Григорий Симанович

Продажные твари

Председателя Левобережного районного суда города Славянска Олега Олеговича Дымкова били двое. Один, худощавый и жилистый, работал по ногам. Другой, бугай, лупил по спине. Время от времени, синхронно, словно по сигналу, оба плотно прижимали дубовые веники к телу и удерживали секунд десять, от чего изнуренный Дымков издавал протяжный предсмертный стон.

Пытка нечеловеческим удовольствием длилась, с учетом здоровья и возраста, аккурат десять отмеренных корифеями банного дела минут. Затем ему помогли подняться и швырнули во мраморную купель с обжигающе холодной водой, где Олег Олегович исторг устрашающий вопль банного оргазма, а за ним пять-шесть повизгиваний и похрюкиваний, в переводе с банного диалекта означавших «Ну, бля, кайф полный!».

Потом было пиво запотевшее «Карлсберг» — как всегда, под раков. Кудесник Пашка Руденко, хозяин бани, лично готовил этих членистоногих так, что каждая растаявшая во рту шейка, каждая высосанная со свистом клешня поддерживали ощущение неостывающего банно-гастрономического восторга и довольства жизнью, каковой она в этих ощущениях заслуженно дана.

Далее — полноценный ужин с ледяной водочкой, нежной белугой и всяческой дичью, настрелянной и приготовленной специально для этого стола Пашкиными людьми. Да под соусок пряный, да под хренок с лимончиком…

Эх, тут бы апофеоз! На десерт, бывало, Пашка подавал на мягкой широкой кушетке во второй комнате отдыха пару неизведанных, молодых да ранних телочек. Они довершали путешествие Олега Олеговича в райские кущи, одаривая ласками и страстями со всем артистичным неистовством добросовестных профессионалок.

Но то было прежде. Давно было. Забыть! Того и гляди отследят. Никакого риска. Даже в бане у Пашки, проверенного годами. Времена не те. Да и ставка слишком высока. Ибо цель близка, мечта заветная — вот она, у порога. Ради нее судья Дымков довольствовался традиционной банной процедурой. И домой.

Там она. Сидит в кресле у телевизора или за книгой. Перечитывает любимую свою Шарлотту Бронте в какой уж раз. И ждет его. Слава богу, не одна. Слава богу, скрывать, что держит домработницу, не надо. Пошли они все… Лерочка сейчас одна не может. Диабет, сердце, ходит трудно, одышливо. Все чаще пользуется палочкой.

Лерка… В пятьдесят один год — какою стала девочка его, красавица, хохотушка! Острословка, чистая душа, умница и при этом порою ошарашивающе, по-детски наивная и простодушная. Лерка…Дивная любовница и кулинарка, объект внимания всех мужиков, кто хоть раз побывал в ее компании в те студенческие невозвратные годы… Не получилось родить один раз, второй, а потом поздно стало — диабет, стенокардия, одутловатость, и нет уже той девочки. Одни глаза синие остались, но не разучились смеяться так, что сердце, как прежде, заходится от нежности и терпкой жалости к ней, к себе, к их рано перекосившейся, обедневшей на события и на друзей жизни.

Девочки в бане раз в две недели? Были грехи. Да велики ли? Что поделаешь с мужским, естественным? Разве позволял он себе раньше, прежде, когда, не замечая нарастающие годы и преодолевая, казалось бы, неизбежную пресыщенность, они любили друг друга неутолимо и свежо, предаваясь фантазиям и растворяясь в ласках до изнеможение.

Итак, скромная «дэу нексия» везла охваченное полуобморочной истомою тело Олега Олеговича домой, в загородный дачный поселок Ручейки, а душа следовала за ним на почтительном расстоянии, норовя упорхнуть от машины в сторону, туда, за горизонт, где желтевшая нива стлалась под оседающие облака.

Олегу Олеговичу Дымкову шел пятьдесят девятый год. Последние десять лет он трудился в районном суде Славянска, одного из крупнейших областных центров нашей с вами необъятной родины. Причем вот уже семь лет, как председательствовал.

Карьеру блистательной не назовешь, но неудавшейся — тоже.

Конечно, не Олимп! Над ним, в верхних слоях атмосферы, парил облсуд с его председателем, а также Верховный суд, его президиум, его коллегия, в том числе квалификационная, его кассация, не говоря уж о суде Конституционном, о Страсбурге и, наконец, о высших внесудебных инстанциях, коих одно перечисление приводит в уныние любого правоохранителя даже областного масштаба. Парил над ним и Господь Бог, но в этом Дымков не слишком был уверен, а потому старался про Него не думать.

Но и под ним, Дымковым Олегом Олеговичем, кое-что было. А именно — судьбы многих отдельно взятых людей. Он их вершил на своем уровне, в своей инстанции. А это ответственность. Он проникся ею, будучи еще сравнительно молодым, пребывая в статусе простого народного судьи в крупном, почти на сто тысяч жителей, но все равно захолустном Козловском районе Славянской области,

А еще говорят: своя ноша не тянет. Ох как тянет! Порой лет на пять— семь с конфискацией и отлучением от профессии…

Но зато как приятно отягчала ноша сия карман — оттягивала! Как уютно располагалась она в тайничке за шкафом, в продолбленной нише между ящичками письменного стола, а позже, когда умнее и осторожнее стал, а денег сильно прибавилось, — в подвале загородного домика в поселке Ручейки.

Тайник соорудил Олег Олегович, как ему представлялось, очень хитро. Глубоко в стене, почти у земли. А проникнуть в него можно было только снизу, прокопав с полметра и палкой с крюком, просунутой до упора, сдвинув пластиковое днище. Нет, конечно, если засветиться и попасть под раздачу — экскаватором все снесут, разроют. Или, не дай бог, пожар, например. Но такие варианты Дымков не рассматривал, чтобы душу себе не травить. В любом случае надежнее способа хранения он не придумал. Все остальное непременно предполагает чье-то еще знание о сбережениях. Это исключается. А тут… Когда надо, не поленился, прокопал, сдвинул днище, замаскировал, как было, и дальше копишь.

Осторожность. И еще раз осторожность.

Что там говорить, не на облаке жил и вершил правосудие бывший милиционер Дымков! Но дал он себе однажды зарок и следовал ему неуклонно. А зарок такой: держаться закона, поелику возможно. Точнее, делать вид, что держишься, когда на тебя вышестоящий давит.

Еще в Козловске испробовал. Уперся рогом на просьбу председателя Нуриева Салбека Салбековича дать условно ворюге одному. Председатель сперва деликатно, потом жестче, потом с намеком на областное давление, потом — на отстежку. А Дымков ни в какую. Так и ответил шепотом на шепот в руководящем кабинете: не брал и брать не буду, сужу по кодексу.

Разобрал дело, прикинул — можно и условно, не так уж много и украл, по верхней всего два года общего режима. Хотя, по справедливости, год бы этому хмырю в лагере не помешал. И «выполнил» просьбу.

Нуриев вызывал, руку жал, глазом подмигивал, завтра вечерком, шептал, зайди, мол, доля причитается. Дымков еще раз сказал как отрезал: никогда, ни за что. Закон — и все тут, а мне ничего не надо.

Против системы не попрешь, обламывает всех, и все в конце концов берут. Но можно так, а можно и хитрее. И нужно хитрее: Нуриев в депутаты ушел, крупно взял, да не у того. И сел. Вот так…

Осторожность, еще раз осторожность…

Этот принцип поведения неколебимо соблюдал Дымков с тех еще, первых дел, с которых стал получать мзду от благодарных истцов или ответчиков. Да только не от них, конечно — Боже, спаси! И не от родственников их или знакомых. Вообще, неведомо было Олегу Олеговичу, от кого персонально, то есть кто «заносил». Вот уж добрых двенадцать лет, как возложил он эту деликатнейшую миссию на одного и только одного человека — Миклуху. Так прозвал Дымков верного своего «оруженосца», посредника и инкассатора Миклачева Анатолия Зотовича, Толяна Миклачева, которому париться бы и поныне в далеком Усть-Забуранском лагере, когда б не вердикт Олега Олеговича: «…два года условно, освободить в зале суда».

Был у Дымкова еще один верный и очень влиятельный человечек, обязанный ему жизнью. Звали его Гриня те, с кем дела делал и корешился. Это было имя и, в то же время, кличка, прозвище. Поскольку фамилия его подлинная была Гришаев. А может, и не подлинная. Наверняка про это знал только он сам и еще Дымков Олег Олегович, в 1970 году молодой, совсем еще молодой опер, комсомолец, заочник юрфака СГУ. Аккурат в канун своего двадцатилетия этот стажер Козловского РУВД во время вечернего дежурства погнался за подозрительным парнем, догнал, прижал к стенке ржавого гаража, наставив на него лишь на днях выданное табельное оружие. Не опуская ствола, приказал повернуться спиной, ноги врозь, руки на стенку. Обыскал, как учили. Нащупал во внутреннем кармане нечто. Достал. Темновато было. Скорее догадался, чем увидел: камень в оправе.

Даже для Олега, ничего в этих камнях не понимавшего, ясно стало сразу: очень большой, видимо — дорогой.

Он и представить себе не мог насколько.

И тут: «Слышь, брат, верни камушек и отпусти, я тебе по-человечески прошу. Считай, золотую рыбку отпустишь, как в сказке. Я для тебя все сделаю, что ни попросишь. Всю жизнь можешь на меня рассчитывать. Только отдай и отпусти. Не отпустишь — меня завтра же убьют. А тебя послезавтра. Они все могут, везде достанут. Центровые люди, очень страшные. Поверь… Гриней меня кличут. Прошу, брат!..»

Парень умолял. Олегу показалось, что на глазах у Грини выступили слезы. Разглядеть не мог, но показалось. Внутренний голос, который уже тогда частенько заговаривал с Олегом, подсказал: «Отпусти, не пожалеешь!»

Он жалел, но не долго: через пару лет забыл. А еще через десять Гриня дал о себе знать. Память у него оказалась крепкой, и законы сообщества, по которым жил, соблюдал он неукоснительно. В 1982-м нашел Олега в Козловске, куда вернулся после мест не столь отдаленных и адаптации в Славянске в качестве смотрящего от московских воров. Олег Олегович служил все в том же РУВД, но уже в чинах, капитаном, к майору подкрадывался.

С тех пор они были друг у друга. Точнее, Гриня — у Олега Олеговича. Милиционер, а потом судья, за тремя незначительными исключениями, ничего для Грини не сделал, да тот — робко! — всего три раза и просил. Зато свято держал то давнее слово. Поскольку было это слово вора прежней, доперестроечной закваски. Дымков сперва удивлялся, а потом привык: среди «них» встречаются и благородные хозяева своих обещаний.

Дымков не злоупотреблял — ни-ни! Но несколько деликатных просьб, поступивших от судьи за все эти долгие 28 лет, были выполнены быстро и неукоснительно. Благо Гриня укоренился в Славянске прочно и давно уже стал солидным предпринимателем Гришаевым Игорем Тимофеевичем, — с отмытым в документах прошлым и с мало кому ведомым настоящим, в котором — тайное могущество.

Вот почему встречи их были крайне редки, крайне законспирированны — Гриня понимал… Но знакомство помогало Дымкову собирать, если надо, кое-какую информацию. Через него Олег Олегович получил некие снимочки, о которых ниже.

И еще был один очень нужный человек. В Москве. Близкий друг. Но это совсем уж особая история…

Миклуха заканчивал тогда вечернее отделение юрфака. Славянского университета, работал помощником юрисконсульта на небольшой Козловской сырьевой базе, пил и трахал все, что шевелится и дышит, будучи прикрытым бабками и покровительством отчима, в чине майора милиции базу это крышевавшего.

Однажды к вечеру туман застлал кривые и раздолбанные улочки Козловска, а похмельная пелена вдобавок затуманила ясны очи Миклухи. Старушку отбросило бампером джипа метров на десять, и дух она испустила еще до того, как студент-лихач Миклуха сподобился остановиться и на подкашивающихся ногах дошкандыбать до места преступления.

Нерегулируемый пешеходный переход. Скорость — мама не горюй! Одна фара мертвая, один подфарник тоже. От мальчика разит. Бабка наповал. Приехавший во главе экипажа капитан тогда еще ГАИ, Миклуху и батю его знавший, на ухо шепнул: «Будем, конечно, рисовать, что трезвый, но семерик тебе светит, так что пусть батя бабло готовит».

Зот пасынку врезал, но средства выделил. Мать рыдала. Судье Дымкову, у которого дело, предлагать было бессмысленно: репутация… Занесли от Зота в область через человечка человеку для человечка. Последний занес, что осталось, в областную прокуратуру. Оттуда вышли на Дымкова и были посланы.

Да, репутация неподкупного, объективного и совестливого судьи являлась тем единственным (до поры до времени!) капиталом, которым располагал Олег Олегович. За то страдал, за то и терпел, готовясь впоследствии вложить этот капитал как можно более выгодно.

В суд Миклуха явился под подпиской о невыезде и без иллюзий. Папа-майор готовил сумму для кассации в область и на заседание не пошел вовсе, стыдясь. Мать, лицом чахоточно бледная, сидела не шелохнувшись.

Истцом выступала Кутепова Дарья, дочь убиенной старушки, вооруженная адвокатом — назначенцем. На платного денег не было: мощно пила, а малолетку внучку содержала на свою пенсию ныне покойная. Адвокат явно обещал Кутеповой материальную компенсацию, которой хватит на цистерну спирта и вагон закуски: «только веди себя правильно». Она и вела…

Она давила трагедию попранной дочерней любви и голосила, предрекая кошмар пожизненных душевных терзаний. Актерствовала в выражениях, понятных народу и доступных самой пострадавшей. Типа: «Как же я теперь без мамочки моей, без любимой, как доченька без бабушки будет, как жить-то с болью такой, люди добрые?!»

Адвокат Миклухи ловко осадил истицу Кутепову, приведя свидетелей ее каждодневных пьянок и как следствие диких скандалов с горячо любимой мамашей.

Но проблемы Миклухиной защиты были в том, что сама старушка не злоупотребляла, погибла трезвой, почти на «зебре», безвинно и безвременно (всего-то 64 года) и внучку фактически одна кормила-одевала-выхаживала. Данному обстоятельству прокурор придал в своей речи градус душераздирающей мелодрамы. Алкоголичка Кутепова предстала беззащитной сиротой, оставленной этим отморозком без средств к существованию, с дочкой-кровиночкой на руках.

Адвокат Миклухи витийствовал слабовато, упирая на хорошие характеристики (тоже мне, проблема для папы-мента!), на горячность молодости и на отсутствие судимостей и правонарушений.

Дымков все уже для себя решил. Кроме срока. Дать надо столько, чтобы и та половина, которую подсудимый реально отсидит к моменту досрочного за хорошее поведение (тут уж папа расстарается!), оказалась чувствительной, не мимолетной.

Последнее слово Миклачева Анатолия Зотовича, неформально выражаясь, сбило судью Дымкова спонталыку. Не ожидал.

Миклачев смотрел прямо, не мигая. Большие серо-голубые глаза его (красавец парень!), честные и слегка влажные, уставились на Дымкова, словно на икону, перед которой изливал душу глубоко верующий грешник, проигравший сражение с дьяволом.

Он и слова не произнес в свое оправдание, но и не посыпал голову пеплом в объемах, какие остаются после грандиозных пожарищ. Без слез и истерик, на сдержанном мужском «взрыде», он исповедался в непреднамеренном убийстве как в жестоком преступлении, которое совершил он не только по отношению к покойной и ее близким, но и к самому себе, к своей молодой жизни, к судьбе своей. Он вспоминал несчастных героев греческих трагедий, затронул тему неизбывной роковой вины. И, как слепой Эдип, он не видел для себя оправданий, смягчающих вину обстоятельств, потому что не может быть прощения, оправдания, успокоения для его, Миклачева, совести. Что бы ни случилось, каким бы ни был приговор, он уже прозвучал для него, для его совести и души — пожизненный. Он не просит о снисхождении. Единственное, о чем мечтает, — своим трудом в колонии и после физического освобождения полностью отдать ту сумму компенсации дочери, какую присудят, а потом он и сам продолжит помогать несчастной и ее ребенку, пока будет в том нужда.

Родственницы убиенной, свидетели, мать подсудимого, случайные тетки в зале, секретарь суда — ошалели. Женщины рыдали. Мужчины потрясенно молчали. Адвокат вошел в ступор.

Дымков удалился в тесную судейскую для вынесения приговора.

Он уселся в кресло, в котором было ему чрезвычайно уютно вершить справедливость, закурил и улыбнулся.

«Вот сукин сын! Талант! Не юристом, так актером был бы отменным. Психолог. Лицедей. Начитанный! Умница, даром что молод. Какая расчетливая, циничная, талантливая скотина! Даже меня в какой-то момент повело. И ведь на самом-то деле — ни на грамм раскаяния. Ни на йоту. Он таких старушек, дай волю, давил бы шеренгами».

И тут шевельнулось: «А может — он? Не тот ли, кого ждал? Что-то в нем… подходящее. Интуитивно чую… Надо рискнуть. Пора уже.

Пора цементом заливать фундамент. Хрен знает, сколько еще отпущено. Страна-то дикая, взбалмошная, людишки ушлые: не ровен час схавают с потрохами. И пойдешь ты, Олежек, в тюрьму или в лучшем случае в адконтору за двадцать копеек искать для всякой шпаны смягчающие обстоятельства».

Дымков огласил два года условно и компенсацию двести тысяч. Пьянь Кутепова показно истерила, взывая к справедливости, но мысленно воображая адекватный сумме литраж. Обвинитель ожидал чего-то подобного, и лицо его подобающим образом окаменело, отображая суровую муку глубоко уязвленного профессионала. Адвокатишка сиротки-истицы с индифферентным видом собирал бумаги. Миклуха молчал, уставясь на судью-благодетеля глазами чудом спасенного при пожаре. На вопрос: «Подсудимый, вам приговор понятен?» — по совести, в продолжение своей исповеди, он должен был бы ответить: «Нет!». Но он выдавил: «Понятен!». Азы юридических знаний и осведомленность о неподкупном судействе Дымкова с неопровержимостью подсказывали: «Не поверил. Но что-то у него «перещелкнуло», у него свои резоны. Интересно бы знать какие…»

Через год он узнал.

— Анатолий Зотович?

Миклуха оглянулся. В этот вечер он возвращался с Ветрогонки, окраинного района Козловска, от сладенькой девочки Сонечки, без руля, слегка подшофе. Он передал Кутеповой очередные три тысячи, а за две куплены были у мамаши неловкие, покуда еще скованные стеснением, но оттого и вовсе с ума сводящие ласки нимфетки.

— Анатолий Зотович, как поживаете?

— Отлично, — автоматически ответил Миклуха, и только потом с недоумением различил под скудным желтоватым светом ближайшего фонаря знакомые черты.

— Да-а-а, — протянул Дымков, поеживаясь от вечернего холодка, — а я-то поверил в вас, Анатолий Зотович, жизнь вашу молодую ломать тогда не стал.

