И продуманные ими отходы лишь на время уберегут от резервного, дублирующего отряда поиска и уничтожения.

«Дозрел или не дозрел? Слаб, хлипок, труслив, но глубоко ли страдает? Испытал ли в полной мере род пытки, уготованной только интеллектуалу, этот безумный предсмертный кошмар? Должна, должна была сработать удушливая угроза насильственной гибели! И все умножается парализующим волю недоумением у края бездны: «За что? Почему я? В чем я виновен? Кому помешал?»

Его могущество простиралось далеко, но проникнуть в мир душевных терзаний маленького человечка, не входя с ним в непосредственный контакт, он все же не мог. Тут надобно в глаза глядеть, слышать речь вживую, ловить флюиды… и наслаждаться.

Он еще раз мысленно перепроверил себя: правильно ли поступил, не отняв у Клеточника жену и сына.

«Нет, расчет верен. Иначе в финальной сцене спектакля, замысел которого стоил ему так много душевных и творческих усилий, пришлось бы иметь дело не с человеком, путь и доведенным до крайнего отчаяния, а с полутрупом, полностью лишенным воли к жизни, не способным даже к подобию сопротивления. А это не входило в план. Ему нужен хомо сапи-енс, а не подыхающая псина.

«Важняк»? И с этим игра идет по нотам. Ах, как он мечется мыслью, пересчитывая, перебирая в памяти трупы, подозревая и не смея подозревать! Как изнуряет мозги, пытаясь объяснить себе именно эту модель преступления, обнаружить хоть какую-то систему, какую-то цель в действиях убийц или заказчика! А каково ему с Фогелем — то ли скрытым революционером, реализующим самоубийственный план, то ли жалким обывателем, вокруг которого по невообразимым причинам бурлят страсти и растекаются лужи крови? Много бы отдал Тополянский за информацию о существовании «команды Митника»! Но этой информации ему не видать как своих ушей, потому что ею располагают только три человека: он сам, Федор Мудрик, и два компьютерных гения, два китайских брата-близнеца по фамилии Вей, живущие в разных странах и выполняющие на пару за бешеные деньги такие хакерские фокусы, на какие способен, мало кто в мире.

(«Командой Митника» Федор Захарович называл их про себя в честь одного из наиболее наглых и талантливых компьютерных взломщиков конца прошлого века).

Кто? Зачем? Почему уничтожены эти, а не другие? Как Фогель оказался в магазине по продаже валенок? Почему, наконец, до сих пор дышит этот еврейский тихоня?

Кишка тонка, господин Тополянский? Слабо, следачок?

Пора, пожалуй! «Мастурбация» доставила удовольствие и подготовила к самому главному, самому сильному «оргазму» в его жизни. Какие там Дора с Норой! Его ждет экстаз посильнее: апофеоз реализованной воли. Тридцать лет совершал он упорное восхождению к той позиции, с которой можно было, наконец, командовать этой операцией мести, будучи полностью свободным в выборе ее способов и степеней.

Мог ли раньше, намного раньше? Конечно же, мог. Еще тогда, четверть века назад, когда вышел на теневое сотрудничество с осташковскими, сделался их мозгом, их стратегом, оставаясь для всех секретарем комитета комсомола в подмосковном захолустье. Или чуть позже, когда возглавил молодежное научно-техническое общество и гнал в Москву электроприборы с местного оборонного завода, купаясь в деньгах. Или в начале 90-х, когда делал карьеру в органах, имея неограниченные личные финансы и засекреченный штат агентов — от стукачей до киллеров. Или спустя несколько лет, когда дружба с Володей Лушиным подбросила его в те политические сферы и на ту ступень спецслужбы, с высоты которой гордо озираешь окрестности державы, почти уже твоей.

Нет, тогда было не время. Только неограниченная власть, о которой мечтал и к которой шел с остервенелой неуклонностью, позволила сотворить давно задуманное в безупречной режиссуре, неторопливо, в полной для себя безопасности упиваясь процессом».

Он был исключительно умен, коварен, и он умел ждать. И дождался.

— Пора, мальчики, готовим кульминацию? — с несвойственным для него пафосом произнес Федор Захарович, одобрительно поглядев на «сладкую парочку».

Пат и Паташон ответили ему почтительными взорами, исполненными равно покорности и подобающего недоумения. Они и впрямь могли только смутно догадываться о целях и задачах, которые преследовал шеф, отдавая почти невыполнимые, перенасыщенные мокрухой приказы. Но эти их догадки были на самом деле далеки от истины. Впрочем, двум матерым убийцам, искусным исполнителям хозяйских замыслов и приказов, было по большому счету наплевать, зачем и почему. Сделать все чисто и получить на кодированные счета очередные кругленькие суммы — этим в основном исчерпывались их интересы в рамках каждой конкретной операции.

— Послезавтра, к полуночи, привезете в бункер Клеточника, — Мудрик сделал театральную паузу. — Следователя этого, Тополянского, не убивать. Можно покалечить. Где-то до первой группы инвалидности. Ну, там, шейные позвонки подправить или еще чего.

Пат и Паташон изо всех сил постарались не выдать удивления. Однако удивиться было чему. Клеточник-то ладно! Но вот старшему следователю-важняку шею свернуть — это вам, как говорится, не лобио кушать, посерьезней задачка, чем все предыдущие, вместе взятые.

— Вопросик позвольте, Хозяин, — Пат знал, Федор Захарович по-прежнему тешится этим почтительным «хозяин», хотя давно уже является таковым для многих сильных мира сего — что там подручный киллер. — А с тем рослым мальчиком, который при нем, как быть, если подвернется?

— Мнэ одной каланчи в поле зрэния вполнэ достаточно! — недвусмысленно дал понять Мудрик, подражая сталинскому акценту: любил иногда поёрничать на такой манер. — Время придет, дам команду, а пока пусть побэгает. Нэ к спеху.

Дальше тон его стал серьезным.

— Можете поручить Толику Седому и его команде. Работа и хороший гонорар отвлекают от грустных воспоминаний. Или сами… И еще: туда же привезете вот его… — с этими словами достал из ящика стола машинописный листок и протянул Пату. Жестом показал: запоминайте. На листке была фамилия, имя, отчество, кличка и адрес. Точнее, место обитания — крупнейший подмосковный мусорный полигон.

Глава 2

То, чего не могло случиться

«А вот это уж предельно серьезно, — размышлял Тополянский, сидя на переднем сидении рядом с Рустамчиком, гнавшим назад, на конспиративную квартиру. — Серьезней некуда».

Труп торговца магазина «Рабочая одежда» Артемия Викторовича Прижогина увезли после тщательного осмотра места преступления. На этот раз — никаких бутылок и энциклопедий. Свидетеля банально задушили, предварительно прыснув ему в лицо нервно-паралитическим газом. Баллончик демонстративно валялся в углу комнаты. Никаких отпечатков, кроме прижогинских, никаких вещдоков, как и по всем предыдущим убийствам.

Мертвых оперативников еще раньше увезли в пластиковых мешках. Причем, если со Стасом Бурдейным все было более или менее ясно — снайперский выстрел в глаз с верхнего пролета лестничной клетки, то причину мгновенной смерти Торопова еще предстояло выяснить.

И все за каких-то три часа!

Убрали первого реального свидетеля. Того, кто видел воочию то ли Фогеля в роли покупателя, то ли кого-то из исполнителей этого кровавого действа. А конца не видно и смысл его все так же загадочен и смутен.

Но теперь… теперь убийцы переступили ту черту, за которой череда вроде бы чисто уголовных деяний дополнялась преступлениями еще более наглыми и вызывающими. Осознанно и целенаправленно были уничтожены агенты правоохранительной службы, сотрудники прокуратуры. Убийцы сработали с уникальной оперативностью. Они не могли не понимать, что эти двое, Бурдейный и Торопов, находились при исполнении. Более того, их с Вадиком разговоры наверняка прослушиваются и решения о ликвидации принимаются в какие-то минуты.

«Их отследили, как дилетантов, — рассуждал Тополянский. — То есть в операции (назовем ее условно операция «Кроссворд») задействованы профессиональные ликвидаторы высшего класса. Оснащены совершеннейшей аппаратурой прослушивания, да еще и с лицензией на убийство. Теперь не малейших сомнений: Фогель здесь ни при чем. Он никак не мог влиять на события. Стало быть, Прижогина убрали, чтобы тот своими показаниями не снял подозрения с объекта охоты: не опознал бы в нем покупателя валенок. Грим, парик, искусство визажиста — вот вам и Фогель в магазине… Но Прижогин мог и усомниться. Ну и что? Где повод убрать? Да еще отягощая содеянное убийством двух оперов?»

Завтра в полдень Алексея Анисимовича ждал с докладом лично зам. генпрокурора. Никогда еще Тополянский не был хуже готов к отчету, чем сегодня. Он впервые, да, пожалуй, впервые за долгую практику чувствовал себя не просто обескураженным, но раздавленным обстоятельствами дела. Впервые не понимал ни мотивов, ни механизма, ни, тем более, заказчика этой череды преступлений. И если формальная логика приводила к выводу, что со всем этим как-то связан Мудрик и его люди, то здравый смысл отказывался принять причастность столь высокосидящего человека к такой витиеватой, многозвенной цепочке убийств вокруг жалкого, политически и физически немощного человечка, простого безобидного интеллигента. Ну не еврейское же, в самом деле, происхождение всему причиной? Мало ли их в России куда более заметных? Не может быть! Чушь!

И еще один вопрос, на который Тополянский не находил ответа: если со всем этим как-то связан Мудрик, почему из высших эшелонов прокурорской (читай — его власти) прошла четкая команда копать что есть мочи?

Стемнело. На заднем сидении клевал носом изможденный Фогель. Видно, организм уже не справлялся со стрессами и спасался, отключая сознание. Вадик Мариничев сидел рядом, задумчиво глядя в окно на убывающую к окраине люминесцентную Москву. Тополянский наблюдал его в зеркале заднего вида. Хорош парень. Сообразителен, невозмутим, неутомим. Может сделать карьеру. Но парню придется расстаться с иллюзиями. Кажется, он искренне верит в силу правовой системы. И, похоже, неважно пока ориентируется в тех политических хитросплетениях, без учета которых, увы, некоторые дела не могут быть расследованы априори. Или же успех будет чреват ба-альшими личными неприятностями.

Тополянский задумал продержать кроссвордиста взаперти еще одну ночь и дождаться итогов завтрашнего доклада руководству. Доклад не сулил ничего хорошего. Весьма вероятно, завтра примут решение по нему самому, и завершится его профессиональная картера. Он внутренне готов был к такому исходу, тем более что усталость, накопившаяся за последние годы, дала о себе знать как никогда именно на этом головокружительном, невразумительном и крайне странном деле.

Было и еще кое-что тревожное. Вадик, пребывавший в добрых отношениях с девушкой из пресс-службы прокуратуры, выяснил: за последние два весьма бурных для оперативной и следственной бригады дня о деле не появилось ни строчки даже в желтых, деполитизированных изданиях. Как в рот воды набрали. Симптом. Вероятно, кто-то приказал захлопнуть пасть.

Никак не вязалось с первоначальной, так и не отмененной командой руководства распутывать по полной программе, без оглядки на лица. Опять нестыковка, опять нестандарт!

Фогель очнулся и вяло поинтересовался: «Куда мы едем?»

— Как куда, Ефим Романович? Я же обещал — в безопасное место, в наше убежище, — ответил Тополянский, полуобернувшись к виновнику всех своих бед и проблем. Тон его при этом походил на родительский, каким успокаивают малышей. — С вами останется Вадим. И только до завтра… А завтра домой, к жене, детям…

Он осекся, поняв, что допустил бестактность. У Фогеля один сын, помочь ничем не может, и не стоило бы так…

— Я больше не желаю прятаться, скрываться, спасаться, я хочу домой сейчас, и будь что будет, — неожиданно спокойно и твердо произнес Фогель. — К тому же, уверяю вас, на этой вашей партизанской заимке не менее опасно хорониться, чем в любой из московских квартир или подворотен. Мы все как на ладони. Мы пешки на шахматной доске. Идет игра. Нас передвигают, пока мы нужны живые. Те фигуры, которые были обречены, — их уже съели.

— Э нет, уважаемый Ефим Романович, есть еще одна фигурка, есть, — выдохнул Тополянский, выразительно поглядев на Фогеля сквозь полумрак салона. И вдруг услышал непривычно тихий и уверенный голос Вадика, произнесшего многозначительно: «Одна ли!?»

— Кого ты имеешь в виду, — с удивлением поинтересовался Алексей Анисимович, но в этот момент мягко сработали тормоза, и водитель объявил:

— Приехали.

Они вышли из салона в полумрак двора в десяти метрах от скупо освещенного подъезда. Тополянский бросил через плечо: «Рустамчик, я недолго», и, взяв под руку Ефима Романовича, направился к двери. Вадик следовал сзади, профессионально «проверяясь». То же делал и его шеф, включив многолетний навык сыскной работы.

Участок двора в районе подъезда был абсолютно безлюден — по крайней мере в пределах видимости. Они поднялись в квартиру, вошли в гостиную, и Тополянский, не раздеваясь, уселся на диван рядом с измученным Фогелем.

— Еще раз, высокочтимый Ефим Романович, приношу вам искренние мои извинения за беспочвенные подозрения, доставленные неудобства и волнения, коими причиной были, как вы, наверно, изволите догадываться, не прихоти и вздорности нашей следственной службы, а исключительно ход событий, до сих пор не менее загадочных и странных, чем представлялись они все прежние дни, — завернув этот витиеватый литературный фортель, Тополянский устало выдохнул и завершил: — Завтра многое проясниться. Не дрейфьте, любезнейший. Ваши испытания подходят к концу. Вас никто убивать или калечить не собирается — поверьте старому сыскарю. Над вами нагнали свинцовых туч и напрудили под ногами кровавых луж, чтобы вас подавить психологически. Зачем безумствовали эти убийцы невинных людей — честно признаюсь, не знаю. Разве что репутацию вам испортили, ремеслом своим заниматься, скорее всего, больше не сможете. Но прокормитесь как-нибудь. Все образуется. Для вас. Мне вот хуже. Я потерпел сокрушительное поражение — впервые в профессиональной карьере. Меня в лучшем случае вышвырнут, а в худшем…

Он сделал паузу, подобающую драматизму момента, добавил: «…и вовсе…», но продолжать не стал, посчитав, что создал достаточно мрачный фон, на котором Фогелево будущее уже не должно рисоваться тому слишком беспросветным. Тополянский сам не верил ни единому своему слову и занимался скорее психотерапией на чистой импровизации и исключительно из гуманных соображений. Ну, и для того, чтобы подследственный не дергался и спокойно переспал еще одну ночь в укрытии. Надежном ли? Все равно, другого не дано.

Алексей Анисимович поднялся и со словами «позвольте откланяться» двинулся к выходу. Вадик пошел запирать за ним дверь. У порога шеф остановился и, пристально посмотрев Вадику в глаза, прошептал:

— Не спи, сынок. Лучше не спи. Вдруг все же проследили. Оружие проверь. Они как призраки. Всепроникающие и бесследные. Теперь, я уверен, им понадобится он сам. Что-то мне подсказывает — час его пробил. Я бы тебя усилил, но — сам понимаешь!.. — и Тополянский вышел.

Мариничев резко провернул замок, чтобы звук был отчетлив. Это входило в его намерения. Последние часы Вадик погружен был в раздумья о происходящем, и по дороге сделал некоторые важные допущения. Главное, наиболее неприятное из них состояло в том, что сегодня всех их могут убить. Шефа, его самого, Рустамчика. Всех, кроме Фогеля. И убить должны на глазах этого самого, черт бы его побрал, клеточника. А самого оставить в живых, чтобы созерцал он трупы своих сторожей и опять содрогался от ужаса. Им надо, чтобы он сошел с ума…

Вадик наклонился к низковато для него расположенному дверному глазку и, благо тот был панорамным, сумел еще несколько мгновений наблюдать спину Тополянского, спускавшегося налево, по неширокому лестничному пролету. Он прикинул, сколько понадобится времени шефу, чтобы спуститься к выходу. Затем надо тихонько открыть замок, незаметно проследовать за ним и убедиться, что тот благополучно добрался до машины. Вадик не стал делиться с начальником и своим тревожном предчувствием. Просто решил втихаря прикрыть его хотя бы на этой короткой дистанции.

Он уж было приготовился провернуть ключ, но последний взгляд в прицел глазка заставил замереть, затаить дыхание. С верхней площадки, с последнего этажа спускался невысокий человек в черной куртке и кепке. Двигался ритмично, пружинистыми шагами-прыжками через две ступеньки, отталкиваясь носками кроссовок. Что-то кошачье было в его пластике. Вадик выждал, левой «рабочей» рукой выхватил пистолет, почти одновременно правой резко провернул замок и распахнул дверь в тот момент, когда незнакомец уже находился к нему спиной, занеся ногу над последней ступенькой лестничного пролета.

Скорость, с которой этот тип выхватил пистолет и пальнул, восхитила бы и самого быстрого ковбоя Дикого Запада. Он стрелял не оглядываясь, из-под руки, на звук двери, что и дало Вадику единственный шанс уцелеть. Пуля прошла в сантиметре от шеи и вонзилась в металлический косяк, срикошетив в противоположную стену. Вадик вдавил спусковой крючок «Макарова» и положил пулю аккурат под лопатку противника, а вторую в затылок. Человек рухнул на спину, кепка свалилась с головы, обнажив короткие светлые волосы. Их уже окропили кровавые брызги.

Не раздумывая ни секунды, Вадик бросился к лестнице, перепрыгнул через обмякшее тело стрелка и ринулся вниз, держа пистолет на боевом взводе. И второй раз за краткий миг судьба подарила жизнь. Точнее — металлическая кромка перил, принявших на себя пулю, траектория которой проходила по его черепу. Вадик отпрянул, прижался к стене, уходя из сектора обстрела. Палили с нижнего этажа в лестничный проем. Выждав секунд десять, он стал медленно спускаться, спиной вжимаясь в стену. Он понимал, что медленно нельзя. Тополянского могут спасти только его моментальные действия. Но верх брало элементарное благоразумие: переть сломя голову без прикрытия по полутемной лестнице навстречу прицельному огню было губительным для него и, соответственно, для шефа. Наконец, когда он прошел второй этаж, нервы не выдержали, и, послав все к чертям, Вадик длинными прыжками преодолел два лестничных пролета, стреляя наугад вниз, предположительно по холлу первого этажа.

Но там уже никого не было.

Ударом ноги Мариничев распахнул дверь подъезда и резко отклонился назад, встав под защиту левой створки. Он услышал, как мощно взревел двигатель, затем раздались два выстрела, пули влетели в проем открытой двери и продырявили почтовые ячейки в трех метрах от него. Мариничев упал ничком, растянувшись вдоль порога, и из этого положения увидел стремительно удаляющийся черный джип. Разглядеть номер не удалось по той простой причине, что его не было вовсе.

Выждав секунду-другую, Вадик резко оттолкнулся руками от пола, выбросил корпус наружу и перекатился по мокрому тротуару влево, чтобы не оказаться статичной мишенью. «Форд» Тополянского с Рустамчиком за рулем стоял на прежнем месте. Вадику не требовалось богатого воображения, чтобы представить себе, в какой форме находится их водитель-ас. Он ринулся к машине, правой рукой на ходу доставая мобильный, а в левой сжимая уже бесполезное оружие.

Рустамчика убили выстрелом в голову. Он так и остался сидеть, откинувшись в водительском кресле, с открытыми глазами, в которых застыло недоумение. Кровь тонкой змейкой ползла от виска к подбородку и дальше, по отвороту кожаной куртки, окрашивала газету, лежавшую у него на коленях: Рустамчик интересовался новостями спорта.

Слава Богу, Тополянский был жив. Он лежал на проезжей части метрах в трех от машины. Голова его была неестественно повернута влево.

— Что?! Что?!» — крикнул Вадим, склонившись над шефом.

— Шея, — только и смог вымолвить Тополянский сквозь стон и то ли умер, то ли потерял сознание.

Жираф одной рукой пытался нащупал пульс, а другой набирал по мобильному дежурного по управлению. Назвал адрес, потребовал патрульную машину и срочно связать с Пустолеповым, замом начальника их департамента. Удерживая звонок, вызвал скорую. Минут через пять соединили, доложил ситуацию, получил приказ дождаться криминалистов и ехать в управление вместе с Фогелем.

Разумеется, Пустолепов объявит план «Перехват» и, конечно же, никого не перехватят. Вадик еще подумал, в каком сейчас состоянии кроссвордист — небось, забился в клозет и молит о пощаде своего еврейского бога.

Подъехала патрульная и сразу вслед за ней скорая. Вадик ткнул им под нос удостоверение, велел никого не подпускать к автомобилю — любопытствующий народ уже выглядывал из окон и подтягивался из соседних домов. Врач и медсестра склонились над Тополянским и после короткого осмотра стали накладывать шину, предварительно вколов обезболивающее. Когда носилки подняли, Алексей Анисимович сквозь начавшийся бред вдруг отчетливо пробормотал: «беги к нему» — и потерял сознание.

В несколько шагов преодолев расстояние до подъезда, Вадик рванул наверх, прыгая через три ступени. Притормозил возле трупа белобрысого и аккуратно обошел его, стараясь не наступить на кровавую лужу. Вид убитого почему-то вовсе не взволновал, ибо в эту секунду его посетило мерзкое, колющее, всегда небезосновательное предчувствие еще более неприятных событий. Хотя, казалось бы, что может быть круче перестрелки во время операции, когда перед тобою труп, а в нем твои пули.

Может… Предчувствие, как всегда, не обмануло. Видимо, шефа тоже. Фогеля в квартире не было. Нигде. Вадик с отчаяния заглянул даже под мойку, где едва умещалось мусорное ведро. Фогель исчез.

Мариничев выбежал на лестничную площадку и помчался наверх, на четвертый этаж, к чердачной двери. Знал наверняка, что была заперта надежно: инженер местного РЭО получил откуда надо строгие инструкции. Дубликат ключа был только у Тополянского.

Так и есть: чердак открыт. Характерный запах… Похоже — хлороформ. Вадик быстро включил фонарик мобильного, посветил под ноги. Беглый взгляд — все понятно… Фогеля усыпили и волокли: на узком пыльном участке цементного пола видны были две параллельные борозды — явно прочерчены каблуками.

Стало ясно, как умыкнули Фогеля. Чердачный люк во второй подъезд, стремительный спуск и второй автомобиль, поджидавший преступников где-то поблизости.

На чердаке их было как минимум двое. Они снова проделали все до крайности быстро. Но не безупречно.

«Нет, — осек себя Вадик, — на этот раз они оставили след. Четкий. След в форме трупа одного из участников банды. И, судя по искусству стрельбы, бандит не из рядовых.

Глава 3

В логове

Фима Фогель попытался открыть глаза, но словно гири на веках. Еще одна попытка, но сон не отпускал, втягивал обратно в забытье. Время от времени подсознание фиксировало отдельные звуки, слова, всплески музыки…

Наконец, веки разомкнулись, и он постарался сосредоточить взор на телеэкране у противоположной стены, в нескольких метрах от него. Там что-то мелькало, какое-то действо сопровождалось мелодией, такой знакомой… Ну да, конечно, «Битлз», «Мишель», любимая песня юности, знаменитый проигрыш, неизменно трогавший душу…

— Клеточник проснулся, — произнес кто-то сзади, из-за кресла, к которому Фогель был накрепко приторочен коричневым скотчем. Он уже сориентировался в пространстве, и сознание быстро обрисовало положение, в котором пребывал: комната, кресло, обездвижен, захвачен, без пяти минут мертв, убивать будут под любимую «Мишель».

«Литературно!» — успел подумать Фима перед тем, как увидеть лицо человека, подошедшего на расстояние вытянутой руки.

Он узнал. Невозможно было не узнать. Перед ним стоял «суслик».

«Боже…!» — Фогель поймал себя на том, что мысленно назвал стоящего перед ним человека по той губительной, невесть откуда взявшейся кличке из его кроссворда. — «Боже, к тому все шло… Я знал… Неужели конец? Нет, надо объяснить, это шанс, он должен понять… Где Тополянский… Юлька, милая, за что мне, за что!..» — Сумбурный поток панических мыслей выплеснулся в одном единственном слове, которое и смог выдавить из себя Фима, разлепив ссохшиеся губы: «Здрасте…» Это было весьма любезно с его стороны. И главное — уместно.

— Привет, привет, — радушно ответило лицо. На нем обозначилась широкая, даже приветливая улыбка, в которой легко угадывалось жестокое торжество охотника, наблюдавшего за агонией жирного зайца в силках. — Как самочувствие?

— Что вы от меня хотите? — заплетающимся языком спросил Фогель приглушенно и хрипло. — Я этого не писал. — И заплакал навзрыд, как ребенок, чего не случалось с ним много лет, но за последние дни произошло уже дважды.

— Знаю, милый, знаю, — протянул Федор Захарович Мудрик, продолжая улыбаться сквозь тонкий разрез губ. — Мне ли не знать-то!

И вдруг улыбка съехала, губы вытянулись совсем узкой бордовой полоской, глаза помутнели, и Мудрик коротким профессиональным ударом врезал Фиме в челюсть, да так, что вместе с креслом, с которым составлял единое целое, пленник рухнул навзничь на ворсистый ковер, вопя от неожиданной боли. Последовало еще два удара ногой по ребрам и по печени. Адская боль, он истошно взвыл и попытался рефлекторно и тщетно выпростать руки как единственно возможную защиту от ударов.

Кто-то поднял его вместе с креслом и вернул в прежнее положение. Он продолжал орать от боли. Но вот крики сменились стонами. Ассистент хозяина комнаты заботливо промокнул кровь на Фиминых губах и этой же тряпицей подтер темно-багровые брызги на ковре. Сквозь боль, слезы и туман Фогель разглядел черноволосого верзилу с густыми брежневскими бровями и приплюснутым носом.

— Ну наконец-то, — выдохнул Мудрик с каким-то яростным облегчением. Сбылось-таки, сбылось… — и уже верзиле: — Давай второго…

Черноволосый жестом руки дал распоряжение кому-то невидимому за спиной. Через минуту двое людей в джинсах и байковый ковбойках вкатили в комнату еще одно кресло. В нем упакован был точно по той же нехитрой технологии, что и Фима, совершенно незнакомый Фогелю тщедушный человечек, одеждой и щетинистым синюшным лицом напоминающий типичного уличного бомжа. Человечек был явно нетрезв.

Кресла расположили так, что гости могли созерцать друг друга.

— Надеюсь, вам обоим комфортно, — издевательски предположил Мудрик, с удовлетворением рассматривая плоды трудов своих на быстро отекшей физиономии Фогеля. — А этого… — Он кивнул в сторону бомжа, — я попозже представлю, попозже… Если не узнали, конечно…

Фогель постанывал, а бомж неотрывно, с изумлением глядел на Фогеля. То ли пытался понять, где он оказался, то ли вспомнить, кто перед ним…

Фима поймал этот странный пьяный взгляд, и какое-то отдаленное, размытое, обманное воспоминание шевельнулось на мгновенье и вновь растворилось в мозгу, уступив боли и ужасу.

— Итак, начнем, пожалуй, — не без пафоса изрек хозяин апартаментов, удовлетворенно потирая руку, ушибленную о челюсть несчастного Фогеля. — Не думаю, что нуждаюсь в представлении. Особенно вам, многоуважаемый составитель кроссвордов и знаток мелких грызунов, — тут Мудрик расхохотался, демонстрируя образцовый ряд крупных белых зубов. — Ай-яй-яй, как же вы так оплошали, Ефим Романович! И ведь только второй раз в жизни. И самое-то интересное, что о первой своей роковой промашке вы до сих пор и не догадываетесь. Не правда ли, ты, жук навозный? — Интонация Мудрика резко поменялась, голос окатил агрессией и ненавистью.

— О чем вы? — произнес Фогель, с трудом шевеля языком. Челюсть и ребра болели нестерпимо, во рту копилась соленая кровавая слюна, тело не могло содрогаться от страха лишь потому, что было туго стянуто скотчем.

— А ты посмотри внимательно, еще разок внимательно посмотри на эту вот гниду помоечную, может, вспомнишь чего! — рявкнул хозяин, кивнув в сторону синюшного бомжа. И, переведя на него взгляд, добавил: — Ну что, лапуся, бздишь? Правильно бздишь, дальновидно. С тобой я разберусь по всей строгости нравственного закона. Как сказал философ, он должен быть внутри нас. У тебя его не оказалось, а стало быть, и звездное небо над тобой зря висело. Скоро погаснет. А пока дыши собственной своей вонью-то. Мне ты еще пригодишься… «грамотей». Так тебя, вроде, на свалке-то кличут?! Федор Захарович подошел вплотную к креслу, морщась от едкого запаха перегара и немытого тела (он специально распорядился доставить клиента «в натуральном виде.)

Но тот словно не слышал. Он продолжал вглядываться в лицо сидящего напротив человека сквозь похмельную пелену, застилавшую взор. Нет, Фима не знал его, никогда не видел. Разве что время и образ жизни так изменили облик, что и мама родная не признала бы. И все же какое-то воспоминание маячило, дразнило…

— Ладно, отдыхайте, у меня сегодня без вас дел хватает, — снисходительно изрек Мудрик. — Завтра поговорим плотнее.

Следуя жесту хозяина, маленький крепыш Закир и здоровяк Гоша, верные Пат и Паташон, тотчас укатили Фогеля.

Мудрик постоял рядом с оставшимся, глядя с брезгливостью на его болезненно вспухшее лицо, потом пихнул бомжа ногою в грудь, и тот покатился прямо в руки быстро вернувшемуся Закиру. Подручный ловко развернул и увез его со «сцены», где разворачивалось это короткое, абсолютно необъяснимое для гостей и бесконечно радостное, триумфальное для хозяина действо.

Глава 4

На свой страх и риск

Вадик Мариничев ехал в труповозке, сопровождая «вещдок». Он не мог догадаться, когда и каким манером они собирались выкрасть Фогеля, как намеревались нейтрализовать охрану, т. е. его самого. Но теперь неважно. А важно, что им все удалось. Кроме одного: не оставить следов. Впервые в длинной череде проникновений в чужие жилища, компьютеры, офисы… Впервые в процессе уничтожения целой группы безвинных людей…

Нет, этого седого, с припухлыми омертвевшими губами, он им не отдаст. Решимость отстоять «вещдок» заставила невольно нащупал кобуру под полой пиджака.

По дороге Вадик рискнул остановить катафалк у телефона-автомата (к чертям мобильник, он скорее всего на прослушке) и прозвонить Оксане Львовне Крачко, эксперту-криминалисту, о которой Вадик достоверно знал две вещи: очень опытна и в былые времена более чем небезразлична к Тополянскому. Она сняла отпечатки пальцев и уже оцифровывала их в лаборатории. Нужно было немедленно получить результат, ввести в главный компьютер и… Вадик понимал четко: единственный шанс напасть на след похитителей и убийц — зацепиться за личность белобрысого крепыша — снайпера, четыре часа назад свое отстрелявшего. Единственный шанс — войти в электронную базу и поискать на удачу: а вдруг?..

Впрочем, Вадик Мариничев по прозвищу Жираф ловил себя на параноидальном предположении, что силы, которые затеяли все это кровавое и загадочное побоище, могут успеть за час-другой и Оксану Львовну укокошить, и секретную электронную базу следственного отдела прокуратуры стереть невосстановимо к чертовой матери.

За всем произошедшим Вадим чувствовал некую почти мистическую мощь, чуть ли не волшебное могущество той структуры, которая только и была способна презреть любые законы, сломать любые системы защиты. Он не сомневался: действовал Федеральный комитет правопорядка, действовал по приказу самого Мудрика, и никто не смел да и не мог остановить эту дикую по своей жестокости, умопомрачительно бессмысленную операцию.

«Проклятье! Ну почему же все крутится вокруг тщедушного, пожилого, незаметного еврея, безмерно далекого от большой политики, от криминала, от людей, хоть в какой-то мере влияющих на ход событий в стране»!?

Звонок мобильного заставил вздрогнуть. Такое случалось крайне редко: нервы у Вадика были под стать его физическим и интеллектуальным достоинствам — в большом порядке. Не зря Тополянский приблизил и пестовал его уже не первый год, теша себя надеждой, что когда-нибудь этот мальчик помянет старика добрым словом.