— Это вы к чему? — Миклуха насторожился, жуткая догадка стеснила дыхание. — Вам же предлагали не раз благодарность, я вам по гроб жизни признателен и все такое…

— Человека я хотел спасти, Анатолий Зотович! Молодого. Впервые в жизни пошел против буквы закона, и вот что получилось…

— Что получилось? — уже не сомневаясь в нависшей опасности, с деланым изумлением спросил Миклуха.

Дымков молча достал тонкую стопочку фотографий.

Скудного света фонаря хватило. Это были эпизоды большой и чистой любви между Миклухой и четырнадцатилетней Сонечкой, стоявшей на коленях перед ним, спустившим штаны. Люди Грини камеру приладили удачно — не отвертишься.

— Чего вы хотите? Вы кто вообще — судья или шантажист? — прошипел Миклуха, в приступе отчаяния надвигаясь на Дымкова.

Судья не сдвинулся с места. В потемках узковатые кошачьи глаза его отдавали желтизной, слегка отражая фонарный свет, глядели насмешливо, с издевкой.

— Спокойно, юноша! У вас еще все может быть хорошо, все еще обойдется. Вы не нервничайте. Я по-прежнему в вас верю. Только теперь уже в иные ваши свойства. Вы, друг мой, любите жизнь во всех ее незаконных и оттого притягательных формах. Я подарю вам такую жизнь, вы будете сыты и счастливы. Главное теперь — не совершить ошибки. Опрометчивость с вашей стороны — гибель. В следующий понедельник в 19.30 я увижу вас в нашем маленьком сквере возле памятника павшим героям. Вы придете в качестве героя падшего. Вы деловито прошагаете по аллее вниз к реке, повернете по тропинке направо и, пройдя до второй лавочки, присядете отдышаться. Там мы с вами и поговорим. Наедине. Возможно, мне удастся вам помочь не загреметь на пятнадцать лет. При этом ваш лагерный режим может быть отягощен дополнительными обстоятельствами: большие и злые дяди станут с животной жестокостью насиловать вас в жопу по понедельникам, средам и воскресеньям. А может, и каждый день. Тут уж как повезет. И от души вам советую: не надо публичности. Не говорите никому. Не пытайтесь искать выход в честную добропорядочную жизнь. Его нет. Даже если вы сдуру решите убить меня, или бедную девочку, или мамашу ее как свидетеля, — не поможет. Из трех неизвестных вам адресов мигом будут отправлены фото и комментарии во все инстанции и непременно в редакции, дружок, в редакции газет и на телевидение. Еще хуже, если вы попробуете меня обмануть. Вас найдут и уничтожат в любой точке мира в течение месяца. Поверьте, это не блеф. Просто так случилось, что я верно дружу с человеком, который это сделает даже без гонорара. Так, из чувства симпатии… Он и съемочку помог организовать. И сам очень расстроился. Девчушку ему до слез жалко стало. Палачи, видите ли, сентиментальны. Так что — не надо…

С этими словами судья растворился в уличной мгле.

В понедельник Миклуха проделал путь до лавочки, точно как было велено. Просидел минут сорок, судьи не дождался, плюнул и ушел. Дымков перехватил его по дороге от автобусной остановки к его дому на 1-й Луговой улице. Он догнал сзади, когда рядом никого не было, и, шепнув «завтра, там же, тогда же», обогнал и зашагал влево, в сторону центра города.

Дымков не пришел, потому что проверял. Оказалось чисто.

Назавтра на лавочке все и обговорили. Олег Олегович раскрыл карты, сочтя, что риск минимален.

— Вы любите деньги, Анатолий. Я их тоже люблю. Давайте сделаем так, чтобы у меня их стало очень много, а у вас просто много. Я не беру взяток. И не собираюсь делать этого никогда. Взятки за меня будете брать вы. Я определяю, какое дело может выгореть, сообщаю вам. Вы должны продумать схему получения мзды, в которой я не только не участвую, но и не фигурирую. И не знаю ни о чем, потому что не могу ни о чем знать по определению. Понятно?

— Нет.

— Объясняю. Часть информации получаете от меня. По электронной почте. Разумеется, не с моего адреса. Сервер далеко — далеко… Но все равно: прочесть, запомнить, немедленно уничтожить. Остальное кумекаете сами, на судебных слушаниях. Ходить будете не только на мои процессы. Почти на все. Как бы для повышения профессиональной квалификации. По моему процессу вы беретесь уладить дело, то есть смягчить или устрожить приговор, увеличить или уменьшить сумму компенсации, решить имущественный спор в пользу той или иной стороны. При этом сторона дающая получает внятный намек: на неподкупного судью Дымкова выходить бесполезно. Тупой законник, бессребреник, честный идиот. На него надавят из Москвы. Ни больше ни меньше. А Москва — это дорого. Ясно?

— Ясно. А дальше-то какая схема?

— Простенькая, Анатолий. Совсем простенькая. Двадцать процентов оставляете у себя. Остальное кладете в сейфовую ячейку. Вы ее откроете на свое имя в коммерческом банке «Доходный» на улице Каскадной славного нашего Славянска. Езды два часа на машине всего-то. А потом и ездить не придется: карьера неподкупного судьи, как ни странно, скоро приведет меня, надеюсь, к ступеням славянской судебной лестницы. В председатели сразу метить глупо, но судья крупного района — тоже неплохо для начала. Им, в Москве, нужны образцы, примеры для прикрытия, мол, не все продажные. Один-другой упрямый осел в мантии — самое оно. Все равно систему не подорвет. Меня изберут, интуиция подсказывает. Ну а когда накопится в ячейке столько, сколько я сочту достаточным, — дам знать, извлечете, передадите где и как скажу. И дальше поехали ящик загружать. По рукам?

Миклуха ошалел. Но, успокоившись и поразмыслив с минуту, нехотя протянул руку. Он понимал, что вступает на стезю, с которой не сойти.

С того памятного разговора минуло двенадцать лет. Все наладилось и сбылось. Олег Олегович в Миклухе не ошибся. Он вообще по жизни крайне редко ошибался.

Он переехал в областной центр на должность судьи, а вскоре сделался и председателем Левобережного райсуда Славянска. Лично разбирал дела наиболее серьезные, «дорогие», но иногда, из-за кадрового дефицита в суде, брал и незначительные. А у Миклухи (такую кличку придумал ему Дымков, так потом и называть стал при встречах), вслед за ним переместившегося в Славянск, развился угаданный тогда еще, на суде, природный нюх и доведена была до совершенства технология добычи денег. Он снайперски выбирал и раскручивал именно тех, кто хотел быть найденным и раскрученным. Он входил в контакт с адвокатами или напрямую с родственниками, прощупывал, вел переговоры и брал виртуозно, при этом сто раз «оглядевшись по сторонам». Да-да, это самое важное: Анатолий Зотович Миклачев, юрист-консультант, ныне владелец скромной по меркам Славянска юридической фирмы «Миклачев, Лейкинд и партнеры», выработал навык предельной бдительности. Он даже в Москву иногда летал как бы для передачи денег, ставя об этом в известность заинтересованное лицо на условиях строгой секретности. Так обеспечивалось алиби Дымкова и укреплялось доверие к нему лично.

При этом — абсолютная честность в делах с шефом. За годы сотрудничества он и лишней копейки себе не прибрал, хотя контролировать его договоренности со взяткодателями Дымков навряд ли мог.

Они встречались раз примерно в месяц в потемках, на маленькой асфальтированной площадке — стоянке на окраине города. Свет ближайшего фонаря с переулка не добивал сюда, растворяясь за фасадом соседней старой девятиэтажки.

Ставили машины рядом, параллельно, как на парковке, но из них не выходили, двигатели не выключали. Миклуха пересаживался в пассажирское кресло, окна приоткрывались, судья быстро формулировал условия, потом коротко беседовали о том о сем, обменивались информацией и разъезжались с коротким интервалом. Передача денег происходила раз в квартал тоже мимолетно, там же, если было что передавать. Но было почти всегда. Увесисто.

Когда Дымков возглавил суд и его стали возить, пришлось для встреч купить старенькую «нексию», что Олег Олегович и сделал скрепя сердце. Иногда они с Лерочкой куда-нибудь выезжали на ней, но основную функцию выполняла машина раз — другой в месяц, служа для встреч с Миклухой.

Доверие Дымкова к партнеру, их жесткая связка и взаимная заинтересованность окрепли настолько, что когда однажды, пару лет назад, Миклуха не без робости попросил вернуть ему памятные фото, Олег Олегович небрежно и вполне искренно бросил: «Да пожалуйста!» — лишь снисходительно улыбнулся и поинтересовался: «А зачем тебе? Ностальгия по юности?». Миклуха без малейшего вызова в голосе, но вполне резонно ответил вопросом на вопрос: «Но вам-то они точно не нужны… уже!» — и улыбнулся.

Он был прав вдвойне. Куда они друг от друга денутся? Да и лишний компромат, хранящийся в доме, пусть даже не на самого хозяина, — ни к чему. Хватит и того, что в тайнике. Дымков отдал те четыре фотки, но копии все же сделал: снял на цифровой фотоаппарат, перегнал в свой старенький компьютер, а с аппарата стер. На всякий случай.

Миклуха мог догадываться, что Дымков подстраховался. Но это его почему-то не смутило.

В последние годы они все чаще встречались на процессах. В этом году уже на трех, где Миклуха отчаянно защищал «проплаченного» чиновника— взяточника, женщину, утратившую способность к деторождению благодаря героическим усилиям акушерки, и старика-ветерана, которого оставили без пенсии. Разумеется, перепало только от чиновника через его жену, за что столоначальнику подарено было незаслуженных два года свободы из пяти лет колонии, светивших ему по закону.

Анатолий Зотович сделался богат. Однако, по сведением Дымкова, не шиковал, пыль в глаза не пускал, чем Дымкова радовал. Ну, «тойота корола» трехлетняя, квартира двухкомнатная не в самом престижном районе, приличные костюмы — а что, юрист все-таки, скромный бизнес, но свой… Дорогущий, лучший в городе ресторан «Сардиния» — ни-ни! Обходился просто хорошим «Алмазом». Супругой не обзавелся, замечен был то в сравнительно пристойных, на два-три месяца, связях, то в стремительных ралли по девицам города и окрестностей.

Миклуха тратил, но и откладывал. Копил. У него появилась цель. Но знал о ней только он один.

Такая же стратегия вела к обеспеченной, комфортной старости и Олега Олеговича Дымкова. Но если иметь в виду размер «траншей», продвигался он шагами куда более широкими и цель его рисовалась в цифрах, несравненно более впечатляющих.

Как известно, Бендеру для обустройства в Рио нужен был миллион рублей. Дымкову для безмятежного существования в Австрии, на маленькой романтичной альпийской вилле где-нибудь в районе Земмеринга, в окружении волшебных сосен, уходящих по взгорью к облакам, нужно было два-три миллиона евро. Домик в горах, машина себе и, может быть, Лерочке, если в состоянии будет водить. Квартирка в Вене с двумя спаленками, скромная, но с прибылью фирма, чтобы просто покрывались налоги на недвижимость и на текущие расходы и траты чтобы хватало. Ну и на пару-тройку в год приятных путешествий, — вот, собственно, и все. По нынешним временам вполне себе скромные запросы простого российского чиновника, а тем более служителя Фемиды. Но и этого вполне было достаточно — лишь бы уехать. Навсегда. Без оглядки.

Да, так уж сложилось, что федеральный судья, в прошлом комсомолец и активист, отличник, знаток ленинских цитат и немецкого языка, правильный советский, а потом российский человек, не испытывал к своей стране и ее загадочному народу большой симпатии. Точнее — вовсе никакой. А любил он Европу, и в частности Австрию, где побывал несколько раз, в составе делегаций, по обмену опытом и туристом.

Дымков не был тайным врагом устоев, в страшном сне не мог представить себя диссидентом или даже членом какой-нибудь ласково-оппозиционной партии. Он просто-напросто жил скрытым отщепенцем, внутренним эмигрантом. Понятие «родина» значило для него мало. Он не был сентиментален и знал, что ностальгии не подвержен. Он с давних пор, послушав всякие «голоса», кое-что почитав и посмотрев, поездив туда, на Запад, захотел когда-нибудь, пускай под старость, переселиться в более комфортную во всех отношениях страну, лучше всего в немецкоговорящую. И безмятежно дожить с Лерочкой отпущенный на земле срок. Он был уверен, что здесь безмятежно не получится.

Дымков вплотную приблизился к финишной ленточке и натянул ее, дугою выпятив грудь спринтера, хотя дистанцию прошел марафонскую. Тесный тайник уже едва вмещал надежно упакованные стопы ассигнаций по пятьсот евро. Он приблизился к трем миллионам. Все шло отлично…

…и если бы не этот звонок на мобильный…

«ЧУДОВИЩНОЕ УБИЙСТВО»

Под таким бесхитростным заголовком в «Славянском вестнике» на полосе «Происшествия» 30 июня 2010 года расположилась заметка следующего содержания:

«Вчера в 11.30 в доме 32 по улице Бурмистрова был обнаружен труп господина Миклачева Анатолия Зотовича 1977 г.р. Он являлся старшим партнером юридической фирмы «Миклачев, Лейкинд и партнеры». Тело со следами жуткой насильственной смерти обнаружила домработница, приходившая по средам убирать квартиру. По словам одного из понятых, просившего не называть его имени, убитый лежал на полу возле письменного стола с проломленным черепом. Рядом с трупом убийца оставил отрезанный у жертвы язык. Половой член также был отсечен, но на месте преступления не обнаружен. Неясно также, чем ударили по голове хозяина квартиры. Зато следственной группе не придется искать орудие, с помощью которого произвели членовредительство: большой острый кухонный нож лежал рядом с трупом. Вся комната была залита кровью, в том числе и так называемой «тяжелой» — так на языке медиков и судмедэкспертов называют смесь крови с мозговым веществом. Судя по страшному беспорядку, убийца что-то искал в квартире. Члены оперативно-следственной бригады от комментариев отказались. Как нам стало известно, дело поручено следователю по особо важным делам Славянского управления Следственного комитата при прокуратуре РФ Андрею Кудрину».

«Последний транш!.. Хороший, жирный. Как всегда, без малейшего риска, один приговор… Приговорчик… Каждое слово в вердикте тянуло евриков на сто. Слово — стольник, слово — стольник. Коротенько и убойно получилось, как раз на двести тысяч евриков заявленных. Обвиняемый Уткин, богатая сволочь, заказал спалить дом конкурента по пивному бизнесу. Ладно бы дом — жена этого конкурента сварилась почти вкрутую. Семьдесят процентов поверхности тела. Но прямых улик нет. Нет, как нет! Косвенные — сильные, исполнитель есть, убедительный посредник есть, а улики… Да еще алиби смутное у этого Уткина можно было учесть. Словом, «свободу Юрию Деточкину» в зале суда, двести косых на счет, итого, три «лимона» за годы непорочной службы. Ну ничего! Все и так нормально! Через полгода — год алес капут, прощай, немытая Россия, здравствуйте, покой и воля, чистый воздух Альп, лыжня безупречной раскатки, Моцарт в Венской опере, волшебный Зальцбург, приветливые бюргеры и ласковые полицейские, книги и прогулки, размышления о вечном, приятные хлопоты вокруг маленького, необременительного бизнеса, лучшие врачи для Лерочки и поездки с ней на лучшие швейцарские курорты… Все то, что никак не мог себе позволить судья заметного ранга с репутацией бессребреника, когда вокруг да около бизнесмены, чиновники, даже депутаты гуляли по полной программе и дома, и за границей, чихали на всех с высокой колокольни. Правда, садятся время от времени. Но судья — под лупой, под микроскопом. В последние годы особенно…

«Что ж, сам ты, Олежек, выбор сделал. Теперь, Олежек, сетовать поздно. Все жили — ты копил. Цель не достигнута, но, конечно, хватит и этого… если… Эй, эй, без всяких «если»! Все нормально, Олежка, все чисто, все путем. Возьми себя в руки! И все-таки что же он такое сотворил, Миклуха мой бесценный? Чем заслужил? Что и кому ляпнул? Кого трахнул? Нелишне бы узнать. В любом случае сам виноват…»

Таким мятежным и докучливым мыслям предавался и к такому выводу пришел Олег Олегович Дымков, скорбно склонившись над вышеприведенной газетной заметкой в своем уютном кабинете на третьем этаже старенького здания областного суда, так и не отремонтированного в рамках всероссийской кампании по приведению в порядок «храмов правосудия».

Да, мысли докучали, бередили, тревожили, но не более того. Пока не раздался звонок.

ЧЕРЕЗ ТРИ ДНЯ ПОСЛЕ УБИЙСТВА РАЗДАЛСЯ ЗВОНОК С ТОГО СВЕТА

Прикосновение. То местечко, чуть ниже левой лопатки. Осторожный, щекотный кружочек, очерченный подушечкой пальца. Еще один, чуть ниже. Еще ниже, еще… Теперь под правой лопаткой. Чуть ниже. Еще ниже, вдоль позвоночника, ближе к бедру. Начинается…

Андрей Иванович Кудрин сидел на следствии без малого пятнадцать лет. Начинал, как положено, опером в МВД. Теперь — зам. руководителя следственного отдела. Повидал всякого. И вывел для себя закономерность. Или примету, что ли… Если выпадают убийства с экзотикой и большим количеством крови — удается раскрыть процентов семьдесят-восемьдесят. Если все традиционно по форме, а крови умеренно или нет вовсе — жди следствия мучительного, долгого, плавно переходящего в висяк.

Кудрин любил свою работу, обожал успех и ненавидел себя в тех нередких случаях, когда все усилия шли прахом и истина так и не всплывала. Или искусно переворачивалась с ног на голову, скукоживалась, растворялась в демагогическом тумане, который так ловко напускали в зале суда изощренные адвокаты.

Кудрину было пятьдесят три… Он делил жизнь между преступниками, дочкой Алиной, которую растил без матери — умерла Веточка при родах! — и поэтом Пастернаком, которого чтил безмерно. Особенно его поздние стихи, из коих можно было черпать душевную стойкость, когда докучали мысли о старости и бренности бытия. Он и сам когда-то писал в рифму тайком: за ученической партой, в казарме под Сыктывкаром, в ночном студенческом общежитии. Но, почитав по совету приятеля Больших Поэтов, особенно Пастернака, — бросил. И стал ловить себе преступников, поскольку каждый должен заниматься тем, что ему предначертано свыше.

Если по примете, то лежащее перед ним дело N 354 должно быть расследовано сравнительно быстро. Но что-то подсказывало Кудрину: не тот случай. Непосредственно на месте преступления следов и подсказок не обнаруживалось. Голову проломили тупым предметом, не оставившим никаких зазубрин. Мозг погиб в результате сильнейшего внутреннего кровоизлияния. Эксперт допускает, что был предмет, обернутый в толстую мягкую ткань, или даже удар кулаком, защищенным перчаткой, но удар нечеловеческой силы.