— Вадим Петрович? — на мобильном отпечаталось «абонент неизвестен».

— Слушаю вас!

— Сабуров говорит. Узнали?

— Признаться, нет, Сергей Павлович, — честно ответил Вадик. Первый зам. генпрокурора никогда ему не звонил — не по чину…

— Вы где сейчас?

— Сопровождаю в морг труп неизвестного, которого подстрелил во время операции в пределах необходимой обороны. А вы уже знаете, что…

— Знаю, все знаю. Вот что, юноша, вы этот труп, конечно, проводите до места назначения, а то не ровен час сбежит или оживет (в трубке послышался нервный смешок). И все, Вадим Петрович, ваши обязанности по данному делу выполнены. С вашим руководством обговорим, поезжайте к себе, пишите отчет, обоснуйте необходимую оборону и передайте все вашему начальнику управления. Этим делом займутся другие люди, из другого ведомства, а вы к текущим делам возвращайтесь. Так надо, Вадим Петрович. Хорошо меня поняли?

— Понял вас, Сергей Павлович. Будет исполнено, — по-военному четко ответил Вадик. В трубке щелкнуло, отбой. Он еще не успел отвести ее от уха, как телефон зазвонил снова. И опять «неизвестный абонент». Вадик подумал, что Сабуров чего-то недоговорил. Но на том конце провода был не Сабуров. Голос низкий, гортанный, уверенный. Без представления и предисловий.

— Ты труп, понял? Зря ты так хорошо стрелять научился. До встречи, Жирафчик.

Телефон отключился. Звонивший наверняка был человеком серьезным и зря слов на ветер не бросал. К тому же смерть Седого очень его, судя по тону, разозлила. Иначе он не снизошел бы до угроз какому-то оперу, а просто шлепнул бы его, как и прочих, — тихо и ювелирно.

Звонивший, сам того не ведая, совершил ошибку. Он не мог предполагать, какая воля к сопротивлению, какое гордое упрямство, бесстрашие и расчетливость отличали этого симпатичного молодого мужчину с веселыми карими глазами.

Он шел на прямое нарушение приказа. Слава Богу, в управлении к нему относились хорошо. Везде были свои ребята.

Передав труп в морг под расписку, Вадик ринулся в лабораторию.

Оксана Львовна выполнила свою работу как никогда быстро. Происшествие с Тополянским, к которому питала нежные ностальгические чувства, явно ее подстегнуло. Вадик взял дубликат флэшки с оцифрованным отпечатком, поблагодарил и помчался в компьютерный центр на третий этаж.

«Оксана пошла на служебный проступок. Но, в конце концов, она сделала свой выбор. Повезло, информацию об отстранении Вадика от этого дела до нее, судя по беглому разговору, не довели — хоть какая отмазка».

Компьютер отпечатки не идентифицировал. Все, кранты. У Вадика было такое выражение лица, что проводивший процедуру поиска Миша Поленов, спец из электронного архива и хороший приятель Жирафа, озабоченно спросил, не желает ли господин нюхнуть нашатыря или глотнуть чего-нибудь крепенького. Вадик убито молчал. Потом немного встряхнулся, было видно по глазам, что ищет «соломинку».

— Погоди, Мишаня, а если в резервную базу глянуть, в дубликатную, которая на всякий пожарный…

— Смысл? И потом общая-то не дублируется. У нас, во всяком случае, копии нет. Страховка, знаешь ли. Шифры такие, что мама не горюй. У ФКБ есть точно. Региональная есть, по тем, кто именно в столице или области попался, но здесь не проживал. Но это чистый дубль, Вадя, к нам и к ним пополнение или обновление идет автоматом, уж поверь мне.

— А доступ?

— Я не полезу, прости. Сходи к Турецкому. Ты с ним как?

— Никак.

— Ладно, я позвоню.

Последний шанс. По Мишкиному звонку Вадик уже через 30 минут сидел рядом с Сергеем Павловичем Турецким, полным, излучавшим добродушие капитаном, ведавшим электронным архивом в Управлении по связям с региональными органами. К нему еще тоже, Вадику на удачу, не приходил приказ посылать Мариничева куда подальше.

Есть! Попался! Из центрального архива досье удалили, а из этого… не успели? Или промашка вышла? Прокололись ребята. И на том спасибо!

Компьютер выдал такое, от чего у Жирафа чуть крыша не съехала. Супошин Анатолий Иванович, 60-го года рождения, кликуха Блондин, что не удивительно. Бывший боец спецназа ГРУ. Взят в Москве в 1999-ом с поличным на огневой позиции на крыше, где поджидал солидного криминального авторитета. Винтовку с оптическим прицелом перенаправил на оперативного сотрудника милиции. Но не успел — того страховал коллега. Был тяжело ранен и арестован. «Надо же, — отметил про себя Мариничев, — ему уже не фартило примерно по той же схеме. Правда, на этот раз — по-крупному». Осужден по статьям совокупно на шесть лет. Сидел под Красноярском, строгий режим. Бежал через год. С ним еще двое.

Бес Александр Львович, кличка — она же фамилия, на два года младше, уголовник с тремя ходками, начинал милиционером в городе Видное Московской области, окончил курс спецподготовки, воевал в Чечне, взяли в Питере, уже на гражданке — за ограбление, потом дважды в Москве за тяжкие телесные. Тянул десятку недолго. Бежал.

Шулепин Альберт Никодимович, 42 года от роду, статья 159-я мошенничество, подделка документов — по ней сидел второй раз, срок пять лет, отбыл два. По профессии часовой мастер, жил и работал в Москве. Бежал.

Их не нашли. Как они смогли пройти тайгу и затеряться в Сибири — этого в компьютерном досье не сыскать. Но странно, очень странно.

Ладно, теперь фото Блондина. Турецкий щелкнул мышкой, и они оба застыли в онемении, уставясь на экран дисплея. Оттуда на них грозно взирал… Феликс Эдмундович Дзержинский. «Железный Феликс». Легендарный председатель ВЧК, гроза контрреволюционеров, лучший друг беспризорников, большой гуманист и безжалостный палач.

Как только оба вышли из оцепенения, капитан Турецкий дрожащими от волнения пальцами повторил вызов файла, сопроводив сие бессмысленное действие вполне уместным возгласом «Сгинь, нечистая!»

Когда верный соратник Ленина вновь объявился вместо Блондина, реакция сыщиков оказалась прямо противоположной. Капитан воззрился на Вадика округлившимися полубезумными глазами, а Жираф… расплылся в улыбке и вдруг захохотал в голос, сгибаясь и разгибаясь, как бывает, когда от смеха сводит живот. Постепенно и Турецкий расслабился, заразился и тоже стал смеяться, но, в отличие от коллеги, отчетливо пробивались истерические нотки. Фото двоих оставшихся беглецов оказались идентичны предыдущему: через тайгу ушли сразу три «железных Феликса».

Отсмеявшись, Жираф сказал: «Сергей Павлович, я не готов ничего объяснять вам, некогда мне, да и, честно говоря, я могу только догадываться о причинах этой, скажем так, путаницы. Но одно знаю твердо: вы ни в чем не виноваты. Предотвратить вы не могли. Хулиганы, которые влезли в базу, способны взломать любые сайты. На раз! Я вас уверяю, они превосходят по квалификации самых продвинутых. Однако даю вам слово — никому не скажу. Могила. Советую не поднимать шума, забыть об этом досье и продолжать вашу многотрудную компьютерную службу на благо родного ведомства. Спасибо огромное!»

Вадик вышел, оставив капитана сидеть у дисплея с жалкой улыбкой человека, обретшего безумие как избавление от кошмарной реальности.

Глава 5

Догадка на грани безумия

На следующий день Вадик с утра заскочил в больницу к шефу. Удостоверение помогло проникнуть в кабинет к заведующему хирургическим отделением. Хмурый и немногословный, как многие представители этой отрасли медицины, Валерий Ильич Буранский бесстрастно выдавил из себя информацию суховато-полу научную, но, как понял посетитель, утешительную: перелом хоть и нестабильный, но смещение некритичное, вправил, сейчас филадельфийский воротник и фиксация тела, жить будет точно, пока лежать. И добавил: «Такое впечатление, что ему башку крутили, но недокрутили, словно сил не хватило или торопились. Ну и слава богу! Еще бы чуть-чуть…» Больше ничего не сказал, извинился: «Операция».

Вадик договорился с лечащим врачом, чтобы тот дал знать, как только больной придет в себя и сможет говорить. Тот быстрее, чем через сутки, велел не соваться. В этом госпитале спорить было бесполезно, и Жираф уехал в управление. Он заперся в своем малогабаритном, но отдельном кабинете и на чистом листе бумаги стал рисовать… нет, не схему преступлений, а рожи и рожицы, фигурки и значки. Именно так ему лучше думалось.

…Через два дня в полдень молодой оперативник сидел в небольшой одноместной палате закрытой ведомственной больницы у ложа Тополянского. Тот представлял собой зрелище сколь печальное, столь и комичное. Шея забрана в специальный гипсовый воротник, туловище запеленуто, чтобы шевелить он мог только ногами, кистью правой руки и языком. При этом шеф издавал не слишком внятные звуки. Он напоминал большую белую мумию. Но Алексей Анисимович остался жив, это и было самым существенным. Прогноз лечащего врача не давал надежды на выписку раньше, чем через несколько недель. О возвращении в строй пока речь не шла.

Слава богу, думать и кое-как изъясняться он мог, что и продемонстрировал своему ученику. Но для начала выслушал его безумную гипотезу. Она демонстрировала похвальную начитанность и бурную фантазию Вадика, но и впрямь отдавала такой метафизикой и достоевщиной — всех святых выноси.

Итак, в детстве он (Вадик не называл имени Большого Человека, что придавало изложению некую сакральность) приобрел какой-то сильный комплекс, связанный с разгадыванием. В том числе кроссвордов. Этот комплекс исподволь терзает его всю жизнь. Интеллект и эрудиция на высоте. Он с маниакальной страстью игрока раскалывает ребусы и кроссворды, На этой почве человек свихнулся, но сумасшествие носит латентный, скрытый характер. Он живет двумя параллельными жизнями. Одна — бытовая, профессиональная, творческая — более чем успешна: сделал фантастическую карьеру, став почти хозяином целой страны. А вторая жизнь, потаенная, патологическая, глубоко внутренняя, представляла собой непрерывную или спорадическую борьбу с этим самым комплексом. Своего роди фобия. Проще говоря, его, как наркомана к дозе, денно и нощно тянуло что-нибудь разгадывать и расшифровывать, а назойливые мысли об этом адски мучали, терзали душевно и физически. Но скорее — первое. Скорее — мания разгадывать, решать, находить ответы. Например, на кроссворды и сканворды, на головоломки, предлагаемые в неисчислимом количестве Интернетом, газетами, журналами, брошюрками и т. д. В конце концов, он достиг в этом совершенства. Щелкал кроссворды как семечки. И каждый раз, заполняя все клетки до единой, испытывал что-то вроде интеллектуального оргазма. Степень сложности имела значение. Чем труднее, тем полнее и слаще удовлетворение.

И как-то раз попадается кроссворд, составленный Фогелем. Скорее всего, не в газете «Мысль», где эти штуки рассчитаны на среднестатистического обывателя. А в одном из немногочисленных изданий, куда наш страдалец рассылал «продукцию» высокой или высшей степени сложности. То есть ему не впервой, конечно, раскалывать кроссворды, составленные этим автором. Но тут он, что называется, застрял. Может быть, впервые за долгое время уперся в какое-то перекрестье слов, с которым никак не мог справиться. И это привело в бешенство. Комплекс не просто взыграл — воспламенился. Проявилась некая форма помешательства. Он дождался следующего номера газеты, прочел ответы и… решил выместить скопившуюся бешеную энергию неудовлетворенности на авторе. И для того продумал и осуществил с помощью подручных витиеватую, чудовищную по своей жестокости акцию возмездия, при этом находясь в состоянии пролонгированного аффекта. Потому как только псих, утративший способность спокойно и логично рассуждать, мог обрушить столь варварскую месть на голову ни в чем не повинного человека. Точнее, целой группы людей, повинных только в том, что в обычный день выполняли свою обычную будничную работу.

Тут автор теории сделал паузу, чтобы перевести дух и определить по глазам реакцию шефа. Сам он верил в изложенное процентов на пятьдесят.

Тополянский, как и десять минут назад, неподвижно лежал, уставившись в потолочную лампу. Но глаза выдавали живой интерес к умопостроениям подчиненного. В нем боролись недовольство и одобрение: нарушает приказ начальства, но не бросает дело, не может…

Вдруг выражение глаз изменилось. Они… смеялись. И тут Вадик услыхал и впрямь некое подобие смеха.

— По-вашему, чушь, Алексей Анисимович? — обреченно спросил Вадик, виновато глядя на шефа. И усилил: — Бредятина, да?

— Нет, нет, не обижайся! — прошептал — прошепелявил Тополянский, при этом глаза продолжали весело поблескивать. — Извини, просто анекдот вспомнил. Из репертуара великого артиста Никулина Юрия Владимировича. Про то, как народ на работе всем отделом не мог отгадать одно слово в кроссворде. Вопрос был: «Близкий родственник», ничего не подходило и не сходилось. Люди головы сломали, ночь не спали, ждали ответов в следующем номере. Оказалось: «Братан».

Вадик расхохотался в голос, настроение явно улучшилось.

«Дай попить!» — попросил Алексей Анисимович, едва шевеля действительно пересохшими, слегка потрескавшимися губами. Вадик заботливо подержал бутылочку с водой, пока шеф тянул из торчавшей в ней соломки. Посерьезнев и собравшись, видимо, с силами, Тополянский чуть слышно заговорил:

— Я тоже много думал об этом. В наших с тобой выводах есть сходство. Состоит в том, что наш клиент псих и фанатик. Он точно зациклился на идее мести, как-то связанной с ничтожной по его масштабам персоной. Это он подстроил «суслика» — не сам, конечно, команда работала, профессионалы высшей пробы. Они же, вероятнее всего, проделали фокусы с файлами. По его приказу убрали всех, кого убрали. И почему-то не добили тех, кто имел к делу такое же отношение. По логике, должно быть еще с десяток трупов. Один непрошедший кандидат в покойники перед вами, батенька. Второй передо мной — сидит тут, рассуждает, нарывается на неприятности. Третий то ли в могиле, то ли взаперти. Скорее всего, взаперти. И с ним идет работа — помилуй его бог, если я правильно понимаю, какая именно. Дай еще попить!

Попил, продолжил:

— Согласен я и с тем, что Фогелевы кроссворды и прочие задачки имеют какое-то отношение к паранойе, коей страдает наш любезный друг. Только вот причины этой паранойи неочевидны. А дальше, сударь мой…

«Явно идет на поправку, вернулся к своим этим оборотам и словечкам из позапрошлого века», — отметил про себя Вадим».

— …дальше ваши гениальные догадки не вызывают у меня безоглядного доверия и пламенного воодушевления. Начнем с элементарного. Люди его полета, жесткие и целеустремленные, просто по определению не могут страдать такой глупейшей слабостью, как разгадывание крестиков и ноликов. Рулетка — ну, это я еще могу допустить. Женщины, биржа, стрельба по живым мишеням за бешеные деньги в каком-нибудь тайном криминальном клубе — не исключено. Но задачки в газетке!? Нонсенс, мой почтенный друг! Плод воспаленного воображения талантливого сыщика юных лет, начитавшегося американских детективов. Но даже если допустить невозможное… С чего ты взял, что мог появиться кроссворд, о который разбилась могучая эрудиция натренированного спортсмена, можно сказать, профессионала в этой области. Я между делом взглянул на пару произведений нашего клиента в журнале «Планета» для начитанной публики. Вопросики серьезные, но даже я, не бог весть какой эрудит, навскидку справился с одним из них без напряжения. На втором сломался, потому что устал. Ты можешь прочесать кроссворды Фогеля в других изданиях, но даю тебе на отсечение голову, которая и так на ниточке болтается, — не найдешь ты там ничего сверхзубодробительного. Наш бедолага работал для простого народа, иногда для образованных читателей уровня среднего и чуть выше. Для яйцеголовых знатоков кроссворды вообще составляют крайне редко, печатают их от силы одно-два издания малого тиража. Представить себе нашего клиента в качестве читателя таких изданий невозможно. Да и какой уж он такой интеллектуал! Что-то я про это не слыхивал.

Тополянский замолк минуты на три, собираясь с силами.

— Нет, господин хороший, никакой конкретный Фогелев крестик-нолик ни при чем. Сама личность достопочтенного Ефима Романовича вывела почему-то из себя нашего Нерона. Вся цепочка диких, иррациональных убийств и компьютерных взломов, слежка и прослушка словно бы только и имели целью довести клиента до полного отчаяния, накинуть ему на шею петлю, медленно затягивать, а потом…

— Но за что? — не удержавшись, перебил Вадик. — Не по национальному же признаку, в конце концов! Я даже такое допущение сделал, но потом прикинул: среди составителей этих самых штучек евреев с избытком, чуть ли не каждый третий. Как в шахматах.

— Они в разных сферах деятельности, мягко говоря, заметны, — беззлобно констатировал Тополянский. — Версия охоты на еврея? Я ее отметаю. Да, человечество по-прежнему разбавлено иудеями, и мы знаем, кому это особенно не нравилось. Многим не нравится и до сих пор. Лично я к таковым не принадлежу. И мне их существование никогда не мешало. Они в большинстве своем талантливые и приличные люди. Я даже предпочел бы, чтобы их стало столько же, сколько китайцев. Но при условии, что число китайцев естественным образом сократится до нынешнего числа евреев.

Он улыбнулся, и в этот момент Вадик к великой своей радости осознал: Тополянский выкарабкается, и они еще поработают вместе.

Мариничев искренне любил шефа, что не часто случается на службе. А Тополянский недолюбливал китайцев по только ему одному известным мотивам. К счастью, это не сказалось отрицательно на судьбе кого-либо из представителей великого, древнего и неисчислимого народа: никто в разработку Тополянскому не попался.

— Мой вывод таков, — произнес Алексей Анисимович: — По непостижимой причине Мудрик осуществляет многоходовый, кровавый и почему-то театрализованный акт устрашения. Почему именно Фогель? Какая-то между ними связь. В прошлом. И разница в возрасте, и абсолютно не пересекающиеся, казалось бы, линии судеб, и огромная социальная дистанция — все это лишь отвлекает нас от поиска ответа. Между ними было нечто… Словно какая-то общая буква у двух слов по горизонтали и вертикали. Нечто весьма драматичное. Или случайное, но только теперь всплывшее. Или не они сами, а их предки каким-то образом задолжали друг другу по-крупному. Типа кровной вражды, вендетты. Или в ином, доисторическом воплощении Мудрик действительно был сусликом, а Фогель в ипостаси волка сожрал его детенышей…

— Это вы…

— Это я по бреду, Вадим. Довожу мысль до абсурда. Мне позволительно, у меня после бандитского покушения, допустим, крышу снесло. Но ты меня понимаешь?

— Понимаю, Алексей Анисимович. Но делать-то что? Как искать истину? А Фогеля?

— Прежде ответь себе и мне на вопрос — зачем искать.

— А как дальше нормально работать? Себя загрызу: переиграли как мальчика. И еще чуть не убили. И вас… Не смогу бросить, Алексей Анисимович, вы же понимаете. Вплоть до отставки. Меня ломать будет и доломает. Характер мой знаете. А Фогель… Я вам честно признаюсь — жалко мне его. Вот черт его знает почему, но по-человечески жалко. Я еще никого из фигурантов ваших дел…

— Наших дел, Вадик, наших…

… — никого еще так не жалел, как этого чудака, рохлю эту плаксивую.

— Да вы сентиментальны, мой чувствительный друг, — с доброй издевочкой промолвил Тополянский и добавил уже вполне серьезно: — Не зря я тебя выбрал, парень. Прочел в тебе не только дар сыщика, но и правильного человека. Это когда совесть и душа присутствуют. Видишь ли, и мне нашего «многоклеточного» жалко. Не верю, что в чем-то виновен. И есть в особой степени подлое и обидное, когда таких людей, совершенно мирных и беззащитных, сильные мира сего изничтожают. Причем, абсолютно безбоязненно. Я бы сказал — демонстративно.

— «Многоклеточным» вы его метко окрестили, — оценил Вадик. — Метафорично.

Про себя подумал не в первый раз: миллионы таких передушили, постреляли, обездолили при большевиках, при Сталине, а вот сострадание к конкретному человеку всегда острее, чем к целым легионам жертв. Уроки истории — они больше для ума, а сочувствие к отдельному человеку — оно для сердца, для души, если таковые имеются.

— Не исключаю, он еще жив, — продолжил Тополянский. — Иначе зачем бы его столько мурыжить, тучи над ним нагонять. Взяли и держат взаперти, пытают потихоньку, может, что-нибудь выведать хотят. Хорошо бы не гестаповскими методами. Шанс найти его живым есть. Вытащить — маловероятно, но тоже не исключено. Правду бы узнать! Тогда были бы основания обратиться в структуры президента. Есть у меня лазейка. Но это в теории. А пока ищи людей, которые что-то могут вспомнить. Переговори еще раз с женой, с друзьями, найди сокурсников. И наконец, пройдись внимательно по биографии сам знаешь кого. Хотя бы по доступным источникам. Ищи любые пересечения. Пусть косвенные, умозрительные, отдаленные. Но будь крайне осторожен. Одна осечка — и ты труп. Как, впрочем, тебе и обещал по телефону твой ласковый аноним. Все, адье, устал я. Надо будет посоветоваться — приходи. Про отстранение твое от дела ничего не знаю. Звонить только в экстраординарной ситуации. Я еще здесь проваляюсь…

Глава 6

Жираф охотится на суслика

«Указом Президента РФ от 23 января 2008 г. руководителем Федерального комитета правопорядка назначен Мудрик Федор Захарович.

Мудрик Ф.З. родился 22 марта 1964 года в Круглогорске Московской области в рабочей семье. Закончил Суворовское училище в Москве. Прошел пусть от младшего офицера до полковника. Служил в рядах спецслужб. С 1997 по 2003 года работал за рубежом. С 2003 года — руководитель одного из подразделений внешней разведки РФ, заместитель руководителя Службы внешней разведки.

Холост, детей нет».

Вадик Мариничев откинулся в кресле и загрустил. Это все, что опубликовано официально. Не считая, конечно, бесчисленных заметок с комментариями о новом назначении — в наших и зарубежных СМИ. Но кроме оценок создания ФКП — одобрительных у нас или панических в инопрессе — и разного рода домыслов и догадок, основанных на других домыслах и догадках, — ничего. Почти ничего. Ни единого интервью. Ни одного репортажа о визите. С пару десятков сообщений типа «состоялась официальная встреча руководителя ФКП и руководством ФБР (МВД Монголии, антитеррористического центра Италии и т. д.) Совершенно ясно: все, что несло хоть какую-то внятную информацию, содержало хоть какие-то достоверные детали его жизни, либо вычищено спецами Комитета защиты информации, либо убрано теми же, кто выкладывал, от греха подальше.

Стоп! Суворовское училище. Туда очень часто берут детей — сирот. Допустим, к 74-му, десяти лет от роду, он лишился отца и матери или только одного из родителей. У матери могла оставаться девичья фамилия, но отец-то был Мудрик.

Искать в газетном хранилище Государственной библиотеки? Это прорва времени, а шанс ничтожен. Он бы рискнул, но со службы пока не уволили, висели другие дела. Рвануть в Круглогорский архив — засветка стопроцентная. Да и, можно подумать, до него не пытались. Стало быть, там пусто. Фамилию матери и данные на Мудрика-отца наверняка убрали из Круглогорского ЗАГСа и вообще из архивов. Вопрос — зачем? Ушел из семьи? Преступник? Сомнительные связи? Если темные пятна, сам и дал такую команду верным людям?

Стоп! А может, он и не Мудрик вовсе! И не Захарович, и не Федор? Нет, надо рискнуть в Круглогорске. Ничего другого в голову не приходит.

Он придумал, как и где искать. Это был вариант с двойной подстраховкой.

На следующее утро, доложив, что едет по одному из дел на окраину Москвы, Вадик отправился в недалекий, ныне уже немаленький подмосковный город. Он рассудил просто: более или менее полные списки горожан, прописанных там хотя бы с 1964 по 1985, имелись у службы, которая уже в те годы существовала не только в столицах, но и во многих крупных населенных пунктах. Называлась «Горсправка» или примерно так. Нынче все компьютеризировано, но в Сети этого нет — понятное дело. Однако картотека могла сохраниться в виде бумажного архива. И на нее по халатности могли не обратить внимания те, кто «стирал» прошлое Мудрика. Судя по тому, как скрупулезно они убирают следы, такая промашка маловероятна. Но чем черт не шутит…

Нужен был человек, работавший в советские годы в архиве горсовета, а ныне живой и на пенсии. Версия была наготове.

Такого старичка Вадим нашел через городскую библиотеку. Скучающей за стойкой девушке Наине с глазами цвета зрелых маслин и черными же локонами до плеч Вадик, неотразимо улыбнувшись, представился Андреем из Санкт-Петербурга. Знает, что родной его дядька по фамилии Ребров Иван Сергеевич (сходу придумал) в былые времена работал в этом городе каким-то советским начальником невысокого ранга. Мама, сестра его, давно потеряла с ним связь. Перед смертью просила найти, повидаться, но ни адреса, ни телефона нет.

Наина понятливо кивнула, ненадолго скрылась в лабиринтах стеллажей и милостиво притащила старый справочник учреждений и организаций Круглогорска с фамилиями руководителей горкома партии, городского Совета и многих хозяйственных и бытовых служб. Вадик быстро нашел нужные страницы. Отдел организации услуг населению почти все те годы возглавлял некий Бандуров Игорь Савельевич. Замом у него трудился Дороднов Михаил Львович. Все! Если померли, надо придумывать что-то другое.

Вадик посетовал девушке Наине, что, мол, такая жалость, фамилии не нашел. И попросил телефон горсправки. Получив его и одарив восточную красавицу поцелуем в ручку, Вадик из телефона-автомата сделал звонок. Услуга, как и ожидалось, оказалась платная, уличный автомат здесь «не канал». Узнав адрес, Вадик через десять минут подъехал к небольшому, весьма невзрачному зданию, где левое крыло, судя по стрелке на вывеске, занимала искомая контора.

Полная блондинка в окошке «Информационной службы Круглогорска» приняла деньги и через пять минут выдала адрес и телефон Дороднова Михаила Львовича. Бандурова, увы, в базе не оказалось. Велик был соблазн поинтересоваться, как и когда создавалась сама база, но Вадик сдержался. Это могло вызвать подозрения и лишние вопросы.

По дороге ему пришло в голову сравнение, заставившее улыбнуться: Остап Бендер добывает в славном городке Старгороде у архивариуса Варфоломея Коробейникова ордера на заветный гарнитур Гамбса.

Дверь открыл давно не брившийся юноша в донельзя потертых рваных джинсах, замызганной, расстегнутой до пупа ковбойке и шлепанцах на босу ногу. От юноши разило убийственной смесью, возможно, всех спиртосодержащих жидкостей, что имелись в ассортименте славного города Круглогорска.

— Добрый день, мне бы Михаила Львовича повидать.

— Он тебе зачем? — с хамоватым вызовом поинтересовался парень, нетвердо стоявший на ногах.

Вадик начал плести про покойную матушку, дядю и моральный долг, но тотчас прочел в мутных глазах юноши, что ему все это по фене — лишь бы обломилось на бутылку. Вадик немедленно воплотил мечту в реальность. Парень сунул стольник в задний карман и провел его за пыльные потертые портьеры в узкую комнатенку, где задернутые грязно-серые шторы обеспечивали тоскливый полумрак. На диване лежал человек с высохшим, как у мумии, белесым лицом. Его неподвижный взор устремлен был в потолок, «декорированный» лоскутами сухой отслоившейся штукатурки и бурыми разводами — орнаментом, созданным временем и протечками.

— Говори громче, он глухой, — предупредил юноша и проорал уже для больного: «Дед, я в магазин, а это мужик хороший, кореш мой, ты ему помоги, ага!» — и испарился.

Вадик представился и повторил легенду, стараясь говорить отчетливо и звучно. Старик не менял позы, словно и не замечал присутствия постороннего. Наконец, разомкнув сухие губы, заговорил не слишком внятно, но громко, что свойственно людям тугоухим.

— Я лежачий. Парализовало три года назад. Реброва Ивана Сергеевича не помню, не знал такого. Хотя странно: он, получается, в мои годы работал, я всех вроде знал из партийно-советского руководства, из актива. Странно… — и старик повел глазами вправо, в сторону визитера. И Вадик вдруг прочел в них, едва открытых и затемненных полумраком утлой комнатенки, настороженность и подозрительность. Догадка тотчас подтвердилась

— Да, справочной службой наш отдел ведал, точно, — продолжил старик Дороднов. — Ее, как перестройка началась и весь этот бардак, Игоряшка Бандуров, мой начальник, под себя перевел. Он ведь, как и я, из органов был, к документам относился ответственно. А потом я на пенсию ушел, Игоряшка умер от рака, ну, и не знаю я, куда эту картотеку подевали.

Вадик-Жираф приуныл. Скрывать не было необходимости: по легенде все естественно. Он встал, собираясь уйти. И тут впервые за все эти дьявольские дни удача улыбнулась ему. Если, конечно, не считать таковою труп Седого на лестничной клетке.

Старик вновь скосил на него узкий слезящийся глаз.

— А ты, милок, не первый тем архивом интересуешься. Год назад приходил один — тоже родственника искал. Но я догадался. Меня не проведешь. Полжизни в органах, как-никак. Совсем другой человек нужен тебе, как и тому.

Вадик состроил недоуменную мину и хотел было вслух удивиться, но старик Дороднов прервал…

— Папашей его интересуетесь, Захаром Ильичем…

— Простите, кем-кем, — словно бы не расслышал Вадик, с трудом сохраняя личину простака.

— Ладно, кончай лапшу-то вешать. Я хоть и недвижный как бревно лесное, а читать еще не разучился и телевизор вот этот маленький поглядываю, — слава Богу, не пропил его Сенька-то еще, не даю.

Старик замолчал на минуту, переведя взгляд на ящик телевизора допотопной модели, что располагался справа на столике.

— Опасный у тебя интерес, парень. Но меня не бойся. Мне жить-то осталось всего ничего. Страха у меня нету, а вот обида со мною будет до последнего вздоха. Была Советская власть, был порядок, я этому порядку служил, честно работал. А как Горбачов с Ельциным перестроили и поизгадили все — так моя жизнь на помойку и полетела. И те, кто нынче у руля, не лучше. Вон пенсию дали — хоть с голоду подыхай.

И нынешний президент и Федька этот Мудрик — такие же, небось, борцы за счастье народное. Помню я Федьку пацаном, пару раз видел. И отца его встречал на партхозактивах не раз. За культуру он отвечал в городе. Общались, хотя в товарищах с ним не ходил, врать не буду. Только не отец он ему был, покойный Захар Ильич. Родственник какой-то. Усыновил он Мудрика-то. А кто отец настоящий — этого я не знаю. И про мать не знаю. И в картотеке ты этого не найдешь.

— Что делать-то? — разоружился Вадик, поняв, что раскололи его безнадежно, и дальше надо врать аккуратней. — Я, Михаил Львович, если честно, журналист. Работаю в свободном поиске. Мы называемся фрилансеры. Собираю материал, пишу статью, а потом продаю, кто купит. Деньги хорошие платят за такие раскопки. Вот решил рискнуть, хоть малость разнюхать… — вы точно угадали, про кого. Ведь нигде ни слова… Людям-то интересно. А деньги жуть как нужны.

— Дурак ты, прости господи, или безбашенный, — пробурчал старик. — Донюхаешься, в асфальт закатают. Ну ладно, так и быть… Дочь у Захара Ильича была. Жила с матерью — развелись они. Носила фамилию отца. Потом Захар Федьку приютил. Бывшая жена стервой оказалась, не пускала на порог, с дочерью общаться не давала. До его смерти, видать, так и было. Захар Ильич переживал сильно. Когда паренька взял, явно ему полегчало. Да вот только непонятно, почему он его так быстро в суворовское училище отдал, как от сердца оторвал. Через год и умер. Ну, вот… А дочь его, Федькина почти ровесница, в городе осталась, вышла замуж, жила отдельно, язык в специальной школе преподавала. Скорее всего, фамилию мужа взяла. Может, и сейчас там же, если не померла. Хотя с чего бы! Лет ей сейчас немного, где-то под пятьдесят. Жива поди… А звали ее, кажется, Нина или Надя. Нет, точно Нина. Если она знает чего и не побоится — расскажет. А кроме нее вряд ли кто… Гляди только, меня не светить. Хочу еще подышать маленько, сам не знаю зачем. Давай, иди, шею береги, вон у тебя какая длинная. Как бы не сломали…

Глава 7

Ультиматум смерти

Фима Фогель потерял счет времени. Его заточили в комнатке — тюрьме размером приблизительно три на три метра без окна. Бетонный пол. Скудный свет падал от единственной лампы на потолке, забранной по — тюремному в частую металлическую решетку. Стены обтянуты губчато-мягким покрытием, словно предполагали наличие в камере буйнопомешанного. На такого же обитателя рассчитаны были коричневого оттенка столик со стулом из легкого литого пластика. Койка и ведро для испражнений (в кроссворде для блатных, буде такой составлен, Фима загадал бы слова «шконка» и «параша») довершали мрачный «дизайн». Особенно угнетали жесткая панцирная сетка и нечто вроде подстилки вместо матраса. Подушки не было вовсе. Заставили раздеться и все унесли. Роба и грубые штаны не по размеру исчерпывали его гардероб.

Первое время Фима почти не спал, извиваясь на этом пыточном ложе в надежде обнаружить позу, когда сетка не врезается в ребра. Потом свыкся как-то.

Мерзкое пойло в алюминиевой миске, без ложки, как собаке, несколько раз пропихивали сквозь отверстие в оконце под смотровым глазком. Он заставлял себя проглотить немного, после чего лежал с открытыми глазами, пытаясь собраться с мыслями. Но собираться, по сути, было не с чем. Все то же изнуряющее, сводящее с ума недоумение, непонимание происходящего сводило любые попытки интеллектуальной работы к отчаянному, все затмевавшему, тупиковому «за что?»

Именно здесь, в этой камере, Фогель на себе испытал то, о чем с содроганием читал в романах и мемуарах. Так чувствовали себя люди, внезапно попавшие в сталинско-бериевские застенки. Там томились, подвергались диким истязаниям (Фима понимал, для него это впереди!) и верные, фанатичные коммунисты, сами истреблявшие «японский шпионов или еврейских врачей-отравителей», и мирные обыватели по абсурдным обвинениям, и совершенно случайные «осквернители» идеологических святынь — подтерлись в уборной газетой с портретом Сталина.

Да мало ли было поводов? Но он никак не мог соотнести себя ни с одной категорией мучеников. При всей начитанности и осведомленности Фиме не попадались случаи, когда по высшей воле самого тирана какую-то мелкую сошку, массовика-затейника, провоцировали на его же, тирана, публичное оскорбление, и через горы трупов подводили под арест и гибель.

Он потерял счет времени. Впрочем, и не пытался вести его. По смутному ощущению за ним пришли дней через десять. На самом деле прошло лишь пять суток. Явился один, коренастый. Как и в момент заселения в номер этого дивного отеля, завязал глаза, усадил в кресло-коляску и приторочил скотчем — не пошевелишься. Катил недолго.

Страха Фогель уже не испытывал. Пришло состояние угрюмого, тупого безразличия, часто спасительное для психики обреченных.

Сняли повязку, и он увидел восседавшего перед ним в куда более комфортном кресле Мудрика. Тот встретил приветливой улыбкой радушного хозяина.

— Да-а, Ефим Романович, дорогой вы мой, — подзапустили бороденку-то. Видок у вас неважный. Похудели. Голодно было? Так вы б добавки попросили. Вам бы принесли. Всей вашей яркой жизнью вы заслужили сытую старость.

— Я хочу позвонить жене, — глядя в серые, нагло посмеивающиеся глаза тюремщика, убито произнес Фогель. — И еще хочу перед смертью понять, что вам надо. Что вам от меня было надо?

— Обижа-а-а-ете, Ефим Романович, — с издевкой протянул Мудрик. — Нешто я зверь или бездушный солдафон! Юлии Павловне уже позвонили давным-давно. Заверили в добром вашем здравии и хорошем питании, пообещали скорейшее возвращение с того света, как только наступит второе пришествие убиенного вашими соплеменниками Господа нашего многострадального.

Тут, как при первом свидании, усмешка перекосила тонкие губы Хозяина и стремительно исчезла, словно у компьютерного мультперсонажа. Мудрик вскочил, подошел вплотную к обездвиженному пленнику и, резко наклонившись, прошипел ему прямо в лицо, перейдя на «ты».

— В неведении она. Вряд ли в блаженном. Все от тебя будет зависеть, писака херов! Пройдешь испытание — останешься жив, вернешься, сюрприз будет старушке, а не пройдешь — сдохнешь. Но сначала пристрелят ее и сыночка твоего в Праге. И фото их бренных тел покажут, чтобы легче было тебе подыхать, понял!?» Вали отсюда, я позову, — рявкнул он Паташону, и тот поспешно вышел, аккуратно прикрыв дверь.

А вот этого пленник совсем не ожидал. Угроза Юльке и сыну вышибла его из оцепенения. Фима закричал, глаза налились кровью, тело судорожно задергалось в липких тенетах.

— При чем они, при чем они, за что-о-о?.. — взвыл он истошно, заливаясь слезами.

Мудрик молча наблюдал за истерическим припадком и, судя по выражения лица, произведенный эффект доставил ему удовольствие.

Фогель постепенно выдыхался, последние силы покидали его. Но подсознание посылало сигнал, что он на грани безумия, и если переступит, его любимых никак не спасти. Он не воспринял слова о каком-то испытании.

— Я еще раз прошу, умоляю, — сквозь слезы выдохнул Фима, — заклинаю, ответьте, если вы не зверь, если вы нормальный человек: в чем я провинился, что я должен сделать, чтобы вы не трогали родных?

— Ладно, не ной — уже спокойно и снисходительно выдохнул Мудрик. — Отвечу. Я хочу восстановить справедливость. Только не думай, что имею в виду все общество, страну нашу несчастную. Страна спилась, люди в большинстве своем обнищали. Богат — живи и держись за бабки, нищеброд — получай подаяние. Россия страна заколдованная, а потому обреченная. Заклятье произнесено невесть кем и когда. Возможно, самим Всевышним, хотя я-то в него не верю. И добрый волшебник не явится. Во всяком случае, на нашем с тобой веку — точно. А век наш короткий. Особенно, полагаю, твой, — и Мудрик многозначительно улыбнулся, пригладив зачесанные на пробор бесцветные редковатые волосы.

Речь Фогелева тюремщика ничего не прояснила, но лишь сильнее укрепила Ефима Романовича в ощущении, что перед скорой смертью над ним еще долго будут измываться.

Между тем Мудрик обошел инвалидное кресло сзади и подкатил Фогеля вплотную к стене слева от книжного шкафа. Внезапно часть стены медленно поплыла вбок, и Мудрик, словно заботливый санитар, вкатил коляску с пациентом через образовавшийся проем потайной двери в небольшое, сильно осветленное помещение.

Значительную часть пространства съедал широкий, массивный письменный стол, изрядно траченный временем и жучком-древоточцем. Хозяин подкатил к нему кресло. Фима обозрел поверхность стола и обомлел: почти точная копия того «натюрморта», что поразил в квартире мертвого Проничкина. Двухтомный энциклопедический словарь Прохорова, рядом с ним крестообразно выстроились пять закупоренных бутылок водки «Добрыня», граненый стакан и тарелочка с огурцом, правда, еще не надкусанным. Под столом Фима узрел странные валенки с неестественно коротким голенищем — именно такие были натянуты на ноги покойного программиста. Еще Фима обратил внимание на большой фотопортрет незнакомого ему человека, явно с увеличенной черно-белой фотографии. В старомодной кепке, кургузом пиджачке в грязно-серую крапинку, мятой байковой рубашке-ковбойке с расстегнутым воротом — со стены смотрел простецкий небритый мужик неопределенного возраста, но в его полуприкрытых, умных глазах было что-то болезненное и, одновременно, притягательное.

По центру же стола располагалось и нечто лишнее, чего у Проничкина не наблюдалось, — распластанный лист зеленовато-желтого, в цвет пожухлой травы, плотного ватмана с беспорядочно расчерченными на нем крестами и распятьями. Стойки и поперечины каждого были разделены на клеточки и каждая первая пронумерована.

Кроссворд. Точнее — собрание маленьких кроссвордов, каждый на два слова. Но даже деморализованный и скованный страхом Фогель тотчас определил про себя, что такой тип кроссворда, такая примитивная графика совершенно незнакомы ему и никогда не встречались в практике. Более того, весь рисунок на ватмане зрительно производил впечатление участка кладбища, но изображенного без памятников, могильных плит и холмиков, — одни могильные кресты.

Замутненным слезной поволокой взором он еще раз вгляделся: никакой графической связи между «крестами» не было. Тут Фима почувствовал, что его начали распеленывать. Мудрик самолично срезал скотч в нескольких местах за спиной и на груди, содрал стягивавшие тело клейкие полосы. Потом освободил и затекшие ноги.

— Ну вот, вы и свободны, борец за великое русское слово! — провозгласил гостеприимный хозяин, усиливая ерническую интонацию очередным переходом на «вы». Он извлек из бокового кармана карандаш и маленький таймер. — Сейчас я оставлю вас наедине с вашей свободой. С той самой, которой вы так дорожите. И мы посмотрим, чего она стоит, ваша свобода. Вы же старательно обустраивали для себя жизнь в сторонке от бурь мятежных, вне политики, в непротивлении злу. Вы кропали кроссвордики и шарадки, обогащали эрудицию и оттачивали мастерство. Вот теперь вам предстоит доказать, что не напрасно, и выбор был правильный. Вот и докажите. Зовите на помощь интеллект, эрудицию, интуицию, а также вашего еврейского бога и волю к жизни, если еще осталась…

Федор Захарович вещал, неторопливо прохаживаясь от стены до стены, и лицо его, глаза, пластика походки, весь облик выдавали такое самодовольство, такое упоение от происходящего, какие испытывают лишь безмерно тщеславные люди в минуты полного своего триумфа.

— Перед вами, смиренный Ефим Романович, двадцать кроссвордов. Каждый состоит из двух слов. Все их надо разгадать. Одно пересечение, одна общая буква — крест он и есть крест. Задачка пустяковая для такого эрудита, как вы. Получите 20 букв на перекрестьях. Из них выйдет фраза. Так и быть, подсказочку дам: фраза из четырех слов. А в них разъяснения, которые вы ищете: почему вы здесь, и почему именно вы, и что за бомж тут рядышком благоухал. Правда, на главные вопросы искомая фраза ответов не дает. На них я сам отвечу, если сумеете ее прочесть. На все про все вам ровно час. Время пошло.

И опять на «ты», голос жесткий, желчный.

— Разгадаешь — будешь жить, но еще тише, чем прежде. Молча доживать будешь. И семью не трону. Не разгадаешь — сдохнешь точно так же, как твой знакомый компьютерщик и остальные, кого пришлось ликвидировать, пока я до тебя добирался, до жалкой твоей, трусливой душонки. Водочки можешь глотнуть, если, конечно, душонка попросит. По нужде — вон в углу ведро. Но лучше терпи. Или ссы под себя. У тебя каждая минута на вес золота. Точнее — на вес жизни.

Он двинулся к выходу, бросив через плечо:

— Да, и не строй из себя камикадзе, не пытайся карандашом горло себе прокалывать или глаз. Это бо-бо, дядя.

Он вышел, и дверь плавно откатилась назад, вровень со стеной.

Фима вновь, уже в который раз за эти дни, усомнился в реальности происходящего. Да с ним ли это все творится? Рассудок бунтовал. В какие-то мгновения он сам себе казался персонажем абсурдистского театрального действа или какой-то изощренно жестокой мистификации. Когда отчаяние охватывало нестерпимо, он уговаривал себя, что все это сон, морок, и надо, как он частенько делал, избавляясь от жуткого сновидения, совершить самоубийство, бросится вниз головой с высоты, прыгнуть под машину — и тогда проснешься.

Но что поделать, он вынужден был смиряться с действительностью, поскольку господь лишь на краткие минуты посылал ему обморочную прострацию как забвение. Или просто психика Фимы еще удерживала в реальном мире, не позволяла сбежать окончательно от этих пыток в уютный мрак безумия.

«Палач убьет их, моих дорогих! Надо взять себя в руки. Действовать! Не терять ни секунды! Сон ли, реальность, обречен ли он и его родные или есть шанс — неважно. Перед ним задача. Работа. Надо постараться ее выполнить и как можно быстрее, и будь что будет. Тем более область знакомая, привычная. Просто на этот раз он «по другую сторону».

Вспомнился герой любимого им романа Альбера Камю «Чума». Эпидемия непобедима, город обречен, но только сама по себе борьба с обстоятельствами и есть единственно правильный выбор, единственно приемлемый способ преодоления безнадежности. Внутренний взор, обращенный к экзистенциальным категориям, уступил место взгляду, более или менее сконцентрированному на листе ватмана, где погост о двадцати крестах манил и страшил одновременно.

Фогель прочел вопросник и понял, что, несмотря на высокие шансы отгадать большинство слов, все расшифровать не удастся, а это гибель. Причем и на сей раз придуман иезуитский, изощренно-издевательский метод уничтожения человека.

Пятибуквенная горизонталь каждой балки пересекалась своей срединной третьей буквой с третьей же буквой вертикальной «балки» креста. По вертикали слова были длиной в шесть — семь букв, а то и более.

Многие вопросы действительно показались довольно простыми. Другие были сложны или очень сложны, но не безнадежно: эрудит-профессионал, к каковым причислял себя Фима с полным на то основанием, мог, поднапрягши память, их расколоть. Но были и такие, которые Фима быстро оценил как зубодробительные, почти неразрешимые без конкретных знаний в различных сферах науки, искусства, истории… Здесь требовалась исключительная эрудиция. Или — профессиональное образование по каждой из дисциплин. Третья буква одного из слов, даже если ты уверенно его разгадал, вряд ли послужит серьезной подсказкой для второго слова, которое не встречал никогда.

Кто как не Ефим Романович Фогель знал: методом подбора искомых букв к уже известным на пересечениях можно добиться успеха, если ты хоть раз в жизни слышал его, хотя бы смутно помнишь, что оно означает. Есть, конечно, исключение, когда в слове из четырех — пяти букв две надежно отгаданы, и ты вписываешь остальные по наитию, по смутной догадке, методом исключения прочих букв или звуков. Вписываешь и попадаешь в точку. Или не попадаешь.

Но здесь не тот случай. Жестокое условие не допускало интуитивных решений — только рациональные, единственно правильные. Таков был меморандум Мудрика.

«Спокойно, Фима! — сказал себе Фогель, отчего спокойнее ему не стало. — Главное — прочесть или угадать ключевую фразу. Для этого отгаданных букв может и хватить. А там посмотрим…»

Он заставил себя начать. При этом скептически взглянул на мирно лежащий толковый словарь лохматого года выпуска, отметив почти полную его никчемность, когда надо не придумывать, а стремительно разгадывать: еще одна издевательская проделка негодяя. Впрочем, может и пригодиться…

Глава 8

Частные уроки

За два дня до начала испытания, чреватого гибелью несчастного кроссвордиста, опер Вадим Мариничев во второй раз отправился в Круглогорск. Адрес единственной в городе спецшколы с углубленным изучением иностранных языков, теперь уже гимназии, узнал заранее в Интернете. Там же — о великое изобретение человечества! — на скромном сайте гимназии он познакомился с преподавательским составом.

Её фото красовалось в разделе «Заслуженные учителя». Продолжала трудиться на ниве языкознания. Нина Захаровна Каповая, преподаватель английского. Совпадение исключено. А фамилия, понятно, мужа.

С фотографии смотрела весьма миловидная и даже сексапильная женщина, то ли запечатленная в более молодом возрасте, то ли моложавая от природы, если учесть, что ей реально сорок восемь-пятьдесят. «Нет, — решил Вадим, — скорее съемка десятилетней давности».

На него смотрела с дисплея компьютера модно причесанная блондинка. В больших, слегка раскосых темных глазах читался дерзкий женский «вызов», что-то нагловатое и притягательное. «Не знаю насчет английского, но уроки любви она преподавала с полной отдачей, — сделал вывод Мариничев, считавший себя знатоком по части женской сексуальности. Гордился умением предугадывать темперамент по глазам и форме губ. — Как знать, может и по сей день не чурается… Надо иметь в виду, если выйду на контакт».

Легенду Жираф придумал нехитрую, но вполне правдоподобную. Узнав, какой в Круглогорском районе самый большой и богатый коттеджный поселок, — «Европа», — он решил выдать себя за помощника — секретаря одного из владельцев дома, состоятельного папаши, желающего еще до школы нанять пятилетнему сыночку домашнего репетитора. Он бы и сам сыграл роль молодого, рано разбогатевшего предпринимателя, но раздолбанный старый «Форд», изрядно поношенный пиджак и часы за 60 долларов… — версия, что называется, «не канала».

В гимназию не пустил молодой плечистый охранник в пятнистой униформе с дубинкой за поясом. Пришлось ему первому вкратце изложить легенду: ищу, мол, опытного преподавателя английского для отпрыска-балбеса. Вот приятель рекомендовал какую-то женщину по фамилии Каповая…

Повезло! Охранник сказал, она еще в гимназии, скоро выйдет, это ее обычное время.

Вадик дождался на стуле у гардероба. Нина Захаровна в жизни оказалась столь же моложавой и привлекательной, что и на фото. И даже некоторая полнота, вполне естественная в таком возрасте, проявлялась именно на тех частях тела, которым в умеренной степени она вовсе не вредит.

Он назвал свое подлинное имя и отчество, понимая, что по нынешним временам без знакомства с паспортом никто на неофициальное сотрудничество не согласиться. На официальное — тем более.

С высоты своего небедного сексуального опыта Жираф «прочел» фотографию проницательно. Он утвердился в намерениях, тренированным взором оценив оригинал.

Рассыпавшись в извинениях, сыщик выдал свою версию с максимально возможной убедительностью, сопровождая Нину Захаровну по узкой асфальтовой дорожке от гимназии к перекрестку, где была автобусная остановка и где Вадик предусмотрительно запарковал свою скромную колымагу метрах в ста, за углом ближайшего дома.

Нина Захаровна, как и следовало ожидать, стала ссылаться на занятость и усталость. Тогда он огорошил суммой предлагаемого гонорара (умножил на два среднюю стоимость часа занятий на дому, о которой имел представление по собственному, не столь уж давнему опыту: отец раскошелился перед вступительными). Капризов как не бывало. Она начала было расспрашивать подробности, но Вадик галантно предложил обсудить их в ближайшем ресторанчике за ужином. При этом он прибег к улыбке № 5, наиболее обворожительной в его отработанном донжуанском репертуаре, заглянул ей в глаза и прочел заметно возросший интерес уже не к деловому предложению, а к нему лично.

Нина Захаровна достала мобильный, отошла в сторонку, но Вадим наделен был от природы не только заметным ростом и приятным лицом, но и отменным слухом. Он уловил обрывки фраз своей новой знакомой. Теперь нетрудно было догадаться, где он сегодня проведет ночь.

На том конце «провода» очевидно была дочь по имени Ксюша. Мама предупредила, что задержится — «приду поздно, телефон отключу, не звони, свалюсь спать, устала, завтра поболтаем».

«Телефон отключу» — стало быть, живут порознь, а муж, вероятнее всего, благополучно отсутствует, — заключил Мариничев.

Нина Захаровна оказалась весьма непосредственной и разговорчивой особой. После бутылки испанского сухого красного вина и серии коронных Вадиковый анекдотов и цитат из Пастернака и Евтушенко расслабилась, кокетливо обзывала себя «старой теткой», вставляла английские словечки и делала недвусмысленные комплименты «приятному юноше».

Развивая банальный сюжет с предсказуемым финалом, Вадик напросился на чашечку кофе. Нина Захаровна столь же ритуально посетовала на неприбранную квартиру и согласилась только с условием, что на это будет сделана скидка.

На все остальное, в том числе на возраст партнерши, скидок не потребовалось. В уютной, неплохо прибранной однокомнатной квартире Нины Захаровны до кофе дело просто не дошло. Это был нескрываемый, жадный и властный порыв истосковавшейся по сексу, не по годам темпераментной женщины. Ее стоны, вскрики и благодарные нежные слова, сопровождавшие Вадика на двухчасовом пути к ее финальному аккорду и полному изнеможению, наконец, смолкли. На лице партнерши застыла улыбка, сигналившая об абсолютном удовлетворении и счастье.

Он вынужден был признаться себе, что словил полный кайф, и оперативная задача, ради которой свел это знакомство, напрочь улетучилась из головы. Но к работе необходимо было возвращаться без проволочки, чтобы не упустить тот самый «момент истины», ради которого затеваются все серьезные операции и расследования.

Вяло, как бы для поддержания разговора, он стал расспрашивать о ней, не вдаваясь в детали, нежно поглаживая ее по светлым, шелковистым волосам.

Все банально: институт, женитьба на однокурснике, жить стали сразу отдельно от мамы, дочери двадцать пять, тоже своя семья. А муж пять лет назад умер в одночасье от инфаркта. Вот теперь одна…

«Ни братьев, ни сестер?» — демонстративно позевывая, спросил Вадик. Он приготовился, как в том знаменитом романе про «момент истины», прокачивать клиента. Только там, в книге, допрос велся жесткий, клиент был в ужасе, а здесь — в блаженной расслабленности. Еще неизвестно, что благоприятней для получения искомой информации.

— Можно сказать — нет, — ответила Нина Захаровна, обессиленной рукой пытаясь ответно приласкать его щеку. — Сводный брат, но я с ним не общалась ни разу. Отец после развода с матерью усыновил. Словом, седьмая вода на киселе.

— А сейчас-то он где? — опять же без видимого интереса пробросил Вадим, потянувшись за своими часами на тумбочке.

— О, сейчас он там, куда нам с тобой не дотянуться. Как говорят англичане, анэтейнебл. Недосягаемый.

— На небесах, что ли? — с намеренной грубоватостью пошутил Вадик.

— Да, можно сказать, небожитель. Мудрик Федор Захарович — второй человек в стране, тайный владыка нашего общества, — с плохо скрываемым сарказмом и раздражением «огорошила» Нина Захаровна.

— Да ладно? — Вадик сыграл крайнее удивился и резко приподнялся, опершись на локоть. — Тот самый? Твой брат сводный? Ничего себе! А ты здесь на зарплату училки прозябаешь? Чего же он тебя — хоть тайно, хоть явно — в Москву не вытащил? Квартира, машина, все такое…

— Я с ним, Вадичка, дружбы не водила. Говорю ж тебе, не видела его ни разу. Не общались мы с ним, мать была жестко против. А потом его родной отец в Суворовское училище отправил почему-то, следы потерялись, я и забыла о нем. Пока мать была жива, слухи до нее доходили, что он где-то в секретных службах, но меня это не интересовало.

А сейчас — ничего мне от него не надо. Я всем довольна, любимая работа, своя квартирка, дочь, того и гляди, внука принесет. Муж вот только рано ушел, я его любила… по-своему. Ну ничего! Живу себе, вот подарки от жизни получаю в лице эдакого мачо… — и она нежно прижалась к Вадиму мягким податливым телом, все еще горячим и слегка влажным.

Вадим ответил на ласку, и они еще с полчаса, на остатках сил, занимались любовью.

— Так что же получается, — спустя несколько минут после внезапно вспыхнувшего «ристалища» философски рассудил Вадик, — у сводного брата твоего и у тебя до замужества фамилии одинаковые и отчества. Но его-то родители где? Отец-то его твоему покойному отцу, надо полагать, братом приходился.

— Нет, просто приятель, друг детских лет, насколько я помню. Поддерживали отношения. Умер Федькин родной отец. Спился, кажется, и руки на себя наложил. А мать еще раньше то ли умерла, то ли ушла к другому. Мама рассказала однажды, но — не помню. Я же не расспрашивала, мне в том возрасте совсем другое было интересно — мальчики, роман с одним, влюбленность в другого, ну, а потом диплом, подружки, путешествия… А он спился и совершил сьюэсайд… — Вадик вопросительно поглядел на нее, — …ну самоубийство по-английски, извини, иногда машинально вылетает словечко, — это я запомнила, мама откуда-то знала, сказала мне как-то под настроение… Но только однажды. Больше на эту тему никогда не заговаривала. Еще помню почему-то, что звали Федькиного отца Сергей Сергеевич. Фамилию вот как-то не запечатлела. Знала в юности, но забыла напрочь. Может, и к лучшему. Про него самого и его родню безопаснее вообще ничего не знать. Мне года четыре назад звонил по телефону какой-то аноним, тоже интересовался, что мне известно про сводного брата. Мудрик тогда еще в тени был, общественность о нем не слышала. Ну, я объяснила, что вместе не жили, никогда его не видела и ни о нем, ни о его родителях понятия не имею. Человек поблагодарил, трубку положил, и с тех пор мне таких вопросов не задавали. Ты, кстати, первый, — и она как-то странно, испытующе взглянула на Вадима.

— Сама понимаешь, мне до его родителей дела нет, как и до него самого, — мягко парировал Жираф. — Но твое как бы родство — это круто. Обещаю никому ни слова. Мне и самому приключения на свою голову искать не резон.

И он перевел разговор на тему изучения иностранных языков, искренне сетуя на свою непросвещенность и юношескую лень, которая теперь выходит ему боком.

— Никаких проблем, буду давать тебе уроки, — игриво заявила Нина Захаровна. — А гонорар… — и она красноречиво прошлась взглядом по его обнаженному крепкому телу, которое Вадик не находил нужным прикрывать тонким шелковым одеяльцем.

Они еще поболтали немного, Вадик сослался на дела, оделся, записал телефон и, нежно поцеловав женщину, пообещал перезвонить через пару дней по поводу занятий с сыном хозяина.

Он ушел. Нина Захаровна полежала еще минут десять, нежась в воспоминаниях о только что пережитых сладких часах, потом взгляд ее, устремленный вверх, на изящную люстру с плафонами в форме кувшинок, стал более серьезным и сосредоточенным, и она потянулась к телефону на прикроватной тумбочке.

— Дусик? Это я. Помнишь, обещала сразу позвонить, если кто-то поинтересуется… ну, им. Вот, звоню. Помощник какого-то богача из поселка «Европа». В школу приезжал, меня конкретно искал для частных занятий. Нет, нет, по телефону ни за что… Завтра приходи к вечеру, соскучилась. Будешь Гераклом, все узнаешь. Слово даешь? Фу, дурачок ревнивый! Не было ничего. Только ресторан. Зачем ему старая тетка! Она только тебе еще нужна, правда, Дусик? Целую!

На том конце провода «Дусик» троекратно чмокнул, имитируя поцелуи, дал отбой и немедленно набрал номер, забитый в «контакты» под именем Резо.

— Я. Привет! Слушай, в Подмосковье первый грибочек пробился. Скажи ребятам, пусть корзинки готовят. Завтра позвоню, определимся с местом. До связи.

Тот, с кем он собрался на грибную охоту, тотчас перезвонил какому-то Леонидычу. Дословно повторил текст. Леонидыч послал неизвестному SMS с одним только словом: «Пришел».

Через час о самом факте встречи некоего человека с Ниной Захаровной Каповой и проявленном интересе к ее отцу и сводному братишке было доложено президенту страны. Сообщивший об этом сотрудник администрации, друг и ближайшее доверенное лицо президента, пообещал подробности завтра к вечеру.

Нина Захаровна погасила ночник и, перед тем, как заснуть, с укором спросила себя, на кой черт ляпнула про пьянство и самоубийство, и еще подлинное имя Мудрикова отца назвала — ее же предупреждали… «Вот дура, сболтнула… Да ладно, никто ведь не узнает» — подумала себе в оправдание, стало ей сразу легче, и она уснула спокойно, благо наступило воскресное утро и в школе ее не ждали.

Сосед по лестничной клетке, бывший машинист башенного крана, а ныне инвалид Домогаев передвигался на костылях, но на зрение пока не жаловался. И слава богу! Уже год как получал ежемесячно по почте небольшую, но приятную сумму от незнакомого ему человека и вопросов не задавал. А просьба — то пустяковая: как придет кто в гости к соседке справа, учителке школьной, — сообщить по телефону. Ничего особенного, просто набрать номерок, позвать Егорова, а услышав отклик «Он в Краснодаре», попросить: «Передайте, пожалуйста, что его спрашивал родственник». И дальше просто описать гостя или гостей, кого удастся в глазок разглядеть. По возможности рост, цвет волос, возраст навскидку, одежда, еще какие приметы. К своему дверному глазку старик Домогаев добросовестно припадал при каждой остановке лифта на их этаже, отрабатывая странный гонорар.

Глава 9

За кладбищенской оградой

Вадик вернулся домой глубоко за полночь. Сна не было. Он понимал, что продвинулся на шаг, но как действовать дальше — понятия не имел. Узнал имя и отчество — Сергей Сергеевич, степень «родства» с Захаром Мудриком, предполагаемую причину смерти — то ли пьянство, то ли самоубийство на почве пьянства. Отец Нины Захаровны дал мальчику свою фамилию и отчество. Вероятно, чтобы не портить парню жизнь: отец — забулдыга и самоубийца не лучший пропуск в Суворовское училище в частности и в большую жизнь вообще. Кстати, неслабые были у этого Мудрика связи, если сумел и отчество в документе поменять: это и по нынешним-то временам крайне затруднительно и очень дорого, если только не фальшивый документ покупать.

Ну и какой план?

Утром Вадик поехал в больницу к Тополянскому. Тому пока не разрешали вставать, но чувствовал себя пристойно. Посетитель уверился в этом тотчас, как только закончил свой рассказ о визите в Круглогорск. Разумеется, интимные подробности встречи с Ниной Захаровной он опустил, но слегка насмешливый взгляд Алексея Анисимовича свидетельствовал: о методе получения информации догадывался.

— Сдается мне, мой пытливый друг, что смерть его батюшки или матушки какую-то загадочную роль играет во всем произошедшем. У меня даже возникла вполне шизофреническая догадка, а не находится ли Фогель в некоем родстве с нашим Большим боссом. Ну, например, отец Фогеля имел отношение к отцу или матери Мудрика. Вот тебе совершенно дикая, но теоретически допустимая гипотеза: они родные или сводные братья, но сам король кроссвордов об этом не подозревает. Уж не скрытый ли еврей наш любимый Федор Захарович? Или, наоборот, иудей Фогель не ведает про свою славянскую кровь. Потому и бьется в отчаянии, пытаясь понять, за какие грехи муку мученическую принимает. Мы с тобой в суете нашей повседневной не успели или, что точнее, не удосужились поразузнать о родителях несчастного Ефима Романовича. Как-то в голову не пришло в силу почтенного возраста самого героя. Но это легко исправить, не так ли?

— Элементарно, Алексей Анисимович. Но тогда биография отца и матери Федора Захаровича, а точнее — Сергеевича нужны нам в равной мере, чтобы поискать пересечение. А где его взять, если все зачищено или жестко закрыто? Мне бы хоть настоящую фамилию этого Сергея Сергеевича… Глядишь, какой-нибудь архив, до которого не добрались, на след бы вывел.

— Говоришь, — самоубийством покончил?

— Сводная сестра припомнила, что мать ей говорила…

— А где у нас на Руси самоубийц-то прежде хоронили? — произнес Тополянский в интонации скорее риторической и сам же ответил: «Правильно, юноша, за оградкой кладбищенской, без отпевания и креста. Но надпись на камне не возбраняется. Просто фамилия да имя. Правда, в советские времена этого правила редко придерживались. Но как знать, вдруг батюшку Великого Инквизитора нашего закопали по христианскому установлению — в соответствии с деяниями его земными. На Круглогорское кладбище тебе пора, коллега, — прости за двусмысленность. Могилы не найдешь — попробуй до кладбищенской документации добраться. А вдруг… И предков нашего бедного еврея не забудь. Надо у жены его поспрошать. Между прочим, бабка Гиммлера по материнской линии была еврейка. Это я так, к слову…

Через два часа Мариничев входил в ворота Круглогорского кладбища с бутылкой водки за пазухой. Он твердо решил, с кем ему лучше всего иметь дело и чем расплачиваться. Подходящий могильщик нашелся быстро: пожилой (то, что надо!), еще не успевший залить глаза до полного их помутнения, а поэтому способный к более или менее вразумительному диалогу.