На месте преступления эксперты, видите ли, не обнаружили ничего, кроме трупа и языка, у него отрезанного. Второй причиндал, можно сказать, главный, знаковый, преступник прихватил с собой или спустил в канализацию. Последнее маловероятно: почему тогда язык оставлен? Ни орудий преступления, ни следов обуви, ни отпечатков, ни вскрытого замка, ни материала, перспективного для генетической экспертизы, — ничего. Если не считать нескольких волосков на подушке, на ковре, на использованном полотенце в пластиковом баке для грязного белья. Волоски принадлежали как блондинкам, так и брюнеткам. Но, к сожалению, современная экспертиза еще не достигла такого совершенства, чтобы по цвету, длине или толщине разных волосков, найденных в помещении, определить, хозяйка какого из них побывала здесь последней. Непонятно было также, чем этого Миклачева треснули по башке. Но саданули крепко.

Да, еще следы лихорадочного обыска… Что искали? Вопрос. Паспорт и прочие документы не тронули… Разве что какую-то часть. Если взяли деньги и драгоценности, то кто это может подтвердить или опровергнуть — человек — то жил одиноко, бабам своим вряд ли показывал укромные места. Домработница Щукина, рыдая, клялась, что у Толеньки за все четыре года, что убирает, нитки не взяла и никаких таких денег или брильянтов ни разу не видала и не натыкалась. Правильно: солидный человек, юрист, не мог хранить деньги под матрасом. И сберкнижек не видела. А вот это странно. Их-то могли и забрать. Впрочем, зачем, если без паспорта они все равно ничего не стоят? Надо запросы дать по сберкассам, коммерческим банкам — наверняка что-то где-то лежит. Ну и что? Лежит себе. Кроме матери близких родственников нет. Мамаше несчастной достанется… Щукина уверяет также, что нож точно его, из квартиры, она им всегда мясо резала, когда готовила на субботу-воскресенье, сама правильным брусочком затачивала. А остальное… На ее взгляд, по ее памяти, ничего в квартире не пропало.

«Ни х…, в том числе и самого х…» — мрачно пошутил про себя следователь. Андрей Иванович не был поклонником черного юмора и любителем крепких выражений. Интеллигентные родители-музыканты и обозначенный ими круг чтения сформировали брезгливость к скабрезностям и жесткому сленгу. Но иногда его прорывало, и он озвучивал эмоцию в доступной простому народу лексике.

Кудрин глотнул чаю из стакана в старом мельхиоровом подстаканнике — бабушкино наследство, с которым не расставался вот уже два десятка лет. И приступил к размышлениям. Точнее, к интервью, которое он давал сам себе в процессе поиска истины: такая форма стала для Кудрина абсолютно органичной и очень помогала вылавливать зацепки и детали.

— Что мы имеем?

— Миклачев Анатолий Зотович, 33 года, юрист, небольшой частный бизнес. Родился в районном центре Козловске в семье милиционера и парикмахерши. Единственный сын в семье. В школе учился на отлично. Учителя отмечали работоспособность, прилежание, цепкую память, терпение. При этом был замкнут, близких друзей не заводил. Привлекателен внешне, что вызывало повышенное внимание девочек. Если и были отношения с кем-то из них — не афишировал. Судим в 1997 году, сразу после окончания юрфака, за непредумышленный наезд на пешеходном переходе со смертельным исходом. Срок о-очень гуманный — два года условно и 200 тысяч компенсации.

— Как тебе такая человечность козловской районной Фемиды?

— Да, могут пожалеть, когда хотят. Во сколько, интересно, обошлось папаше — менту спасение юного отрока? И кто судил? Надо выяснить. Дальше… Симпатичный, пользовался успехом у одноклассниц.

— Имеет значение?

— Еще какое! Этот успех получил развитие. Опрошенные, коих было немного, отмечают, что подруги у Миклачева водились обычно эффектные или просто роскошные. Не слишком часто, но постоянно менял. Он явно искал совершенства, шел к идеалу. Согласен?

— Вспомни, свидетели видели его и с простушками, серыми мышками. Но таких случаев два или три. Так или иначе всех, кто прошел через его постель за долгие годы, начиная с пубертантного периода, не обнаружишь и не опросишь. Галерея, видимо, впечатляющая.

— Но кто последняя?

— Салахова Анна Саидовна, 1981 года рождения, филолог, преподает в институте, она же клиентка, бракоразводный процесс с мужем Салаховым Тимуром Тагиевичем. Опрошена и проверена только на предмет алиби. Все в порядке. С мужем почти нет конфликта. Она ничего не хочет, кроме дочери, алиментов и машины. Он согласен, кроме машины. Не злобятся, разбираются мирно. Небогатая семья. У него любовница, он хочет быстрее развестись и жениться, вот и все.

— Отрезанный член как месть за неверность, измену — возможно? Запросто! Стало быть, шерше ля фам или, наоборот, шерше ля мужика-мстителя с бородой и кинжалом. Стало быть, надо копать интимные связи?

— Надо. Но где же взять столько народу и времени… До морковкина заговения, до второго пришествия копать будем. Найти каждую — отдельное следствие с сомнительными шансами на успех. Безумие. У него что — при всяком свидании друг со свечкой стоял или учетная запись велась? А может, бросить клич, в газетке дать объявление: просьба всех спавших с Миклачевым Анатолием Зотовичем явиться к следователю Кудрину… Но деваться — то некуда. Начнем с Салаховой. И еще хотя бы пять-шесть последних пассий этого несчастного мужика найти надо.

— А язык отрезанный — символ чего?

— Наверно, болтал много. Или жестоко оскорбил словом. Или заодно оттяпали — в комплекте. Да черт его знает! Чего пристал!

— Партнеры?

— Трое. У двоих весьма убедительное алиби. Лейкинд Леонард Семенович, 34 года, тоже юрист по образованию и вроде бы близкий приятель (сам он это отрицает), был в отъезде, в Арабских Эмиратах с семьей. Оповещен секретарем конторы, срочно прилетел, оставив на курорте жену и сынишку. В шоке. Сокурсник по юрфаку, приятель. По бизнесу, как он уверяет, у них абсолютный тип-топ, да и бизнес-то плевый по нынешним временам, клиентов кот наплакал, только раскручивались. Говорит, дай бог по паре-тройке тысяч баксов в месяц выходило. Проверим… Говорит, Толик был хороший, честный, но в свою жизнь не пускал, в друзьях задушевных никого не числил, о женщинах своих никогда не рассказывал. Пару раз знакомил с неохотой: деваться было некуда, встречались на улице, в баре. Имена не помнит, внешне — смутно, но узнать может, если предъявить в живом виде или на фото.

Второй — Севрук Роман Григорьевич, 30 лет. В день убийства был дома, ОРЗ, температура, приходил врач. Жена, бухгалтер в риелторской конторе, вернулась с сыном из яслей в 19.00, Миклачева убивали между 20.00 и 21.00. Муж лежал, болел, глюки и враки исключены. Севрук молодой юрист, приехал из Кемерово, где честно практиковался на горняках и мелких угольных мафиози — пьяные драки, убийства, рэкет, левые поставки… С убитым познакомился по Интернету. Приехал по приглашению — чем-то понравился Миклачеву. Отношения товарищеские. Но подтверждает: Толик был закрытый, себе на уме при внешнем радушии и порядочности. До денег нежаден, хотя расчетлив. Умен и отлично юридически подкован.

И, наконец, Голышева Алла Осиповна, 37 лет, юрист, полноправный партнер. Коренная жительница Славянска, юрфак нашего гуманитарного университета. Очень ничего себе внешне. Блондинка. Разведена, детей нет, живет одна. Заявила, что в тот вечер засиделась на работе допоздна, разбирала очередное дело. В 22.00 выехала, к 23.00 была дома, попила чаю и легла спать. Свидетелей нет: никому не звонила, ни с кем не общалась. Алиби нет. Если не считать вопиющего несоответствия: довольно хрупкая леди, а какая сила удара! Затылок Миклачеву примяла — будь здоров! Хотя криминалистике известны случаи, когда страсть и жажда мести придавали субтильным барышням невообразимые физические свойства. Да, есть еще секретарь Леночка со смешной фамилией Тутышкина.

— Родители убитого?

— Папа умер. Бывший мент, был в отставке в чине подполковника. Надорвал печень — водка, цирроз. Мать на пенсии, до последнего ухаживала за мужем. Жили скромно. Отношения с сыном были нормальные, навещал, помогал деньгами потихоньку. Это ж надо было менту в таких чинах, при таких-то, можно не сомневаться, взятках и откатах столько пропить, чтобы к концу жизни на лекарства не оставалось.

— Ну что, может, начнешь работать помаленьку? Допросы соседей, дополнительные осмотры места преступления, поиск баб и все такое… Словом, следствие бы учинить по всей форме! Ты как?

Кудрин тяжко вздохнул, поднял трубку и призвал народ.

Прикосновение.

Вдох едва слышен. Легкий, еще безмятежный, чуть настороженный. Выдох мягкий, мятный, с оттенком нарождающейся тревоги. Вздрогнули веки, медленно опустились.

Прикосновение.

Первая дрожь. Волнообразно, от ступней, по телу, до легкой пульсации у затылка. Выдох чуть шумней, отчетливей, первый чувственный тон. Руки ожили, приподнялись, обвили, невесомо расположившись на спине.

Прикосновение, второе, третье, пальцы остановились, неподвижны, замерли.

Глубокий вздох, уже подобие стона. Но нет, не стон. Что-то предшествующее, неопределимое…

— Тише. Только тише. Не торопись. Все будет. Оно придет. Не торопись. Почувствуй. Ты чувствуешь?

— Да.

«Народ», составлявший костяк следственной группы, которой Кудрин решил поручить это дело, был разнополый. Мужская его половина звалась Пашей. Женская — Марьяной.

Паша Суздалев был блондином, «белокурой бестией» с голубыми глазами и накачанной мускулатурой бодибилдера. Кудрин терпеть не мог такой атлетический тип, не в силах побороть раздражающие ассоциации с тупыми киногероями и бритоголовыми уличными бандитами. Сам будучи отнюдь не слабаком и не брезгуя ежедневной силовой зарядкой, он видел в этих мужиках что-то пошлое и карикатурное. Однако Пашу легко принимал таким, каков он есть, по причине вполне уважительной: этот 35-летний «Шверценеггер», пришедший три года назад из оперативки УВД, сумел приобрести и сохранить изрядный запас интеллектуальной и умственной энергии, отнюдь не всю перекачал в телесную. Правда, мозги его были устроены своеобразно. Быстро переваривая информацию, он, словно заправский сценарист сериалов в жанре «экшн», в порыве вдохновения выдавал с ходу вереницу абсолютно фантастических, вздорных, порою банальных, порою просто смехотворных «решений сюжета», то есть идей и версий, одна из которых внезапно ошарашивала своей достоверностью и продуктивностью. Кудрин называл это «лупить картечью» и по-своему ценил такую особенность Пашиного подхода к следствию.

Марьяна Залесская, напротив, энергичным конвейерным выпеканием версий и идей не отличалась. В свои 33 года дама она была довольно флегматичная и не слишком разговорчивая. Яркая модельная внешность также не входила в число ее очевидных достоинств. Зато была она из тех женщин, в которых внимательный, неповерхностный взгляд способен уловить сдерживаемую эмоциональность, обаяние и артистизм, способность вдруг преобразиться. Не случайно факультетская театральная студия приветила Марьяну и режиссер отдавал ей чуть ли не все главные роли. Удивительно глубокие, обычно малоподвижные карие глаза, жившие на лице ее какой-то самостоятельной, автономной жизнью, выдавали природой отпущенный ум, проницательность, способность заглядывать за очерченный горизонт проблемы, поверх логических барьеров. Лучшая выпускница курса психфака, кандидат наук, незамужняя, она шесть лет назад была привлечена к разгадыванию возможного психотипа искомого убийцы. И «прочла» его, как потом выяснилось, словно открытую книжку, — с точностью до абзацев и запятых. Интерес оказался взаимным, Марьяна отбросила иллюзии относительно смены профессии на актерскую, стала экспертом-аналитиком в следственном отделе, работала исключительно с «важняками», чаще всего с Кудриным, ценившим ее по заслугам.

«Народ» вошел и расселся. Кудрин кратко обрисовал, «что мы имеем» на сей момент. В основном для Марьяны, поскольку собранные данные оперативно предоставил, собственно говоря, Паша, подключив двух дознавателей.

— Какие мысли?

— Позвольте, Андрей Иванович? — Паша был суров и деловит. — Я полагаю, мы слишком еще мало знаем. Нужно соседей всех по подъезду тотально прочесать, партнеров еще раз допросить с пристрастием, с матерью его поговорить, как только сможет, проверить алиби Голышевой этой… блондинки, поднять личное дело убитого — школа в Козловске, работа, университет, компании, организация конторы. Само собой, вокруг судимости покрутить — что там за история. И главное, кровь из носу нужны зацепки по его амурам.

— Молодец! — перебил Кудрин. Он встал, обошел свой стол и картинным жестом показал Паше на освободившееся кресло. — Присаживайтесь, Павел Игоревич. После ваших рекомендаций по дальнейшему ведению следствия я считаю свою миссию исчерпанной. Вы блестяще освоили методику поиска преступника. Точно сформулировали план действий. Добавить нечего. Разрешите выполнять?

Паша стал пунцовый, отчего светлые его волосы еще эффектнее контрастировали с крупным кругловатым лицом. Он вскочил в замешательстве и хотел было что-то сказать в свое оправдание, но Кудрин прервал.

— Паша, если ты хотел мне потрафить или продемонстрировать, как глубоко ты в деле, то радуйся: тебе это удалось. Но мы с тобой не первый день, фигурально выражаясь, замужем. Какого рожна, прости, пожалуйста, ты формулируешь то, что ожидаешь услышать от меня через минуту? Как дитя малое, честное слово!

Оставшись довольным тем, как он славно поерничал и осадил бедного Пашу, Кудрин примирительно продолжил:

— Пожалуйста, конкретизируй, как ты изволил выразиться, по амурам.

— Начать с Салаховой — как ее там… Саидовны, и пусть его партнеры по фирме отсмотрят женскую картотеку, походят по кабакам, может, узнают кого из тех, с кем он мимоходом знакомил…

В отличие от Паши с Марьяной Кудрин никаких вольностей себе не позволял, был только на «вы», хоть и не всегда «по отчеству», непоказно уважителен и даже ласков, хотя и не стеснялся пожурить, если дело шло слишком туго, и анализ казался ему излишне отвлеченным, не приближающим к разгадке.

— У вас, Марьяна Юрьевна, какие-то первые впечатления возникли?

Только сейчас, задав этот вопрос, Кудрин вдруг почувствовал некую неловкость: отныне и до скончания дела в его разговорах с нею должен фигурировать отсеченный мужской орган. Ценитель поэзии и музыки, он мог быть резок, а порой и грубоват с мужчиной, но с женщинами вел себя неизменно галантно и с трудом общался на столь деликатные темы, если, конечно, собеседницей не была судмедэксперт. Облик же Марьяны Юрьевны, манера ее поведения уж и вовсе не располагали Андрея Ивановича к тому, чтобы называть такие «вещи» своими просторечными именами. Надо бы придумать эвфемизм! Желательно — сугубо медицинский или литературный.

— Скорее — ассоциация, Андрей Иванович!

— С чем же?

— А вам не доводилось смотреть японский фильм под названием «Империя чувств»?

— Что-то слышал, но, увы, каюсь, не видел — пробел в моем кинообразовании. Просветите, пожалуйста, Марьяночка!

— Выдающийся режиссер Ошима или Осима — по-разному произносят. История любви молодой японки и ее хозяина. Это была любовь-страсть, явно на грани сексуальной патологии. Еще это называют перверсия или девиация — в зависимости от формы и степени отклонения от нормы. Так вот, они придумывали все новые способы и позы, чтобы эту страсть утолить. В конце концов, прибегли к известному, описанному в специальной литературе рецепту: во время акта девушка слегка придушивала партнера. В смысле дыхание ему перекрывала шейным платком. Это действительно повышает сексуальное возбуждение… — она сделала едва заметную паузу, испытав, видимо, неловкость от столько категоричного заявления, и тотчас добавила: — …как считают сексопатологи.

Мужчины слушали ее с нескрываемым интересом, причем по выражению глаз Паши Суздалева можно было сделать вывод, что у этого здоровяка интерес еще и вполне практический.

— Апофеозом этой их страсти, — продолжила Марьяна, — стала сцена, когда придушив любовника до смерти, обезумевшая женщина отрезала его плоть и радостно ходила с нею… с ним… по деревне.

После этих слов интерес Паши к упомянутой технике любви немедленно угас.

— Так вы полагаете… — произнес Кудрин и осекся, встретившись взглядом с Марьяной. Она смотрела, как обычно, сквозь него куда-то в другие сферы или, может быть, на этот раз просто воспроизводила перед мысленным взором кадры упомянутого ею то ли порнографического, то ли садистского, то ли действительно выдающегося фильма.

— Полагаю, Андрей Иванович, что страсть наверняка здесь замешана. И не обязательно между мужчиной и женщиной. Я бы порекомендовала еще раз тщательно исследовать место преступления на предмет наличия следов спермы и борьбы. Неплохо бы узнать с полной достоверностью, не случилось ли полового акта, в том числе гомосексуального, непосредственно перед актом… усекновения.

«О, то, что надо, сама словечко подсказала», — подумал Кудрин. Он обрадовался, что за него решили эту маленькую этико — филологическую проблему.

— Работаем, дамы и господа! Шум изрядный, пресса атакует, начальство держит под контролем. Работаем интенсивно. Паша, ты знаешь, что делать. Я сам допрошу эту разводящуюся Салахову, ты — партнера Романа Севрука, у которого в день убийства болезнь случилась. Вас, Марьяночка, попрошу побеседовать с Голышевой. Вдруг она вам, как женщина женщине, расскажет какие-то сокровенные вещи про убиенного Анатолия Зотовича. Уверен, что эффектная блондинка не могла быть для него просто коллегой.

— Всякое бывает! — философски заключила Марьяна и убрала со лба небрежно подкрашенную рыжеватую прядь редковатых волос.

— Нет, не уходи. Пожалуйста…

Пальцы отведены. Пауза. «Невыносимо, не могу больше».

Прикосновение. «Господи, какая… Я умру…»

Прикосновение, еще одно, пальцы застыли. «Не торопись, ощути…»

Глубокий вздох навзрыд, прерывистый, жадно вбирающий воздух, глаза открылись, умоляют.

Прикосновение увереннее, настойчивее. Конвульсивное движение ног, стон сильнее, хриплый, изнемогающий.

Пальцы отошли. «Не могу больше!..»

Перед Пашей Суздалевым сидел молодой симпатичный парень с абсолютно индифферентным выражением лица. Создавалось впечатление, что этот Рома Севрук уже забыл о недавнем существовании на белом свете своего работодателя и партнера Миклачева, о жутком убийстве и вообще… А ведь прошло всего-то трое суток. Впрочем, у людей эмоциональный строй разный, нервная система тоже — чему удивляться?

Спокойно и монотонно Севрук повторил историю Интернет-знакомства с Миклачевым. Почему был выбран и приглашен? Сперва, как Толя сказал, на фото глянулся. Потом — диплом, скорее всего. Тема — «Некоторые психические аномалии правонарушителей как побудительные факторы преступных действий». Прислал Миклачеву по почте, тот прочел, понравилось. Так сам Толя объяснял потом. Своим младшим партнерством Севрук был вполне доволен, получал мало, но верил в будущее. Отношения ровные, приятельски нейтральные, никаких конфликтов…

…— Ни одного за три года? — изумился Паша. — Постарайтесь вспомнить, Роман Григорьевич.

Севрук сделал вид, что напряг память.

— А-а, вспомнил, было… Ручку паркеровскую я у него однажды стибрил ненароком, автоматически в карман положил, а она у меня за подкладку завалилась. Клялся, что не брал. А он орал, что больше некому. Явно меня подозревал, весь день не общался. Хорошо, сам я ее случайно нащупал, извинялся как мог.

— Все?

— Нет. Однажды окно в кабинете приоткрыл, он не заметил, ему в спину надуло. Застудился, меня обвинял. Слегка погрызлись. Но незлобиво.

— Также незлобиво, как вы сейчас надо мной издеваетесь, да? — язвительно и не без угрозы в голосе поинтересовался Паша, поиграв желваками и как бы невзначай — бицепсом правой руки.

— Ну что вы, коллега, — спокойно и ровно парировал Севрук, — у меня и в мыслях нет, мы же юристы, интерес ваш понятен, но, увы, добавить нечего, зацепок у меня для вас нет. Консультации, которые он давал, и дела, которые вел в последнее время, — все у вас, изучайте. Конечно, у всех у нас есть за плечами процессы выигранные и проигранные, за исход которых та или иная сторона готова набить морду, устроить пакость, покалечить даже. Но, насколько мне известно, ничего такого, за что можно было убить юриста, адвоката, человека… Был бы рад помочь…

— А с Голышевой Аллой Осиповной какие у него были отношения?

«Нет, не Штирлиц», — удовлетворенно заключил Паша, легко обнаружив мгновенную тень, пробежавшую по лицу визави, и дрогнувший уголок рта.

— Я уже объяснял при первом нашем беглом разговоре по телефону, что о личной жизни Анатолия почти ничего не знаю и ею не интересовался. То же могу сообщить и о коллеге Голышевой. В офисе наблюдал абсолютно деловые и дружески-доброжелательные между ними отношения. Нормальное общение, обычное мужское шуточное заигрывание, естественные знаки внимания и женское кокетство. Целующимися застукать их не довелось. Совокупляющимися тоже. И вообще, насколько мне известно, у нее кто-то был постоянно после развода, были вполне себе нежные тихие разговоры по телефону с каким-то Эдиком, договоренности о свидании. Так что Толя при всем его обаянии здесь, что называется, «не плясал». Это мое субъективное наблюдение — заметьте, я ни на чем не настаиваю и ничего не утверждаю.

Паша решил рискнуть — «взять на понт».

— Странно, уважаемый Роман Григорьевич, странно.

— Что именно?

— Профессиональный юрист — и вдруг такая ненаблюдательность, такая неосведомленность о коллегах, близких вам людях. А вот у нас информация, что Голышева влюблена была в вашего покойного благодетеля, как кошка, и романище у них крутился, как карусель в парке, с восторженными визгами. А потом вдруг прервался на высокой драматической ноте.

— Значит, это было до меня, — резко и категорично сказал Севрук, при этом взгляд его явно поутратил невозмутимость и спокойствие. Паша понял, что попал в точку, в яблочко. Надо было дожимать.

— Вы уж простите, что вынужден касаться вашей личной жизни, но поговаривают, что и вы испытывали к госпоже Голышевой больше чем симпатию.

Севрук взбеленился, все показное спокойствие как ветром сдуло.

— Это что, допрос? Это допрос? Тогда официально, только официально. Вызывайте повесткой в качестве свидетеля, объявите статус подозреваемого, арестуйте по ордеру… Вы с юристом дело имеете, не надо забывать. Я с вами беседы задушевные вести не намерен и о своей личной жизни говорить не собираюсь… Все!

— Простите, Роман Григорьевич, — глупо. Как профессионал профессионалу — глупо! До ваших истинных отношений с Голышевой мы все равно докопаемся. Но вы же понимаете: чем шире будет круг лиц, опрошенных по этому поводу, тем меньше у вас шансов скрыть правду и больше — навлечь подозрения. Ну а если нет темы — зачем вы нам работу усложняете? Убили-то не врага вашего, не постороннего человека…

Севрук молчал, зло уставившись в пол. Молчал и Паша. Пауза затягивалась. Он чуял, что клиент зреет и вот-вот начнет колоться. Тут интуиция его никогда не обманывала. Другое дело — лапша на уши или чистосердечно…

Наконец Севрук поднял глаза. Они «читались» как крупные субтитры: досада и боль.

— Ладно, не мучайтесь и не теряйте времени. Я любил ее. И все у нас было. Началось почти сразу, как стал здесь работать. Два с лишним года. Думал разводиться, из-за ребенка не решался. И вдруг, в прошлом году, случайно застал. Вечером в офисе. По полной программе. С того дня с ней не общались. Только по делу. С ним — только по делу. Спокойно, нейтрально. Ничего не обсуждали, никаких объяснений. Ни с ней, ни с ним. Никого не виню, зла не держу — уже… Разумеется, я не убивал, киллера не нанимал, член не отрезал, язык не вырывал, и вообще — прижег в себе это мерзкое предательство, как рану раскаленной железякой. Кстати, не вздумайте допрашивать мою жену. Аллу — ваше дело, но жену не трогайте. Надеюсь на вашу порядочность. Она не знала и, как мне кажется, не догадывалась. «Доброжелателей», как ни странно, не нашлось. Редкий случай. А может, и жаль, что не нашлось. Тогда бы не дошло до этой сцены, этой гадости, этой…

«Парень явно не сочиняет, — решил Паша. — Соврал только про каленое железо: видать, не шибко помогло. Саднит и кровоточит…»

Со дня убийства прошла неделя. Утром 7 июля Олег Олегович Дымков складывал старый дорожный чемоданчик «Самсонайт» — один из немногих дорогих, фирменных аксессуаров, какими располагал в быту — точнее, позволял себе располагать. Да и тот подарили коллеги на 50-летие, в складчину, что дало ему повод на банкете — хоть и многолюдном, но со скромным меню, — то и дело, шутя, обыгрывать символику подарка: мол, вот вам, Олег Олегович, фирменный чемоданчик, собирайте, мол, манатки и катитесь скорее на пенсию, уступите дорогу молодым.

Дымков и впрямь решил: пора. Он взял неделю отпуска, чтобы спокойно все в Москве еще раз обговорить, дать отмашку.

За последние дни он как мог пытался успокоиться, взять себя в руки. Он заставлял себя не думать о том звонке на мобильный, о том животном страхе, который пришлось пережить. Он изо всех душевных сил гнал прочь мысли о возможных последствиях, вообще о Миклухе. Он заставлял себя не строить фантастические версии, изнуряя интеллект и надрывая психику.

Все равно достоверно ничего не узнать, от судьбы не уйдешь, случится то, что случится.

Надо верить в лучшее!

Лишь бы судьба вывела к поставленной цели. Лишь бы сбылось, состоялось!

Надо верить в лучшее!

Только бы поскорее с Лерочкой в самолет и туда, где «покой и воля», — правильное, справедливое прибежище человека на склоне лет.

В Москве он, как всегда, не стал останавливаться у Владика — ни в городской его квартире, ни тем более в хоромах на Рублевке. «Исключить дурацкие случайности». Не хватало еще под занавес засветиться.

Заранее забронировал номер в «Звездной». Скромный, стандартный, недорогой, как обычно.

К вечеру Владик прислал машину. Это нормально: встреча старых приятелей, однокурсников-заочников юрфака МГУ. Сидя в дорогом ресторане «Ваниль» за отдельным, в сторонку сдвинутым столиком, и выпив по третьей, они стали, как всегда, вспоминать юность, однокурсников, общих девушек, немного прошлись по высшей власти, коснулись любимой темы «куда Россия катится?». Потом Дымков изложил свои планы, мол, пора, потом получил от Владика заверения, что «там все в ажуре, письмо-приглашение будет за неделю, налик у тебя забираю — сразу переведу из своих в офшор на остров Мэн, оттуда резидент по твоей команде — в «Райффайзен», мой человек тебе поможет юридически». Дымков осторожно и мягко переспросил: «Так все на Мэне на одном счете будет?» — «Ну я ж тебе сказал, чего одно и то же спрашиваешь? Хочешь, завтра все бумаги с реквизитами бери и…»

— Нет, нет, Владя, как договорились, перед самым отъездом. Я тебе так благодарен, дружище!

— Ну кончай, судья, сколько можно! Я же просил без этих сантиментов. Вот в гости приеду в Альпы твои, напоишь…

— Но как!.. — с выражением изрек Дымков, поднимая рюмку.

Он улыбался, но не было покоя на сердце и в мыслях Дымкова. И быть не могло. Может, зря он Владьке ничего не рассказывает? О звонке, о том, что пережил… Нет, нет, дал же себе слово: никому. Ни Владьке, ни Грине — ни-ко-му! Надо самому пережить это, избыть, отторгнуть, избавиться…

— Ну давай же, наконец! Это же пытка. Или уходи. Отодвинься, оденься и уходи. Давай не сегодня… Нет, нет, подожди, ну хорошо, я обещаю, обещаю… Боже!

Прикосновение…

Голышева Алла Осиповна сидела в кресле напротив рабочего стола следователя. И — тот самый случай! — не вызывала у Марьяны Залесской серьезного интереса. Марьяна понимала, что такое эмоциональное предубеждение в отношении подозреваемого категорически порочно и непродуктивно. Но с нею часто подобное бывало: надо выспрашивать, проникать в мозги, ловить на слове, составлять психологический портрет — а неохота! Вот отторжение какое-то! Вот ни на йоту не верится, что эта женщина имеет отношение к убийству и вообще к каким-либо преступлениям. Вдохновения нет, но работать надо. Добывать косвенные улики, строить догадки, надеяться на ассоциации. Тем более, что о ее романах с Севруком и Миклачевым Паша поведал — в объеме добытой им информации. Вполне, впрочем, скудной.

Марьяне вдруг захотелось с места в карьер задать совершенно невозможный, наивный, глупый, бессмысленный (в отсутствии детектора лжи) вопрос и прекратить на этом беседу. Или, наоборот, затеять. И она не удержалась…

— Алла Осиповна, простите меня, но я спрошу напрямик: не вы ли убили Миклачева Анатолия Зотовича?

Голышева, проявлявшая некие признаки волнения, вдруг застыла, замерла, словно подчинившись команде гипнотизера, и уставилась на Марьяну немигающим взором. В нем смешались недоумение, возмущение и ужас. Так она сидела с минуту, не шелохнувшись, приоткрыв рот. Потом опомнилась, ожила и неожиданно четко, внятно и невозмутимо ответила:

— В переносном смысле — возможно.

— Почему вы это допускаете? — в тон ее невозмутимости поинтересовалась Залесская.

— Я отнимала у кого-то счастье. И этот кто-то убил не меня, а его. Я так думаю.

— А вы были счастливы с ним?

— Да, очень.

— А с Романом Севруком, которого вы оставили ради Миклачева?

— Рома хороший. Он добрый и ласковый, любит меня несомненно. Я ему два года была верна. Ну, почти верна. Так, случайности… Именно поэтому я не хотела врать, хотела признаться ему, что у меня всерьез другой. Но не успела. Он застал нас. Он повел себе благородно, по-мужски. Не стал устраивать истерик. Просто переломил себя внутренне и продолжил общаться как коллега. Это не просто. Я попыталась смягчить, объяснила, покаялась — искренне. Я благодарна ему.

— Спасибо, что откровенны со мной. Коли уж начали, можно и дальше так… по-простому, по-бабски, без протокола?

— Валяйте.

— Я Марьяна, вы Алла — идет?

— Ага…

— Давай и я тебе кое в чем признаюсь… Мы почти ровесницы с тобою. У меня мужики тоже, как ты понимаешь, были, хотя внешне куда мне до тебя! Даже пара относительно удачных попалась. Но я одна, и ни хрена не сложилось. Именно потому и не сложилось, что часто бывало хорошо, но никогда не ощущала, что по-настоящему счастлива с мужчиной. Не сиюминутно, а вообще, в принципе, по душевному ощущению будущей жизни с этим вот конкретным человеком. Ты меня понимаешь?

Все, Голышева Алла Осиповна стала идеальной свидетельницей. Подловато, конечно, но Марьяна делала свою работу. Превратить свидетеля в приятеля или подругу входило, как она считала, в круг ее обязанностей, в набор профессиональных приемов.

— Чего ж тут не понимать? Это называется любовь, если я ничего не путаю, — улыбнулась Голышева.

— Ты любила его?

— Категорически нет. Нет, нет и нет! Но я была счастлива неимоверно, когда он делал это со мной. Была сумасшедшая похоть. Было желание отдаваться ему бесконечно, постоянно, всегда, везде.

— Такое впервые?

— В том-то и дело, что да. Хотя до него классные мужики попадались.

— Вот оно что! Так он был супер!

— Он был невероятен, Марьяна. Невероятен. Он был небывало искусен и непередаваемо, просто непередаваемо нежен. И сказать, что он не торопился, как большинство самцов, — ничего не сказать!

Марьяна почувствовала, что здорово завелась. Кровь прилила к щекам и туда.

— Что, закипела? — не без легкого злорадства поинтересовалась Голышева, лицо которой тоже мгновенно покрылось краской, глаза увлажнились и руки заметно задрожали. Потом она вдруг приоткрыла рот, чуть приподняла голову, обхватила ладонями и резко обрушила ее на колени в пароксизме истерического рыдания.

Десять минут ушло на то, чтобы успокоить ее и самой прийти в себя. «Ну и допросик выдался! Такой впервые! А ты туда же со своей интуицией, кобыла ленивая, — мысленно отметила про себя Марьяна. — Но зато какая подвижка, сразу многое проясняется! Неужели вариант «Империи чувств»?

Голышева окончательно пришла в себя. Припудрилась, подкрасила ресницы, подправила макияж. Марьяна терпеливо ждала, не произнося ни слова.

— Мы расстались три месяца назад. Он ушел очень мягко, интеллигентно. Сказал, что неодолимо полюбил другую женщину, не хочет лгать. Но сказал, что со мной ему было фантастически хорошо и, если я хочу, мы можем видеться иногда. Я чуть с ума не сошла от бабской уязвленности, я орала, а он был мягок и печален. В конце концов, он подкупил меня предложением встречаться иногда. Я себя этим смирила. Если бы не надежда время от времени быть с ним, наверно, я бы сделала что-то похожее на то, что случилось. Нет, вру, конечно… Просто бы убила, бесхитростно. Ладно, не слушай меня, болтаю ерунду.

— Скажи… это очень важно… он, по-твоему, просто ходок, просто азартный охотник за бабами или эротоман, свихнутый на этом деле, или психически больной? Проще говоря: он банальный е-рь или?..

Алла Осиповна на секунду задумалась.

— То, что эротоман, охотник, сдвинутый на бабах, — пожалуй, да. Но не это в нем главное, не это стержень. Он далеко не примитивен. Я же говорила: он изыскан и изобретателен, причем, как мне кажется, не по книжкам, не по «Камасутре» какой-нибудь. Он не клюнет… не клевал на первую встречную. Я не раз замечала, насколько безразлично он проходил мимо красоток с формами секс-бомб. Ему было нужно что-то другое. И он это другое словно бы найти не мог, но присматривал.

— И в тебе не нашел?

— Стало быть, нет, если бросил.

— О чем же может идти речь?

— Я не знаю, Марьяна. Не знаю. И какое теперь это имеет значение?!

«Вполне возможно, что решающее», — подумала про себя Залесская и попрощалась.

Проводив Голышеву, Марьяна отчетливо поняла, чего она хочет. Да, да, конечно, она живая и нормальная женщина, поэтому откровения Аллы завели ее не на шутку, и это состояние не отпускало, не давало сосредоточиться. Однако каким-то странным образом оно сосуществовало с другим, имеющим прямое отношение к следствию. Она знала такое в себе, ей знаком был этот лихорадящий азарт поиска разгадки. Марьяна позвонила Кудрину, попросила две минуты и метнулась на третий этаж, по ходу формулируя мотивы просьбы, если еще не поздно.

Прикосновение. Настойчивое, властное, непререкаемое. Движение пальца вглубь — на миг, будто случайно. И вновь едва ощутимый контакт — нежность. Вскрикнула, рефлекторно сжала кисть его руки со всею силой, на какую способна была ее рука. Стон, просьба, мольба: «Ну пожалуйста… ну…»

— Андрей Иванович, вы уже говорили с этой Салаховой — как ее?..

— …Анна Саидовна… Вызвал на сегодня, как раз через час должна явиться. Точнее — не вызвал, попросил…

— Вот и у меня к вам просьба: отдайте ее мне.

— Да бога ради — приходите, вместе ее порасспрашиваем.

— Нет, Андрей Иванович, я должна… вернее — хочу наедине. По-женски с ней поговорить, как только что с Голышевой.

— Результаты?

— Точнее — первые представления о важных для следствия манерах, способах и особенностях его поведения с женщинами.

— Понял. Вы хотите сказать, что…

— Да, при вас ничего подобного узнать невозможно. Простите, Андрей Иванович, но…

— Все ясно. Никаких возражений. Если женские секреты приведут к разгадке мужских…

— Не исключено. Так вы уступаете?

— Ждите ее у себя… — Он поглядел на часы… — в 16.10, если не опоздает. Но завтра с утра на доклад. И уж придется без недомолвок, Марьяна Юрьевна.

— Уверены, что я вас не смущу? — Она устремила на него взгляд, неизменно направленный слегка поверх головы собеседника, куда-то в стену или вдаль. Взгляд был лукаво насмешливый и немного вызывающий.

— Я возьму себя в руки, — подчеркнуто серьезным тоном пообещал Кудрин, и они оба рассмеялись.

Нет, не получалось избавиться от кошмара! В самолете он вновь ощутил страх и тянущую боль в сердце — он знал точно, что это на нервной почве. А что, если попросить Гриню, но ничего ему не рассказывать? Да, так можно, так надо!