Вадим заранее придумал цель визита: наплел что-то про дядю, наложившего на себя руки двадцать пять лет назад. Вот, мол, приехал в Москву издалека, решил могилку отыскать, если сохранилась, знаю, что в Круглогорске проживал, родственников не осталось. При этом Жираф продемонстрировал горлышко бутылки, высунув его из бокового кармана.

Ваня — так звали могильных дел мастера — не потребовал дальнейших пояснений. К администрации кладбища или куда подальше тоже, как и ожидалось, не послал.

— Вряд ли сохранилась, но поищем. Айда за мной, — хрипло скомандовал Ваня, — повезло тебе, этих жмуриков нам с Витьком обычно и поручают.

Выйдя за ворота, они уже через пятнадцать минут оказались на развилке двух дорожек. Одна вела налево, к видневшимся березам и соснам густой рощи, судя по толщине стволов — довольно старой. Вторая, больше напоминавшая тропинку, стелилась к покосившейся кладбищенской ограде. Между оградой и рощей просматривались сотни две могил. Сказать, что были эти могилы неухоженными, — ничего не сказать. Поросшие бурьяном, по большей части без оград, они угадывались либо по небольшим грязно-серым, потрескавшимся плитам со стертыми до невнятности надписями, либо, если захоронение посвежее, — по ржавым проволочным скелетам некогда скромных веночков да осколкам бутылок, выпитых посетителями за упокой мятущейся грешной души.

— Вот, для бомжей, самоубийц и всяких безымянных, — констатировал Ваня, присев на корточки. — Это батюшка наш местный давно еще с начальством договорился. Но какие сохранились, а какие и другим уже покойникам-самоубивцам или бомжам служат, по второму разу. По смерти прилечь-то всем охота, а нам с Витьком пока жить надо. Как фамилия-то, напомни?

— Матросов, — уточнил Вадик, первую пришедшую в голову. И добавил: Сергей Сергеевич.

— Вроде был такой! — неуверенно протянул Ваня, почесав черную недельную щетину на подбородке. — У меня сызмальства память-то крепкая. Но хужеет, конечно. Старею и водочки много пью, чего уж там… Пойдем-ка туда, к лесочку поближе…

Они прошли в сторону рощи. Кое-где из земли торчали гнилые штакетины и низкие металлические прутья, остатки скромных оградок. Оба пристально всматривались в полустертые надписи на редких плитах, на изъеденных временем стандартных жестяных табличках или бурых мшистых камнях, заменявших покойникам и скорбящим надгробные монументы.

Ваня вдруг остановился у безымянной могилы с просевшей землей по контуру да двумя шаткими секторами ограды из четырех, некогда ее охранявшей.

— …твою мать! — выругался Ваня и сплюнул себе под ноги. Без нас с Витьком кто-то похозяйничал. Вырыли! Вот же гады, своего мало, на чужой участок лезут, за бутылку любые договоры на х… Такой вот народ пошел! Вот вроде бы тут и лежал все годы, что я здесь втыкаю, какой-то Сергеей Сергеич, камень был небольшой, плоский, светлый, а надпись по нему мелкая, черной краской. Я почему запомнил… Отчества редко пишут, а потом бригадир у нас был на Томилинском кладбище Сергей Сергеевич, когда я только начинал молодым — хороший мужик, между прочим… Только фамилия… — Ваня задумался на минуту, — фамилия точно не твоя была, не Матросов, но тоже русская, как-то на «ин» кончалась. И цветочки свежие я на ней, помню, примечал с год назад, хотя могилке-то аккурат лет двадцать-тридцать. Ведь с этого конца, от рощи хоронить — то начали тому лет пятьдесят как. Я еще удивлялся, Витьку говорил: «Надо ж, сколько лет, а помнит кто-то, за могилкой не ухаживает, а цветочки приносит». Эх, черт, как же его?… Ну да один хрен, все равно не твой да к тому же выкопанный, а камушек ищи-свищи… Давай еще походим. Хотя… Больше я Сергеев Сергеичей не помню.

— А вдруг все же мой, — с надеждой произнес Вадик, авансом протянув припасенную бутылку. — Фамилию сменил или перепутали чего… Напрягись, дядя Ваня, постарайся вспомнить или пойдем Витька спросим. Он где?

— Как же, спросишь… — тот великодушно принял дар, поблагодарил и запихнул в карман широких парусиновых штанов. — В каптерке нашей дрыхнет, со вчерашнего не просох, у сестры гулял…

— А камушек-то куда мог деваться, кому он нужен? — удивился Вадик.

— Да куда угодно, паря, куда угодно. Нынче все прут, даже камни с могил. Может, на бочку с капустой кто-то под гнет его приспособил. Хотя нет, великоват был, пожалуй. Или нарочно подальше вывез, чтоб мы с Витьком не сразу хватились. Начальству-то наплевать на эту часть кладбища, а для нас… — и он недвусмысленно заглянул Вадику за пазуху… — для нас иногда и копейка, и магарыч. Как же его… Быкин не Быкин, Зыкин, Заикин… не, не вспомню. Все ж не так часто сюда заходим. Айда к овражку, вдруг его туда скатили — тащить поленились. Если нет, то уж извини…

Они двинулись наискосок, срезали по краю рощи и через пять минут подошли к широкому и довольно глубокому оврагу, являвшему натуральную свалку всякого кладбищенского и бытового мусора вперемешку с осколками плит, ржавыми крестами и черт его знает чем еще.

Вадик безнадежно смотрел на это внушительное скопище обломков и мусора, однако решил все же дочерпать шансы.

— А что, дядя Ваня, не пошуруешь там для меня? Вдруг наткнешься где-нибудь с краю. А то мне в одежде городской как-то не очень… Не обижу, — и Вадик продемонстрировал обе бутылки как наглядный и соблазнительный призовой фонд.

Пожилой могильщик сморщился, демонстрируя все отвращение к предстоящей работе, но соблазн был уж больно велик.

Ваня спустился в овраг и начал поиски, время от времени отшвыривая что-то сапогом или отпугивая зазевавшуюся крысу. Вадик следил за ним без особой надежды на успех, держа в уме нечто более вероятное: вспомнит протрезвевший Витек или просветлеет Ваня.

Тот вдруг наклонился, отбросил какой-то гнилой деревянный щит, и Вадик со своего наблюдательного пункта на краю оврага разглядел под сапогом своего «гида» небольшой светло-серый камень правильной прямоугольной формы.

— Есть! — заорал Ваня, распрямился, глянул в сторону Вадима, выбросил вверх руку и улыбнулся, демонстрируя редкий ряд гнилых зубов. И тут Мариничев увидел, как лицо человека в момент преобразилось, как-то оплыло, съежилось, и со лба по носу, щетине, к губам потекла красная струйка. Но за миг до этого раздался некий звук. Ваня застыл на долю секунды в позе торжества и тотчас рухнул.

Бокс, баскетбол, настольный теннис, карате развили у оперативника Мариничева исключительную реакцию. Но на этот раз рецепторы вряд помогли бы ему остаться в живых. Сработало нечто иное, подсознательное, животное. Он уже падал в резком вратарском прыжке направо, поджав под себя ноги, сгруппировавшись натренированным телом, когда с противоположного края оврага, из-за бетонной балки показалась рука, сжимавшая пистолет. Пуля неслышно вылетела и просвистела в каких-то сантиметрах от головы. Это означало глушитель, как мгновенно понял Вадим. Сделал вывод, что реакция стрелка не уступает его реакции, поскольку убийца в доли секунды успел скорректировать выстрел с поправкой на стремительный прыжок-уклон живой мишени.

Жираф перекатился вправо, выхватил правой же рукой пистолет и, продолжая что есть сил перемещаться к одиноко росшей в пяти метрах сосне, выстрелил наугад, в направлении противника. Но тот был в куда более выгодном положении, и следующая пуля вспорола левый рукав куртки, задев предплечье по касательной. Мгновенная резкая боль заставила рефлекторно выронить пистолет, но на то, чтобы дотянуться и подхватить его, времени не оставалось. Он должен был успеть в доли секунды оказаться под защитой дерева, иначе пропал.

Однако угроза лишь возросла, когда Вадик закатился за не столь уж массивный ствол и попытался встать под его защиту. Сейчас куда эффективней был бы тот ствол, что остался лежать на земле в поле зрения, — недосягаемый.

Сосна служила иллюзорной защитой. И киллер это понимал. Он, конечно, увидел: объект безоружен. Он нагло выпрямился, показавшись Вадику чуть ли не выше его самого, и с демонстративной неторопливостью направился в его сторону, держа на прицеле сомнительное укрытие неподвижно застывшей жертвы. Мариничев понял — конец. Но если не побежит — умрет точно. Такой стрелок почти не оставлял шанса даже стремительно летящей мишени — тарелочке, не то что бегущему человеку. Тем более с расстояния метров в сорок, отделявших Вадика от перехода в иной мир. Но допустить, чтобы его грохнули в упор, он не мог. Метнулся ложным движением влево и, тотчас сместив вес на правую ногу, рванул вправо, в сторону рощи, производя корпусом маятниковые движения, как учили в спецшколе милиции. Он услышал характерный, смягченный глушителем звук выстрела. Пуля срезала стебель куста, мимо которого в этот момент он пробегал, сантиметрах в десяти от тела. Два стремительных мощных прыжка вперед и резкий уклон влево, за мелкую поросль березняка. Выстрел срезал ветки в нескольких миллиметрах от уха. «Следующий будет последним», — мелькнуло в сознании, но инстинкт раненого зверя заставил мышцы напрячься для очередного маневра. Он бросился на землю плашмя и резко перекатился влево, а затем, опять метнулся в противоположную сторону.

Выстрел. «Что такое! Звук не тот. Стреляет с двух рук?» — мелькнула догадка. — Уходить! Уходить!

Но два следующих выстрела, таких же «других», как предыдущий, заставили Вадима на мгновение оглянуться: убийца исчез. Во всяком случае, его не видно было из-за верхней границы узкого пологого ската, на котором растянулся в этот миг Жираф, уходя от пуль. Он еще раз для страховки сделал два обманных движения. Затем в три прыжка достиг цели, примеченной еще в начале дистанции, — растущей на самой границе рощи старой березы с достаточно широким стволом, чтобы худо-бедно укрыться за ним, стоя боком. Выстрелов не последовало. Шагов приближающегося человека, каких-либо шорохов — тоже.

Опер застыл, прислушиваясь. Потом отважился слегка выглянуть из-за дерева. Теперь с этой точки и до края оврага смертельная дистанция просматривалась отчетливо. Метрах в пятидесяти от себя он разглядел неподвижно лежащее на спине тело. «Ловушка? Но зачем? Еще один-два выстрела, и я готов…» Постоял минут десять для страховки. Тело не шелохнулось. Но и спасительный стрелок не дал о себе знать.

Рассудив, что тот свою миссию выполнил и он, Мариничев, того не интересует, — решился. Тем же приемом, на всякий случай совершая те же прыжки и уклоны, приблизился к преследователю на достаточное расстояние. Достаточное, чтобы отчетливо разглядеть пятно крови, проступившее сквозь рубаху и защитного цвета куртку. Четко в районе сердца.

Это был Гоша Родимцев. И только один человек на земле, Хозяин, называл его по-другому: Пат.

Вадик не мог позволить себе роскошь переживать чудесное спасение, тем более учинять следственные действия. Кто-то наверняка слышал выстрелы и появиться с минуты на минуту. Или целится, чтобы добить его самого.

Но азарт сыщика и любопытство возобладали над благоразумием. Он бросился к убитому, подхватив по дороге с земли свое оружие, и распластался рядом с трупом.

Держа «пушку» наготове и чуть приподняв голову, дабы не утратить обзор, он почти на ощупь обыскал поверженного кем-то стрелка. В карманах обнаружились ключи от машины на брелоке в виде зловещего черепа, права на имя Родимцева Георгия Матвеевича, техпаспорт на автомобиль «тойота-королла». Прихватив все это, он обернул носовым платком пистолет киллера и сунул в карман. Затем пополз к оврагу, все отчетливей ощущая боль в задетой пулей руке. Чуть помедлив, спустился и, не обращая внимания на проволоку, бетонные осколки и прочий мусор, быстро добрался до трупа несчастного Вани. Склонился над светло-серым камнем и прочел выведенные черной краской, поблекшие, но вполне различимые буквы.

Жираф наконец узнал фамилию Сергея Сергеевича. Она ни о чем не говорила ему. Пока.

Он выбрался из оврага и рванул вдоль края рощи по направлению ко входу на кладбище. Точно знал, куда сейчас поедет. Не знал только, почему первая пуля досталась могильщику, еще одной безвинной жертве охоты на Фогеля. Ведь мишенью был он!

Однако Гоша Родимцев не посчитал это принципиальным. Он был слишком хорошим стрелком и ни секунды не сомневался, что второй выстрел тоже попадет в цель. Откуда ему было знать, что сам он через пару минут окажется под прицелом не худшего, чем он, профессионала из другого ведомства. Но на все божья воля…

Глава 10

Президент: своя игра

Председатель Федерального комитета правопорядка Федор Захарович Мудрик контролировал, оставаясь в тени, могучий силовой блок. Его подчиненность президенту и парламенту была в значительной степени формальной. Согласно новому положению Конституции, которое регламентировало деятельность ФКП, председатель де-юре и де-факто являлся фигурой абсолютно секретной и обязан был держать отчет только лично перед президентом и — два раза в год — перед руководителями трех комитетов Государственной думы, которым абсолютно покорный и ручной парламент доверил эту деликатную функцию.

В реальности Мудрик начхать хотел на думскую тройку и уже дважды проигнорировал встречу-отчет. Однако официальная пресса сухо информировала народ об этих якобы докладах ФКП и о глубоком удовлетворении деятельностью правоохранителей, которое выразили высокопоставленные парламентарии.

Избранному президенту, своему бывшему приятелю и коллеге, а ныне опасному конкуренту, руководителю противостоящего клана политиков, части крупных бизнесменов и прозападно ориентированных министров он, разумеется, докладывал чаще. Но отчеты носили для обоих ритуальный характер, поскольку глава государства, как это ни парадоксально, не мог оказать никакого реального влияния на деятельность внеармейских силовых и правоохранительных ведомств, полностью подчиненных Мудрику. Если не по боевой мощи, то по численности они немногим уступали армии. В то же время Мудрик никак не вмешивался в управление армией и структурами Министерства обороны.

Такова была негласная договоренность, накануне президентских выборов достигнутая двумя мощными конкурирующими кланами власти. И она соблюдалась. Просто отдавали себе отчет: любой конфликт приведет к губительному дисбалансу и политическому хаосу. Такой ход событий был невыгоден и опасен для обеих сторон. Войны не хотел никто.

Но Главное разведывательное управление армии и достаточно многочисленная служба охраны президента тоже располагали опытными кадрами и серьезными возможностями. Скрытое их противостояние людям Мудрика не было секретом для посвященных и муссировалось в обществе, обрастая все более пугающими слухами.

Президенту симпатизировала добрая половина населения, видя в нем если не гаранта грядущего процветания, то, по крайней мере, охранителя той относительно сносной жизни, какая установилась в годы правления его предшественника.

Мудрик олицетворял невидимую, завораживающую тайную силу, которую обыватель боялся, но принимал как данность и открыто критиковать не решался. Наиболее просвещенная и дальновидная часть интеллигенции ненавидела его, ассоциируя с былыми сталинскими порядками.

Ропот в мягкой форме изредка прорывался сквозь плотный заслон опять-таки негласной, неконституционной цензуры в государственных СМИ. Частные газеты, журналы, теле- и радиокомпании старались в условиях двоевластия вести нейтральную политику, балансируя между интересами двух правящих кланов, но не делая никаких «резких движений» в ту или иную сторону. Народное недовольство несвободой и вопиющим материальным неравенством изливалось в социальных сетях, на кухнях, в речах немногих отважных оппозиционеров на малолюдных полулегальных митингах, разгонявшихся жестко, да на страницах западной печати, предоставлявшей колонки эмигрантам и фрондерам под псевдонимами и без.

Президент имел репутацию умеренного государственника, допускающего либеральные послабления и реформы. Он готов был делать шаги навстречу Западу, что категорически не устраивало Мудрика и его сторонников. В конечном счете, президент вынужден был согласиться на полуофициальную параллельную структуру власти — силовую гарантию сохранения государственных приоритетов в экономике и воинственную риторику во внешней политике. Таково было жесткое условие его поддержки на выборах. Но как трезвомыслящий человек он отдавал себе отчет, что подобное двоевластие в стране — опасный эксперимент.

Более того, достаточное число влиятельных сторонников и весомый процент избирателей позволяли в наиболее подходящий, точно выверенный момент нанести внезапный удар и вернуть положение Конституции, дававшее президенту всю полноту власти. Но лишь политическими методами этого не добиться. Понадобятся, увы, решительные силовые действия. И только по серьезному поводу. Что могло бы таковым послужить, стать триггером, спусковым крючком? Президент давно пришел к выводу: акт конкретного и вопиющего беззакония со стороны Мудрика, который приведет к человеческим жертвам и возмущению самых разных слоев общества.

Федор Захарович Мудрик представлялся многим обывателям и ультраконсерваторам необходимой фигурой для правильного государственного устройства. Таковым они считали «национально ориентированную демократию» или «патриотическая демократию». Эта форма правления, изобретенная «под Мудрика», предполагала и допускала любые методы и способы защиты стабильности, в том числе и такие, которые в других цивилизованных странах считались классическими признаками полицейского государства.

Сколь бы двусмысленным не казалось положение президента, он все-таки был президентом и главнокомандующим армией. А посему получал через свои каналы в высоких военных кругах определенную информацию о деятельности и личной жизни смертельного друга. Службой же охраны руководил Аркадий Кротов, старый товарищ и соратник, надежность которого подтверждалась многократно.

Сперва президента весьма позабавила ошибка в кроссворде, о которой ему тотчас доложили. Но по мере развития сюжета доклады все больше и больше интриговали. Он почувствовал, здесь может назреть что-то скандальное и резонансное.

Он знал Мудрика со времен совместного служения тайным интересам отчизны в разных странах и обстоятельствах. Пуд соли вместе съели. А точнее выпили с ним не одну бутылку водки (виски, джина, текилы, рома…). Нет, деталями прошлой жизни, биографиями своими и родственников не делились — это было категорически запрещено служебными циркулярами. Разве что анекдоты да рассказы о любовных подвигах подшофе, но без имен и уточнений времени и места. Но рабочие моменты в беседах фигурировали. И характеры друг друга знали прекрасно. Поэтому президент ни секунды не сомневался, что отважный или безалаберный автор кроссворда вскоре исчезнет без следа: тщеславие и обидчивость, мстительность и решительность бывшего товарища были тому гарантией.

Он дал распоряжение докладывать о развитии событий. Происходившее изумляло.

Поначалу этот Фогель преспокойно ходил по городу, а вполне безвинные люди, имевшие лишь косвенное или самое отдаленное отношение всего лишь к газетному ляпу, отправлялись в мир иной один за одним. Прокуратуре дали возможность начать следствие, и его возглавил довольно опытный человек. Когда же череда странных смертей и покушений, в том числе и на сотрудников подконтрольной Мудрику прокуратуры, привела, как и следовало ожидать, к исчезновением самого «виновника торжества», президентские аналитики сделали вывод, что проводится некая операция — непонятная по фабуле, с неясными намерениями, без читаемой внутренней логики, но явно под контролем ФКП.

Президент задумался всерьез. И решил на этот раз пренебречь негласным табу и скрытно разобраться в существе происходящего. Нюхом прожженного разведчика и тонкого игрока он почуял некую перспективу. Как минимум, пополнение компрометирующего досье на своего политического соратника — противника. Как максимум… — черт его знает, чем все может обернуться! Престарелый тихий еврей — составитель кроссвордов, что и говорить, не эрцгерцог Франс Фердинанд, убийство которого привело к Первой мировой войне. Но история знает примеры удивительных метаморфоз, случавшихся в государстве по, казалось бы, вполне безобидным поводам.

Он вызвал Кротова и попросил с особой осторожностью выяснить детали. Через несколько дней президент знал достаточно для кое-каких выводов и даже конкретных шагов.

Стало совершенно ясно, что автор сценария и режиссер кровавой драмы — не кто иной, как Мудрик. А сочинитель кроссвордов по фамилии Фогель — не случайно подвернувшийся под горячую руку тихий интеллигент: он выбран осмысленно, прицельно. Но это пока и все, что можно было заключить с определенностью.

Однако сюжет не обрывался с исчезновением «большого мастера популярного развлекательно-познавательного жанра». Один из оперативников Следственного отдела прокуратуры закусил удила и продолжил копать на свой страх и риск, несмотря на прямой запрет начальства. И что самое любопытное — он пытается сунуть нос туда же, куда не так давно, по заданию президента, проник один из самых опытных и искусных агентов Кротова. Этот Вадим Мариничев взламывает тот же «файл», который лишь приоткрылся для сотрудника Кротова. Тому тоже удалось интимно сблизиться с дочерью человека, взявшего к себе мальчика Федю после смерти отца. От него и фамилия и отчество. До подлинной же фамилии батюшки, а также до причин и обстоятельств его смерти докопаться так пока и не удалось: еще на заре карьеры, используя свои возможности агента секретной службы, Федор вычистил всю информацию о родном отце из официальных документов и архивов. И дочищал ее до совершенного исчезновения, уже достигнув больших чинов. Те, кто мог что-то знать, тоже исчезли или умерли свой смертью.

Единственная, кого он не тронул, — круглогорская учительница Нина Захаровна, сводная сестра. Наверно, в память о добром отцовском друге, не бросившем мальчика на произвол судьбы. Но прежде, чем проявить столь несвойственный ему гуманизм, он, скорее всего, предварительно убедился, что женщина ничего толком не знает и не помнит. Да и откуда ей знать? Жила в другом доме, на другом конце города с матерью, общение с отцом не допускалось, видела мальчишку лишь однажды мельком, через полгода он уже был в суворовском, а еще через год Захара Андреевича не стало, о чем юному суворовцу сообщил лично начальник училища. Нина судьбою мальчика не интересовалась, а с годами и вовсе забыла о нем. Лишь несколько лет назад, когда первые информационные сообщения легализовали сводного брата в качестве вновь назначенного руководителя силовых ведомств, Нина Захаровна поняла, куда забрался за минувшие тридцать с лишним годочков мальчик Федя.

Не исключено, что для надежности Федор Захарович еще и дал понять сестрице через своих людей, мол, лучше ей держать язык за зубами. Но ее одиночество и женские слабости помогли агенту Миши Кротова, а затем и этому упрямому парню из прокуратуры.

Кротов решил, что Федор Захарович, при всей многоопытности и осмотрительности, дал маху. Он выпустил Нину Захаровну из-под контроля. За долгие годы, как представлялось, он просто забыл о ее существовании. Между тем Миша Кротов пытался пополнить досье для нового президента. Крайне осторожно, по крупицам. И кое-что капало…

Когда стало ясно, что пинкертон из прокуратуры ввязался в смертельно опасное, несанкционированное расследование, президент скомандовал: не вмешиваться, только следить, в самом крайнем случае прикрыть.

Именно такой случай и вынудил опытного агента кротовской команды стрелять на поражение. Он вел Жирафа до кладбища, обнаружил, хвост, и дальше вел уже Паташона, изумляясь столь редкому совпадению габаритов обоих клиентов. Он четко выполнил приказ: спустил курок в тот момент, когда Вадик стоял одной ногой в могиле.

Глава 11

Гибельный кроссворд

Фима Фогель сосредоточился и приступил к разгадыванию главного кроссворда в своей жизни. Вот какие вопросы приготовил ему неведомый коллега.

По горизонтали.

1. Австрийский писатель. 3. Приспособление для удержания формовочной смеси. 5. Советский актер. 7. Королевский чиновник в средневековой Франции. 9. Женское покрывало на головной убор в Удмуртии. И. Минерал. 13. Рабочий орган зерноочистительных машин. 15. Древняя культура Перу. 17. Феодалы в Средневековой Армении. 19. Род летучих мышей из подотряда насекомоядных. 21. Пища китов. 23. Город во Франции, связанный с Утрехтским миром. 25. Итальянская монета 16–18 веков. 27. Английский физик 19 века, специалист по гидродинамике. 29. Римский консул, первым провозгласивший: «Карфаген должен быть разрушен». 31. Телега без кузова. 33. Автор баллады «Пьяный корабль». 35. Французский живописец. 37. Пригород Рима, гавань в устье Тибра. 39. Советский композитор.

По вертикали.

2. Подлая ложь. 4. Работа над пяточной частью обуви. 6. Измерительный прибор. 8. Блюдо чехословацкой кухни. 10. Столбики под перилами. 12. Династия датских королей. 14. Серебряная монета Древнего Рима. 16. Деревянная доска на паруснике корабля для подъема людей на мачты.

18. Старинный астрономический инструмент. 20. Город в Литве. 22. Рисунки-наброски на полях рукописи. 24. Вид метонимии. 26. Психологическое состояние человека, вызванное разочарованием. 28. Виднейший русский статистик 19 века. 30. Семейство насекомых подотряда жалящих перепончатокрылых. 32. То, что происходит из опыта. 34. Итальянский композитор 18 века. 36. Тоска по Родине. 38. Аппарат для изготовления «газировки». 40. Прием в спортивной игре.

То и дело сверяясь с минутной стрелкой, Фима лихорадочно решал кроссворд. Он выбрал, как ему казалось, единственно верную тактику. Сперва элементарные для него вопросы и те, на какие он просто знал ответы. Таковых набралось всего шесть. Потом — имена, предметы или понятия, которые надо было извлекать из запасников памяти, из той необъятной кладовки, куда они сбрасывались долгие годы. Удалось выудить четыре. Когда стало ясно, что исчерпался и добавить нечего, он быстро выписал в строку отгаданные буквы, какие получились на перекрестьях, и предположительные, которые «вычислил» только по разгаданной горизонтали или вертикали. Прочерков оказалось девять — почти половина. Он, конечно, нашел бы еще два-три ответа, но дикий цейтнот и нечеловеческое нервное напряжение не могли не сказаться.

За пятнадцать минут до приговора последовательность выглядела следующим образом:

Ф _ _ Е _ Ю_ С(?) _ Ж И(?)_У_ТО_С_И

«Думай, Фима, думай! Это не просто кроссворд. Он имеет прямое отношение к происходящему. К тебе. В нем ответ. Стоп! Тогда в нем должен быть ты. Первая «Ф», четвертая «е». Подходит «Фогель». Почему тогда «ю»? Неужели минерал не «слюда»? Не может быть! Династию смутно помню, какие-то «…ксбурги», но перед «к» мягкий знак — вряд ли, не слышится… «Ю» слышится. Тихо-тихо, спокойно, может быть, падеж. Дательный! «Фогелю» подходит. Нечто дать Фогелю, передать, сделать Фогелю… Теперь в конец. Нужна предпоследняя буква! Обязательно! Она подскажет ключевой глагол или ключевое существительное. Наведет… Аппарат для изготовления газировки. Помнил, помнил, черт подери! Нет, плюнь, действуй подбором. Согласный перед «и». «Сли», «Сми», «Сни», «Спи», «Сри», «Сти»… «Прости», «спусти» — нет! Что еще повелительное? «Мсти»! Боже мой, ну, конечно же! Подходит! «Отомсти! Фогелю… отомсти!»

Он мстит мне за что-то… Конечно же! Кто-то велит ему: «Фогелю отомсти!»

Находка привела Фиму в такое радостное возбуждение, словно ему внезапно гарантировали долгую счастливую жизнь свободного миллионера. Но взгляд на лежащий рядом циферблат мгновенно вызвал новую паническую атаку. Оставалось семь минут. Больше десятка неразгаданных слов — ужас. Но непрочитанная, неразгаданная фраза — это смерть.

Он впился глазами в оставшуюся часть предложения.

«Фогелю. _ С(?) _ ЖИ(?) _ У отомсти». Должно быть четыре слова. Осталось два. Вопросительные снимаем, исходим из того, что буквы верны. Второе кончается на «у». Пробуем подбором. «Живу»? «Жиду»? Достоверно: Фогелю жиду отомсти. Но три предыдущие буквы не вяжутся. С _ — это вообще что? «Все?», «Усы?», «Оса?» — чушь! Здесь не слово, это не смысл. Дальше, дальше… «Жилу», «жиру», «житу» — все, больше нет согласных, дающих слово. Не знаю! Не знаю! Это конец, Фима! Господи, за что? За что месть? Кого я мог обидеть?

Фима закрыл глаза, схватился за голову и глухо завыл. Так исторгалось какое-то первобытное, звериное отчаяние еще недавно уравновешенного, спокойного человека.

«Открой глаза! Открой глаза! Есть три минуты. Нужна идея. Два слова. Он сказал — всего четыре. Он сказал… Тихо, тихо… Он сказал про бомжа. Он сказал, я пойму про бомжа, если выстрою фразу. При чем здесь бомж? Он связан был, как и я. Он тоже пленник. Может быть, ему тоже надо отомстить? Бомжу? Что мог сделать бомж Мудрику или тому, кто велит мстить? А если… Тогда еще одна фамилия. Спокойно, спокойно!!! Гляди в буквы! «Фогелю…отомсти». Фогелю и еще кому-то… Союз «и». Тоже слово. Второе. Значит третье — имя или фамилия. «Фогелю и С _ ЖИ _ У отомсти». Русская фамилия. Дательный падеж. Тогда предпоследняя скорее всего «в» или «н».

В то самое мгновение, когда открылась дверь и на пороге нарисовалась гибель в облике зловеще скалившегося Мудрика, Фима понял, кто этот вонючий бомж. Вспомнил фамилию.

Он вспомнил все.

Часть третья

Разгадай или умри

Глава 1

Завещание

Мудрик читал громко, но без аффектации, аккуратно, как редкий музейный экземпляр, перелистывая тонкую школьную тетрадь в клетку с пожелтевшими от времени листами.

«Феденька, мальчик мой любимый! Сейчас у вас на календаре 1984 год. Ты читаешь это письмо через десять лет после моей смерти. Получается, что вроде пишу тебе с того света. Но того света нет. Есть только останки людей, когда-то живших. Останки, могилы, бумаги, потомки, память. А потом и это пропадает, истлевает. Навеки. Не остается ничего. Навсегда. Вакуум.

Ладно, не расстраивайся. И не впадай в отчаяние при мыслях о смерти. Это глупо. Ты, я, любой человек — мы все уже были мертвы тот бесконечно долгий отрезок времени, что предшествовал нашему рождению. И ничего страшного: вернемся в прежнее состояние. Какие-то пару минут — и мы снова как будто и не рождались. Переживать по этому поводу бессмысленно и глупо.

Ты уже взрослый. У тебя долгая жизнь впереди. Если получилось так, как я задумал, как пообещал мне мой друг Захар, ты еще и военный человек, молодой офицер. Не пристало тебе сопли распускать.

Поначалу я должен раскрыть ту правду о себе и о тебе, которую прятал. Я надеюсь, ты поймешь меня и простишь.

С малолетства ты знал: фамилия твоя Мудрик. Так решили мы с моим самым близким другом Захаром, Захаром Ильичом Мудриком на случай, если со мной что-то случится. Он замечательный человек, с душою чистой. Должности, которые он занимал, не скурвили его, не опустили. В нем сохранилось человеколюбие и способность сострадать. Его забота о тебе послужит доказательством. Пишу это письмо и надеюсь, что именно он тебе его передал, как я и просил, через десять лет после того, как меня не станет. Если ж нет, если и он по какой-то злой воле, по непредсказуемой судьбе не дожил до твоих девятнадцати, значит, тебе его передал кто-то другой, надежный и порядочный.

Ты должен знать, сынок, что папа твой на самом деле родился в 1934 году не просто в Казахстане, как я тебе рассказывал, а в так называемом Карлаге. Это один из самых больших и жутких сталинских лагерей, куда отправляли в основном по тогдашней 58-й статье. У меня был пункт 10 — антисоветская пропаганда. В 60-е кое-что раскрыли о тех временах благодаря Хрущеву, но это лишь крошечная проталинка была, смотровое оконце в огромный, заиндевелый, зарешеченный мир. В него мало чего разглядели. А потом даже то оконце инеем секретности покрылось, и снова одна ложь и мрак сплошной. Нужна настоящая оттепель и свобода, чтобы все узнали правду. Всю правду. Но она слишком страшная. Ее не раскроют никогда. Потому как живешь ты, сынок, в огромной и ужасной стране, проклятой за что-то богом. Богом, которого нет.