Вернувшись в Славянск, Олег Олегович перво-наперво позвонил по условленному давным-давно телефону. Услышав старушечий голос, произнес контрольную фразу: «Простите, мадам, номером ошибся». И тотчас положил трубку. Это означало, что он просил встречи у Грини. Они не виделись года два. Олег Олегович хотел обратиться с последней просьбой. Просьб этих всего-то было три-четыре за все время знакомства. Остальное — так, по мелочам, информация. Но на сей раз…

ЭТОТ ЗВОНОК НА МОБИЛЬНЫЙ С ТОГО СВЕТА…

Салахова Анна Саидовна не опоздала. Была она грустна, спокойна и хороша красотою метиски, когда, вопреки известному пророчеству Киплинга, сошлись-таки вместе Запад и Восток: раскосые зеленые глаза, длинные ресницы, тонкие черные дуги бровей и изящный, чуть вздернутый носик, славянский овал лица и натурально-рыжеватые, слегка вьющиеся волосы, волной ниспадающие на плечи и… голливудская плакатная грудь «а-ля Мерлин», — впрочем, достоинство вполне интернациональное.

Марьяна еще раз убедилась, что покойный ловелас Миклачев искал не только внешнего совершенства партнерши, но и разнообразия типов женской красоты.

На этот раз она решила не прибегать к шоковой терапии, огорошивая лобовым вопросом. Но не удержалась…

— Анна Саидовна, вы любили Анатолия Зотовича?

— Да, конечно… наверно…

— А он вас?

— Наверно… — Ее интонации выдавали плохо скрываемое безучастие или одолевшую апатию. — Я готова была жить с ним, выйти замуж. Он был… внимателен, ласков, говорил о нашем будущем, я верила, я хотела…

— Простите, я вынуждена задавать не всегда деликатные вопросы. Как быстро вы сблизились после первой встречи?

— Ничего не было почти месяц. Он говорил красиво, ухаживал красиво, рестораны, загородные прогулки под луной. Но я не могла преодолеть… У меня, кроме мужа, никого не было прежде. Ну, если не считать одной девичьей глупости. Мама воспитала меня в восточных традициях. И отец, пока был жив… Опыт замужества в этом смысле ничего не менял. Это внутреннее, сильное табу. Я дала понять, и он не настаивал.

— А когда вы преодолели табу — что тогда?

— Что? — Роскошные глаза Салаховой загорелись тусклым, рассеянным светом, руки стали нервно теребить сумочку из дорогой кожи, она безотчетно сменила положение безупречно стройных ног, потом вернулась в прежнюю позу. — Ничего, все как обычно, нормально. А что вы хотите услышать?

— Анна Саидовна, способ убийства вашего знакомого вынуждает нас подозревать, что здесь замешана женщина. Вас я не имею в виду, у вас абсолютное алиби. Но вы должны нам помочь. Мы ищем убийцу. Для этого необходимо понять мотив, по которому совершена столь изуверская, экзотическая, хладнокровная расправа. Пожалуйста, расскажите мне искренно, по секрету, как женщина женщине, каким он был любовником, как вел себя, что было особенного в его сексуальности.

Она как бы померкла на глазах, съежилась, закрыла лицо руками и заплакала. В отличие от более экспансивной Голышевой она рыдала тихо, но эти всхлипы выдавали страдание не менее глубокое, чем у ее предшественницы.

Марьяна не пыталась ее утешить, сидела молча, ждала. Наконец Салахова успокоилась.

— Я любила мужа, но… ничего не чувствовала, понимаете. Почти ничего. Не могу сказать, что мне было плохо с ним. Нет, приятно, но… не более того. Вы женщина, вы поймете. Я просто не знала, что такое приближение оргазма и сам оргазм, какое это переживание, какая вспышка, какой… взлет. Тимур это понимал, мы оба понимали. Он что-то пытался, я тоже, я старалась ни о чем не думать, но ничего… ничего — понимаете? Дочь родилась, жили мирно, хотя небогато, он инженер-технолог на заводе. Я иногда думала о любовнике, понимала, что только помани, я ведь не уродина. Столько мужчин заглядывалось… Но не могла себе позволить, я уже объясняла…Ну и вот, когда у него появилась другая, он сказал мне все. Он не хотел отдавать машину, а я очень привыкла, она словно что-то заменяла мне в жизни, восполняла. Появился Толя, стал помогать. А через месяц знакомства и ухаживаний я сдалась. Я его не то чтобы полюбила. Именно захотела. Я мечтала, что именно с ним… И тогда…

Она снова была на грани, навернулись слезы, но Марьяна мягко и сочувственно прошептала «Анна Саидовна, не надо, пожалуйста», и это подействовало. Салахова быстро взяла себя в руки и продолжила:

— …Тогда это случилось. У него дома. Он делал со мной такое, о чем я только читала или смотрела украдкой от мужа или слышала от подруг. Я ведь много читала всякого, я филолог все-таки. Но это было даже больше. Я не подозревала, что так можно чувствовать, такое можно пережить. Он меня переселил в другую реальность. В космос, в невесомость… Я испытала это впервые и так сильно, что потеряла сознание. Он приводил меня в чувство. Это нельзя передать.

— И вы при этом не можете сказать с уверенностью, любили его или нет? — удивилась Марьяна.

— Да, не могу. Как ответить, любишь ли ты наркотик, если подсел на него? Была сумасшедшая тяга испытать это еще, еще… Он стал курьером, доставляющим невероятное удовольствие. Секс с ним превратился в подобие дозы. Я любила его как человека, приносившего бесплатную дозу и ничего взамен не хотевшего, кроме моего тела, понимаете? Я совершенно теряла над собой контроль и наносила ему травмы. Я раздирала ему кожу на спине в кровь и ничего не могла с собой поделать. Он не протестовал. Ему это нравилось, я чувствовала. И так два месяца, по два примерно раза в неделю. И каждый раз — до обморока, до состояния, когда кажется, что ты сейчас умрешь или убьешь. А потом…

— Что?..

— Как вам объяснить? Он изменился. За две-три встречи превратился в другого любовника. Все то, что предваряло оргазм и само по себе доставляло жуткую радость и невыносимо сладкую муку, — все прекратилось. Он стал примитивен и прост, почти как бывший муж. Он стал грубей, поспешней, резче. Я не успевала за ним. Я только подходила к границе, за которой все это чудо и безумие начиналось, а он уже… ему уже ничего не надо было. Когда я пыталась объяснить, он удивлялся. Или делал вид, что удивляется. Потом стал раздражаться. А потом… потом его убили. Вот и все.

Марьяна выслушала, как ей показалось, банальнейшую фабулу короткой любовной связи между завзятым, прожженным ловеласом, циничным городским Казановой и якобы фригидной дурочкой-красоточкой. Соблазнил, потешился, надоела, бросил. Встретила, заинтересовалась, ворвалась в мир большого секса и… бросили ее.

Но почему с Голышевой он прощался так деликатно, мягко, необидно, а здесь, где его самолюбие самца, соблазнителя, казалось бы, должно по полной программе торжествовать и тешиться, он словно бы «сворачивает» связь, сперва умышленно отказываясь от ласк, а потом — бестактно, безоглядно, мужиковато?

Раб настроения? Каприз пресытившегося охотника за женщинами? Новое увлечение?

Он сознательно и резко превратил секс с партнершей в нечто механистическое, как бы изгнал из него то искусство, которым владел и пользовался для совместного восхождения к апофеозу.

Следователь-аналитик Марьяна Залесская сама до конца не отдавала себе отчет, зачем так явно и заинтересованно «залезает в постель» к Миклачеву и его барышням. Она даже попыталась поймать себя на грешном и постыдном женско-обывательском интересе к подробностям интимной жизни других людей. И не могла не признаться себе, что эти подробности ее волновали. Но она трезво относила это к нормальному проявлению женской сексуальности, каковой не была лишена, несмотря на небогатый опыт и отсутствие классических внешних признаков.

Нет, нечто иное, вполне прагматичное, диктовало ей вопросы и подогревало интерес. Это нечто имело прямое отношение к личности убитого. Марьяна решила отталкиваться от доминанты характера и, соответственно, от версии, которую, несмотря на омерзительные детали преступления, она для себя сформулировала вполне поэтично и даже романтично: «любовь и смерть». Надо отработать эту «поэму» до конца, а уж если упрешься в тупик — искать иные поводы и мотивы.

Сволочь! Сволочь! Мразь! Садист! Нет, пожалуйста, не уходи, ну пожалуйста… Гадина, сука, тварь ты поганая, тварь… Ну все, все, прости, я согласна, делай что хочешь, прости, иди ко мне, иди ко мне, я очень прошу тебя, очень прошу…

«Белокурая бестия» Паша Суздалев методично реализовывал все, что наметил.

Мать убитого Миклачева помочь не смогла. Горе сильно надломило эту пожилую и без того несчастную женщину, потерявшую мужа, а при его жизни все последние годы терпевшую пьяные выходки и побои отставного мента. Она беспрерывно плакала, твердила одно и то же, какой был хороший мальчик, и все предположения относительно небезупречного образа жизни сына отметала в принципе: «Да что вы! Толенька — он…» Дальше шли эмоции слепо любящей и ослепленной горем матери. Самое безнадежное заключалось в том, что, судя по ее репликам, он вообще не делился с нею никакими подробностями личной или профессиональной жизни, а уж интимной — тем более. «Хороший мальчик» позванивал, изредка забегал, подбрасывал деньжат — все. Кстати, по нынешним временам это уже немало, но для следствия — увы! — нужно нечто более обстоятельное.

Паша не стал даже касаться наиболее пикантной детали преступления, понимая всю бестактность разговора об этом с матерью покойного. Единственное, что смог он извлечь для себя полезного, — фраза женщины из ее горестных воспоминаний о «прекрасном мальчике, Толеньке моем»: «Он еще с детства, сыночек мой, честный был, никогда слово не нарушал, и такой целеустремленный — если надо было добиться чего, то обязательно шел до конца».

Это совпадало с отзывами двух одноклассников козловской школы, с которыми уже успел переговорить Паша, и привносило четкую, не подлежащую сомнению характеристику. Могло пригодиться.

С судимостью было куда интереснее.

Внимательно изучив дело в архиве Козловского горсуда, Паша пришел к выводу, что этот Миклачев был либо совестливый, искренний человек, либо холодный, талантливый психолог и позер. Непреднамеренно задавил пожилую женщину, а по стенограмме последнего слова каялся так, словно только тем и занимался, что старушек, как Раскольников, глушил, да вот, к Богу пришел, жизнью искупить готов. Бил на жалость судьи? Похоже. А судья — то, кстати, ни много ни мало сам Дымков, который давно уже в Славянске работает и слывет суровым и неподкупным. Его редкая по нынешним временам репутация Паше была известна хорошо еще и потому, что бандит и насильник Подушкин, изловленный и жестко взятый лично Пашей летом 2007 года на квартире у любовницы, получил от Дымкова, несмотря на слабоватую, честно говоря, доказательную базу и мощные усилия защиты, 20 лет строгача, на год больше, чем просил прокурор. Паша участвовал в процессе, и на паре других побывал, где Дымков вершил правосудие. Такого разжалобить или провести крайне трудно. Тем не менее срок условный, штраф огромный, но деньги — дело наживное, а вот годы в колонии не вернешь.

То ли в те времена Дымков еще не стал таким принципиальным и жестким, то ли… купился на раскаяние парня.

Нет, конечно, можно допустить, что Миклачев и впрямь терзался, аки грешник библейский. Но с законностью приговора не все так очевидно, тем более что и обжаловать его дочь убитой не стала. Что-то не то… Купился ли Дымков, а может, все же купили?

Паша вдруг осознал, что профессиональная судьба Миклачева как юриста могла не раз пересекаться с «подопечными» Дымкова. Он немедленно отправился в архив Левобережного суда, одного из четырех райсудов Славянска. Предъявив удостоверение, был препровожден в пыльное помещение со стеллажами, на которых краска облупилась еще при советской власти. Обнаружив там «послужной список» судьи в виде пяти сотен с лишним дел объемом примерно в три тысячи томов, обозвал себя кретином и по мобильному вызвонил секретаря теперь уже бывшей миклачевской конторы Елену. Разумеется, архив адвокатской фирмы в порядке, выписки из всех дел, что вел Анатолий Зотович, систематизированы, но… черт побери, конторе-то всего три года с хвостиком. Так что Леночка с забавной фамилией Тутышкина могла предложить лишь часть искомых документов. Кстати, с этой Леночкой тоже надо безотлагательно поговорить — за короткой юбкой, демонстрирующей симпатичные ножки, Миклачев вполне мог увиваться.

Выругавшись про себя крепенько, Паша начал просмотр протоколов за 2003–2007 годы. По счастью, имя адвоката значилось в одном и том же пункте на первой странице. Это существенно сократило время поиска. Он обнаружил и отложил двадцать три дела, которые сводили в зале заседаний Дымкова и Миклачева.

Суздалев не слишком-то отдавал себе отчет, на кой ляд он делает эту работу, если не движет им ничто, кроме легкого недоумения по поводу одного-единственного давнего приговора. Впрочем, он и не собирался копаться в этих талмудах. Он бегло, наискосок читал обвинительные заключения прокурора в поисках аналога, пусть не полного. И нашел.

В феврале 2005 года Миклачев защищал некоего Лопатникова, 24 лет от роду, то есть почти ровесника Миклачева на момент судебного процесса над незадачливым водилой. Этот Лопатников совершил причинение смерти по неосторожности. Погибла теща. Способ и орудие преступления были поистине уникальны. В пьяном гневе или кураже, будучи у себя в квартире, он обозвал тещу нецензурно и вышел из кухни. Теща вслед послала ему пару ласковых и захлопнула за ним дверь. И тогда Лопатников в гневе распахнул эту дверь ударом ноги, со всей дури. И так он ее умудрился распахнуть, что металлическая ручка угодила аккурат в висок теще, которая именно в этот момент нагнулась, чтобы поднять слетевшую с двери декоративную подковку. А слетела она после громкого ухода Лопатникова. Висела на счастье — принесла гибель: вот же ирония судьбы!

Лопатников молодой был мужик, семейный. Положительные характеристики из банка, куда устроился водителем после армии. Из военной части, где шоферил, — панегирики. Жена на четвертом месяце. И что? Дымков впаял ему за причинение смерти по неосторожности два вполне реальных года общего режима. Даже не колония-поселение. Это что? Похоже, критерии размыты. То ли закон, то ли симпатии личные, то ли…

Паша вспомнил любимую поговорку своего бывшего коллеги, опера Димки Зуйко: «Не берет только архангел Гавриил». Когда уточняли, почему именно Гавриил, Димка тягостно вздыхал и констатировал: «Не предлагали!».

Полистав еще пару часов протоколы, Паша решил плюнуть, осознав бесплодность этого занятия.

В тот день, когда Паша глотал пыль в архиве, дверь на девятом, последнем этаже квартиры № 35 дома № 14 по ул. Енисейской была вскрыта отмычкой бесшумно и филигранно. Толя Маков по кличке Щелчок по-другому и не работал: практика, стаж, опыт. Братан Мишаня Маков по кличке Рупь стремал одним лестничным пролетом ниже, чтобы видеть и Толика, и площадку восьмого этажа — на всякий случай. Когда Щелчок дверку открыл, Мишаня в три мягких прыжка взлетел по пролету и прошмыгнул вслед за братом, прикрыв за собой тихонечко.

Навел Панин, свой участковый по этому району. Работали уже в четвертый раз совместно. Панин долей оставался доволен. Откуда чего узнавал — не их было дело. Их дело — зайти и взять, но только бабки и цацки. И ничего другого. Щелчок и Рупь после второй отсидки стали домушниками мудрыми и не жадными. Усекли — усвоили: барахло не берешь — дольше на свободе гуляешь. Панин шепнул: баба упакованная, одна, днем на работе всегда, приходит поздно. При обходе приметил два замочка, оба хилые — по его разумению. Другой охраны нет. Сказал: лично отследит уход, по телефону скомандует.

Так и было, утром звякнул.

Вошли спокойно: заперт был только один нижний замок, совсем плевый. Щелчок миновал прихожую и застекленную дверь гостиной распахнул. И остолбенел. Так же, из-за спины глянув, застыл Мишаня. Посреди комнаты, вся в кровище, лежала красивая баба в распахнутом халате. Ясно — хозяйка. Обоих одна мысль резанула, чуть опомнились: подстава. «Панин, сука…»

Щелчок шепнул сдавленно, хрипло: «Ноги делаем!» Они попятились, не в силах оторвать взгляда от женщины, которой здесь не должно было быть, — живой, а тем более мертвой. Тихо вышли из квартиры, озираясь, дверь входную Мишаня прикрыл, но прихлопывать не стал — лишний звук. На два этажа спустились, с трудом себя заставляя не бежать, а потом уж не выдержали. Опомнились в двух кварталах от дома. Дворами, с нервной оглядкой, прошмыгнули на центральную улицу Гагарина, где Мишаня оставил «жигуль». Сели, дали по газам, ехали молча, ошалевшие. У дома, где квартировали, остановились.

— Ушли вроде, — сказал Щелчок, закуривая. Руки его, всегда уверенные и твердые, подрагивали.

— Сфотографировать нас могли, — предположил Рупь, тоже закурив. — Лошары мы. Глазки дверные у соседей не залепили. Оборзели.

— Если Панин, сука, подставил, то могли и через глазки, — как еще-то? Но это вряд ли. Ему западло. Да и себя же закопал бы. Чего-то не то. Мне сдается, братуха, что фишка легла как-то не так. Не пофартило нам в натуре, и ему тоже. Чего-то не срослось. Но если до вечера этот мент не позвонит — рвем когти.

Щелчок оказался прав лишь отчасти.

Вечером Панин позвонил, сказал условное слово, которое означало место встречи. Братья решили рискнуть, но провериться хорошенько, все окрест обнюхать. Пришли к выводу, что чисто, засады нет. На всякий случай Мишаня схоронился в беседке во дворе соседнего дома, откуда хоть как-то видно было, а к Панину на скамеечку подсел один Щелчок, старший из погодков, считавший себя ответственным за судьбу младшенького.

Панин услышал, как было дело, и ох-л. Щелчка не проведешь, так мент Ваньку не валял бы.

Панин перебздел по полной. Поклялся, что рано утром, часов в восемь лично пронаблюдал, как она вышла из дома и отправилась в сторону автобусной остановки. «Видно, вернулась, не мог же я там весь день ошиваться, вас дожидаясь! Вот невезуха, ну и дела!»

Панин соврал.

В 7.15 он и впрямь пришел в штатском и выбрал точку для наблюдения — за углом трансформаторной будки метрах в ста пятидесяти от подъезда. Зрение орлиное, но ее не заметил. Выходили разные, всех в лицо знал, третий год на участке. Только один незнакомый был, высокий такой, лет тридцати пяти, с инструментальной сумкой на плече. Аккурат мимо прошел, к проходному двору в соседний переулок. Еще оглянулся пару раз, словно искал кого-то глазами.

Двор насквозь просматривался. Панинские «бинокли» разглядели даже, как этот слесарь или автомеханик (странный какой-то!) открыл водительскую дверцу белых «жигулей», «копейку» лохматого года выпуска, сел и по газам. Профессиональная память запечатлела цифры номера — 638. А почему запомнил: телефон в его, панинской квартире начинался именно с этих цифр. А вот буквы и серию не зафиксировал, переключил внимание.