Кстати, когда прочтешь это письмо и выполнишь то, о чем попрошу в конце, беру с тебя слово — сожги его. Обязательно сожги, чтобы жизнь себе случайно не поломать. Или, если решишь все же сохранить вопреки моей воле — спрячь так, чтобы ни одна живая душа не нашла. Не подведи меня.

Ты был уже не такой маленький, но я почти ничего не рассказывал о моем прошлом. Не буду забивать тебе голову подробностями той далекой и тягостной моей жизни. Знай только, не помню я своей матери и никогда не видел отца. Мама умерла там, в Карлаге. Ей было всего двадцать семь, ее сослали на пять лет за содействие врагу народа — ее родному отцу. А мой отец неизвестно кто, но, скорее всего, какой-то вольнонаемный в лагере или же кто-то из лагерной администрации. Не смог я ничего толком узнать, хотя и предпринимал усилия.

Я вырос в детском приюте при лагере. Аккурат перед началом войны с группой других детей меня отправили в Алма-Ату. Там я и школу закончил. В 53-м приехали с Захаром (мы по Алма-Ате друзья-одноклассники) под Москву, в Круглогорск. В художественный техникум поступили.

Он быстро поднялся по комсомольской линии. А я… почти сразу бросил, ушел. Знаешь, сынок, я с шестого класса школы стал очень много читать. Классику и зарубежную литературу, какая у нас тогда издавалась. Стал стихи и рассказики в тетрадку записывать, и вроде неплохо получалось. В Круглогорске познакомился с человеком. Он дал мне уже другие книги. Такие, из которых я очень многое понял про жизнь, про нашу историю недавнюю и давнюю, про советскую власть. Понял, кому я обязан своим сиротством и убожеством моего быта, нищенским существованием. И вот с тех юных пор стал я вдумываться в то, как я живу, как живут люди вокруг. За что они страдают? И почему жируют начальники, почему есть у них право и возможность унижать и даже убивать других, чаще всего безвинных. И охватила меня досада и злость. И захотелось эти мои чувства как-то выразить на бумаге, благо способностью излагать свои мысли природа меня не обделила. Я захотел написать повесть о жизни такого, как я, молодого человека, родившегося в советском концлагере и решившего посвятить свою жизнь свержению дикого, бесчеловечного режима и отмщению тем, кто этот режим создал и охранял.

Где и кем я только не работал, чтобы кормиться, платить за комнатку и вечерами писать мою повесть! Маму нашу, которую ты помнишь только по одной фотографии, я встретил в клубе городском. Она работала методистом, а я там на все руки старался за гроши: и афишки писал, и декорации делал, и за электрика…

Не знаю, милый, разузнал ли ты о маме. Прости, что не рассказывал тебе, врал, как ребенку врут, чтобы не ранить: просто в 66-м, когда ты еще совсем маленький был, она уехала с другим человеком тайно, внезапно. Только записочку оставила. Я любил ее. А она полюбила другого. Видимо, до изнеможения, коли нашла в себе силы от тебя отказаться. Я не осуждаю ее. Я тогда уже попивал неслабо, весь день на работе пропадал, а вечером или лыко не вязал или, если завязывал на время, писал до глубокой ночи свою книгу. Очень трудно и долго писал. Чего с таким жить! Женщина она была образованная, ей хотелось духовной жизни, нормальной семьи. А через два года я случайно узнал, что она в Сибирь уехала с тем командировочным, там, не расписываясь, жили, там вместе и утонули в реке при невыясненных обстоятельствах.

Я что мог для тебя делал, но мог мало. Когда не работал, то пил, порой и выпивши сочинял, а иногда и бросал на время. Захар сильно помогал, захаживал часто, пытался меня спасать, о тебе заботился, ну да ты, наверно, помнишь дядю Захара…

Не хочу больше в подробности вдаваться, ту нашу с тобой жизнь лучше не вспоминать. Прости, что руку на тебя поднимал, спьяну ругал и злобился, детство твое изрядно подпортил — прости! Но, может быть, ты и заботу мою вспомнишь, и те дни наши, когда старался куда-то с тобой съездить, развлечь тебя, книжки тебе читал, про жизнь рассказывал. Я чувствовал, ты талантлив и умен не по годам, по-своему очень любил тебя. Но я тебе изменил, предал. Отдал все, что еще оставалось во мне здравомыслящего и живого, этой повести, меня изнурявшей и загонявшей в запои, когда переставал верить, что она кому-то нужна, кроме меня.

Я, Феденька, пил, заливая тоску по маме твоей, которую очень любил, и перехлесты ненависти к тем, кто управлял страной и жизнями простых людей. Я и повесть писал, выливая на страницы тоску, негодование и горечь. И чем дальше писал, тем больше копилось во мне озлобления и обиды. Лучшие книги воодушевлены любовью. А я вот каким настоем пытался лечить свою душу. Конечно, был я больной человек. Фанатичный в стремлении швырнуть в рожу этого мира свою рукопись — протест. Алкоголик, параноик, безумец, графоман — как ни назови, все будет верно. Одно лишь оправдание мне есть: я посвятил свою жизнь тому, во что искренне верил. Я верил в свою ненависть. Знал, что моя ненависть праведная, Вся гигантская свора, уже многие десятилетия правящая и помыкающая Россией, сгубила, исковеркала мою жизнь, и родителей и дедов моих, и миллионы других жизней. И я честно хотел об этом написать повесть или роман с персонажами из жизни, которую знал. И дать прочесть людям, и сделать так, чтобы в тайне распространить рукопись. Если бы не сжег я в пьяном отчаянии эту почти готовую книгу, ты убедился бы, что и ненависть рождает порой честную и, как мне теперь кажется, не такую уж плохую прозу. Конечно, сожженный Гоголем второй том «Мертвых душ» неизмеримо большая потеря для России, чем мое сочинение. Но я, наверно, мог бы стать неплохим писателем, сынок. Впрочем, кому же теперь судить, и кто поверит?.. Разве что ты.

Сегодня я пишу тебе это прощальное письмо. В последнее время на страницах моей рукописи мне представлялся в облике главного героя — мстителя не я сам, а почему-то ты, сынок. Я как бы наследовал тебе чувства и намерения моего главного героя. Он шел к высотам государственной власти, чтобы власть эта стала в его руках инструментом мести, а потом уж он самолично рушил систему и возводил на ее обломках новое, справедливое общество. Он, герой моей рукописи, продал душу дьяволу, шел по трупам, ловчил, пресмыкался ради достижения великой цели. Он хотел заложить фундамент справедливого общества, которое безоглядно и жестоко расчищал от своих врагов, подонков и злодеев. Я писал, отрицая, презирая даже мысль, которую внушали классики вроде Достоевского и прочие так называемые гуманисты, мол, дурные средства к доброй цели не приведут. Чушь все это, сынок! Не верь! Истина в том, что против зла вселенского и земного, против тирании, лжи, подлости и безграничного государственного цинизма не было и никогда не будет добрых, гуманных средств борьбы, если, конечно, цель — победить, а не пасть красивой смертью героя. Человечество умилялось, вспоминая слова Карамазова, мол, мировая гармония не стоит слезинки ребенка, но вопреки всему воевало, убивало, взрывало, калечило, моря детских слез проливало и продолжает. И гляди-ка… Кое-где, в некоторых странах, даже во многих, прорвалось оно к нормальной жизни большинства людей. И стран таких все прибавляется. Знаю, прочел, наслушался, хоть самому побывать не довелось.

Жизнь, сынок, приобретает истинную ценность и достойна заботливого сбережения, когда общество, в котором живет человек, в подавляющем большинстве ставит во главу угла уважение к личности, уважение права на жизнь. К этому порогу общество надо привести. Это может сделать лишь группа великих и беспощадных, умных и жестоких, добрых, решительных и страдающих, по природе своей милосердных людей. Милосердных, сынок. Подыхающую собаку пристрелить милосердно. Варваров, терзавших плоть страны твоей, уничтожить милосердно. И те невинные, нейтральные, случайные, которых спасительная, очищающая сила убьет неизбежным рикошетом, целясь в гидру, — они тоже ведь жертвы милосердия. Именно оно ведет вперед избранных героев.

Не знаю, понимаешь ли ты меня, слышишь ли правильно мысли, которые несу к тебе с того света. Я их выстрадал при жизни и вложил в уничтоженную повесть. Такие идеи побуждают к действию главного героя. Назвал его Федор. В честь тебя. Не хочу, чтобы ты страдал, был несчастлив. Но писал я и тайно мечтал: ты станешь таким героем, ты усыпишь бдительность охранителей партийно-советской диктатуры, хозяев тоталитарной страны. Сперва неизбежно притворишься одним из них, потом выше их, над ними. Ты прикинешься Злом, даже натурально станешь творить Зло, а когда возвысишься — сломаешь им хребет, расправишься с ними. А потом откроешь глаза людям, поведешь страну туда, где нет места концлагерям и варварским экспериментам над народами, где торжествует любовь, справедливость и человечность. И тем докажешь, что любые твои средства достижения этой цели были оправданы.

Вот, сынок, я заканчиваю письмо. Живи как хочешь. Может, не тебе суждено изменить мир. Что ж, время покажет. Лишь бы ты был счастлив. Но напоследок вот она — просьба к тебе. Выполнишь ее, и мне на тот свет весточка придет, потешит мне душу. Просьба такая: ты хоть и маленький еще был, но, должно быть, помнишь, как я…

Глава 2

Ва-банк

Вадик Мариничев несся под сотню, понимая всю неизбежность пробок ближе к центру столицы. Наступал вечер, и более или менее состоятельные граждане великого города ехали в том же направлении — расслабиться после трудов праведных в бесчисленных ресторанах, киношках, злачных местах. Он хотел заехать к Тополянскому, все рассказать, посоветоваться. Но понял, что упустит драгоценное время и к тому же подвергнет дополнительной опасности Учителя.

Он поступил проще: по дороге набрал со своего второго, точно не засвеченного мобильного мало кому известный закодированный, телефон Алексея Анисимовича. Такой связью они договорились пользоваться в экстраординарных ситуациях. Тем не менее, Вадик докладывал полунамеками, шифровался и страховался, используя эзопов язык. Главное, шеф все понял, судя по его реакции, — понял, что Вадик собирается предпринять.

— Правильно ведешь себя. Нельзя забывать о несчастных пожилых людях. Как не навестить старушку!? Хлебушка ей купить или еще чего. Пообщаться… Они же, старушки, в тоске одиночества хотят выговориться… Молодость вспоминают. Выслушать — это очень гуманно. Вот сам, небось, когда тебе одиноко, ждешь звонков, общения. Воздастся, люди хорошие и тебя на склоне лет не покинут, помогут, подсобят — я уверен. Они ведь есть, хорошие. Ты в этом недавно убедился. Ну все, удачи тебе, привет бабуле. Сможешь — заезжай. И не гоняй за рулем-то, береги себя, по сторонам смотри. Сейчас в городе движение такое сумасшедшее, психов до черта. Посматривай! Привет!..

Конечно, Вадик прочел скрытый смысл и подтекст этой тирады шефа. И понял, что решение принял верное.

«К Юлии Павловне! Она может, должна прояснить. Всю жизнь вместе. В здравом уме и твердой памяти… была до всех событий. Глядишь, умом пока не повредилась, хотя после такого не всякая любящая жена выдержит. Вдове и то легче: определенность. А тут… Жив ли, убили? Не дай бог испытаньице… Но телефончик точно слушают. А вот следят вряд ли: зачем? Рискнем…»

Рассуждая таким образом, Вадик подкатил в район Башиловки и оставил машину за два дома до арки Фиминого двора. Проверяясь как никогда тщательно, он полчаса кружил по кварталу, заходя и выходя из подъездов, меняя направление движения и ныряя за выступы зданий. Наконец, решился и прошел под аркой в большой двор.

Даже цепкая зрительная память не помогала сразу определиться с нужными окнами: он был здесь лишь однажды, в вечер, когда они с Тополянским привезли Фогеля на конспиративную квартиру. Ага, вот они, эти окна! Одно из двух светится. Она дома. Может, и не одна.

Вадик энергичной походкой спешащего куда-то человека прошел мимо подъезда, приподняв воротник и слегка ссутулившись, чтобы выглядеть со стороны хоть немного пониже. Никого и ничего подозрительного. Стайка молодежи метрах в пятидесяти на лавочке, две бабульки вышли и направились невесть куда в такую позднотищу — моцион, должно быть.

Надо рисковать! Он вошел в подъезд и поднялся на лифте двумя этажами выше, на седьмой. Стал неторопливо спускаться, прислушиваясь. К счастью, на лестнице никого. У нужной двери, в нише справа от лифта, тускло горела под потолком люминесцентная лампа. Он приложил ухо к замочной скважине. Смутно доносилась фортепьянная мелодия, что-то классическое. Он позвонил и отошел от дверного глазка — вспомнил, что не панорамный. Приблизился звук мягких, слегка шаркающих шагов. Ее голос: «Кто там?». Вадим снял пистолет с предохранителя и назвался. К его изумлению, дверь открылась немедленно: он-то полагал, что запуганная, деморализованная хозяйка поостережется или, по крайней мере, переспросит.

Юлия Павловна предстала в домашнем халате, тапочках на босу ногу, с растрепанными волосами. Она не успела ничего произнести, а Вадим уже мягко втолкнул ее внутрь и прикрыл ногой дверь, после чего довольно бесцеремонно заткнул ей одной рукою рот, второй выхватил пистолет. Шепнул: «Вы одни?» Она кивнула, преодолевая сопротивление жесткой руки. В глазах ее застыл испуг, скорее — от неожиданного жеста внезапного гостя.

Он завел ее в ванну, отпустил и тотчас включил кран. Юлия Павловна по-прежнему пребывала в шоке, но уже начинала адекватно оценивать ситуацию. Гость для верности приложил палец к губам и зашептал ей на ухо. Она едва слышала его сквозь шум воды. Но главное поняла: следствие не знает, жив ли Фима, но весь ход событий подсказывает: скорее всего, жив. Если да, то его удерживают в потаенном месте и чего-то от него хотят. Он, этот парень, ищет, ведет дело, но неофициально, потому что официально нельзя — это еще опаснее. Многое зависит от нее. От ее памяти. Он называет фамилию, имя и отчество человека. Надо вспомнить, кто это? Не было ли у Фимы такого знакомого, даже случайного?

Что-то шевелится в памяти, увы, уже совсем не той, не той!.. Что-то далекое, безумно далекое. Кажется, Фима называл эту фамилию в связи… с чем? Когда-то давно, очень давно, в другой жизни… Годы назад. Или десятилетия. Ведь они так давно вместе, так давно… Друг юности? Коллега? Ученый-филолог? Кто-то из знакомых Лени Бошкера, их ближайшего друга? Институтский приятель, однокашник? Господи, ну разве вспомнишь — столько лет…

— У этого человека мог быть повод мстить Ефиму Романовичу или его родителям, — прошептал Вадим, зловеще акцентируя на слове «мстить».

— Господи, какая месть родителям, за что? — сдавленным шепотом отвечала Юлия Павловна, прижавшись губами к самому его уху, для чего Жираф опустил шею. — Тишайшие люди, он редактор в научном издательстве, она в литча-сти театра, рукописи, редактура, все такое… А если и было что — откуда мне знать? Я его отца вообще не застала, а со свекровью общались редко, у нее характер был — не приведи бог, меня недолюбливала, Фима ограждал…

— Спокойно, Юлия Павловна, сосредоточьтесь! Вспомните! Не был ли этот человек случайно обижен на вашего мужа? Конфликт во дворе? В трамвае? Соперничество в юности из-за вас? (Вадим произнес это и сам же мысленно назвал себя идиотом: девичий расцвет Юлии Павловны пришелся на весьма уже зрелые годы человека, чьи останки до недавних пор покоились за оградой круглогорского кладбища. Впрочем, всякое бывает?!)

— Вы никогда не бывали в Круглогорске?

— Нет, что мне там делать?

— А он дневников случайно не вел, мемуары не писал?

— Насколько я знаю, никогда. Ой, подождите! Он со студенческих лет сберег записные книжки телефонные. У него с юности бзик: вдруг потеряется, не восстановишь. Он их раз в два года переписывал с обновлениями, а старые сохранял. Бросил это дело лет восемь назад, когда компьютер появился. У него целая коробка на стеллаже книжном.

— Идемте, но… — он снова прижал палец ко рту —… ни звука!

Вадим вышел вслед за ней на цыпочках в прихожую, ступал в унисон шаркающим шагам хозяйки, чтобы микрофоны, если установлены, не засекли шагов второго человека. Юлия Павловна указала на верхнюю полку стеллажа и на стоявшую рядом табуретку. Последняя Вадиму не понадобилась. Он потянулся и достал небольшую, плотного картона коробку. Они прошли в комнату, Вадим уселся прямо на палас и приступил к изучению телефонных книжек, аккуратно размещенных по хронологии. Юлия Павловна, опустившись в кресло, наблюдала за ним с такой надеждой в глазах, словно из этой коробки, как ангел, мог в любую минуту выпорхнуть ее живехонький и невредимый Фима.

Во всех шестнадцати книжках Жираф прежде всего изучил странички, соответствующие первой букве фамилии отца Мудрика и его имени-отчеству. Ничего не нашел. Стал просматривать все подряд, от «А» до «Я» — а вдруг!

Мимо.

Он чуть не выругался вслух от досады! Он так надеялся найти зацепку, связь.

Он уже привстал с пола, но что-то остановило. Не мог ли Фогель с его склонностью к ребусам и кроссвордам как-то зашифровать, закодировать именно эту фамилию? Кроме того, в книжицах были и странички вне алфавита, «для заметок» или просто дополнительные. На некоторых значились люди без телефонов, телефоны без фамилий, какие-то названия лекарств, термины, случайные пометки — видимо, когда под рукой не оказывалось листка бумаги. Многие записи выдавали рано пробудившуюся склонность Фогеля кодировать, сокращать и шифровать.

Он решил снова пролистать книжки, всматриваясь во все записи, пометки, цифры — во все без исключения. Вот вторая по хронологии за 1974 год — мягкая, потертая, с захватанной грязноватой обложкой из дешевого синеватого дерматина. Внутренняя сторона задней обложки. Мелким шрифтом восемь цифр, рядом две пары слов-сокращений: «Кон-т» и «К-к».

«Семь цифр. Если телефон, то межгород. Двузначный код плюс пятизначный номер. Какие тогда были коды и на какие города? Черт его знает! Я еще тогда не родился. «Кон-т» — что это? Непонятно. Может быть, «контакт»? А два К? Кисловодск? Котовск? Епт… А может, Круглогорск! Вот оно!..

Он вскинул голову, глаза победно заблестели. Юлия Викторовна поняла, Вадик что-то нашел, и ответила взглядом, в котором читались и немой вопрос, и надежда. Он жестом пригласил ее в ванную комнату. Вода продолжала глушить его и так почти неслышный голос:

— Вы помните о контактах мужа с кем-то из Круглогорска в 1974 году и позже? Напрягитесь. Что он вам мог рассказывать о телефонных разговорах или встречах с человеком из Круглогорска? Или просто из Подмосковья?

Было видно, как Юлия Павловна насилует память нещадно и отчаянно. Прошла минута, Вадим ждал, жадно глядя на нее как на спасительницу, как будто от воспоминаний этой несчастной пожилой женщины зависит его судьба и чуть ли не вся жизнь. Он словно сам пытался помочь ей, экстрасенсорно питая энергией своего охотничьего азарта.

— Очень смутно, Вадим, очень смутно… Что-то было, связанное то ли с журналистикой, когда он только начинал, либо с его первыми публикациями кроссвордов, или же… Да-да, что-то с кроссвордами связанное, некая проблема. Был какой-то неприятный разговор. Но с кем и о чем? И был ли межгород, Круглогорск или другой, или все же Москва — нет, не помню. Вы представляете! — больше 35 лет назад, и вряд ли серьезное, иначе запечатлелось бы…

«Кроссворды, проблема, 35 лет назад… то есть 1974-й, год смерти Сергея Сергеевича. А телефон непонятно чей. Фогель в молодости с ним разговаривал. Звонил в Круглогорск. Или друг Фединого отца Мудрик ему звонил и оставил телефон. Но почему нет фамилии в блокноте, а запись на «обочине» книжки, впопыхах? Была бы фамилия, Фогель с его памятью непременно бы вспомнил. Ему не представились? Поэтому пишет просто «Кон-т», то есть «контакт». Нет, не может быть. Это слово как-то не подходит к ситуации. И вообще противоестественно обозначать в записной книжке конкретного человека, с которым поговорил по телефону, словом «контакт». Тогда что? И почему он звонил или ему звонили? И о чем могла идти речь?

— Юлия Павловна, две вещи! Первое: мне нужен обратный словарь русского языка. Есть?

— Конечно, сейчас принесу.

— Второе: а не сохранились ли подшивки ранних публикаций мужа и первых кроссвордов, которые он составлял?

— Разумеется! Он же собирал архив с самого начала. Ранние точно есть. Потом, правда, оставлял редко, только памятное. Иначе квартира бы утонула в подшивках. Это на антресолях, но в глубине. Надо все выгребать. Есть лестница.

Действуя по возможности тихо, Вадик приставил лестницу и опустошал антресоли, подавая Юлии Павловне все подряд, пока не добрался до увесистой стопки подшивок, сделанных по альбомам в плотных картонных переплетах. Его не напугал объем. Если что-то и найдется, то только в начале. Хотя…

Юлия Павловна принесла «Обратный словарь русского языка» и жестом показала — идет на кухню ставить чайник. Вадим раскрыл первый альбом.

Юноша Фогель, очевидно, рассчитывал, что его «досье», все написанное на заре журналистской карьеры, продемонстрирует кому надо его уровень и опыт и поможет трудоустроиться. Надеялся парень. Статейки о тружениках московского быта, об ударниках пятилетки, о новшестве на фабрике игрушек, интервью с поэтом-песенником, славившим Родину, — штук пятьдесят материалов, среди которых были и совсем коротенькие информации без подписи, гордо желтели от времени, присобаченные канцелярским клеем к тонким листам увесистого крупноформатного альбома. Публикации сперва в комсомольской газете, потом в более серьезной и известной. А вот и первый кроссворд — снова в молодежном издании. Скорее всего дебют: жирно обрамлен красным фломастером. Только вот имени составителя нет — странно. И дальше кроссворды. Также анонимные. А вот уже один авторизован, но другое издание, журнал «Ровесник». Тоже фломастером выделен. Видимо, впервые предложили раскрыть «инкогнито».

Вадим долистал до конца — ноябрь 75-го года. Пустой номер! Он захлопнул альбом и тут обнаружил под ногами незаметно выпавший листок — вырезку. Поднял. Это был кроссворд, почему-то не приклеенный. Вадик хотел было сунуть его куда попало в альбом, но взгляд остановился на мелкой подписи под кроссвордом. И тут он вошел в такой ступор, из которого выводит лишь неожиданный пистолетный выстрел над ухом.

Подпись гласила: «Составил Сергей Алешин».

Это был отец Федора Захаровича Мудрика. Человек, до поры до времени лежавший под камнем Круглогорского захоронения самоубийц и безымянных грешников.

Та же молодежная газета, в которой печатал свои кроссворды молодой Фима Фогель.

Вадим наконец опомнился и бросил взгляд на дату, сохранившуюся по нижнему краю газетной полосы. Быстро вернулся к первому фогелевскому кроссворду: датирован неделей позже.

Во второй раз за несколько секунд словно током пробило: стало быть, соперник на газетной полосе, конкурент. Вот оно — «Кон-т»!

Неслышно подошла Юлия Павловна и жестом пригласила на кухню. По глазам его поняла: найдено нечто решающее, может быть, спасительное.

Так оно и было.

Глава 3

Час «X»

Вадик разместился на узком пластиковом стуле у постели Тополянского, а сам Алексей Анисимович, к вящей радости оперативника, мелкими шаркающими шажками, но самостоятельно передвигался по палате, и лишь наложенный на шею лангет (Тополянский объяснил, что именно так называется эта несъедобная гипсовая штука) напоминал о чудом сохранившейся жизни.

Перед тем, как покинуть квартиру Фогеля и его, возможно, овдовевшей супруги, Жираф минут десять просидел молча, обездвиженный и ошарашенный открытием. Юлия Павловна со скорбным видом расположилась рядом и тоже молчала.

Он пытался осмыслить произошедшее за последние дни. Фабула, по которой Мудрик поставил этот кровавый спектакль, более или менее прояснялась. Но мотивы и психологические аспекты рисовались смутно, едва проступали в тумане минувших десятилетий, а догадки представлялись просто дикими.

В конце концов, Вадик решил, что делать дальше. Первое — выбраться из квартиры живым и незаметно. Второе — попасть к Тополянскому, опять же не приведя хвоста, доложить об открытии и получить совет (он же приказ), как действовать дальше.

Запихнув в карман обнаруженный листок и вырванный из альбома первый кроссворд Ефима Романовича, Вадик написал на клочке бумаги инструкцию для психологически подавленной женщины:

«Надежда есть. Никуда не выходите из дома минимум двое суток. Никому не открывать. К телефону подходите, но кто бы ни звонил — ничего не известно, ничего не изменилось. Будет информация, дам знать. Сейчас возьмите помойное ведро, идите к мусоропроводу, дверь оставьте приоткрытой. Не унывайте. Все будет хорошо. Эту записку — в унитаз».

Проверившись через полуоткрытую дверь, Видим поднялся на лифте на последний этаж, вскрыл отмычкой замок чердака и вышел на улицу через соседний подъезд, используя тот минимум конспирации, который был возможен в данных обстоятельствах. Он понимал также, что, захватив Фогеля и нейтрализовав Тополянского, великий и ужасный Мудрик потерял интерес ко всем прочим, вовлеченным в операцию. Ко всем, кроме него, Вадима Мариничева. Что и понятно: на кладбище труп киллера, а этот прыткий и упрямый сотрудник напал на след отцовской могилы.

Его ищут профессионалы. Но вряд ли с шумом и помпой. С ним хотят разделаться так же тихо, как с предыдущими жертвами. Значит, никаких операций «Перехват»: задействованы избранные, какая-то компактная спецгруппа. Это дает небольшой шанс продержаться подольше. Ехать к Тополянскому — риск. Но есть вероятность, что он их уже не интересует: подполковника выбили из игры. Все дело в упрямстве и амбициях наглого опера. По крайней мере, высокое начальство точно от него открестилось, коллеги тоже. Он псих-одиночка. Можно рискнуть. Главное — не подцепить хвоста. И Вадим позвонил Алексею Анисимовичу, воспользовавшись их секретным телефоном. Сказал только три слова: «Нашел. Скоро приеду». Услышал: «Жду».

Полдня, используя все известные ему приемы и финты, запутывал предполагаемую группу слежения.

Так никого и не засек. А потому он здесь, в палате шефа. Рассказал все в деталях, ничуть не опасаясь прослушки. Алексей Анисимович сходу заверил: «Говори смело. Здесь чисто». Откуда он это знает? Могли «позаботиться» в любой подходящий момент, например, когда на процедуры возили. Но если сам Тополянский уверен!..

— Значит так, — тоном начальственного указания произнес обитатель отдельной палаты, усевшись на кровать. — Сейчас сюда придет человек. Ты изложишь ему все, что было, и все, что думаешь по этому делу. Ответишь на вопросы так же откровенно и полно, как на мои. Затем, если он ничего не попросит у тебя, отправишься с его людьми по одному адресу и будешь сидеть там тихо как мышка, а тебя будут охранять. Надежно охранять.

Затем продолжил, но уже в излюбленной, «фирменной» интонации, с усмешкой, медленно откинувшись на низкую, почти вровень с матрасом, подушку.

— Когда-то, мой друг, я увлекался поэзией и на досуге почитывал неподражаемого Бродского, а также кое-что о нем. Печально сознавать, но ваше поколение к прекрасному прискорбно равнодушно. Ладно, не в этом дело. А в том, что прозорливая Анна Андреевна Ахматова, наблюдая за всяческими гонениями, коим подвергнут был ее младший коллега и ученик — молодой рыжеволосый петербургский пиит, изрекла пророчески: «Нашему рыжему делают биографию!». Вот и я, ни в коей мере не претендуя на провидческий дар Ахматовой, позволил бы себе предположить, что и тебе, юноша, делают сейчас биографию, а за одно и карьеру — правда, не по поэтической, а по сыскной, юридической, а может, и политической части. И хотя дела твои обстоят куда хуже, чем у обвиненного в тунеядстве Бродского, — на него, по крайней мере, не охотились киллеры из мощной спецслужбы, — твой быстрый карьерный рост, в случае благоприятного исхода, обеспечен. Нобелевскую премию, как Иосифу Александровичу, вручат тебе едва ли, но погоны с надлежащими аксельбантами и солидный пост просматриваются.

Вадик перевел этот цветастый монолог в короткую формулу: повысят, если останешься жив. Цена высоковата, но специфике службы соответствует.

Открылась дверь палаты, и вошел врач, невысокий подтянутый брюнет лет сорока в белом больничном халате с болтающимся на шее стетоскопом. За дверью, как успел разглядеть Вадик, остались еще два врача — они почему-то входить не стали.

— Кротов Аркадий Михайлович, — представился доктор, протянув оперативнику неширокую, но весьма крепкую ладонь. Затем достал из-под халата удостоверение. Вадим прочел и слегка опешил, но быстро пришел в себя. Кое-что прояснилось. Как минимум, стало ясно: в игру вступили люди президента и именно они спасли ему жизнь на кладбище, уложив киллера.

— Я попрошу вас детально изложить все, что удалось узнать, — очень спокойно изрек пришедший, присев на край кровати Тополянского. — Надеюсь, вы поняли, кем я уполномочен. За одно, надеюсь, догадались, почему вы живы, а не лежите на сырой земле в том месте, где обычно в эту землю закапывают.

После рассказа, проиллюстрированного старыми вырезками из архива Ефима Романовича Фогеля, «врач» Кротов набрал номер на мобильнике. «Это я. Передай, приеду с цветами и шампанским через час. Отбой».

Он снова перевел взгляд на Вадика, и во взгляде этом Жираф обнаружил нечто вроде восхищения. Подтвердилось.

— Отлично поработали! — с мягкой улыбкой вымолвил человек президента. — Алексей Анисимович предупредил о дальнейших планах. Надеюсь, не возражаете. Позже вам все объяснят.

И добавил многозначительно: «Если понадобится…»

Он подошел в двери и подал сигнал. Двое в белых халатах, имевшие к медицине такое же отношение, как Кротов, сопроводили Вадика в неизвестном ему направлении.

Оставшись наедине с Тополянским, Кротов заботливо предложил тому прилечь, примостился на стуле, вакантном после Вадима, и спросил, испытующе поглядев в глаза.

— Еще раз, Алексей Анисимович, ваши аргументы в пользу того, что Фогель жив. Не уполномочен вдаваться в подробности, но должен заметить, что от этого зависит очень многое. Критически зависит.

— У меня нет аргументов, Аркадий Михайлович! И откуда им взяться? Могу лишь исходить из логики развития событий. Точнее, алогичности, если смотреть на это с позиции закона, здравого смысла, норм человеческого поведения. Получается, что вся цепочка действий известного вам господина абсолютно ненормальна, абсурдна, не поддается объяснению. Судите сами: вместо объекта охоты изощренно убиты трое сотрудников редакции, совершенно не виновных в этом — назовем его так! — газетном казусе. И заказчик не мог этого не знать. Потом и приятель Фогеля, сделавший попытку провести экспертизу компьютера. Эти четыре убийства инсценированы в известных вам и по-прежнему необъяснимых декорациях: водка, валенки и т. д. Потом смерть продавца этих самых валенок, водителя прокуратуры и двух оперативных сотрудников. Уже без всяких спектаклей, откровенно, жестоко и цинично, как в гангстерском фильме. В чем замысел? Да, все они как-то связаны с появлением в кроссворде «суслика», но лишь отдаленно, косвенно, я бы сказал, даже ассоциативно. Открытие Мариничева кое-что проясняет. Но главное, почему я считаю, что Фогель жив, — именно эта самая алогичность, отклонение от известной схемы. По всем канонам жанра он давно уже должен пребывать в лучшем из миров. Но здесь каноны порушены, классическая схема не соблюдена, выбран какой-то экзотический вариант охоты. Кстати, не стоит сбрасывать со счетов, что дичь, простите за такую аналогию, имеет национальность, к которой господин Мудрик, по слухам, не испытывает симпатии, а вовсе даже наоборот. И все же мне представляется, какой-то запас времени у вас есть. Возможно, очень небольшой. Так мне подсказывает интуиция. Эфемерное понятие, но в нашем деле… — и Тополянский сделал многозначительный жест рукой, слегка поморщившись от боли.