Он продолжил наблюдение за подъездом. Но хозяйка до восьми пятнадцати не появилась. А дальше не мог: совещание в управе, опоздаешь — яйца оторвут. Положился на авось.

А Щелчок ошибся в главном. Их сфотографировали. «Снимок» хоть и смутный, слеповатый, как она сама, «сделала», глянув в дверной глазок в самый для них неподходящий момент, соседка из 36-й квартиры, бабуля Настя. Поскольку на улицу уже не выходила, только по квартире с ходунками, глазок дверной панорамный да еще телевизор цветной и балкон были единственными окошками во все еще интересный мир для инвалида первой группы, ветерана органов исполнения наказаний, старой стукачки Анастасии Ивановны Крынкиной. В это «окошко», напоминавшее те, привычные, на дверях камеры, бывшая надзирательница поглядывала по обыкновению раз по десять на дню, на шумок или просто на удачу, и порой не зря. Вот и сегодня сразу два «кадра» углядела. С утра к соседке тот мужчина звонил, что давненько не захаживал, а раньше чуть не каждый вечер. Открыла она ему. А потом, часа через три, двое каких-то мужчин быстро от двери ее отходили и вниз по лестнице… И чего это Алла-то днем не на работе, как обычно? Приболела, что ли? И мужики повадились…

К соседке старушка относилась неплохо, та ей иногда помогала — хлебушек, то да се. Но все равно считала ее шлюхой, как и всех окружавших ее по жизни товарок и коллег.

Но Алла Осиповна Голышева не была шлюхой. А в тот момент, когда баба Настя углядела в «окошко» двух мужчин, Алла Осиповна была просто обыкновенной мертвой женщиной.

Палец медленно заскользил по животу и вверх, под грудь. Остановился, будто в нерешительности. Выше, медленно, под сосок. Вот сейчас…

— …Пожалуйста!

Он опять уходит вниз, к животу. Замер, словно спрятался, в ложбинке пупка.

— …Ну, что же?!

— …Не сейчас.

Все, время пришло. Олег Олегович получил из Вены тайно ожидавшееся письмо. Радость-то какая! Двоюродный дядя восьмидесяти трех лет, довоенный еще эмигрант, на склоне дней, тоскуя в одиночестве, нашел-таки племянника и зовет погостить с супругой. Брата своего Олега Васильевича помнит с детства, только не искал его, думал — на войне погиб или в лагерях сгинул. А на пороге вечности решил-таки обратиться в Красный Крест, там помогли племянника отыскать.

Письмо на немецком, с переводом приложенным, со слезой, с точным адресом — все как с Владиком обговаривали еще три года назад, а недавно в Москве подтвердили. Владик с его размахом и крутизной, с его ветвистыми связями не понимал, зачем эти сложности с письмом, мнимым дядей и прочей хренью. Но Дымков настаивал, не желая вызывать лишних подозрений и догадок у тех, кто будет подписывать отпуск, а в последствии читать его документы на смену гражданства. Он намеревался письмо это не скрывать, начальству продемонстрировать. Впрочем, совсем без косых взглядов вряд ли обойдется. В России в чем-нибудь тайном и незаконном подозревают каждого второго. А людей на государственной службе — поголовно. Каждый каждого. Свой своего. И не зря.

Но Дымкову к тому моменту будет наплевать. Не в Интерпол же на него в розыск подадут! Ну поехал в гости и не вернулся… Через год-другой какой-нибудь проныра-журналист узнает, что бывший судья живет припеваючи в альпийском особняке. Эка невидаль! И кто чего докажет? И все же…

На весь процесс подготовки — оформление гостевой визы, покупку дома Владькиными людьми плюс проведение нескольких плановых процессов — Олег Олегович положил пять, от силы шесть месяцев. Максимум восемь. Предстояло главное: передать Владику деньги. Извлечь и вручить поклажу его людям в назначенный день. Именно этот ключевой акт всей его жизни Дымков прокручивал в воображении чаще всего, и кошки на душе скребли, сколько себя ни уговаривал. А вдруг их по дороге случайно досмотрят? А вдруг авария случиться? А вдруг… Все заверения и насмешки Владика, его неизменное «да все схвачено!» не спасали от холодного пота и учащенного сердцебиения при мысли о крахе. И еще один страх продолжал подспудно преследовать его. Казалось бы, все миновало, все тихо — нет, не отпускал звонок с того света. Жаль, Гриня уехал куда-то. Ничего, скоро встретимся.

11 июля в полдень в кабинете Кудрина, в присутствии Марьяны Залесской и, разумеется, самого шефа Паша Суздалев коротко доложил, а точнее, суммировал то, что они имели на этот момент.

А поимели они сразу столько, что всех троих огорошило и ввело в сильнейшее сомнение: то ли они за двадцать четыре часа раскроют оба убийства сотрудников фирмы «Миклачев, Лейкинд и партнеры», то ли погрязнут в этом деле на месяцы и упрутся в очередной «висяк».

— Голышеву сильно ударили по лицу два раза, сломали нос, выбили зубы. Потом третий удар в горло, под подбородок. Сильнейший удар профессионала. Смерть наступила мгновенно. Убийство случилось ночью или ранним утром 10 июля. Обнаружен был труп 10-го в 15.20 районным врачом поликлиники № 5 Дорошиной Верой Игоревной. Дорошина пришла по вызову соседки-старухи Крынкиной Анастасии Ивановны, инвалида первой группы. Во время осмотра Крынкина не только про свои болячки гундела, но и сетовала на соседку, принимающую сразу по три мужика в день. Дорошина на участке без малого четыре года. Знала Аллу Голышеву как пациентку, к которой несколько раз приезжала по вызову на грипп и еще на какие-то хвори. Прониклась к ней симпатией. Бабке не поверила, конечно. Выйдя от нее и проходя мимо двери Голиковой, с удивлением обнаружила, что дверь приоткрыта. Позвонила, не откликнулись, вошла и, как любил говорить герой одного популярного телефильма, «картина маслом»: Голышева мертва, лицо в крови, на полу кровь и выбитые зубы. Дорошина визуально определила, но пульс пощупала и сразу по мобильнику набрала милицию. Дальше самое интересное, но вы же все знаете…

— Продолжай, — настойчиво повелел Кудрин, поглядев на Марьяну и прочитав в ее глазах явное желание услышать обо всем еще раз.

— По заключению экспертизы, дверь либо открыла сама хозяйка, либо с замками поработала отмычка: уточним! — возобновил свой доклад Паша. — Позвонили в офис, застали Романа Севрука. Он один как раз и был нам известен из круга ее близких знакомых. Севрук приехал, выглядел ужасно, находился как бы в шоке и прострации. На просьбу определить на глаз, что пропало, ответил, что вроде все на месте. Заявил, что в последний раз выдел убитую 7 июля, вскоре после гибели Миклачева, в офисе фирмы, куда забегал за документами для очередного процесса. Перекинулись, по его словам, ничего не значащими фразами. Посокрушались… Никаких признаков тревоги в ее поведении не обнаружил. Параллельно приехавший со мной на место преступления младший инспектор-дознаватель Аронов вел опрос соседки по лестничной клетке, той самой Крынкиной. Немедленно доложил мне о предварительных показаниях. По ее словам, примерно в десять утра в день убийства она видела в дверной глазок сперва одного мужчину, входившего к Голышевой, а спустя несколько часов, примерно в 13.00, — еще двух, выходивших. Этих последних не разглядела, они быстро из поля зрения исчезли, а вот первого узнала сразу, он прежде очень часто наведывался.

Здесь Паша сделал многозначительную паузу и, перейдя с языка доклада на повседневную речь, без ложной скромности позиционировал себя как сыщика, которому свойственны гениальные озарения.

— И вдруг у меня что-то сошлось, какой-то внутренний голос подсказал… Севрук-то еще не ушел, когда мне Аронов про эту бабку Крынкину докладывал. Я ему так вежливо: давайте, мол, выйдем, Роман Григорьевич, на лестничную клетку, покурим. Мне, мол, с вами тет-а-тет надо пообщаться, тут посторонних глаз и ушей много.

Выходим, я его так нежно под ручку, и к двери Крынкиной. И звоню. Он на меня уставился изумленно, но что-то уже почувствовал или догадался. Как-то сник еще больше. Бабка доковыляла, в глазок свой любимый посмотрела и открывает. И тут… — Паша торжествующе глянул в аудиторию — «Момент истины»! Она прямо с места в карьер и вякнула: «Вот он, голубчик, что к Аллочке-то приходил!»

Паша вкусил славы и продолжил докладывать «как положено».

— Роман Григорьевич Севрук был опознан свидетельницей как человек, входивший в квартиру убитой Голышевой 9 июля примерно в десять утра. Подозреваемый задержан. Получена санкция прокурора на арест. При обыске в автомобиле Севрука на резиновом коврике у водительского кресла, в той его части, что у педали акселератора, обнаружено небольшое, с мелкую монетку величиной, смазанное и подсохшее пятнышко крови. По данным лаборатории, полученным вчера утром, группа крови с этого пятна совпадает с группой крови Голышевой — вторая, резус отрицательный, а у самого Севрука первая, резус отрицательный. Туфли, в которых он вел машину, были при задержании на нем — так он утверждает. На правом ботинке эксперт обнаружил слабо различимый след крови. Группа и резус совпадают с теми, что у Голышевой. Первый короткий допрос арестованного, проведенный с его согласия без адвоката, показал, что Севрук не отрицает, что был в квартире и видел убитую. Но он утверждает, что дверь была открыта, а Голышева — мертва, и он никакого отношения к преступлению не имеет. Подозреваемый получил в то утро, в 8.20, SMS-сообщение от Голышевой с просьбой приехать. Текст был такой: «Приезжай, мне плохо». Перезвонил, но телефон не ответил. Приехал, дверь отперта, вошел, увидел, сразу понял, что мертва, испытал сильнейший шок, страшно испугался, что на него повесят убийство, и поспешно ушел, даже не подходя к трупу. Откуда кровь в машине и на башмаке — объяснить не может. Дверь закрыл на нижний замок ключом, оставшимся у него со времен их романа с Голышевой. Зачем это сделал — не знает, скорее всего, как он полагает, безотчетно, в состоянии сильного аффекта. Далее… На изъятом у подозреваемого мобильном телефоне никакого SMS-сообщения от Голышевой нет. Севрук утверждает, что автоматически стер его по привычке — мол, выработал такую привычку по соображениям конспирации — вдруг жена в мобильник полезет. Мобильный телефон Голышевой при осмотре места происшествия не обнаружен вообще. Их телефоны обслуживают разные компании мобильной связи. У него — «Гудстар», у нее — «Калинка». Там утверждают, что SMS-ки не отслеживают, хотя могут, если поставить такую техническую задачу. В «Калинке» вызвались помочь, но нужна SIM-карта Голышевой, а где ее взять? В результате получена санкция прокурора на арест на десять суток. Пока все.

— А те двое, которых Крынкина видела позже? — после короткой паузы поинтересовалась Марьяна Залесская.

— Пока глухо. Соседка их не разглядела толком, других свидетелей нет, фоторобот составить невозможно. Но они могли застать в квартире только труп, — уверенно заявил Паша.

— Надо полагать, они вскрыли замок, чтобы полюбоваться зрелищем задушенной блондинки? — с нервной иронией бросил Кудрин и вопрошающе поглядел на Марьяну. Та сидела молча, в задумчивости рисуя чертиков в блокноте. Она всегда рисовала чертиков.

Залесская подняла голову, неподвижные карие глаза ее уставились на Кудрина. И она вдруг медленно, но внятно произнесла:

— Чушь собачья, простите!

— Что, простите? — переспросил изумленный Кудрин.

— Все!

Губы едва коснулись живота… Теплый нежный язык словно чертит на поверхности кожи зигзагообразную линию. Она медленно тянется к бедру, к паху. Все сначала… Не хочу сначала… Зачем, зачем?.. Я и так, я знаю точно. Зачем он? Есть же предел… Господи, помоги мне!

Ровно в полночь, как и ожидал Олег Олегович Дымков, завибрировал мобильный. Он заранее выключил звук, чтобы, не дай бог, не разбудить Лерочку — в это время она уже была в постели. И хотя он сидел внизу, на первом этаже, — перестраховался: Валерия Павловна спала беспокойно и чутко.

Мужской, нарочито искаженный гнусавый голос. Одно слово: «Живи!» И отбой.

Дымков глубоко вдохнул и выдохнул, так три раза. То был испытанный способ успокоиться, прийти в себя — его почерпнул он из давних юношеских занятий йогой, заброшенных через месяц по лени.

Он взял в прихожей заранее припасенную лопату и палку с крюком, а также две старые полосатые хозяйственные сумки, привезенные много лет назад из первой в жизни турпоездки в Турцию. Таких он видел у людей тысячи. Прошел на кухню и, довольствуясь слабым лунным светом, пробивавшимся сквозь легкие занавески, сдвинул коврик и поднял крышку в полу. Спустился на пять ступеней, прикрыв за собою подвал, и только тогда щелкнул выключателем. Не торопясь, сдерживая себя и успокаивая, проделал привычную операцию. Прокопал, крюком сдвинул днище до упора и крюком же извлек большую сумку. Оказывается, три с половиной миллиона евро в банкнотах по пятьсот весят килограмм десять — увесистая сумма во всех отношениях. Обкопав снизу и по бокам, вытянул пластиковое днище тайника и две опорные направляющие балки. Потом забросал «шахту» землей и с привычной аккуратностью замаскировал. Равномерно переложил пачки в две сумки, прикрыл содержимое двумя плотными кусками старых штор и тщательно подоткнул края. Сверху набросал слой яблок, сознавая всю наивность такой маскировки на случай обыска. Но поделать с собой ничего не мог.

Все. Теперь завтра, как стемнеет, ждать гостей. Они постараются въехать на территорию садового товарищества незаметно. Благо символической охраны в лице вечно пьяного дяди Феди опасаться не приходится — в это время он уже в глубоком затишье.

Приедут на всякий случай на «жигулях». Потом перегрузятся. Так обрисовал схему Владик, так оно и будет. И довезут нормально, и долетят на каком-то там частном самолетике, и Владику из рук в руки… Впрочем, это уже не его, Дымкова, проблемы. Это уже будут наличные деньги Владика. А его, дымковские безналичные в той же почти сумме к тому моменты должны лежать на тихом офшорном счете далекого острова Мэн и дожидаться трансферта в солидный австрийский банк.

Владик доставку гарантирует. Хотя, если что случится, обратным ходом могут и его вычислить. Упаси господь!

Он вылез с инструментом и старой сумкой в руках. Деньги оставил в подвале. Восемь лет, с тех пор как завел тайник, никаких проблем. Так что денек-то постоят, ничего с ними не будет.

Он тихо вышел из дома и отнес в сарай инструмент и сумку, так долго сберегавшую плоды неправедных, но никогда не бередивших совесть трудов его. Вернулся, встал под душ. Теплая вода обласкала тело, но расслабиться окончательно, чтобы мирно заснуть, не помогла. Он принял таблетку снотворного, поднялся по лестнице и, войдя на цыпочках, тихо пристроился рядом со спящей женой. Лера пошевелилась, ее грузное тело слегка придвинулось к нему, тыльная часть руки Дымкова невольно ощутила сквозь тонкую ночную рубашку гладкую кожу ягодицы.

Он захотел. Он давно так не хотел ее — внезапно, сильно, порывом. Ему даже не потребовалось включать фантазию, чтобы с помощью воображения, представив ее себе той, давней, молодой, дрожащей и стонущей, возбудиться достаточно для полноценного секса. Последние несколько лет ее болезни он только так и мог, но не сегодня. Напряжение минувшей недели таким редким образом сказалось? А может, все проще: он по-прежнему любит эту женщину, но другою любовью, оплодотворенной общими воспоминаниями о молодости, радостях и неизбывной общей боли, когда гибли, не родившись, дети. А тут еще близость иной жизни, в ином волнующем пространстве…

Он гладил ее, полудремотную, по спине, ласкал грудь, вошел, испытывая какое-то молодое, забытое головокружение, и через несколько минут кончил на глубоком шумном выдохе. И перед тем как откинуться на подушку в блаженной расслабленности, приподнял голову и в смутном лунном свете, падавшем сквозь зашторенное окно, разглядел ее профиль. Она так и не повернулась к нему, она всегда любила эту позу, и сейчас он увидел полураскрытый рот, слегка растянутый в улыбке счастья и умиротворения. Он знал: счастья и умиротворения.

«Ради тебя, дорогая…»

Дымков уснул.

Кудрин сел в свое любимое кресло, сохраняя все то же изумленное выражение лица, и предложил Залесской высказаться по существу. Марьяна сделала паузу, словно собираясь с духом.

— По существу, Андрей Иванович, я не могу сейчас что-либо внятно формулировать, на сей момент слишком много неизвестных, слишком скудны оперативные данные и не хватает результатов экспертиз, далеко не всех допросили, кого следует. Но я еще до беседы с Севруком — надеюсь, мне предоставят такую возможность! — готова высказать свои предварительные соображения, а скорее, сформулировать ощущения, которые вызывала у меня покойная Голышева и пока еще, слава богу, живой Севрук — о нем, разумеется, сужу по материалам допроса Голышевой и информацией, которой Паша со мной поделился. Так вот, этот Севрук категорически не похож на убийцу. Абсолютно иной психотип. Подобная модель поведения — зверское избиение любимой женщины, способ убийства позаимствованный у Отелло, да еще хладнокровная забота об отсутствии отпечатков… — ведь не нашли его отпечатков ни на ручках дверей, ни на мебели, ни на одежде, нигде — так, Паша?

— Угу, — уныло подтвердил Суздалев.

— Ну вот, все это никак не корреспондирует с моими лично, подчеркиваю, моими лично представлениями о Севруке, об их отношениях. Голышева рассказала мне о его реакции на их разрыв, дала ему характеристику, на какую не всякая женщина расщедрится, оказавшись в ее положении. Такой человек скорее наложит руки на себя, чем станет жестоко расправляться с изменившей ему любовницей. И кстати, если это он ее бил так сильно, должны были остаться какие-то следы на костяшках пальцев, на фалангах. Не в боксерских же перчатках он ей челюсть ломал?

— Я об этом подумал, — пробурчал Паша. — Нет там ничего на руках. Визуально по крайней мере.

— Что и требовалось доказать, — как бы подытожила Марьяна. — И я уверена, что медэкспертиза ничего на кулаках не найдет. И еще один момент… Если бы мотивом Севрука была жуткая ревность и досада, если бы он был патологическим типом, он убил бы раньше, при живом сопернике, даже рискуя навлечь на себя сильные подозрения. Но соперник мертв. Наоборот, забрезжила надежда через какое-то время попытаться восстановить отношения с любимой. И тут — взять и задушить? Не верю.

— А пятно крови в машине и на подошве? — с последней надеждой воскликнул Суздалев, взглядом ища поддержки у шефа.

— Вот оно-то как раз и усиливает мои сомнения, — тихо, но внушительно заявила Марьяна. — Отпечатки он стер, кулаки предусмотрительно поберег, дверку закрыть на ключик не забыл, телефон украл, а в пятно крови башмаком вляпался, как ребенок в лужу, и бережно так «понес» улику к себе в автомобиль, чтобы оставить на коврике память о любимой.

— Что же получается, коллеги? — заговорил наконец Кудрин. — Давайте рассуждать. Кто-то убил женщину, устроил ложный вызов Севруку. Зачем? Чтобы его подставить? Но свидетелей могло не оказаться вовсе. Или выходит так, что соседка, инвалид Крынкина, — соучастница или лжесвидетельствует! Нестыковка. Далее, через несколько часов в квартиру проникают еще два неопознанных типа. Зачем? Допустим, они имели отношение к убийству и запоздало решили замести какие-то следы, что-то забрать из квартиры — тот же мобильный телефон как улику… Но тогда это либо нанятые за две копейки непрофессионалы, либо полные идиоты и самоубийцы: через пять-семь часов после «мокрого дела» возвращаться в квартиру, не зная, что их там ждет.

— А если они к убийству вообще не имели отношения? — встрял Паша. — Например, Голышева вызывала каких-нибудь замерщиков, агентов по недвижимости, дизайнеров — да мало ли кого… Пришли, а тут такое… Тихо смылись, как и Роман Севрук, если не врет. Или так: она сексуальная маньячка, вызвала сразу двух мужиков из агентства по спецобслуживанию. Или: двое ошиблись подъездом, квартирой. Может такое быть? Может. Или: грабители как раз в этот день пришли грабить квартиру, вскрыли замок, а там хозяйка мертвая. Они и ушли по-быстрому. Или, например: в этот день…

— Все, Паша, довольно, — раздраженно перебил Кудрин. — Опять ты лупишь своей картечью, но сегодня, по-моему, в белый свет как в копеечку.

— Простите, Андрей Иванович, но в одном Пашином предположении что-то есть, — вмешалась Залесская. — Во всяком случае, попытка двоих неизвестных проникнуть в квартиру убитой, чтобы замести какие-то следы или что-то разыскать, не представляется мне столь уж фантастичной. Даже с учетом степени риска. В конце концов, они могли следить за домом, подъездом, проверить, что происходит на этаже.

— Если Севрук здесь ни при чем, — в задумчивости произнес Кудрин, — один мой соблазнительный план идет прахом. Догадываетесь, какой?

После короткой паузы, в течение которой Паша и Марьяна пытались проникнуть в черепную коробку шефа, Марьяна несмело предположила:

— Объединить два убийства в одно дело?

— Так точно, Марьяночка, умница!

— Знаете, Андрей Иванович, — твердо сказала Залесская, — я почти уверена, что у вас для этого еще появятся веские основания.

— Может быть, может быть… Работаем! По обоим делам параллельно. Исходим из того, что они могут быть тесно связаны. Паша, срочно организуешь еще один обыск квартиры Голышевой. Сам участвуй, ищите под лупой. Найдите еще кого-то, кто у нее бывал, — не затворницей жила, судя по любвеобильности мадам. Вдруг все же пропало что-то ценное? Ты же подними все дела ее, которые вела за последние пару лет. Вдруг это клиент ее расстарался или тот, от кого она клиента защищала? Словом, поищи связь с производственной деятельностью. Далее… Займись этим Лейкиным…

— …Лейкиндом.

— Не велика разница. Двоих его коллег на тот свет отправили, проверь алиби. Не в Эмиратах же он снова прятался! Раскрути по максимуму. Учитывай теоретический вариант заказа. С деловыми партнерами такое случается. Я попрошу ребят из «экономических преступлений», чтобы пробили это юридическое партнерство. Не контора адвокатская, а какой-то профсоюз смертников! Как бы и его, этого Лейкинда, не шлепнули. А вас, Марьяна, попрошу плотненько поговорить наконец с этой секретаршей Леночкой. Вообще, не понимаю, почему до сих пор никто не уделил ей внимания — обычно с секретарш начинают. Не сомневаюсь, кстати, что Миклачев и ее не обошел своими… притязаниями, эту… Тутышкину, кажется?

— Я планировала беседу с ней, Андрей Иванович, как раз на завтра. Честное слово! — с несвойственной ей виноватой интонацией произнесла Залесская и демонстративно вывела смешную фамилию крупными буквами рядом с только что явившимся на страничку блокнота очередным чертиком.

— А Севрук? — поинтересовался Паша.

— Пусть пока посидит. Ничего не ясно. В любом случае первоначальные улики сильные. И правонарушение налицо: не сообщил о жертве. А вдруг она еще жива была! Оставление в беспомощном состоянии. Статья 125-я, между прочим: вплоть до года исправительных…

Перед повторной встречей с Лейкиндом Леонардом (первая, после убийства Миклачева, была оперативной и короткой) Паша разузнал о нем, что смог, и у него взыграло воображение. Особенно после непринужденной вечерней беседы с Кузьмой Даниловичем, пожилым, щупловатым владельцем изрядно изъезженных «жигулей», стоявших во дворе дома № 22 по улице Независимости на разлинованной по асфальту неофициальной стоянке рядом с новеньким «фордом» соседа-юриста (Паша загодя навел справки в ГИБДД).

Кузьма Данилович являл собою находку для оперативника или бандита, желающего выяснить по максимуму про интересующий объект. Словоохотливость пенсионера, бывшего таксиста, зашкаливала. Но по началу Паше пришлось сочувственно выслушать чуть ли не всю историю яркой и честной жизни заслуженного работника таксопарка, коммуниста по убеждению и по хранящемуся дома партбилету, человеколюба по натуре и посильного борца за социальную справедливость. Без труда увязав разговор о судьбах России с оборзевшими толстосумами и олигархами, покупающими себе роскошные иномарки «вот вроде этой», Паша внезапно встретил возражение и даже сочувствие по отношению к владельцу эффектного «форд фокуса» цвета металлик.

— Да нет, этот парень нормальный, не из таких. Он адвокат, но молодой еще, денег лопатой, видать, не гребет, хотя, наверно, хочется. Человек-то неплохой. Еврей, кстати, но это я так, к слову, я против них ничего не имею, воспитан, как говорится, в духе интернационализма. Он семейный, жена такая симпатичная, чернявенькая, мальчик у них вежливый, небалованный, видать… Леонард мне пару раз дельные советы давал по квартире, по имуществу — а то у меня дочка с зятем больно прыткие, на жилплощадь губу раскатали.

Паша, сработав под пролетария, затеял маленькую провокацию, мол, знаем мы этих адвокатов бедных, дерут с три шкуры, а потом тачки роскошные покупают и особняки себе возводят за городом. Кузьма Данилович посмотрел на него даже с некоторым сочувствием.

— «Фокус»-то роскошная?! Да брось ты, она по нынешним временам считается почти как жигулевская «десятка» примоченная. Качеством получше, конечно, но ведь не тот же «мерседес», что вон там, у газона. А насчет крутого особняка — это у него кишка тонка. Правда, какую-то недвижимость за городом явно затеял строить.

— Вот, я же говорил, — самодовольно вставил Паша с видом пророка.

— Да он в долги влез, а долг-то отдавать нужно, — рассудительно заметил собеседник и посплетничал, что с месяц назад невольно подслушал разговор этого Леонарда по мобильнику. — Я в машине копался, его поприветствовал, а тут у него мобила зазвонила, он в сторонку отошел, но слух-то у меня еще ничего: клялся кому-то, что деньги через неделю отдаст, до отпуска, а дальше уж будет отдавать как часы, а потом жаловаться стал на нерадивых работяг, тяп-ляп, говорит, строят, кирпич херово кладут, деньги дерут непомерно — словом, делился проблемами своими с тем, видать, человеком, кто деньги ему одолжил. Нашел у кого сочувствия искать! Значит, затеял все же чего-то за городом, ну да бог с ним, я не завидую, он малый-то неплохой, а если клиентов своих обдирает, то где сейчас честных-то найдешь?..

Паша попрощался, было уже поздно (собственно, остановился-то дорогу спросить, разговорились…), и поехал домой, по пути мысленно «стреляя картечью». Но «осколки» на этот раз летели кучно, норовя попасть в мишень под названием «деньги». Не в них ли, как чаще всего бывает, разгадка?

«На чьи шиши, например, молодой юрист Лейкинд дачу строит, «форды» приобретает, по дорогим Эмиратам семью возит, если сам в первом разговоре посетовал, что заработки их пока плевые, — спросил себя Паша. — У кого занял? Возможно, конечно, у родственников. Или кредит. А вдруг у коллеги? У Миклачева, например? Или у Голышевой? А у них откуда? Надо завтра же начать проверку. Городских нотариусов прочесать: юристы народ ушлый, дружба дружбой, а без расписки в долг больше рубля не дадут. Нет, безнадежно! Долговые расписки у нотариусов чаще всего не заверяют. Они и так действительны, в простой письменной форме. Так что с конторами — не прокатит. Но все равно: кажется, потянуло тепленьким. Да, и завтра же учесть такие варианты при повторных обысках в квартирах убитых. Смотреть внимательно все бумаги. Вдруг найдется простая долговая, незаверенная?..

Очень скромное по нынешним меркам двухэтажное брусовое строение общей площадью 130 квадратных метров на участке шесть соток было приобретено Дымковым в дачном поселке Ручейки на имя супруги тотчас, как переехали они в областной центр. Олег Олегович не колеблясь принял предложение соответствующего департамента, поскольку оно лишь при очень сильном, злом желании могло быть воспринято недоброжелателями как форма подкупа. Он мог бы при таких условиях безмятежно дать интервью любому хмырю-журналисту, штатному охотнику за компроматом в любом желтом издании. Во-первых, жить-то судье где-то надо. А домик — он вместо городской квартиры. Вместо, а не кроме. И размерами, мягко говоря, не потрясает. Во-вторых, честный полноценный аванс тридцать процентов и кредит на десять лет под двенадцать процентов годовых. Пускай с балансовой стоимости, а не с рыночной, пускай выходило в месяц совсем немного, но не бесплатно же, и все по закону. Предложили беспроцентный организовать, но Дымков отказался наотрез.

В этом домике Валерия Павловна жить привыкла, иного уже не представляла. Когда здорова была, ездила отсюда на работу в город, благо недалеко, час всего дороги, а когда Олег стал подвозить, так и в полчаса укладывалась. Но вот уж три года, как пришлось по болезни уволиться, оформить инвалидность, о чем в рекламной фирме, где она была юрисконсультом, искренне жалели. Олег подсказал небольшое частное издательство, выпускавшее, в том числе, и юридическую литературу. Только подсказал: о протекции и речи быть не могло, она и не просила. Она его ни о чем таком вообще никогда не просила. При всей любви и глубокой привязанности к ней, о которой знала и которою теперь только и жила, она не могла себе позволить ввергать его совесть и нравственность в подобного рода соблазны. Она понимала (тоже юрист, не наивная же девочка!), что иногда Дымков вынужден идти на компромиссы — иначе невозможно работать в Системе, частью которой ты являешься. Но понимала она также — давно и прекрасно! — почему они живут скромно, достаточно замкнуто и лишь в зарубежных турпоездках, какие позволял себе (и ей) муж, тратилось щедрее и безоглядней.

Ее это устраивало. Ее все устраивало. Ее не пугало и не смущало даже то, о чем она приказала себе не думать никогда: Олежек что-то прячет в подвале, она однажды, совершенно случайно, увидела — нет, скорее догадалась, спустившись в час ночи вниз, когда он думал, что она уже спит. Он что-то копал там, возился… Она так же тихо поднялась, он не слышал.

Это его дело. Ему решать. Лишь бы он рядом был, как всегда, и лишь бы почаще отступали боли и хвори, давая жить.

В издательство ее взяли на договор, и Валерия Павловна рада была хоть какой-то работе, соотносящейся с ее профессией и знаниями. Плюс деньги, пусть символические — не важно.

Это было через три дня после того, как в газетах появилась информация о трагической гибели Толика.

В тот вечер Олег задерживался, она проводила домработницу Шурочку, ее ровесницу и уже почти товарку, закрыла за ней дверь на оба замка и медленно, тяжело — иначе уже не получалось — поднялась на мансардный этаж в их спальню. Час читала любимую свою Бронте, конечно, «Шерли» — роман, выученный чуть ли не наизусть, но колдовски притягивающий снова и снова. Отложила книгу, приняла таблетки, погасила лампу и уснула. Проснулась в два, как часто бывало в весенние и летние месяцы. Не включая света, лежала в темноте, думала о разном, ждала сна. А дождалась странного какого-то звука за ночным приоткрытым окном. Будто на участке возле самой стены дома кто-то топтался или собака возилась. Но пса у них не было: всегда испытывая умилении при виде собаки, Валерия Павловна, увы, страдала еще и аллергией.

Она не испугалась. Лерочка была не из трусливых, не позволяла себе визга и паники, в чем Олег Олегович не раз убеждался.

Она встала и выглянула в полумрак двора, шире, с легким скрипом, приоткрыв оконце.

Одинокий, стилизованный под старину фонарь, стоявший с торца дома, чуть сбоку от ворот, бросал в виде подачки немного света и на то крыло дома, куда выходило окно их спальни. Высокая фигура в черном, кажется, в вязаной шапочке на голове, держа в руках какой-то предмет, похожий на палку, метнулась к забору, разом перемахнула его, благо был он в полтора метра всего-то высотой, и скрылась в узком проходе, отделявшем их участок от соседнего.

Валерия Павловна уснуть не смогла. За все годы такое впервые. Их дачный поселок, хоть и охранялся кое-как, был у воров на плохом счету, поскольку здесь помимо прочих обитало несколько милиционеров в чинах и пара чиновников непоследнего разбора.

Она мысленно связала произошедшее с Олеговым тайником в подвале, ей стало не по себе. Надо бы поставить его в известность, но про подвал она по-прежнему ничего не знает, ничего…

Она рассказала, когда он возвратился. Без надрыва, с юморком, еще, слава богу, не вышедшим у нее из употребления.

Он острил в ответ, он иронизировал, валял дурака. Успокоил как мог. Попросил забыть. Пообещал сообщить кому надо, чтобы усилили охрану дач. На самом деле он пришел в ужас.

Только он знал почему.

Губы коснулись мочки уха. Чуть прикусил зубами. Теплое дыхание ласкает ушную раковину, кончик языка шарит по ней, скользит по лабиринтам, игриво… игриво… нестерпимо… волна… еще волна… хочу… Когда же ты, сколько можно!..

Марьяна не стала ни вызывать Леночку Тутышкину повесткой, ни навещать ее в адвокатской конторе. После физического краха партнерства, в обстановке загробной тоски и уныния Леночка проводила на работе все последние дни, отвечая по телефону редким клиентам в строгом соответствии с указаниями Леонарда Семеновича: если звонил уже заключивший договор с кем-то из погибших — скорбно сообщать о самом факте трагедии (никаких подробностей, пусть газеты читают, если хотят!), назначать день расторжения; если ищут юридической помощи — временно закрыты, милости просим недельки через две.

Марьяна предложила ей встретиться в кафе неподалеку от здания прокуратуры, просто поболтать, выпить вина. Леночка согласилась сразу, без лишних вопросов.

Леночке было двадцать пять. Ее внешность, одежда и манера речи отвечали всем самым банальным, хрестоматийным, пошлым, анекдотическим представлениям о молодых представительницах этой профессии в небольших коммерческих конторах и небогатых офисах. Кукла — блондинка, вполлица круглые глаза, театрально щедрый макияж, юбка, скорее напоминающая бикини, высокий воркующий голос, ноги от ушей на восьмисантиметровых каблуках, грудь под белой обтягивающей кофточкой резко заявляет права ее обладательницы на любого мужчину, кто эту грудь увидит. И при этом — вовсе не производила впечатления дурочки. «Ах да, с чего бы дурочку взяли в секретари адвокатской конторы?»

На нее обращали внимание. Проникшись, видимо, серьезностью встречи, она убрала ноги поглубже под стол, загородилась левой рукой, в которой изящно дымилась длинная легкая сигаретка, и предплечьем слегка прикрыла от любопытно — восторженных взоров слева, из зала, свой замечательный, выставочный экземпляр бюста.

— Я вас понимаю, Леночка, — сочувственно произнесла Марьяна, как только им принесли напитки. Марьяна заказала свой любимый «мохито», а Леночка предпочла бокал шампанского. — Такое свалилось на вас в одночасье, никому не пожелаешь. Мы, разумеется, ведем следствие, опрашиваем людей, но пока вопросов намного больше, чем ответов. Если честно, важных и существенных ответов почти и нет. Помогите мне, Леночка, вы ведь и сами наверняка хотите, чтобы нашли убийц!

— Ну конечно, еще бы, — проворковала Леночка, потягивая шампанское и профессионально стреляя глазками в зал в безотчетном поиске объекта, достойного ее внимания. — Это все кошмар какой-то, мистика полная. Как-то еще можно себе представить, что у Анатолия были враги, недоброжелатели, конкуренты. Или за что-то хотели ему отомстить. Но Аллочка!.. Она-то кому помешала? Такая приятная, спокойная женщина… Разве что грабители, но я в газете читала, в криминальной хронике, что ничего не взяли. А что у нее особенно брать-то? Была я у нее однажды вместе со всеми на дне рождения — обычная обстановка. Да мы с ней болтали не раз — так, по-женски трепались. Не было у нее ни богатого любовника, ни родителей состоятельных — они у нее погибли давно, когда она еще в школу ходила. Заработки так себе… Ума не приложу…

Залесская обратила внимание, что Леночкин бокал опустел, а огромные глаза стали еще красивее под легкой хмельной поволокой. Марьяна заказала второй бокал шампанского, настойчиво заявив, что это за ее счет. После второго бокала она сочла, что Леночка в полной кондиции и готова распахнуть хоть душу, хоть тело — что попросят.

— Давай на «ты»?

— Давай!

— Ты же знаешь, у Миклачева с Аллой был роман. И про Севрука знаешь, правда ведь?

— Допустим. — Леночка слегка насторожилась, но Марьяна не обнаружила в ее интонации серьезной готовности «играть в молчанку». — Ты ведь не замужем, девушка взрослая и свободная. Чего тебе скрывать?

— Ну, как сказать! Каждому есть что скрывать.

— Ладно, тогда расскажи мне честно, как следователю, что ты скрываешь?

Они расхохотались. Марьяна взяла себе еще «мохито», а Леночке шампанского. — Было у тебя с Миклачевым?

— Догадалась?

— Нетрудно…

— Это почему?

— Он привлекателен был, ты чертовски привлекательна. К тому же начальник, что всегда романтично и, уж прости, небесполезно. Не обижаешься?

— Да нет, чего там. Было, конечно. Раза три…

Марьяна искренне и сильно удивилась.

— Ты хочешь сказать, что не состоялось нормальной любовной связи, романа?

— Не-а, — бросила Леночка небрежно, с равнодушным видом. — Пару стандартов на рабочем месте и один раз у него дома.