Уходя, Кротов произнес:

— Вас охраняют, выздоравливайте. Надеюсь, в следующий раз встретимся в другой обстановке…»

«…и в другой стране»? — мысленно задал себе вопрос Тополянский. Он с трудом поднялся с кровати, дошел до окна и, созерцая хмурый осенний пейзаж, стал перебирать в уме возможные мотивы поступков Мудрика, исходя из ценной информации, добытой его талантливым и отважным учеником.

А через два часа Кротов, не прибегая к версиям и анализу, докладывал президенту обо всем, что удалось узнать и предпринять по делу. Только факты, имена, последовательность событий.

Выслушав, президент взял паузу. Он понимал, к этому моменту дьявольская операция Мудрика может быть уже завершена — сутки, десять часов, час назад — узнать это было невозможно, пока не предпримешь дальнейших шагов, резких и решительных. Но именно такие действия, проще говоря — попытка выкрасть или как-то иначе освободить Фогеля и стреножить Мудрика, таили огромный риск. Допустим, главного свидетеля — он же объект беззакония и бесправия — нет в живых, и труп уничтожен. Допустим, все следы тщательно стерты. Что предъявить обществу? Арест столь могущественного противника без весомых, даже неопровержимых улик не обязательно найдет понимание у национальной и западной элиты. Да и у той значительной части населения, которая поддерживает жесткую линию председателя ФКП. У тех, кто приветствует железный порядок без оговорок и допущений. У самих спецслужб с их привилегиями. У сторонников запрета либеральных движений и партий. Словом, такой демарш президента вряд ли вызовет массовый восторг, мягко говоря. Люди хотели бескомпромиссной борьбы с преступностью и беспощадных мер против коррупции. Мудрик возглавил, президент вроде поддерживает, и вдруг… Это, как минимум, острейший кризис в обществе, который еще неизвестно во что выльется. А как максимум…

Президент обязан был учитывать вероятность подобного развития событий, понимать всю меру политической, исторической ответственности, которая легла бы на него в случае, если одни вооруженные профессионалы начали бы масштабные силовые действия против других…

«Только живой кроссвордист, предъявленный обществу как один из многочисленных объектов бесчеловечного эксперимента или безграничного произвола… Да вдобавок еще и сокрушительная пиар-кампания в поддержку действий президента, желательно с повсеместной демонстрацией окровавленной физиономии и публичными показаниями Фогеля, портретами жертв и их родных на телеэкранах… Вот что дает шанс предотвратить опасную дестабилизацию в стране и кризис президентской власти».

Придя к такому умозаключению, президент вызвал Кротова.

— Поступим так. Задействуй все возможности нашей контрразведки, агентурные, технические средства и во что б это ни стало выясни, жив ли Фогель. Задача — узнать. Сверхзадача — не засветиться. У тебя 24 часа. Если станет ясно, что жив, разработаем молниеносную операцию. Если мертв или если достоверно ничего узнать не удастся, отпускаем ситуацию, живем дальше и ждем другого повода. Ты меня понял?

После стольких лет сотрудничества и доверительных отношений ответ был излишен, но Кротов делал скидку на экстраординарность момента и хорошо отдавал себе отчет, какими эмоциями обуреваем президент. Он ответил по военному «так точно!» и вышел. Он давно не отвечал президенту на военный манер.

Глава 4

Суд

Мудрик не дал и минуты дополнительного времени. Дверь в стене раздвинулась, словно по сигналу таймера. У Фимы сжалось сердце, потемнело в глазах.

— Ну что, смиренный затворник, беглец из нашей громокипящей жизни! — с веселой издевкой воскликнул Хозяин, бодро подойдя к столу и похлопав Фиму по плечу. Как дела? Решил? Фразу составил? Задачка-то пустяковая.

Мудрик склонился над листом и тотчас откинулся, изумленно уставившись на пленника.

— Прочел-таки! А клеточки-то не все заполнил, ох не все! Догадался, умник! Мы так не договаривались, гнида. Работа сделана не до конца. Конец тебе, жидяра корыстная, полный шандец! — и он захохотал то ли весело, то ли зловеще. — Ладно, так и быть, не станем следовать мрачным традициям сталинско-большевистского прошлого. Убивать тебя без суда и следствия глупо и скучно. Только извини уж, ни присяжных, ни секретаря суда, ни аудитории не будет. И даже революционной сталинской тройки, как вершины правосудия. Придется тебе довольствоваться прокурором и судьей в одном лице. В моем, стало быть. В виде исключения — раз уж фразу ключевую ты разгадал! — послушаем адвоката. Его функции, так и быть, доверяю тебе. Времени мало, процесс будет коротким — прямо сейчас все и провернем. Я же и приведу приговор в исполнение, а то у нас с палачами напряженка. Не идут на эту должность, понимаешь ли. Оклад низкий, взятки не допросишься, карьерный рост не гарантирован — вот тебе и дефицит столь необходимых кадров. Ладно, погнали…

С этими словами Мудрик взял Ефима Романовича за шкирку, поднял его с места и резко толкнул к стене, а сам занял его на колесах. Фогель едва удержал равновесие, найдя опору у выступа возле двери. Затекшие ноги дрожали, кидало в жар, добавилась сильная головная боль — дала о себе знать застарелая гипертония.

— Встать, суд идет, — с ернической торжественностью возвестил Мудрик, вытянув ноги в остроносых кожаных ботинках и откинувшись назад, насколько позволяла спинка. — Слушается дело по обвинению Фогеля Ефима Романовича, 1949-го года рождения, гражданина России, еврея, проживающего до сих пор, как ни странно, в Москве, а не в земле — кладбищенской, обетованной или заокеанской.

Мудрик затеял очередной фарс, теперь в виде издевательской имитации судебного процесса. Наглая пародия на соблюдение процессуальных норм. Но от этого стало, как ни странно, немного легче. Видимо, сработало обманчивое ощущение чего-то человеческого, даже безобидного во всем, что претендует на черный юмор или маскируется под него.

— Слово предоставляется обвинителю! — продекламировал Мудрик и через паузу продолжил: — Ваша честь! Я возобновляю чтение письма. Его финальная часть и является веским основанием для сурового приговора. Итак, 26-го сентября 1973 года……

Глава 5

Завещание: главное

«… ты хоть и маленький еще был, но, должно быть, помнишь, как я показывал тебе кроссворды, которые сочинял для заработка. Я даже пытался научить тебя составлять самые простые пересечения слов. Но тебе тогда не было и восьми лет, ты еще толком и читать не умел, интереса не проявил и отмахивался от моих попыток. А как пару раз я тебя заставил самый простенький маленький кроссворд сочинить, словечко тебе слегка подсказал, так ты легко справился. Ты очень был способный мальчик. Но шебутной и неусидчивый. Тебя во двор тянуло, с ребятами играть. Да и меня чураться стал, не нравился запах от меня, язык заплетающийся — понятное дело… А я, сынок, придумал для себя этот заработок, чтобы нам с тобой хоть как-то кормиться. Меня ведь к тому времени ото всюду выгнали — кому алкаш-то нужен! Только в посменных дворниках держали на Хованском кладбище, там других, видать, найти не могли. Денег совсем не было, на простую еду не хватало, а рукопись требовала еще с полгода, чтобы написать, как задумано, и вычистить по стилю, по словам — до совершенства, каким оно мне представлялось. Да и, что говорить, на выпивку мне нужно было. Захар, друг мой с детства, предлагал, но я на отрез… Не мог себя преодолеть, стыдно было. Вот и стал я составлять эти «крестики-нолики» и в редакции рассылать. В одной газете молодежной заинтересовались, я созвонился с редактором, который там за эту рубрику отвечал. У меня кроссворды выходили интересные, я ведь много знал и память еще не пропил, чего не скажешь о наших скудных сбережениях и некоторых вещах, привезенных из Казахстана. В общем, оформили со мной отношения, трудовой договор. Для начала на три месяца. По десятке мне за кроссворд платили. Настоял, чтобы имя составителя обязательно печатали.

Я, конечно, не удержался, ввинчивал в каждый кроссворд по одному вопросу о тех, кого в годы репрессий расстреляли или сослали. Так, душу слегка отвести! Понимал, вряд ли проскочит, поэтому заранее готовил запасной вариант. Сам над собой посмеивался: «Моя борьба!». Редактор хоть и молодой был, но ушлый, начитанный, осторожный. Просекал. Я замену быстро предлагал, сложные вопросы вообще перестал ставить, до примитива умышленно дошел — вот, мол, вам, болваны, упивайтесь собственной догадливостью. Но не помогло. Этот редактор договор со мной продлевать не стал. Вернее, начальству не посоветовал. Другого он приискал. Или сам этот тип навязался. За взятку или по знакомству. Еврей, конечно. А как же! В каждой бочке затычки! Сколько их было первачей на службе у сталинского режима, сколько и поныне верно служит подлой власти — не счесть. Хотя и их покромсало за минувшие десятилетия изрядно. Так им и надо! Поделом! За что боролись, на то и напоролись.

Нет, сынок, я не антисемит. Национализм — мерзок, претит порядочному человеку, коим себя считаю. Русских сволочей и прихлебателей куда больше. Я сейчас конкретно о человеке, отнявшем, вольно или невольно, те мои жалкие гроши, на которые рассчитывал, чтобы дожить, дотянуть, дописать.

Был у меня в редакции человечек один знакомый, с его помощью я узнал телефон этого шустрика еврея, своего конкурента. Через себя переступил, позвонил от Захара, когда в гости к нему наведался, объяснил, в каком бедственном положении, умолял не спихивать меня с работы еще хоть несколько месяцев. А он мне вежливо так дал понять, что сам нуждается и отступать не намерен. Врал, скорее всего. И редактора-мальчишку я упрашивал продлить со мной договор, унижался. Этот деликатно увиливал, а потом и послал открытым текстом на три буквы. Захар мне предлагал вмешаться, он тогда хоть и мелкой, провинциальной, но все же номенклатурой был. Я запретил категорически.

Убить себя, как только закончу роман, я загодя планировал. И способ придумал. Но вот сегодня такая меня тоска взяла, такая безнадега, что решил: провались все пропадом, и роман мой, и жизнь моя проклятая…

Допишу тебе, сынок, это письмо и уйду на вечный покой. Уйду греховно и со злобой, с ненавистью к тем, кто мою родину загнал в тупик, народ в стадо превратил, а себя беззастенчиво кормил-поил деликатесами и ублажал свое самолюбие могуществом власти. И еще…

Не могу толком объяснить ни тебе, ни себе самому, но я хочу, чтобы ты отплатил двум этим людишкам, от которых я претерпел последнее в моей жизни унижение. Меня, бывало, гноили и топтали куда крепче и жестче. Но именно они, их бессердечность и полное безразличие к моему положению вызвали во мне то отчаяние, какое заставляет сейчас незаконченную рукопись спалить и… Ненавижу их, циничных тварей…

Я тебе их не назвал специально. Я их в кроссвордах зашифровал. Может, сдуру, спьяну, в последнем, так сказать, творческом кураже, а может, по какому-то наитию. Ты читаешь письмо, будучи взрослым и наверняка умным, эрудированным человеком. Пусть это выглядит по-книжному, как в старых авантюрных романах. Отгадай кроссворды как загадку, прочти по буквам на пересечениях мою просьбу и выполни ее, как сочтешь нужным. Если, конечно, те двое бездушных негодяев к тому времени будут еще живы.

Прощай, сынок. Повторю еще раз мой завет: проживи честно, в ладу с самим собой. А доведется добраться до вершин — хоть праведно, хоть как! — найди соратников и сломай шею гидре. Такая цель оправдывает любые средства».

Глава 6

Суд: предсмертный приговор

Фогель выслушал посмертную исповедь Сергея Сергеевича Алешина. Все прояснилось окончательно и… стало выглядеть еще более абсурдным и противоестественным. Он поднял глаза и встретил холодный, уничтожающий взгляд своего визави.

— Ну вот, подсудимый! С обвинительным заключением познакомились. Но прежде, чем мы услышим, признаете ли вы себя виновным, суд предъявит вам свидетеля — он же участник преступления. Очная ставка, если хотите. Или что-то в этом роде.

Мудрик достал из кармана мобильный и нажал кнопку. Через несколько секунд дверь отъехала и коренастый ввез того синюшного бомжа, имя и фамилия которого перестали быть секретом для отгадавшего загадку Фогеля.

Сажин, Славка Сажин, давший ему путевку в профессию много лет назад в молодежной газете и вскоре ушедший с повышением — мелким чиновником, но в журналистский Союз. Если тогда, при первом «свидании», Фима смог обнаружить нечто смутно знакомое в облике этого человека, то сейчас — нет. Потому что перед ним предстало подобие человеческого существа. Подручные Мудрика изуродовали ему лицо до неузнаваемости, хотя и при той встрече оно, мягко говоря, не вызывало восторга. Славка был жестоко избит и не подавал признаков жизни.

Мудрик мельком взглянул на обмякшее в кресле тело, без гнева посетовал Паташону «Перестарался, козел!» и брезгливо скомандовал: «Увези!».

Фогель попытался вернуть самообладание, хотя понимал: его ждет то же самое. Иначе зачем продемонстрировали Славку. Точнее, то, что от него осталось.

От его «адвокатской» речи ничего не зависит: рациональные доводы и разумные аргументы здесь не пройдут. Он в руках умного, эрудированного безумца, исполняющего волю другого безумца. Чудовищные комплексы одного унаследованы, да еще и болезненно преломились в сознании другого. Доказывать и объяснять с позиций нормальной логики бессмысленно и даже опасно. Это может только разозлить. Но молчать тоже нельзя. Надо найти тон, единственно верный.

— Подсудимый, вы узнали этого господина? Ах, не узнали! Ну что же, немудрено. Он несколько изменился с момента вашей предыдущей встречи лет эдак тридцать шесть назад. Лишился собственности, родных. Последние годы провел на свалке. К тому же, с ним поработали наши парикмахеры и визажисты. Они объяснили ему, в чем его ошибка. Чуть перестарались, вот и умер, бедняга. Вы подтверждаете, что в сговоре с этим господином в 1974 году лишили скромного приработка и обрекли на голод и отчаяние человека по фамилии Алешин?

Фогель набрал воздуха, сколько позволили ослабевшие легкие.

— Федор Захарович, вы разумный, образованный человек, — как можно спокойней начал он. — То, в чем вы меня обвиняете, можно предъявить любому, решившему поступить на службу, начать карьеру. Каждый из нас, устраиваясь на работу, вольно или невольно занимает чье-то место. Тот, кто место предоставляет, принимает решение. Несчастный Слава предпочел меня. Я допускаю, что кроссворды вашего батюшки были лучше моих, а деньги были ему нужнее, чем мне. Но можно ли так сурово судить юношу, коим я был тогда. Разве мог я осознать всю важность, жизненную необходимость этой работы для вашего батюшки, даже после его телефонных объяснений, весьма, насколько я припоминаю, кратких и сбивчивых по причине душевного волнения. Скорблю вместе с вами, разделяю вашу боль. Как я теперь убедился, Сергей Сергеевич был высокоодаренным и достойнейшим человеком. То, что он создал и уничтожил собственноручно, наверняка было замечательным произведением. (На мгновение мелькнула мысль: «Перебираю…», но отринул). Сейчас, когда я прочел его прощальную исповедь, этот потрясающий человеческий документ, я страшно жалею, что нельзя отмотать время назад, вернуться к тому дню. Нет сомнения, я уступил бы его просьбе. Да, я в чем-то виноват. Не услышал ту боль и отчаяние, какие побудили Сергея Сергеевича обратиться ко мне. Но еще раз призываю вас, Федор Захарович, вспомнить, что я был всего лишь молодым, неопытным, бесшабашным журналистом, искавшим заработка. А найти его для меня, еврея, было в те годы крайне сложно. Никаких намерений идти по чьим-то костям, ломать чьи-то судьбы у меня не было и быть не могло. Я полностью в вашей власти и готов к смерти. Единственное, о чем я вас молю, — оставьте в покое мою жену и сына. Уж они-то вовсе непричастны.

Фогель умолк. Слезы катились по его щекам. Импровизация, в которой удалось сочетать здравые доводы рассудка, раскаяние и высокую, приятную слуху Мудрика оценку сожженного романа его папаши, должна была хоть немного поколебать решимость этого свихнувшегося садиста. Ефим Романович и сам растрогался от проникновенности и стилистического совершенства собственной речи, надиктованной страхом смерти, отчаянной надеждой спасти близких и, возможно, себя.

— Ну что ж, неплохо, неплохо, — снисходительно бросил Мудрик, пародийно-театральным жестом смахнув мнимую слезу. — Подсудимому удалось растрогать не только самого себя, но и суд, чем вызвать к себе доверие и сострадание. Подсудимый искусно преподнес себя как человека с чувством собственного достоинства. Он продемонстрировал самоотречение ради жизни близких, осознание трагической вины, не забыв при этом польстить высокому суду, выказать уважение памяти жертвы, столь дорогой моему сердцу. Я рыдаю, я рыдаю… Но подсудимый оказался плохим психологом и, к тому же, оскорбительно недооценил умственные способности судьи. Принял меня за психа или круглого идиота, способного поверить его позднему раскаянию и всерьез отнестись к его оценкам личности и творчества моего отца. Тут подсудимый сильно, я бы сказал — смертельно прогадал. Моих мозгов, воспоминаний детства и опыта познания людей вполне достаточно, чтобы с дистанции времени посмотреть на покойного отца беспристрастно. Прочитав его исповедь, подсудимый, как и сын пострадавшего, проникся глубокой уверенностью, что автор — безнадежный алкоголик, параноик и графоман. Автор — несчастный больной человек с покалеченной судьбой. Он напрочь не принимал мир, в котором жил. Он был с ним в трагическом конфликте, но слишком надломлен и слаб, чтобы противостоять ему в традиционных формах. И тогда он решил бросить режиму свой литературный труд как вызов. И возомнил себя писателем. Он решил создать правдивый и мощный роман в духе Солженицына и швырнуть его, как бомбу, в логово правящей мрази. Писал его с маниакальным упорством, заливая водкой страницы и мозги. Что там написалось?

Чушь собачья, псевдофилософская белиберда? Скорее всего! Однако… Обвиняемый не мог не сделать вывод: в определенной мере пострадавший владел словом и имел своеобразные воззрения. Вкупе со знанием жизни, литературы, вкупе со страстью, водившей пером, это могло привести к неплохому результату. Вполне вероятно, что рукопись романа, будучи дописанной, доработанной, отредактированной, пре дставля — ла бы собой если не шедевр, то вполне достойный образец художественно-публицистической прозы. И тут подсудимый, в сговоре с еще одним циничным шалопаем, ныне покойным, взял и подстрелил мастера, как птицу влет.

— Это был случайный выстрел, Федор Захарович.

— Все в нашей жизни случайно, Ефим Романович! Сама жизнь случайна. Разве трое ваших коллег из газеты «Мысль», приятель ваш компьютерщик и еще пяток людишек, вам не знакомых, — разве не пали они случайными жертвами сценария, который я задумал и реализовал, дабы довести вас до нужной кондиции? На их месте могли быть и другие. Просто фишка так легла. Мое воображение так нарисовало. Оно же подставило «мудрика»» вместо «суслика» и, надеюсь, вызвало у вас гамму чувств и явилось полезной разминкой для вашего недюжинного интеллекта. А почему, как вы думаете, почти все персонажи этой пьесы были найдены мертвыми в одинаковой декорации, в аналогичных мизансценах? Ах, так вы ж не знаете, что не только ваш доморощенный Билл Гейтс, но и все прочие окочурились с перепою! Еще бы: пять-то бутылок беленькой залпом, без закуски, не считая пол огурчика. Им не хотелось, не пилось. Ребята мои влили. Бедняги померли от алкогольной интоксикации. А на ногах у каждого валеночки обрезанные. А на столе стаканчик граненый, которым не пользовались, да энциклопедия двухтомная — тоже им не пригодилась. Вот, Ефим Романович, именно такая, точно такая картина предстала дознавателю, когда вскрыли дверь в комнатку батюшки моего грешного и любимого. Обстоятельства разнились только тем, что бутылки, выставленные крестиком, отцу никто насильно не вливал, он их сам каким-то чудом одолел. Правда, стаканчиками, стаканчиками… А в остальном все совпадает. Именно ее, картинку эту, я моим людям и велел в деталях воспроизвести. Чтобы все натурально. И штофчики такие же, по образцу, что у меня хранится, и валенки пообрезали, и словарь… Огурчик, правда, не тот, в его-то времена засолить умели. Вот таким образом я батюшке в потусторонний мир привет свой передавал, отвечал на письмо. Да и задачка туже закручивалась, затягивалась — вашим приятелям из прокуратуры на радость. Вы-то все дружно искали рационального объяснения, чуть с ума не сошли. А его не было. Нет его. Есть мой вполне иррациональный замысел, мой прихотливый сюжет, мой кайф. Но великий кайф впереди. Он близко. Через часок-другой, когда вы уже таки помолитесь своему еврейскому богу и таки попрощаетесь со своею никчемной жизнью, вас проводят на тот свет точно тем же путем. Как написал наш с вами русско-еврейский поэт Иосиф Бродский, вы отправитесь… — тут Мудрик встал в «позу пиита», воздел правую руку к потолку и нарочито торжественно продекламировал: «…в ту черную тьму, в которой дотоле еще никому дорогу себе озарять не случалось». Потом резко сменил наклон туловища, подавшись вперед, осклабился и, ткнув пальцем в сторону Фимы, прошипел:

— Ты, жалкий червяк, не испытал ненависти и борений — того главного, что поддерживало в моем отце жизнь. Ты испытаешь его смерть.

Мудрик направиться было к двери. Обомлевший от всего услышанного Фима, тем не менее, среагировал единственно возможным и естественным образом: он заорал.

— Стойте! Даже самым страшным преступникам полагается последнее слово. Вы начали в форме судебного процесса, а заканчиваете как банальный убийца. В таком случае вся ваша затея, весь ваш хитроумный и кровавый сценарий ни черта не стоят.

Отчаяние обреченного помогло «выстрелить» в яблочко. Мудрик на мгновение замер, в глазах читалось изумление. Он явно не ожидал, что у этого полутрупа хватит духу на предсмертный бунт.

— Спектакль не состоялся: нет достойного финала, — истерично вопил Фима. — Зачем вы меня сюда тащили? Продемонстрировать свое властное и моральное превосходство? Свой интеллект? Что ж, оценил. Но та ли я аудитория, перед которой стоило так изгаляться? Покуражились бы да и шлепнули себе в удовольствие. А вы — суд, обвинение, присяжные… Если играть по этим правилам, если даже формально следовать процедуре — вина не доказана. Тяжесть содеянного абсолютно не соответствует жестокости приговора. Фарс, а потом просто уничтожить. Валяйте, мне уже все равно. Вы примитивный палач, а вовсе не благородный мститель, за какого себя выдаете.

— Ну, ладно, ладно, не надо так нервничать, — поначалу слегка опешив, Мудрик тотчас взял себя в руки и примирительно заулыбался. — Последнее слово вы, считай, произнесли. Если вам не хватает процедуры — ладно, ладно, я готов подарить вам мотивировочную часть. Так и быть, я расшифрую, о чем таком главном я толковал, что имел в виду, вынося приговор. Вы почти разгадали кроссворд и даже нашли в себе мужество на меня орать. Похвально! Вы заслужили право понять, прежде чем сдохнуть. А все просто, Ефим Романович… Прежде, чем осуществить операцию и выполнить волю отца, я познакомился с вашей биографией. Это было нетрудно. Вы прожили на редкость монотонную, тихую лабораторную жизнь. Ладно бы не высовывались, не подавали голос в защиту униженных и оскорбленных, не выходили на площадь, не писали в западные газеты… Не всем же геройствовать. Но вы, голубчик, за всю жизнь умудрились вообще ни с кем всерьез не конфликтовать — разве что на уровне спора в очереди за колбасой: мол, «вас здесь, пардон, не стояло». Вы не просто обыватель. Вы убежденный, трусливый, идейный обыватель. Вы отлично понимали с юности, в какой стране живете, как безобразно все в ней устроено, как бесчеловечно и несправедливо. Но футляр, в который умудрились себя впихнуть, вы заперли на пять замочков и десять защелочек. Жили так, словно каждое ваше слово записывает гестапо или КГБ. Даже когда миновали наиболее рискованные для болтунов времена, вы по инерции продолжали таиться и бдеть, позволяя себе лишь кое-где ставить имя под вашими жалкими шарадами. Боже упаси, только не выделяться, только не попасть в поле зрения властей! Вы не жили в этой стране. Вы прятались в ней от нее же самой, от ее правителей и мелких князьков, от ментов и хулиганов, черносотенцев и правозащитников, злых начальников и дождливой погоды. Вы сумели затеряться в толпе соотечественников на всю жизнь. Только сыночка на всякий случай настропалили смыться — опять же вам спокойней. И все бы ничего, но был звонок на заре карьеры. Был телефонный звонок. От человека, измордованного судьбой, искалеченного алкоголем. От человека, понимавшего, что сотворили с народом и бессильного что-либо изменить, как и вы. Но этот настрадавшийся, слабый, больной человек все же затеял свою борьбу. Тихую, подпольную, невидимую миру борьбу. Он пошел в молчаливую атаку с дешевенькой авторучкой наперевес. Бунт его сознания искал и нашел выход. Возможно, его писания были художественно блеклы и наивны. Но он нашел, с чем вылезти из окопа. И умер за шатким столом с авторучкой в руке, сидя в этих обрезанных валенках в холодной комнатушке и запивая свои уже корявые строки остатками водки и заедая огурцом. Вот она, мизансцена, которую мои люди воспроизводили по моему приказу. Вы же добровольно заточили себя в уютную квартирку-камеру, соорудили решеточки в виде клеток кроссворда, и — молчок. Ладно, каждый имеет право сделать свой выбор. Но был звонок, Ефим Романович, был звонок. И ваше «нет» убило того, кто жил достойнее вас, выше вас духовно, потому что нашел, как реализовать протест. Он, по меткому выражению поэта, к штыку приравнял перо, хотя и не успел пойти в штыковую. А вы… Словно мирный землепашец, вы плугом задели в потемках истекающего кровью воина. И поплелись дальше. Решили, что дохлый суслик подвернулся.

— Но тебе сильно не повезло, — тут Мудрик резко повысил голос, снова стал «тыкать» и явно впадал в истерику. — Этот сумасшедший умирающий воин, будь он графоман, пьяница, бездарь или гений, был моим отцом. Моим отцом! Завещал мне изменить мир, и я близок к цели, близок. Но он от меня подвига не требовал, нет. Все, что он попросил у меня, — расплатиться с вами двумя. Вот такая у него была странная последняя просьба. И я ее почти уже выполнил. Одного лишил человеческого облика, отправил на помойку, а потом убил. И до тебя я добрался! И с тобой сейчас разберусь, исполню наказ его, я исполню, слышишь, ты, гаденыш, суслик вонючий, жидовское отродье…

Он уже орал. Фима с содроганием наблюдал пароксизм ярости и апофеоз торжества. Лицо побагровело, сжались кулаки, жилы на шее напряглись, выпученные глаза налились кровью. Он резко повернулся, сделал шаг к двери, покачнулся, ухватился за край стола, ища опоры, и внезапно рухнул, как подкошенный, задев кресло и ударившись затылком о бетонный пол узилища. И затих.

Фогель остолбенел, в ужасе глядя на недвижное тело. Случилось то, чего меньше всего можно было ожидать. Мудрик то ли умер в одночасье, то ли без сознания. Нечто напоминающее инфаркт или инсульт. Сейчас сюда ворвутся его подручные и решат, что это Фима на него напал. «Сейчас меня растерзают!».

Обессиленный страхом, он сполз вдоль стены, на которую опирался в роли обвиняемого, приговоренного к смерти. И замер, не в силах отвести взгляда от лежащего на бетонном полу властителя судеб, от его широко открытых невидящих глаз, слепо уставившихся в одну точку В полу безумии мозг зачем-то подбросил определение его застывших зрачков, словно для очередного кроссворда: кататония.

Он ждал.

Но дверь не открывалась. Мудрик все так же неподвижно распростерт был в трех шагах от него. Фима заставил себя медленно подобраться к телу. Лицо Мудрика сделалось белым с оттенком синевы, дыхание прерывистое, из уголка приоткрытого, перекосившегося рта змеевидной струйкой медленно стекала, пенясь, желтоватая слюна.

Фогель притронулся к кисти руки, пытаясь нащупать пульс. Опыт определения пульса у самого себя, приобретенный за годы борьбы с гипертонией, помог убедиться, что слабеньких сорок ударов артерия все же выдавала. Жив. Книжные знания в сфере медицины подсказывали: инсульт. Что же делать? Почему никто не врывается в помещение? Он вызывал подручных нажатием кнопки на мобильном. Стало быть, никто не войдет, пока… пока не забеспокоятся.

Помутненный ужасом мозг Ефима принялся лихорадочно искать варианты спасения. И, кажется, нашел. Дрожащей рукой Фогель залез во внутренний карман пиджака председателя ФКП и вытащил телефон. Мобильник был крутой, с непонятными наворотами, инкрустирован, похоже, драгоценными кумушками. Наверняка защищен кодами и шифрами. Но ведь должен он работать как простой, обычный сотовый телефон! Надо рискнуть…

Фогель как смог быстро набрал непослушными пальцами Юлькин мобильный номер. Три гудка и — о чудо! — родной голос. Фима лихорадочно зашептал в трубку, наплевав на возможную прослушку: «Это я, милая, я. Фима. Я жив. Случайная возможность позвонить, очень рискованно. Я у него, понимаешь, у него в плену. В каком-то бункере. Они хотят меня убить, но, может быть, есть время. Все из-за его отца Алешина. Вспомни 73-й год. Кроссвордист в молодежке. Дозвонись тем, кто меня допрашивал. Проси помочь. Они последняя надежда. Все, все, больше не могу… Люблю тебя. Держись. Береги себя. Дозвонись им. Целую».

Он не слушал вопли и лепет Юльки. Нажал отбой и поспешно вернул телефон на место, догадавшись предварительно протереть его краем полотняной робы. После чего ринулся к той части стены, где открывалась невидимая дверь, и заколотил в нее что есть силы, сопровождая свои действия истошным криком «Помогите!» В его воспаленном мозгу брезжила некая надежда, вполне оправданная при нормальных житейских раскладах, но абсолютно утопическая в данной ситуации: вдруг своевременно вызванная подмога спасет этому извергу жизнь, и он пощадит в знак благодарности.

Глава 7

«За зубцами»

От неожиданного звонка Юлия Павловна едва не лишилась чувств. Помогла благая весть: он жив. Ее Фима жив. Столько лет вместе, столько лет счастливого и почти безмятежного брака, скрепленного удивительно долго не иссякавшей физической и не ослабевшей духовной тягой друг к другу, воспитанием любимого мальчика, а в последние годы — взаимной нежной заботой и неизбывной жаждой поделиться всем, что хоть в какой-то мере волнует, занимает мысли, соотносится с будущим.

Леня Бошкер, ближайший друг семьи, метко прозвал их «старосоветские помещики». И действительно, если не считать редких Фиминых срывов на нервной почве, что-то было трогательное в их отношениях, напоминающее о патриархальных гоголевских персонажах.

Действовать! Надо действовать! Юлия Павловна метнулась на кухню, где в старом тайничке за массивной ножкой гарнитура припрятана была — на всякий случай! — записная книжка. Там телефон оперативника, который столь заинтересованно и рисково доискивался истины в надежде найти Фиму и разобраться в происходящем. Поспешно набрала номер. Услышала знакомый голос. Называть его по имени не стала, помня предостережения.

— Это я. Был звонок от него. Он жив. Он у него в плену. Какой-то бункер… Говорит, хотят убить. Подтвердил вашу догадку. Сказал, все дело в нем, в том авторе.

— Что еще?

— Больше ничего. Лихорадочно говорил, с большим волнением в голосе, торопливо. Словно кто-то сейчас войдет и прервет… Умоляю, спасите его! Мне больше некого просить. Я боюсь поднимать шум, а то они убьют его еще быстрее.

— Это точно. Возьмите себя в руки, больше никуда не звоните, мы поможем. Никуда не выходить. Никому не открывать. Все будет хорошо.

Отключив связь, Вадик Мариничев пару минут пытался осмыслить произошедшее. Но плюнул, решил не терять времени.

Он уже двое суток пребывал в изоляции и полнейшей праздности. Его «заточили» в весьма комфортабельный номер то ли гостиницы, то ли резиденции для гостей где-то на территории Кремля. Бытовые условия и кормежка, доставляемая официантом непосредственно в комнату, а также большой телевизор, бар с дорогущим коньяком и французским вином солидной выдержки, а также небольшая, но со вкусом подобранная библиотека располагали к продолжению такой жизни вплоть до естественного ее завершения.

Он отоспался и вкусил яств. Но расслабиться полностью так и не смог: проклятое дело Фогеля, бурные события вокруг него, частично объясненные, но все еще таящие загадки, не давали покоя. Он поднял трубку внутреннего телефона.

Тотчас вошел сотрудник в безупречном сером костюме. Под пиджаком угадывались накачанные мышцы атлета. Это был Олег, один из двоих охранников, которым поручили заботу о ценном госте. Вадим попросил срочной встречи с Кротовым. Через три минуты Олег вошел снова, предложил взять трубку телефона внутренней связи.

Вадик доложил о звонке Юлии Павловны. Кротов взял паузу секунд на десять. Потом попросил передать трубку Олегу. Закончив разговор отрывистым «понял!», Олег предложил следовать за ним. Они прошли коротким коридором, и лифт спустил на третий цокольный этаж. Дальше путь пролегал по замысловатым переходам через две двери на кодовых замках. Трижды из-за угла или ниши в стене появлялись безупречно одетые люди спортивного телосложения и проверяли у них документы, хотя, судя по некоторым признакам, Олега отлично знали в лицо.

В конце концов, они оказались возле двери с табличкой «А.М. Кротов». Хозяин поджидал их у входа. Дальше роль проводника он взял на себя. Они снова дошли до лифта, уже другого. Кротов извинился и протянул Мариничеву широкую черную повязку, которую тот натянул на глаза. Взяв под руку «ослепшего» Вадима, Кротов ввел его в кабину. Вадик догадался, куда они держат путь. Это было несложно. Они проехали этажей пять наверх, еще минут пять-семь шли по коридорам, сделав, как по профессиональной привычке подсчитал Вадим, три поворота налево. Остановились. Он услышал короткий приказ «доложи!», после чего провожатый вернул ему зрение. Вадим на секунду зажмурился от резанувшего света и переступил порог кабинета вслед за Кротовым.

Это был огромный кабинет. Мариничев увидел того, кого, собственно, и ожидал увидеть. И почему-то не испытал ни малейшей робости: не к престолу же Господнему привели и не карать вознамерились — проблемы решать… Правда, совершенно непонятно, при чем здесь он, рядовой оперативник…

Президент подошел, протянул руку. В жизни он был еще импозантней и привлекательней, чем на портретах. Выразительные голубые глаза, форма лица и узкий разрез губ придавали ему сходство со знаменитым в прошлом американским актером Полом Ньюменом, который очень понравился и запомнился Вадику с отроческих лет — по телевизору не раз показывали фильм «Афера» с его участием.

Хозяин кабинета пригласил присесть, радушно улыбнулся, предложив чай или кофе. Вадим выбрал кофе. Президент распорядился и, усевшись в свое кресло, молча уставился на Мариничева. У того возникло рефлекторное желание военного встать и вытянуться по стойке смирно, однако он сумел выдержать взгляд и повести себя в той неформальной манере, к которой расположила улыбка и протянутая рука первого человека страны.

— Через десять минут сюда придет, точнее — приедет еще один участник нашего совещания в узком кругу, — прервал молчание президент. — А пока один только вопрос: что побудило вас нарушить распоряжение вашего начальства и продолжить следствие на свой страх и риск? Только, пожалуйста, откровенно.

На секунду задумавшись, как обратиться, Вадик ответил:

— Господин президент, во всем виноват мой характер, врожденное упрямство. Ну и, простите за высокий стиль, честь мундира для меня не пустой звук.

— И престиж ведомства, в котором служите, надо полагать? — усмехнулся президент и добавил: — Недоговариваете, молодой человек. Азарт сыщика вас подтолкнул. Нормально, хотя дисциплину неплохо бы соблюдать.

Открылась дверь, и вслед за секретарем в кабинет медленно, держа неестественно прямо спину и голову (швабру проглотил»), вошел собственной персоной Алексей Анисимович Тополянский.

На минуту ему показалось, что все это сон: президент, шеф прямо с больничной койки, кремлевский кабинет, почти мифологический Кротов — тень президента, — и он, простой опер Вадик, среди участников этого синклита.

Президент так же радушно поприветствовал Тополянского и призвал не терять времени.

— Господа! Я не намерен повторять ничего из того, что вы и так знаете. Именно и только вы, присутствующие здесь, посвящены в детали и нюансы. Я доверяю вам полностью. Все владеют примерно одинаковым объемом информации по известному вам делу. И все, как я понимаю, в равной мере потрясены произволом и насилием, которые допустил известный вам государственный деятель по отношению к обыкновенному, ни в чем не повинному человеку. Мало того — по отношению еще к целому кругу лиц, зачем-то вовлеченных в масштабную провокацию и попросту убитых. Зверски убитых.

Президент поднялся с кресла и, повернувшись спиной к участникам встречи, молча прошагал до занавешенного тяжелыми темно-синими шторами окна, замер там на несколько секунд и вернулся к столу. Но садиться не стал. Чувствовалось, что он напряжен и взволнован.

— Я не готов вдаваться в анализ политической диспозиции, свидетелем и, в определенной мере, жертвой которой является сегодня наше демократическое общество, — продолжил хозяин кабинета. — Каждый из вас волен сам судить и делать выводы. Я для себя выводы сделал. Как президент не могу далее допускать двоевластия в стране, избравшей меня на высший пост. Я пошел на компромисс ради сохранения стабильности и социального мира. Однако, это конкретное дело… Словом, конец моему терпению. Наблюдаю не первый известный мне пример уголовного произвола. Не считаю себя ангелом и не скрываю: порядок в стране готов поддерживать, если понадобиться, жестко, вплоть до силовых мер. Обязан обеспечить быстрое развитие рыночной экономики и соблюдение закона и Конституции. Но у Федора Захаровича, простите за непарламентское выражение, просто съехала крыша. Он опьянен властью и, как я теперь отчетливо понимаю, преследует цели, далекие от интересов государства и граничащие с заговором против его основ и меня лично. Однако я отдаю себе отчет, какими мощными силовыми возможностями он располагает. Риск крайне велик. Готов отдать приказ об аресте Мудрика только в том случае, если несчастный кроссвордист жив и сможет свидетельствовать о чудовищном произволе. Есть и другие жертвы и свидетели, они готовы публично дать показания, но мне нужен этот Фогель как вопиющий, самоочевидный пример не просто произвола, а натурального варварства по отношению к безвинным людям. Именно тот случай, когда не понадобится учинять долгое следствие. Этот пример вопиет, рвется на страницы газет, на экраны телевидения, на ленты зарубежных агентств. Чревато позором для страны, но нет другого способа, надо вскрыть нарыв. И теперь — главный тактический, он же стратегический вопрос: жив ли Фогель. Вам известно о его звонке на мобильный телефон жены, вы знаете дословно, что он сказал или успел сказать. Мои люди подтверждают: сигнал поступил час назад с абсолютно закрытого номера, абонент не вычисляется в принципе. Далее умолкаю. Ваши суждения…

Наступила тишина. Первым ее прервал Кротов.

— Я вижу ситуацию следующим образом… Фогель побывал под сильнейшим физическим и психологическим прессингом. Он пожилой человек, слаб духом и телом Он сломлен и деморализован. Мудрик решил продолжить игру. Анализируя информацию, поступившую от его людей, беря в расчет прежде всего гибель его киллера на кладбище и достижения Мариничева, он сделал вывод, что дезавуирован. Имя и судьба отца известны, связь его с Фогелем, возможно, нащупана, личная месть Фогелю очевидна, хоть и не мотивирована с позиций здравой логики. Далее он рассуждает так: либо кто-то из ваших структур действует на свой страх и риск, либо вы, господин президент, решились перейти Рубикон. Склоняюсь к догадке № 2. Он понимает, история с Фогелем вызвала у вас как минимум возмущение, а скорее — гнев. Он предположил, что вы готовы действовать исходя из имеющейся у вас информации. Он понял, вы надеетесь заполучить живого свидетеля. Посчитал, что это в его интересах, поскольку дает возможность играть на опережение. Во всяком случае — адекватно ответить. Предполагаю, он уже привел подчиненные ему силовые подразделения в готовность номер один и теперь способен дать отпор участникам боевой операции, разгромить их и представить ваши действия как деструктивные для страны. Далее логически следует задача гарантированно спровоцировать вас на его арест. Он сочиняет текст для Фогеля, или его люди сочиняют — не важно… Мы этот текст уже имеем, хотя первым его воспроизвел господин Мариничев со слов жены. Пленника под страхом немедленной смерти или под гарантии жизни заставили произносить именно эти слова именно в такой интонации. Обратите внимание: ни слова о том, как он добрался до телефона. Только одна фраза: «…случайная возможность позвонить». Но Фогель же умный человек, хоть и сломленный. Если это не спровоцированный звонок, если он чудом добрался до телефона, то как он мог не понимать, что информация пойдет дальше и ему просто не поверят. Он должен был, даже в цейтноте, объяснить, каким образом звонит, с какого телефона. Он же не под официальным арестом, когда полагается один звонок близким. Стало быть — инсценировка под дулом пистолета. Акцент на то, что он жив и еще есть время, но медлить нельзя. Провокация, адресованная нам.

Вам, господин президент. Я уверен, Фогеля уже нет в живых, а спецназ Мудрика в боевой готовности.

— Благодарю, Аркадий Михайлович! Моя оценка почти совпадает с вашей, — с некоторым унынием в голосе произнес президент и обратился к Тополянскому. — Алексей Анисимович, вы на некоторое время были выключены непосредственно из процесса расследования, но мне важен ваш анализ. Я уверен, что вы много размышляли о деле.

Тополянский, сидевший с абсолютно прямой спиной, как примерный ученик младших классов за партой в советские времена, сделал попытку подняться, но президент жестом дал понять, что это лишнее.

— Откровенно говоря, — начал старший следователь, — это дело просто не выходило у меня из головы, господин президент. — Поскольку бандитам не удалось или не велено было откручивать мою голову на сто восемьдесят градусов, я продолжал расследование, так сказать, дистанционно, с больничной койки, питаясь информацией от моего подчиненного, весьма энергичного и способного молодого человека. Версия Аркадия Михайловича выглядит стройной, но логический вывод из нее вытекает как раз иной. Ставлю себя на место господина Мудрика. Объект его ненависти и мести — у него в руках без малого две недели. Наш противник — буду называть его именно так! — располагал достаточным временем, чтобы реализовать свои жестокие замыслы. Пытки, допросы, издевательства, изощренные или тупо садистские, — не знаю, что там было, но он вполне уже мог утолить ту необъясненную пока жажду мести, которая столь долгие годы неотвязно терзала его. Кстати, я не исключаю, во всей этой истории батюшка нашего Монте-Кристо сыграл несколько более значительную роль, чем может показаться на первый взгляд. Но тут лишь смутные догадки, мне нечем их подтвердить, поэтому — отбросим в сторону. Итак, отмщение свершилось, близок кровавый финал. И тут наш противник решает воспользоваться Фогелем для провокации. «Не верю!» — как говаривал великий Станиславский. Есть минимум два момента, вызывающих сомнения. Первый как раз связан с телефонным звонком: если, как сам Фогель говорит, он в каком-то бункере, Мудрик не станет держать нас за идиотов, способных поверить, что беспомощный старик исхитрился обмануть охрану, проникнуть в кабинет и воспользоваться секретным телефоном. Слишком прозрачный ход для такого матерого игрока. Стало быть, на подобный примитив пошли сознательно, чтобы вы, господин президент, легко прочли замысел и, наоборот, поостереглись решительных действии. Второй вариант: невообразимым образом Фогель действительно добрался до телефона. И здесь полагаю весьма важным узнать реакцию его супруги. Никто, кроме нее, не сможет с достоверностью определить, звучал ли текст фальшиво, натужно, по бумажке, или же Фогель действительно говорил с ней в панике цейтнота, смертельно рискуя. Склоняюсь к версии, что некие внезапные обстоятельства благоприятствовали звонку. Какие — можно лишь гадать.

Вслед за президентом все повернули головы к Вадиму. Того явно смутила перспектива выступать после столь компетентных ораторов. Но он собрался с духом и кратко высказался.

— Согласен с Алексеем Анисимовичем. Исходя из психологического портрета Фогеля, из моего представления о нем, старик нашел бы способ дать понять, что говорит под диктовку. Если не нашел, значит — был не в себе, или это вообще не его голос, а имитация, искусно выполненная специалистами господина Мудрика. Судя по тому, какие чудеса они вытворяли с компьютерами жертв, они что угодно могут технически реализовать. Случайная возможность звонка с телефона с закрытым номером выглядит абсолютно невероятной. Но в этой истории вообще многое выпадает за рамки логики, здравого смысла, реальных и распространенных схем. Стоит учитывать даже то, чего быть не может. А с Юлией Павловной связаться надо обязательно, как мне кажется.

— Вот сейчас и позвоним, — подхватил президент. — Говорите свободно, мои технические службы надежно кодируют разговор.

Он дал знак Кротову. Тот подошел к президентскому столу и, поглядывая в свой блокнот, набрал номер с одного из телефонов. На нем же нажал кнопку громкой связи. Раздался щелчок, и почти сразу взволнованный голос Юлии Павловны: «Да, я слушаю!» Президент жестом пригласил Мариничева ответить. Тот вскочил, подошел ближе.

— Здравствуйте, Юлия Павловна, это Вадим. Говорите совершенно спокойно и свободно, нас не могут услышать.

— Вадим, миленький, ну где он, как он?! — почти закричала Юлия Павловна. Было понятно, что нервы ее на пределе.

— Успокойтесь, Юлия Павловна, мы уверены — Ефим Романович жив и невредим… — фразу Вадик произнес с такой убежденностью, будто сам только что видел Фогеля в отличном расположении духа. — Мы хотим помочь ему выбраться из этой передряги как можно скорее. Нам помогают очень хорошие и умелые люди. Но успех во многом зависит от вас. Да-да, не удивляйтесь. Нам крайне важно узнать ваше мнение. Как вы думаете, был ли Ефим Романович один, когда говорил с вами. То есть, я хочу, чтобы вы проанализировали каждое его слово, интонацию, особенности речи и сделали вывод: его ли голос, добровольно ли он произносил фразы или кто-то диктовал ему, кто-то заставил его сказать именно это.

— Не знаю! Вы, честно говоря, сомнение посеяли… Я была уверена… Нет, я и сейчас уверена, он говорил сам, никто его не понуждал. Другое дело, что был крайне возбужден, взволнован, панически торопился. Мы вместе почти сорок лет. Поверьте, я слышу все, что он хочет выразить, и знаю все, что у него на сердце, даже когда он молчит. Мы как… один организм.

— Тогда ответьте мне, Юлия Павловна, почему, как вы думаете, он даже не намекнул, каким образом добрался до телефона.

— Сказал — «случайная возможность…». Конечно, он должен был. Это глупо — не объяснить, как ты заполучил телефон в таком положении. Я думала об этом. У меня одно объяснение: в жуткой спешке, в экстазе Фима не в состоянии здраво соображать. А кто, скажите мне, в состоянии? Только люди вашей профессии, особые закаленные люди. Нет, звонил мой муж, был в состоянии аффекта, тараторил и, я уверена, без свидетелей. В отчаянии просил о помощи. Я вас умоляю, сделайте что-нибудь, спасите же его!

— Все, Юлия Павловна, вы нам очень помогли. И не делайте глупостей, которые могут погубить вашего мужа. Никуда, никому, ни при каких обстоятельствах… Наберитесь терпения и ждите, скоро будут добрые вести. Я позвоню.

Кротов, стоявший рядом, нажал «отбой». С минуту длилось молчание.

— Охранник? — вопросительно окинув взглядом участников совета, произнес президент. — Его пожалел охранник и дал позвонить? Нет, чушь, но… другого объяснения не нахожу. Велик риск попасть в ловушку. Операцию проводить не будем. Надо ждать. Это, увы, не последняя кровавая мерзость, которую он себе позволил. Придется повременить и собирать улики.

— А как же Фогель и все эти жертвы, господин президент, — подал голос Тополянский. Вопрос прозвучал так невинно-нейтрально, так индифферентно, словно речь шла о несущественном нюансе, о последней пустячной детали.

— Я все понимаю, но умножать количество жертв не намерен. Спасибо, все свободны.

Участники встречи направились к двери. В этот момент в кармане Кротова едва слышно зазвонил мобильник. Он достал его уже на выходе, замер на мгновение и вдруг, повернувшись, обратился к президенту:

— Прошу прощения, пришла информация по нашему делу, она многое меняет.

Хозяин кабинета попросил всех вернуться, двери закрыли, и Кротов не без волнения в голосе изрек:

— Десять минут назад, по сообщению надежного агента, из задних ворот резиденции председателя ФКП с эскортом из трех машин охраны выехал черный лимузин без номеров, с характерным спецсигналом. Нам точно известно, так выглядит дежурный реанимобиль для экстренных ситуаций. Он всегда на парковке в подземном гараже с двумя сменными бригадами врачей. Прежде ни разу не использовался. Они взяли курс на запад, в направлении Рублевки.

— Допустим, ему стало плохо, в чем я сильно сомневаюсь. Он физически крепкий человек, абсолютно здоровый. Но даже если… Что из этого следует? — спросил президент, пожимая плечами.

— Кто-то мог воспользоваться отсутствием хозяина и проявить гуманность в отношении Фогеля — разрешить ему звонок, — предположил Кротов. — Или же продолжение спектакля, еще одна провокация, чтобы мы повелись и предприняли силовую акцию.

— Позвольте мне, — попросил осмелевший Вадим. Президент кивнул. — А не мог у него случиться сердечный приступ? Причем до того, как он решил вопрос с Фогелем. Вдруг не успел отдать приказ его убрать.

— Версии, версии, предположения! — воскликнул президент. — Они нам ничего не дают.

— Я бы добавил еще один возможный сценарий, — тихо сказал Тополянский. — Мне видится некое помещение, где Мудрик издевается над своей жертвой. Вряд ли при свидетелях, даже самых приближенных. И камеры наблюдения там быть не может: слишком интимное местечко. Уж не знаю, бьет ли он старика, вырывает ему ногти или подвергает иным испытаниям. И вдруг ему становится плохо, он теряет сознание, может быть, даже скоропостижно умирает от разрыва сердца. Так или иначе, в пыточной забыт или на минуту доступен его мобильный телефон. Фогель, пользуясь этим, звонит жене. Понимаю, выглядит как эпизод американского боевика, сценарный ход, обостряющий интригу. Но меня наталкивает на эту версию бессилие ваших технических служб при попытке определить номер, с которого произведен звонок. У кого еще мог Фогель взять такой телефон, если, конечно, ему не предоставили возможность позвонить с него? И каким еще образом, кроме как со стола, где он просто лежал в момент, когда Мудрик, предположим, потерял сознание? У многих из нас привычка в помещении, в своем кабинете класть мобильник на стол. В любом случае, господин президент, Мудрик волею обстоятельств скорее всего на время выведен из игры. Другого такого случая может не представиться долго.

— Если с Мудриком и впрямь что-то стряслось, мы будем об этом знать в течение часа? — президент с надеждой воззрился на Кротова.

— Да, безусловно.

— Спасибо, господа! Все свободны, — после некоторого раздумья над версией Тополянского произнес хозяин кабинета. — Я приму окончательное решение через час, по информации из больницы. Каким бы оно ни было, вы мне очень помогли.

Глава 8

Все кончилось?

Фима приоткрыл глаза. Что это было? То ли горячечный бред, то ли обрывки сна овладевали сознанием и беспорядочно чередовались, словно кинопленка, склеенная из случайных эпизодов.

Внезапно все остановилось, застыло, уперлось в невидимую преграду. И кто-то властный отодвинул ее, как раздвигают тяжелые шторы.

Он ошалело уставился на плюшевую игрушку, свисавшую с люстры, на саму люстру, на верхний книжный стеллаж, выделявшийся такими знакомыми, яркими альбомными корешками. И внезапно осознал, что он дома, дома, в своей постели.

Теплая рука дотронулась до плеча. Он слегка повернул голову направо — Юлька. Она беззвучно плакала, но ее полуулыбка, мягкая, счастливая, родная, волшебно вернула Фиму к реальности, в тот уютный мир, где всегда было хорошо и спокойно. «Она рядом. Все кончилось. Я жив. Мы живем дальше» — промелькнуло в мыслях, и счастливый, благодатный покой пролился в душу.

Слабость мешала встать, голова слегка кружилась. Так бывало обычно после сильных скачков давления и дозы гипотензивных лекарств. Юлька отошла на кухню и вернулась с тарелкой его любимой овсяной каши с курагой и черносливом. Она молча кормила его из ложечки как ребенка малого, и он с готовностью принимал эту роль после всего пережитого. Она понимала и подыгрывала, трогательно приговаривая «за папу», «за маму», «за Юлю, за Сашеньку»…

— У тебя был криз и стресс, ты сутки бредил, врачи настаивали на больнице, но я не отдала. И правильно сделала. Теперь надо просто полежать в покое, попить таблеточки. Постарайся ни о чем не думать и не вспоминать — хотя бы сегодня. Завтра поговорим, все обсудим. И еще: мы в безопасности, нас охраняют, как национальное достояние. Это Вадима фраза, твоего спасителя, я просто цитирую. Они вокруг дома, в подъезде, в холле, не знаю — человек, наверно, десять. Старший очень любезен. Да, мой дорогой, всю жизнь ты хотел одного — оставаться в тени. И вот тебе, пожалуйста: знаменитость, жертва режима, толпа охраны… Поздравляю, живу мечтой об автографе.

Она засмеялась своим низковатым грудным смехом и, заботливо подтянув одеяло к подбородку, вышла.

Фима уснул и проспал до утра. В девять поднялся, натянул халат и отправился на кухню, где жена уже хлопотала у плиты, варганя фирменную яичницу с луком, помидорами и заморскими травами. На столе Фогель увидел позавчерашний номер «Мысли». Огромная шапка на первой полосе сообщала «Председатель ФКП скончался».

В краткой аннотации, предварявшей статью, (Фогель всегда называл это, как профессиональные газетчики: «лид») уточнялось: «Заподозренный в государственных и уголовных преступлениях Ф.З.Мудрик скончался, не приходя в сознание, в больнице, куда был доставлен после обширного инсульта».

— Позавтракай, потом прочтешь, — с безнадежностью в голосе попросила Юлия Павловна.

Разумеется, он тотчас схватил газету и плюхнулся в кресло. Пространное информационное сообщение на первой полосе сопровождалось сноской на вторую.

Двое суток провалявшийся в полубеспамятстве Фима узнал, что в стране готовился государственный переворот, во главе которого стоял Мудрик и некоторые руководители отдельных силовых структур. Верные президенту люди вовремя раскрыли коварный замысле и пресекли деятельность заговорщиков. Обстоятельства благоприятствовали проведенной операции, так как в последний момент здоровье подвело Мудрика, случился обширный инсульт. Спецназ президента предпринял штурм резиденции председателя ФКП, почти не встретил сопротивления и с минимальными потерями занял ее. Были обнаружены многочисленные документы, подтверждающие антигосударственные намерения реакционеров и изменников. Из казематов, оборудованных в крепости, освобождены беззаконно удерживавшиеся там люди, в числе которых оказался и пропавший более недели назад журналист Ефим Фогель. Его история представляет особый интерес в контексте событий. Далее шла отсылка к материалу на развороте.

Развернув газету, Фима обнаружил в правом верхнем углу свое фото, на котором он представал в тюремной робе, немногим краше смерти. Снимали явно не позднее получаса после завершения штурма, когда репортер вслед за спецназом проник в мемориальную комнату-бункер покойного тирана, где и застал избитого журналиста в обморочном состоянии.

Вся страница представляла собой душераздирающий симбиоз очерка и публицистики. Материал содержал некоторые подробности по делу «суслика» и обещал следить за ходом следствия. Что-то, оказывается, поведал и похищенный Е.Р. Фогель в интервью там же, в бункере.

Фима, убей бог, не помнил, чтобы делился впечатлениями. Видимо, корреспонденту дополнительно оказали мощную информационную поддержку. И сам он многое домыслил весьма проницательно и достоверно.

Итак, что же узнала страна о заговоре и об удивительном пересечении вертикали власти в лице покойного ныне Мудрика с горизонталью судьбы скромного составителя кроссвордов?

В общих чертах все выглядело так…

Избитого, находящегося при смерти Ефима Фогеля обнаружили в одном из тайных помещений резиденции, предназначавшихся для пыток. В них, по всей видимости, принимал участие лично председатель ФКП.

Мудрик и стоявшие за ним силы методично добивались ослабления президентской власти вплоть до изменения государственного строя. Получив серьезные рычаги управления частью силовых структур и влияние на некоторых парламентариев с помощью политических интриг, шантажа, подкупа и убийств, они намеревались добиться импичмента, а затем избрать Мудрика на высший пост в стране. Модель правления, которую уготовили народу заговорщики, была хорошо знакома по прежним временам: жесткая диктатура сталинского типа, полный контроль над экономикой и всей общественной жизнью со стороны хунты, решительное противостояние западным демократиям вплоть до международной изоляции по всей протяженности границ и т. д.

Далее следовала дискредитирующая биография самого Мудрика, который на самом-то деле был Федором Сергеевичем Алешиным. Его отец Сергей Сергеевич спился и умер, не исключается самоубийство. Личность матери пока не установлена. Фамилия отошла к нему от приятеля его покойного отца — тот некоторое время воспитывал мальчика.

Набрав политического веса и получив серьезные возможности манипулировать людьми и документами, бывший председатель ФКП уничтожил все, что было связано с биографией и личной жизнью отца. По его приказу было ликвидировано несколько десятков человек, способных пролить свет на прошлое. Он вычистил архивы сверху донизу, а сравнительно недавно, по непонятной пока причине, эксгумировал и перезахоронил в неизвестном месте тело отца, погребенного 37 лет назад на участке, примыкающем к Круглогорскому кладбищу. Казалось, он навсегда законспирировал себя как Федора Захаровича Мудрика. Идя по трупам, Мудрик-Алешин целенаправленно делал политическую карьеру, вдохновленный бредовыми идеями своего психически больного батюшки: его письмо-завещание еще будет представлено читателям после того, как послужит уликой на предстоящем судебном процессе по делу заговорщиков.

Последовательно и упорно добиваясь цели, Мудрик — Алешин не забывал мстить своим врагам. Он ждал подходящего момента, чтобы исполнить завет отца: расправиться с двумя вполне случайными людьми. Ефим Фогель и некто Вячеслав Сажин в 1973 году невольно помешали больному графоману Алешину завершить «роман всей его жизни» — самим же автором уничтоженный литературный труд. Источник из числа ведущих следствие сотрудников прокуратуры предположил на основе найденных документов, что рукопись представляла собой роман о судьбе человека, прошедшего лагеря, прожившего тяжелую жизнь и повредившегося рассудком на почве алкоголизма. Понятно, что был он во многом автобиографичен.

Разработав изощренно-садистский сценарий мести, бывший глава ФКП с помощью своих специалистов по компьютерным взломам инспирировал ошибку в кроссворде, составленном Ефимом Фогелем. Именно Фогель невольно оказался много лет назад, будучи еще юношей, на месте уволенного за пьянство и отчаявшегося Алешина. А пригласил его редактор Вячеслав Сажин, еще одна жертва несостоявшегося диктатора.

Реализуя болезненно — бесчеловечный сценарий, подручные Мудрика по его заданию убили несколько ни в чем не повинных людей, в числе которых ведущие журналисты газеты «Мысль» Антон Буренин, Константин Ладушкин, Евгений Арсик, сотрудник компьютерной фирмы Юрий Проничкин, три сотрудника милиции, простой пенсионер, работавший продавцом в магазине… Не укладывается в сознании, что все эти злодейства были абсолютно бессмысленными, варварскими с точки зрения здравого рассудка. Осуществляя свой извращенный кровавый замысел, Мудрик убивал людей только для того, чтобы каждая новая жертва еще больше запутывала следствие и вызывала нарастающий ужас у того, кто и был главным объектом мести — у составителя кроссвордов Ефима Фогеля. Таким иезуитским манером Мудрик как бы стягивал петлю на горле несчастного, ни о чем не подозревающего человека.

Выглядит и звучит неправдоподобно. Тем не менее, это жуткая правда, и дальнейшее следствие, можно не сомневаться, раскроет еще немало деталей, способных вызвать содрогание и омерзение у каждого нормального человека.

Далее шла публицистика в духе: «Не отдадим завоевания демократии, поддержим президента в дни испытаний!»

Глава 9

«Жизнь такова, какова она есть, и больше никакова»

Поезд убаюкивал, мерно и мягко постукивая по рельсовым стыкам. Но Фогель заснуть не смог. Он не знал, который час, но угадывал скорый рассвет. Ночь, безвозвратно разлучавшая его с Россией и с прошлой жизнью, была ожидаемо бессонной. Он лежал на спине на полке двухместного купе-люкс, оплаченного широким жестом эмигранта в качестве последней покупки, сделанной на родине. На соседней полке мирно посапывала жена.

К полудню наступившего дня он станет пожизненным обитателем красавицы Праги. Помощь сына Саши и остатки здоровья и средств позволят им с Юлькой наведаться в какие-нибудь другие цивильные европейские края. Увидеть Париж или Лондон, о которых, по причине необъятной своей эрудиции, Фима мог бы немало поведать такого, о чем тамошние жители и не слыхивали.

За год, минувший с того дня, когда он чудесным образом выжил и обрел свободу, Фима успел прийти в себя, принять решение и реализовать его без проволочек со стороны властей обеих государств.

На Родине его физического присутствия не требовалось, поскольку многократно и в мельчайших деталях поведал все, что было связано с его мытарствами по делу Мудрика-Алешина. Судебный процесс над заговорщиками все еще готовился, и Фима поклялся дать показания по видеосвязи.

Чехи дали вид на жительство и заверили, что гражданство не заставит себя ждать.

Сын снял для них скромную двухкомнатную квартирку в Градчанах, поблизости от своего офиса — жилища. Денег за проданную в Москве «двушку», машину и небольшую, но украшенную раритетами коллекцию марок хватит им надолго, плюс российская пенсия, плюс помощь Саши, чьи дела шли все лучше. Контейнер с книгами и милыми сердцу вещами должен был прибыть через месяц. Тихая, благополучная, красивая страна, любимая Юлька рядом, внучка — солнышко, книги, музыка, русскоязычные телеканалы, обещанные Сашкой, и даже перспектива сотрудничества с русскоязычным журналом, публиковавшим кроссворды, — что еще надо в старости человеку с его уровнем потребностей, с его привычкой к скромной жизни!

Что еще надо?..

Он лежал на спине, глядя на деликатно подсвеченный синей светодиодной лампой потолок купе, и вновь, в какой уж раз за последние месяцы, пролистывал в памяти небогатую событиями жизнь и недавние эпизоды, взорвавшие ее привычное, почти безмятежное течение. Вспоминались и люди, с которыми сталкивала судьба, — все больше в молодые годы, но и позже… И убеждался снова и снова, что неосознанный, непредумышленный грех, вызвавший невообразимый и трагический отзвук через десятилетия, был далеко не единственным. Да, он роковым образом покорежил его биографию. Но иное, стыдное и подловато-трусоватое, улетучилось, отторглось памятью как несущественное, невинное, мелко глупое, пустяшно — простительное по молодости и легкомыслию. И теперь всплывало.

Он вспомнил девушку Аню, случайную знакомую студенческой разгульной поры.

Компания однокурсника Димки Меркуданова в просторной профессорской квартире, портвейн в изобилии, рок-н-ролл под привозной катушечный магнитофон Phillips.

Подвыпившая худенькая девушка прижимается в медленном танце вопреки сумасшедшему ритму Джонни Холлидея. Густые, длинные золотистые волосы то и дело ниспадают на веснушчатое тонкое лицо, мешая любоваться глазами цвета влажной лазури.

Быстрая жадная любовь там же и тотчас же, в крошечной комнатке — кладовке, еще одна встреча у него дома, снова поспешная (ждал прихода матери с минуты на минуту) и оттого суетливая, сумасшедшая, безрассудная.

Он, кажется, полюбил всерьез. Но через месяц этот случайный, пьяный гусарский обмен впечатлениями с Димкой, с которым она, оказывается, тоже, буквально на следующий день… И признание, что ждет ребенка, но не знает, от кого.

Вскрылось. Девочка соврала обоим, и они с Димкой размашисто напились на радостях. А еще через пару месяцев уже взаправдашняя опасность нарисовалась в виде повестки гр. Меркуданову Д.А с предложением явиться в один из кабинетов Лубянки. Поводом была она, моя пассия, рыжеволосая красавица Аннушка, активный член клуба диссидентствующих молодых поэтов, не принимавших диктатуру в целом и чехословацкую «освободительную» операцию в частности.

Приятель честно предупредил, что назвал и его, Фиму, в числе Аннушкиных знакомых.

Он еще остаточно любил, несмотря на измену и ложь, но какой же мелкой трусливой дрожью коленки дрожали, когда жил в ожидании повестки, живо представлял себе звонок в деканат и полет из института по маршруту: отдел кадров — дом — военкомат — казарма.

Его не вызвали. Но неделю он не подходил к телефону, а на ее настойчивые звонки предупрежденные родители отвечали: «Нет дома», а потом: «Ушел в поход за Уральские горы». Выяснилось: паниковала, хотела предупредить, обезопасить, чтобы не признавался в отношениях. Хотела уберечь. Понимала, какие проблемы могут возникнуть у еврейского юноши — студента в те времена. Еще любила? Или тоже — на излете? Не важно!

А мог бы пойти сам, без вызова, сказать, что знает как честную советскую комсомолку или как-то в этом роде. Мог бы, по крайней мере, подойти к телефону, поддержать, сказать нежное.

Ее исключили из Суриковского, где училась на художника. Он прервал роман, переживая из-за потерянной любви и собственного малодушия. Но забылось как-то быстро. Наслоились новые увлечения. Ветер сексуальных странствий унес прочь недавние чувства и уколы совести. Остались мимолетные вспышки воспоминаний и победительный тестостерон юности.

Через десять лет, заглянув, уже с Юлькой, на модную художественную выставку в МОСХе, увидел ее портрет. Так и был подписан: «Портрет Анны Шиксиной». А еще позже, случайно повстречав в городе изрядно потрепанного жизнью и обрюзгшего «соперника» Димку, кандидата в отцы ее незачатого ребенка, он узнал, что долго была под надзором, несчастливо любила, спилась и наглоталась таблеток в затрапезной коммуналке в Выхино.

Фима перевернулся набок и велел себе заснуть, но возбужденная память игнорировала команду, ищейкою рыскала в прошлом. Наткнулась на 1980-й.

Бабушка. Мамина мама. Десятиметровая комнатка в московской коммуналке на Сретенке, где жили-ютились вчетвером с начала 50-х и до 63-го, когда отцу дали новую, огромную — аж тридцать шесть квадратных метров общей площади! — двухкомнатную квартиру в хрущевской пятиэтажке. Все те годы бабушка Лиза, мамина мама, спала на раскладушке, которую втискивали поздно вечером в узкое пространство между Фиминой детской кроваткой и родительским ложем со скрипучей панцирной сеткой.

Она говорила по-русски с местечковым еврейским акцентом — такой пародируют на эстраде и имитируют в анекдотах для придания достоверности персонажу, а то и для издевки.

Она была малограмотна. Русский кое-как освоила со слуха, когда семья перебралась в Куйбышев. Идиш, имевший хождение и преподававшийся в хедере в родном еврейском местечке под Уманью, использовала для общения с его родителями, когда что-то предназначалось не для Фиминых ушей. Вся ее жизнь была готовкой, стиркой, кормежкой, уборкой, выходом в недальние магазины, походами в поликлинику и прогулками с маленьким Фимочкой, пока он нуждался в сопровождении. Родители работали шесть дней в неделю (тогда был лишь один выходной), времени на ребенка оставалось мало.

Баба Лиза любила его, единственного внука, безмерно и самозабвенно, нянчила и обихаживала, но с той настойчивой, избыточной, с годами докучливой заботливостью, какая присуща традиционным отношениям к детям в еврейских семьях. Фима с малых лет капризно не принимал бабушкину опеку и заботу, своевольничал и упрямился, рано ощутив власть над нею или, будучи весьма смышленым ребенком, эксплуатировал ее слепую любовь с недетской изощренностью.

Шли годы, он вырос, школа, институт, умер папа, он оставался жить с мамой и бабушкой в тех же «хоромах», где волею горькой судьбы освободилась для него шестиметровая комнатушка с рабочим столом, книжным шкафом и диваном. Бабушка доживала седьмой десяток в пока не опасных для жизни хворях, на ногах и с той же непрестанной тягой покормить и поухаживать за Фимочкой, с тем же круглосуточным волнением за его здоровье и безопасность, с теми же неизбывными представлениями о правильном, какие пыталась она внушить внуку с малолетства.

А внук уже давно воспринимал ее наставления, страхи за него, советы и увещевания как некий звуковой фон в родительской квартире — всегда неуместный, бесполезный, порою раздражающий, доносящийся из давно минувших времен и жизненных укладов. И только бабушкины традиционные еврейские лакомства — фаршмак, бульон с кнейдлах и фаршированная рыба оставались неизменно аппетитными. Юноша поглощал их со всегдашним удовольствием, не забывая хвалить, что со временем стало чуть ли не единственной данью человеку, отдавшему единственному внуку все сердце, душу, всю любовь, какую не могла она выразить на правильном русском языке.

Она слегла в конце 79-го и уже не вставала. Фима давно жил своей семьей в своей квартире, навещал маму с бабушкой нечасто, но всегда с пользой для них — привозил продукты, возил по поликлиникам, удостаивал присутствием за скромным, только ради него и Юльки накрытым праздничным столом. Выполнял долг сына и внука аккуратно, совестливо, но холодновато формально, поглощенный своими заботами и проблемами.

Баба Лиза отходила. Мама еще пыталась кормить лежачую, почти оглохшую старушку из ложечки. В ноябрьский непоздний вечер баба Лиза, уже только лепетавшая бессвязно, произнесла что-то вроде: «Пусть Фимочка приедет, хочу обнять». Мама бросилась ему звонить. Подошла Юлька: «Нет дома. В кафе, годовщина приятеля, компания. Могу попробовать дозвониться туда». Мобильных еще не было. Какой-то официант поднял трубку, обещал передать. И передал. Фима был хорошо навеселе, выслушал, заверил: «Приеду, приеду!». И не приехал, продолжил гульбу. Не воспринял всерьез: давно уж болеет, завтра заскочу, не к спеху.

А она, как позже не раз вспоминала мама, еще и еще выдыхала, вышептывала в том ночном предсмертном бреду: «Фимочка, Фимочка…» Под утро умерла.

«Что со мною, черт побери! — попытался встряхнуть себя Ефим Романович, вновь перевернувшись на спину и включив тусклый ночничок над головой. — К чему эта мазохистская мемуаристика, эти самоедские экскурсы в юность, поиск скелетов в собственном шкафу? Кругом бессовестность, цинизм, ложь, безмерная жестокость. Жажда власти и денег сделала людей безумными, презирающими само понятие морали. На фоне этого тотального сумасшествия я прожил почти праведником, пусть и не верящим во Всевышнего.

Я прожил честно и тихо, пугаясь, но не пугая, не участвуя в накоплении общей ненависти и озлобленности…

Я просто заболел. Это род болезни, так называемый стокгольмский синдром. Мудрик взял меня в плен, истязал психику, бил, но я остался жив. Не потому, что он так хотел, не по его доброй воле. Так было угодно судьбе. Тем не менее, с моей психикой, с моею душой произошла странная штука: я испытываю сострадание и даже благодарность по отношению к мучителю, желавшему меня умертвить. Более того, я пытаюсь взвесить меру вины перед его безумным графоманом — отцом и теперь еще вытаскиваю из забвения всех, кого по глупости и по молодости невольно обидел, задел, обделил, огорчил…

Интеллигентское копание в себе. Бред натуральный. Нет, я, ко всему прочему, идиот, просто идиот по типу князя Мышкина, только неверующий и интеллектуально более продвинутый. Надо взять себя в руки и продолжать жить, получая удовольствие от того, что относительно здоров, разумен, в безопасности, любим, кому-то нужен. Сколько осталось, столько и дано.

Травить последние годы или месяцы болезненной рефлексией? Хрен-то… Выкинул из головы, отбросил, забыл! Думай о дивном городе, где будешь жить, о внучке, о новой аудитории твоих кроссвордов и ребусов, о Юльке, с которой всегда хорошо…»

Он выключил ночник, закрыл глаза и стал уговаривать себя, что спит. Мнимый сон представлял собой хаотичные метания мысли, бессвязную череду сюжетов из фильмов, жизни, книг. На одном он застрял намертво, и тот не отпускал, притягивал снова и снова. Это был классический рассказ Рея Брэдбери «И грянул гром» о путешествии во времени, когда один из участников экспедиции, случайно сойдя с обозначенной организаторами тропинки, раздавил бабочку. Просто бабочку. Без злого умысла. Это было сто пятьдесят миллионов лет назад. И весь ход истории земли и человечества оказался под угрозой.

Все могло быть по-другому.

Все могло быть не так, как было на самом деле.

И, наконец, засыпая, Фима пробормотал про себя любимую фразу, вычитанную им много лет назад на популярной юмористической 16-й полосе единственной в те времена дозволено фрондерствующей «Литературной газеты»: «Жизнь такова, какова она есть, и больше никакова».

* * *

Выяснилось, что Фогель звонил по мобильнику человека, уже отошедшего в мир иной. Федор Мудрик, он же Алешин, он же несостоявшийся диктатор всея Руси, умер по дороге к реанимобилю. Бригада пыталась вернуть к жизни трупп. Среди лучших реаниматологов Москвы не оказалось никого, равного Господу.

* * *

Вадик Мариничев получил майора. Его «перебросили» через капитанское звание, наградили и поставили рулить отделом. Шеф отпросился на покой, и ему пошли навстречу, осыпав премиями, страховками и прочими благодеяниями. Впрочем, Вадик не сомневался, что Алексей Анисимович просто не захотел больше служить государству, в котором в принципе возможны и, кто знает, не исключены впредь подобные уродства и катаклизмы. Тополянский занялся юридическим консультированием в немноголюдной солидной конторе своего приятеля и порой вспоминал тихого еврея Фогеля, словно примеряя на себя сегодняшнего статус социального затворника, в котором тот попытался спастись от мерзких превратностей жизни. Он оценил уют неучастия, поелику это возможно, в делах громких и публичных, выводящих на авансцену, персонифицирующих.

Вадик же, напротив, порхал, исполненный честолюбия и романтики борьбы за справедливое мироустройство. Страхуясь от мести бывших подручных Мудрика, а на самом деле выполняя приказ свыше, начальство на первое время приставило к нему охрану, как и к Тополянскому. Через полгода ближнее окружение Мудрика как и бойцы отряда ликвидаторов, были нейтрализованы или смылись за рубежи. Все поутихло, домой Вадика никто уже не сопровождал, да и зачем при его-то бдительности и реакции плюс персональная машина с вооруженным водителем.

* * *

Толик отлежался у знакомой телки под Костромой, а потом подскочил в столицу, выследил и отравил майора Мариничева по прозвищу «Жираф».

В кафешку недалеко от своего дома Вадик забегал иногда поздним вечером после работы, памятуя о холостяцком холодильнике с вечной пустынной зимой в обеих камерах. Толика уже никто не контролировал, и ему было все равно. Однако приказ бывшего шефа и гонорар прошел через убитого спецназовцами Паташона до того, как все распалось. А Толик был педантом. Он скрупулезно следовал принципу: работа должна быть выполнена аккуратно и до конца, коли оплачена.

Безлюдное в поздний час маленькое кафе, соседний столик, командировочный из Питера в джинсовой куртке и с небольшим чемоданом, только с вокзала, симпатичный и улыбчивый, заскочил перекусить по дороге в отель, слово за слово, давай за знакомство, плеснул из фляги по стаканчикам. Опрокинул первым, крякнул, закусил. Вадик ничего не заподозрил, но, по хорошо усвоенным инструкциям, дождался, когда выпьет случайный знакомец. Сделал паузу и только потом хлопнул свои пятьдесят.

Это была та фляжка с хитрой кнопкой на дне, из которой Толик, скрепя сердце, плеснул яду с коньячком лысому Шурику в Филевском парке. Там еще оставалось.

* * *

Федор Мудрик — Алешин недооценивал меру привязанности к нему белокурой секретарши Норы. Случилась слепая и безнадежная любовь 34-летней женщины к мужчине старше на много лет, но обладающему исключительными для нее качествами, в число которых богатство и могущество входили только нелишними дополнениями. Он отчаянно привлекал ее физически. Его низкий с бархатцой голос, стального цвета глаза, все понимающие руки, то нежные, то непререкаемо волевые, гипнотически вкрадчивый шепот — от всего этого она сходила с ума. Участие Доры в их любовных самоистязаниях сперва обостряло чувственные ощущения, но вскоре стало вызывать болезненную, с трудом скрываемую ревность. Да, это был ее мужчина. И теперь его нет. Ничего нет. Только воспоминания. Нестерпимо возбуждающие, сводящие с ума — о нем. Жуткие — о том дне, когда ворвались в помещения, пустили газ, начали стрелять, шальной пулей убили бедную Дору… Конечно, он был жестокий и коварный человек — она догадывалась и даже знала о многом из того, что прочла в последние месяцы в газетах. Но ей плевать. С ней он был неподражаем. Она любила. И любит до сих пор. Он ни о чем не просил ее. Она ничего не обещала, кроме верности и соблюдения абсолютной секретности, когда он лично выбрал ее из многих претенденток и утвердил на должность после первой же ночи.

Он ни о чем не просил. Но она обязана передать ему весточку туда, где он сейчас. Добрую весточку. Так ему и ей будет легче.

* * *

Фима полюбил Чехию всерьез, безоговорочно, чего не случилось за тот пятилетней давности визит к сыну. По настоянию Сашки, он позволил себе два месяца абсолютной праздности. Они с Юлей далеко не ограничились Прагой. Путешествовали, побывали почти везде, благо страна невелика, но исторических и живописных мест в избытке.

Побродили по тропам заповедника «Чешский рай» мимо старинных замков и крепостей, проплыли на лодке по подземной речке Кунква в знаменитых Карстовых пещерах, десять дней пили живительную водичку и наслаждались окрестностями Карловых Вар, любовались дивными миниатюрными постройками сказочного городка Тельч и добрались до границы с Австрией, до лесов национального парка Шумава с их дивным воздухом предгорья и бесконечными дорожками вдоль живописных чащоб и холмов.

И Прага, конечно Прага! От их квартирки на севере столицы, в престижном, весьма симпатичном районе Бубенеч он шел пешком к центру и там, смирившись с дневной туристической толчеей и дожидаясь вечернего растворения приезжих по питейным заведениям, неторопливо прогуливался по улочкам Старого Мяста. На другой день бродил вдоль барочных фасадов Малой Страны. Менял маршруты, постигая город, вдыхая запах новой и, как он уверовал, по гроб жизни доставшейся ему второй родины.

Еще в юности, обнаружив в себе сентиментальное, романтическое пристрастие к старинным погостам, к ветхим надгробьям и тронутой патиной лепнине заброшенных склепов, Фима во второй уже раз отправился сегодня в Иозефов, еврейский квартал древних синагог и старого кладбища. Хмуроватый дождливый день, серая поволока тумана, опустившаяся на почти безлюдный в этот час старинный погост, навевали грусть и настраивали на философские размышления. К таковым в последние время весьма расположен был настрадавшийся человек. Низкие, где-то почти вросшие в землю, покрытые мхом надгробья с едва различимыми надписями на древнееврейском, идише, иврите, латыни теснились одно над другим порою в пять-семь рядов. Камни представляли тех, кто под ними, вещали что-то Фиме на невыученных им языках, и временами казалось, он понимал эти последние короткие послания древним мертвецам от ушедших вслед.

Он ощутил с не испытанной доселе острой, с каким-то новым для него чувством коренную, кровную связь с этими раввинами и цадиками, торговцами, менялами, портными и часовщиками, что столетиями лежат здесь в покое, в большинстве своем безвестные, забытые миром.

Многие из них старались жить, как и Фима, мирно и тихо, в трудах ради куска хлеба и немножечко ради собственного удовольствия, вкушая скромные радости и опасливо сторонясь недружелюбного, непредсказуемого мира за пределами своих домиков, местечек и резерваций.

Он не молился Б-гу, как они, но не видел в том греха, оправдывая себя тем, что беззлобие и добросердечность, которые не он один признавал за собою, вполне достаточная страховка на тот случай, если Всевышний все-таки существует и суд будет праведным. Еще одной препоной на пути к вере, если решил бы пойти по нему, наверняка бы стал его неискоренимо ироничный, даже саркастичный взгляд на вещи, на мир. С этим он уж точно ничего не смог бы поделать!

Фима устал и присел на краешек влажной плиты, подстелив сложенную в несколько слоев газетку. Ему было спокойно и хорошо, еще недавно терзавшие его мысли, воспоминания и комплексы остались в России, в поезде, в прошлом, в другой, невозвратной жизни. Он закурил, посчитав, что может себе позволить маленькую приятную слабость в дополнение к согревающему душевному комфорту. Его радовало октябрьское безлюдье на этом участке кладбища в будний день, и что никем оно не будет нарушено, и никто не потревожит приятнейшее чувство безмятежности и умиротворения.

Надо же, какая-то женщина в черном, свободного покроя плаще и такой же черной шляпке с узкими полями все же объявилась на тропинке, ведущей от основной аллеи. Фима с интересом смотрел на приближающуюся фигуру и ощутил что-то романтическое в этой встрече с незнакомкой в окружении вековых надгробий.

Женщина неторопливо приблизилась, глядя себе под ноги, словно не видя Фиму. Подняла голову и огляделась, лишь рассеянным быстрым взглядом скользнув по фигуре, лицу. Она была заметно привлекательна, и даже неуместные в пасмурный день притемненные очки не отвлекали взора от точеных черт лица и тонко окаймлявших его светлых волос, пробивавшихся из-под шляпки.

Фима галантно привстал, произнес по-чешски «добры ден» и ненарочито приветливо улыбнулся. Она улыбнулась в ответ, подошла еще ближе, почти вплотную. Улыбка вдруг исчезла, и со словами «добры ден, господин Клеточник» резким ударом мгновенно извлеченного из-под плаща то ли удлиненного ножа, то ли стилета проткнула Фиме грудь, вспоров сердце.

У Норы была твердая, натренированная в спортзале рука.

После первого же посещения Фима признался жене, что очень хотел бы упокоиться на Иозефове. Но на древнем погосте давным-давно не хоронили. Ефиму Романовичу Фогелю досталось землицы в еврейской части огромного Ольшанского кладбища Праги. Даже это было не просто, но Сашка выхлопотал.

— И на том спасибо!» — сказал бы Фима с виноватой улыбкой. И добавил бы: — Ничего не поделаешь, с хорошими местами на погостах у всех больших городов проблемы. Я что — особенный?..

Убийцу не нашли. Российские СМИ отреагировали короткими напоминаниями о покойном и его роли в недавних событиях. Несколько авторов, не сговариваясь, украсили свои заметки схожими метафорами: щупальца мертвого дракона утащили-таки под землю того, за кем он охотился при жизни.

Скандал не приобрел заметного масштаба.

Все, что могла сделать для Ефима Романовича Фогеля родная страна, она уже сделала.

Эпилог

Желтая кирпичная четырехэтажка постройки 1938 года костью в горле застряла у круглогорских девелоперов и местных властей. Сладкое денежное место, до центра пешком десять минут, а эта сгнившая изнутри, идущая трещинами по левой части фасада, обшарпанная хреновина с деревянными перекрытиями продолжала служить обителью четырем десяткам семей.

Нищий, но начитанный, кем-то еще и науськанный народ качал права, требовал взамен непомерного комфорта и размещения столь же близко к центру. В конце концов, договорились. Кто соблазнился большей площадью, кто сохранением района, а кого и крутые мальчики предупредили о грядущих пожарах и авариях.

День настал, была среда, стены порушили. Экскаватор с ковшом, бригаду и самосвалы ждали в понедельник. На четыре дня хозяевами кирпичных груд и останков брошенного бывшими жильцами скарба стали бомжи и мальчишки с окрестных улиц.

Старый бомж по прозвищу Куня чуть в стороне от суетившихся коллег лениво и даже, пожалуй, брезгливо шебаршил коротким металлическим стержнем, разгребая кучку строительного мусора вперемешку со ржавыми гвоздями, остатками веника и обломками какой-то допотопной шифоньерки.

Куня в тайне презирал приятелей, поскольку вел свою родословную чуть ли не от дворян Санкт-Петербурга, некогда был выпускником подготовительных курсов и год отучился заочно на факультете журналистики МГУ, писал заметки в не самые заметные газеты, много читал, сохранил остатки интеллекта и даже представления о хороших манерах. Он, конечно, давно и безнадежно спился, потерял все — квартиру, семью, первую и последнюю профессию корректора, деньги на сберкнижке и вообще какой-либо социальный статус. Но свое падение Куня оценивал по иному счету, гордо возводя его в ранг трагедии смятенной и непонятой души — в отличие от этих крысятников, у которых и души-то никогда не было, не говоря уж о совести, образовании, жизненной философии… Шваль, одним словом. Но приходится с ними якшаться. Без сообщества здесь пропадешь — убьют или сам сдохнешь на мусорной куче.

Куня ковырял обрезком арматуры, размышляя о высоком. Из-под ссохшейся пластины серой штукатурки, отброшенной в сторону, явилась мучительно трезвому с утра кладоискателю то ли большого формата книга, то ли толстая тетрадь в твердом картонном переплете. Куня с неохотой нагнулся и поднял находку, понимая, что не она, ох не она поможет вылечить изнывавший без вина организм.

Это был увесистый гросс-бух в линеечку, испещренный текстом от руки. Писали шариковой ручкой, мелким отвратительным почерком. Замаранные строки, вставки, исправление на исправлении — сверху, сбоку на полях, прямо поверх слова… В Куне взыграло давно уснувшее профессиональное достоинство — как классный корректор в прошлом, «потомственный дворянин» возмутился столь варварскому отношению к рукописи.

Он вознамерился было отшвырнуть эту пачкотню куда подальше, но что-то остановило. В глаза бросилась вполне различимая фраза «разрушительная сталинская паранойя». Куня попытался читать и постепенно понял: перед ним литературное произведение о первых послевоенных временах.

Названия не было. Он решил прихватить рукопись с собой и на досуге полистать, тем более, что денег на книги ассигновать не мог за неимением таковых, а досуг иногда выпадал — в перерывах между опохмелкой и поисками хлеба насущного.

Стояла теплая осень. Природа подавала последнюю милостыню бездомным. Его персональный шалаш в лесочке по соседству с городской свалкой гордо сторонился трех таких же убежищ, но коммунальных, где коротали еще светлые вечера с десяток синюшных и вонючих оборванцев.

Куня устроился на заветной ватной подушке, старой подруге давних скитаний, с боями убереженной от посягательств «коллег», и стал читать, прихлебывая из честно заработанной бутылки портвейна. Чем больше мутилось сознание, тем неосознанней пробирало ощущение чего-то страшного, сильного и значительного. Он приноровился к почерку, не обращал уже внимания на грубую редактуру. Два часа до темноты читал он, не в силах оторваться. Уснул обычным своим пьяным, но беспокойным сном. С утра, проводив взглядом соседей-корешей, ломанувшихся на свалки и помойки, продолжил чтение, и к полудню, голодный, неопохмелившийся и потрясенный, перевернул последнюю страницу. Повествование словно бы обрывалась, что-то еще должно было произойти в самом конце. Но чего нет, того нет.

Алкоголь пощадил укромный, закутошный участок Куни-ного головного мозга. По счастью, именно тот, который отвечает за воспоминания и благоприобретенный опыт чтения корректур. И еще за нечто, применительно к Куне звучащее странно, даже абсурдно: литературный вкус. Этот пятачек сгнивающей изнутри, вечно грязной, склеротирующей Куниной башки послал сигнал: ВЕЩЬ!

Его давно не пронимало ничего, кроме бормотухи, зимнего злого ветра и подлого посягательства приблудных бродяг на его законную добычу. А тут…

В конце стояла подпись «С. Алешин». Фамилия казалась вроде знакомой. Не она ли несколько раз звучала из телевизора в зале ожидания автобусной станции с месяц назад, когда добрый дежурный мент разрешил им с Петькой Хромым разжиться милостынькой за половину с навара? Говорили чего-то про политику, про заговор, про силы реакции, которые хотели замочить президента. И вроде эта фамилия называлась… А может, и не эта? Какая разница!

Куня положил рукопись в свою походную сумку и так и ходил с ней несколько дней, чтобы не украли. Потом, по трезвому — день не задался! — перечитал снова. Проняло по второму разу еще круче, аж ломка не так мучала.

Но не таскать же всю жизнь с собой! Неудобно. И зима скоро.

Куня решил не жечь и не выкидывать. Решил приберечь.

Он выпросил в киоске лист коричневой оберточной бумаги, упаковал в него замызганный, в пятнах жира и въевшейся пыли переплет. Таким жестом Куня проявил заботу и уважение к этой удивительной находке.

Он знал город, как свои пять заскорузлых, распухших пальцев. Охранник круглогорской горбиблиотеки оказался человеком сердобольным, выслушал бомжа с сочувственной улыбкой и пообещал передать тетрадочку в издательство. Но отдал библиотекарше Наине, той девушке с маслинными глазами и черными локонами до плеч, что помогла Вадику Мариничеву в его изысканиях.

Наина готовилась стать учителем русского языка и литературы, заканчивала заочно пятый курс областного пединститута. Она забрала домой и прочла, продираясь сквозь бесчисленные правки и мерзкий почерк. В отличие от Куни у нее прекрасно работали все участки коры головного мозга, подкорка, подсознание. У нее вполне хватило вкуса, чутья и начитанности, чтобы сделать определенный вывод: это проза неопубликованная (да и быть такого не могло), не завершенный, но потрясающий роман, и фамилия автора подозрительно совпадает с известной. Не хватало части финала.

* * *

Президент отобедал и стоял у окна своего кремлевского кабинета, дожидаясь сигнала помощника. Ставший привычным, но не приедающийся вид краснокаменных башен, зубцов незыблемой стены, зимней Москва-реки с навечно плененным руслом виделись ему иллюстрацией мощи, символом стабильности и порядка в полностью подконтрольной ему державе.

Через десять минут он примет посла Италии и сразу отправится в аэропорт — визит в дружественный Узбекистан, к верному союзнику — увы, одному из немногих.

Позавчера ему принесли роман отца его так кстати умершего конкурента. Прошел год с тех пор, как Мудрик-Алешин скончался, не успев подмять под себя великую страну. Президент ничего не знал о нашедшейся рукописи, пока она не появилась в виде книги в небольшом провинциальном издательстве, а потом была мгновенно перекуплена и переиздана крупнейшим медиа-холдингом. Вчера утром ему принесли том, рассказали историю появления рукописа. Оказывается, правами заинтересовались десятки зарубежных издательств.

Он прочел не отрываясь. Сильно, достоверно, неоспоримо талантливо, хотя, очевидно, не хватает завершающего эпизода, может быть — нескольких страниц. По предположению Алексея Анисимовича Тополянского, с которым переговорили и который в деталях помнил то судьбоносное дело Фогеля, спившийся Алешин лишь вознамерился сжечь свой незаконченный роман, но в помутнении написал об этом сыну в предсмертном письме как о свершившемся факте. На самом же деле поставил подпись и убрал в какой-то схрон в стене, под досками пола или еще где. Хорошо прятал, если два поколения жильцов не обнаружили после него, и только стенобойное орудие вскрыло тайник.

«Рукописи не горят» — президент вспомнил нетленную булгаковскую фразу, — «Мастера и Маргариту» полюбил еще в юности. Применительно к этой истории фраза подходит почти буквально. Но лучше бы сгорела. Или не была бы найдена безвестным бродягой, не оценена скромной библиотекаршей. Даже в условиях свободы распространения слова и мысли, которую теперь неустанно декларировал президент в унисон Конституции, роман Алешина привнес дискомфорт в его мироощущение, вновь, как когда-то Солженицын и Шаламов, поколебал с юности обретенную веру в незыблемость и предопределенность исторической миссии его страны, державы. Нужно ли это широкой читательской аудитории, которая суть — избиратели? К тому же неприятно было сознавать, кто автор. Надо же, именно он, отец убийцы, заговорщика, предателя.

Проходя вдоль белых колонн по коридору в зал приемов, президент вспоминал этого Фогеля, жертву маниакальной мести Мудрика. И заметил про себя, что маленький еврей — составитель кроссвордов, невольно подтолкнул автора к самоубийству. Потому и нет у романа финала.

Да, не было умысла… Но события сделались достоянием гласности. И по иронии судьбы он укрепил репутацию своих соплеменников в глазах ксенофобов и дремучих обывателей: во всем иудеи виноваты.

— А все-таки жаль, что роман не дописан, — признался себе президент, входя в распахнутую перед ним дверь. — Нет бы молодому карьеристу Фогелю неделькой-другой позже сунуться со своими кроссвордами!

И тотчас поймал себя на крамольной мысли: «Ох, уж эти…».

Ответы на кроссворд для Фогеля

По горизонтали:

1. Кафка. 3. Опока. 5. Сагал. 7. Прево. 9. Сюлык. И. Слюда. 13. Триер. 15. Наска. 17. Азаты. 19. Кожан. 21. Криль. 23. Денен. 25. Скудо. 27. Стокс. 29. Катон. 31. Дроги. 33. Рембо. 35. Руссо. 37. Остин. 39. Глиэр.

По вертикали:

2. Диффамация. 4. Околачивание. 6. Шагомер. 8. Кнедлики. 10. Болясины. 12. Глюксбурга. 14. Квинарий. 16. Беседка. 18. Квадрант. 20. Можейкяй. 22. Грифонаж. 24. Синекдоха. 26. Фрустрация. 28. Тройницкий. 30. Мутиллиды. 32. Апостериори. 34. Чимароза. 36. Ностальгия. 38. Сатуратор. 40. Дриблинг.

Content

Григорий Симанович
Клеточник, или Охота на еврея

Часть первая Кто подставил Фиму Фогеля?

Глава 1 9 по горизонтали

Глава 2 Проникновение

Глава 3 Какая-то мистика

Глава 4 Непьющий алкаш

Глава 5 Превентивные меры

Глава 6 Кто на новенького?

Глава 7 Ужас Фимы Фогеля

Глава 8 Кошмар продолжается

Глава 9 Лежбище

Глава 10 Фляга смерти

Глава 11 Попался?

Часть вторая Клятва

Глава 1 Клиенты дозрели

Глава 2 То, чего не могло случиться

Глава 3 В логове

Глава 4 На свой страх и риск

Глава 5 Догадка на грани безумия

Глава 6 Жираф охотится на суслика

Глава 7 Ультиматум смерти

Глава 8 Частные уроки

Глава 9 За кладбищенской оградой

Глава 10 Президент: своя игра

Глава 11 Гибельный кроссворд

Часть третья Разгадай или умри

Глава 1 Завещание

Глава 2 Ва-банк

Глава 3 Час «X»

Глава 4 Суд

Глава 5 Завещание: главное

Глава 6 Суд: предсмертный приговор

Глава 7 «За зубцами»

Глава 8 Все кончилось?

Глава 9 «Жизнь такова, какова она есть, и больше никакова»

Эпилог

Ответы на кроссворд для Фогеля