— Удивляешь. Ты такая… Короче, будь я на его месте…

— А ты не лесбиянка случайно? — поинтересовалась уже захмелевшая Леночка, не отрываясь от бокала.

— А ты что, в поиске? — в тон ей спросила Марьяна, и они снова расхохотались, как старые подружки.

Отсмеявшись, Марьяна «вернулась на работу»:

— Как я поняла из разговоров с Аллой — царство ей небесное! — и еще с одной дамой, Анатолий был большим любителем и знатоком женщин. И ценителем. И настоящим гением в постели. Что, не так?

— Понимаешь, Марьяша, те два раза в офисе, прямо на столе, не в счет. Ну трахнул и трахнул. Нормально, даже очень хорошо, не спорю. А вот дома у него… Да, это просто супер был, «Камасутра» какая-то. Что он только со мной не вытворял! Завелась как «феррари», по полной. Раз десять кончила, не меньше. Конечно, запала на него, скрывать не стану. Два дня после этого только и думала о нем, ходила — трусики были мокрые. А на третий день, никогда не забуду, пришел в офис, поработал, дождался, когда Голышева уйдет, завел в кабинет к себе и говорит, мол, ты супер, очень мне нравишься, но на этом мы давай закончим, служебные отношения… не хочу ломать тебе жизнь… все равно ничего серьезного не выйдет… ну, и прочая такая мужская херня-мутотень. Я в шоке, в слезы, он успокоил — как-то у него хорошо получалось успокаивать, как-то нежно и убедительно. В общем, с недельку я пострадала, потом само отпустило, ну, и другой романчик закрутился…

— Это все до Голышевой было? — уточнила Марьяна.

— Намного раньше, да почти сразу, как пришла, в ноябре 2008 года. С тех пор ничего и не было, он ко мне классно относился, премии подкидывал втихаря, цветочки иногда приносил, флиртовал шутя. Он веселый был, хороший мужик. Добрый. В долг всегда давал, но я по мелочи иногда просила, по-крупному никогда.

— Слушай, Ленка, — назвав ее так, Марьяна лексически сломала последние преграды, отделяющие двух женщин от статуса близких подружек, — скажи ты мне, дуре, ну как он мог отказаться от такой роскошной молодой бабы и запасть на Голышеву, тетку тридцати семи лет, далеко не такую сексуальную, как ты, потом на клиентку свою Салахову — нет, они, конечно, внешне-то ничего, но не тебе чета. Я не понимаю!

— Да кто их, мужиков, разберет! — уже заплетающимся языком произнесла Леночка. — У них свои заморочки, свои тараканы. Им всегда чего-то особенного надо — со временем. Иначе им скучно становится и снова в лес, как волчары, — по тропам рыскать.

— В лес — это куда?

— Да хоть куда! То на светскую тусовку, то по блядям в бордели. Да пошли они!.. Хотя Толю мне жалко, очень жалко. И Аллочку тоже. Давай лучше еще по одной.

— Давай! А что, Миклачев мог и по борделям?

— Почему же нет-то? Видели его и с такими!.. Я сама видела…

— Вспомни — где, Ленка, умоляю! Мне это важно.

— Ну, я не помню точно. А-а, вот, вспомнила… Мне подружка моя, Зоечка, потом уж рассказала, что засекла его с какой-то сучкой в «Пьяной пантере», клуб такой для всякой шушеры, но туда и богатенькие захаживают. А сам он меня, между прочим, в «Алмаз» приглашал один раз, это высокий полет, дорогие понты, между прочим…

— А еще где?

— Не, не помню, отстань…

Марьяна поняла, что больше ничего существенного из Леночки сегодня не вытянуть — кто же знал, что так слаба на шампанское? Но встречу Марьяна бесполезной не сочла. Отнюдь. Леночка подкинула повод крепче поразмышлять над двумя вопросами. Первый: был ли Миклачев банальным трахальщиком и ловеласом, и если да, то — второй: при чем здесь проститутки при его-то внешности, способностях охмурять и искусстве сводить с ума в постели? Чем они могли быть интересны самолюбивому (явно), самовлюбленному (явно), изощренному в постельном мастерстве Миклачеву? Зачем ему такие дамы, если победа над ними, считай, одержана заранее, она в буквальном смысле у него в кармане?

Изначально, а тем более теперь, Марьяна Залесская не сомневалась: с адвокатом расправились на любовной почве. Но чтобы найти убийцу, надо обнаружить ту единственную сексуальную связь, из которой он не смог выйти так же мирно и почти безболезненно, как это ему удалось с Леночкой, Аллой Голышевой, всеми другими неисчислимыми партнершами. С Леночкой, кстати, надо бы поговорить еще.

Дополнительный обыск в однокомнатной квартире Голышевой вели двое оперативных сотрудников и лично Паша Суздалев в присутствии двух понятых. Этому предшествовал повторный осмотр места преступления экспертом-криминалистом: снова, с особой тщательностью шел поиск и снятие отпечатков, сбор образцов пыли, песчинок и волосков в ворсе паласа, пролистывалась каждая книжка, каждый блокнот, какие обнаружились в квартире. Паша сам не понимал зачем, но дал команду простучать стены, кафель в санузле, он самолично заглянул в сливной бачок, наглотался пыли на антресоли, где не обнаружилось ничего, кроме нескольких коробок с поношенной обувью, большого китайского термоса, какие были в дефиците и цене лет двадцать назад, и стопки старых книг по юриспруденции, перевязанных бумажной бечевкой, — им явно не хватило места на книжных стеллажах в комнате. Паша вел обыск, выполняя команду Кудрина, видел в таком повторном «шмоне» нечто иррациональное, однако был упорен и добросовестен.

Ничего. Во всяком случае, ничего такого, что проливало бы свет на мотивы убийства, выдавало бы следы присутствия кого-то подозрительного. В том числе тех двоих полумифических мужчин, которых якобы видела старуха Крынкина.

Опечатав дверь, Паша уходил последним, как капитан с тонущего корабля, если с таковым можно было сравнить осиротевшую, уже, видимо, бесполезную для следствия квартирку несчастной Аллы Осиповны.

Он спустился на лифте на первый этаж и собрался было распахнуть дверь подъезда. Но тут Пашин взгляд упал на блок почтовых ящиков, обычных металлических ячеек с номерами квартир. У доброй четверти ячеек были повыломаны замки, какие-то зияли просто темными нишами, какие-то — с гостеприимно распахнутыми искореженными дверцами: привычная картина городских подъездов во многих «простых» домах, мало кого волнующая еще и потому, что газеты и журналы люди выписывают все реже, а почтовые отправления в эпоху Интернета становятся анахронизмом. Взгляд сам отыскал цифру «35» — почтовый ящик убитой выглядел нормально, был закрыт.

«Стоп! Мудила! — Паша мысленно использовал любимое определение, которым награждал себя в случае очевидного прокола, просчета, недоработки. -

Что же ты? В почту не заглянул! А вдруг там письмо от убийцы? Или записка, проливающая свет? А вдруг была, а за эти два дня исчезла? Вот, мудила!»

Паша подошел к ячейкам, потянул дверцу той, что под номером «35». Не поддалась. Он опрометью выбежал на улицу и, по счастью, застал ребят, только садившихся в желтый милицейский фургон с надписью «Лаборатория» по кузову. Он призвал эксперта и оперативника на минутку вернуться, прихватив все, что нужно для снятия отпечатков, и отмычку или отвертку, на худой конец.

Из двух отпечатков, найденных на дверце, один наверняка был Пашин. «Во профессионал!» — с самокритичной иронией оценил про себя Паша собственные действия. После чего ячейку аккуратно и легко вскрыл оперативник простой отверточкой. Замочек просто провернулся как по маслу. Его можно было «сработать» и ногтем.

Там, в ячейке, располагался конверт.

Паша извлек его, предварительно надев перчатку. Это был стандартный почтовый конверт увеличенного формата, заклеенный, не подписанный. В нем лежал какой-то небольшой выпуклый продолговатый предмет, явно не предназначенный для почтовой рассылки в конвертах. В нос шибанул неприятный сладковато-гнилостный запах, сдобренный, как показалось Паше, духом резкого одеколона. Паша, чуя неожиданность, призвал эксперта приготовиться фотографировать. Он аккуратно надорвал конверт. Содержимое вытряхнул в перчатку.

Они увидели смердящий, сморщенный, черно-синий, но не сильно разложившийся обрубок крайней плоти, герметично упакованный в плотный, но достаточно прозрачный полиэтилен.

На Пашиной ладони лежал мужской член, подвергшийся воздействию естественных процессов.

В конверте располагался и клочок бумаги в ученическую клеточку. На нем шариковой ручкой печатными буквами было крупно выведено: «НАВЕКИ ТВОЙ. МИКЛУХА».

Пошло-поехало… Так всегда бывает: то густо, то пусто. Не успел Паша приехать в управление и официально сдать свою находку на экспертизу, как телефон на его рабочем столе выдал еще одну любопытную информацию к размышлению. В рамках уголовного дела, по официальному запросу их ведомства, подписанному высоким руководством (Кудрин подсуетился!), контрольно — ревизионное управление Банка России по Славянской области в ускоренном порядке выяснило, имелись ли денежные средства на счетах каких-либо банков на имя Миклачева Анатолия Зотовича.

Имелись. Но не Родшильд, совсем не Родшильд! Впрочем, все равно покойный предусмотрительно не клал все «яйца» в одну корзину. В некрупном коммерческом банке «Аметист» у нашего убиенного и лишенного основных мужеских признаков персонажа безмятежно полеживали на депозите с автоматической пролонгацией, под девять процентов годовых, аж пять тысяч американских денег. В другом банке, тоже коммерческом, «Турусбанк» — этот посолидней! — обнаружилось четыреста тысяч рублей, опять же на депозите, но пополняемом, под двенадцать годовых. И, наконец, еще один вклад, уже куда солиднее, до востребования, с остатком в три миллиона рублей, был единственным «подвижным» и размещен был в банке «Доходный». Миклачев им пользовался, что-то докладывал, немного снимал. Немного. Если не считать одной операции в феврале нынешнего года. Анатолию Зотовичу понадобилось сразу два миллиона.

«Зачем такие деньги? — задался вопросом Паша. — Машину он не менял, его «тойоте», кажется, три или четыре года. Никакого строительства, по их сведениям, не затевал. Драгоценностями и антиквариатом вроде бы не интересовался, судя по обстановке в доме и показаниям этой домработницы Щукиной. Азартные игры, рулетка? Не похоже. Коллеги бы хоть что-то знали. И потом это в городе, даже большом, занятие, хошь не хошь, публичное. Не на одноруких же бандитах играл, если играл! Казино — место не слишком, но людное. Коллеги бы пронюхали обязательно. Нет, все не то».

Паша вернулся к идее долга. А если все-таки Лейкинд не так уж непричастен? Не с Миклачевым ли, коллегой и приятелем своим дорогим, выяснял он по телефону финансовые отношения, когда пенсионер Кузьма Данилович ушки-то навострил? Пришло время проверить, и безотлагательно.

«Черт возьми, ну и клубок замотался!» — думал Паша, набирая мобильный телефон Леонарда Лейкинда.

Леонард Семенович Лейкинд был немного ниже среднего роста, чернявый, с проступающей — сколько ни брей! — щетиной, рано и заметно лысеющий. Фразы произносил картавой скороговоркой, безупречно грамотно их строил, но проглатывал иногда звуки, отчего возникало ощущение, что он жутко торопится выразить мысль, пока не ускользнула. При этом жестикулировал и слегка поводил и подергивал плечами в такт разговору, производя довольно комичное впечатление. Два слова-паразита то и дело всплывали в его речи, но, возможно, помогали делать экспрессивнее выступления в суде: «абсолютно» и «категорически».

Паша встретился с ним в кабинете адвокатского офиса на следующее утро после жуткой находки в почтовом ящике Голышевой.

Лейкинд заметно нервничал, отчего руки его двигались непрерывно, то перебирая бумаги на столе, то теребя авторучку.

— Простите, Леонард Семенович, что беспокою вас и отрываю от дел, — усыпляюще миролюбиво начал Паша, — но следствие по вашим убитым коллегам требует как можно больше знать подробностей и нюансов про их личную жизнь, профессиональные дела — сами понимаете…

Паше не пришлось ничего добавлять — Лейкинд разразился тирадой, выпускал накопившуюся нервную энергию, словно воздух из шарика.

— Конечно, я же юрист, но, честно говоря, абсолютно не знаю, что добавить к тому, что уже рассказал вашему дознавателю и вам при нашей первой встрече. Еще раз подчеркну: Толя был всего лишь моим приятелем и коллегой, мы не дружили, тем более семьями, по причине отсутствия таковой у Миклачева. Мы не доверяли друг другу сердечных тайн, не дискутировали на острые политические темы, не пьянствовали вместе, поскольку я абсолютно не употребляю алкоголя. Мы не состояли в интимных гомосексуальных отношениях, не устраивали совместных походов по девочкам, так как я категорически не приемлю связи на стороне и, уж извините за старомодность, абсолютно верен своей супруге. Да, когда-то учились на одном курсе вечернего отделения юрфака, общались, он ко мне хорошо относился, я к нему тоже. Вспомнил, пригласил в партнерство. Все! Дальше проверяйте бухгалтерию, выявляйте его связи, ищите убийц Аллочки бедной — царство ей небесное! — но про Толю я абсолютно не представляю, что еще могу вам рассказать.

— Кое-что можете, — Паша наконец воспользовался паузой в словоизвержении Лейкинда. — Вот, например: Миклачев жадный был или, наоборот, щедрый, добрый?

— Абсолютно нормальный, скаредности не наблюдал, про благотворительность его тоже ничего не слышал. Я же вам объяснял…

— А вам, Леонард Семенович, он ничего не одалживал, никаких денег? — жестко и в лоб спросил Паша тоном полуутвердительным. При этом уставился в глаза Лейкинду испытующе-пронзительным взглядом следователя из фильмов про шпионов довоенной советской поры. Лампы в глаза не хватало.

— Мне? — сделав едва различимую паузу, взвизгнул Лейкинд, привскочив с кресла. — А с какой стати? А с чего вы взяли? Я вообще ни у кого не одалживаюсь абсолютно, я терпеть этого не могу всю жизнь. А с чего вы взяли?

«Блефовать или не блефовать?» — вопрос встал перед Пашей Суздалевым с гамлетовской категоричностью.

Но он слишком любил этот прием. Он решил рискнуть.

— Гражданин Лейкинд! — торжественно продекламировал Паша. — В ходе обыска в квартире вашего убитого партнера была обнаружена долговая расписка, собственноручно ваша, как установила экспертиза. Готов продемонстрировать вам ее у нас в управлении. Вот, не успел копию снять, забот, видите ли, слишком много, но готов предъявить ее хоть сегодня. Милости прошу ко мне в следственный отдел, мой кабинет 46-й, третий этаж, пропуск на вас закажу. Расписка приобщена к делу об убийстве гражданина Миклачева. Что скажете?

Черные глаза Лейкинда, кажется, увеличились в диаметре до размера оправы его очков. Лицо вытянулось, рот приоткрылся, он привстал с кресла, как-то подался корпусом вперед, словно сослепу хотел получше рассмотреть Пашину физиономию, и вдруг обессиленно плюхнулся назад в кресло.

— Вы там все абсолютно оборзели! — тихо, как-бы в изнеможении произнес Леонард Семенович. — Так же нельзя, дорогой вы мой! Должна же быть у вас какая-то согласованность, какая-то координация! Я понимаю, бабок все хотят, но… что же вы творите-то?

Пришла пора Паше изумленно вглядываться в собеседника, моргая глазами.

— Вы о чем?

— Как о чем? О расписке, о нашей договоренности? — перешел на шепот Лейкинд, хотя слышать их никто не мог.

— Какой договоренности? С кем договоренности? — Паша все труднее воспринимал происходящее, отчего башку начал застилать предательский туман. Такое случалось с ним иногда в обстоятельствах, не совместимых с реальностью, — несколько раз доводилось видеть что-то вроде НЛО, а однажды по молодости, в школьном походе, в пьяном виде выслушал на ночной полянке заповедь какого-то существа в человеческом облике — «быть тебе, юноша, украденным злыми духами, но ты вернешься и отомстишь».

— С коллегой вашим Александром! Что вы ваньку-то валяете? Издеваетесь, что ли? И меня зачем-то заставляете концерты вам устраивать, актерствовать…

Паша тряхнул головой, чтобы туман рассеять, и таким же шепотом, словно заразившись, переспросил: «С кем, с кем?»

— Александр. Так он представился. Сказал, чтобы дело иметь только с ним, а Суздалев, коллега его, в доле, но как бы не в курсе, поэтому с ним, то есть с вами, не обсуждать ни в коем случае. Иначе сделка не состоится. А договор простой: он мне расписку, я ему лимон и разбежались. Категорический сволочизм!

Туман начал потихоньку рассеиваться. Проступала удача.

— Спокойно, Леонард Семенович, не волнуйтесь. Сейчас разберемся. Когда к вам приходил Александр, как он выглядел и что конкретно предлагал?

Лейкинд, судя по выражению лица, уже понял, что его хотели провести, кинуть. И еще он понял, что попался. И теперь уж выкручиваться надо по-другому.

— Он не приходил. Он подловил меня у дома. Это было совсем недавно, на следующий день после похорон Толика, 5 июля. Я припарковался и шел к себе. Он отозвал в сторону. Было часов десять вечера, уже стемнело. Показал удостоверение старшего лейтенанта, инспектора уголовного розыска. Александр Васильевич Дьяков. Он был краток, деловит предельно. Но я его запомнил неплохо. Он предложил называть его просто Александром и с места в карьер вытащил мою расписку. Категорически заявляю, что это был подлинник, сто процентов. Что у вас там в деле и в какие игры вы со мной играете — мне теперь абсолютно безразлично. Наш разговор все равно неофициальный, сочту нужным — категорически изменю показания. Так вот, он предложил выкупить у него расписку за миллион. Иначе вы, Суздалев то есть, приобщите ее к делу, и я в двойном проигрыше. Во-первых, под подозрением, что организовал убийство кредитора, а во-вторых, долг придется отдавать сполна — наследникам. Миллион экономии для меня очень внушительно. Слаб человек, грешен, чего уж там! Я повелся. Тем более Толику отныне все равно, а наследникам и так, небось, немало достанется. Договорились через неделю, он сказал, что позвонит предварительно, взял мой мобильный номер. Но я не успел, не смог деньги достать, нескольких дней не хватило. Они в стройке и в другом деле, но это вас уже не касается. Словом, перенесли еще на три дня, на 15 июля. Соответственно, завтра жду его звонка.

Сыщицкое сердце Паши зашлось в азарте. Это прорыв! Десять к одному, что на Лейкинда вышел убийца. Блеф сработал великолепно. «Паша, ты гений!» — этим определением он одаривал себя куда реже, чем самокритичным «мудила!». Но на этот раз — с полным основанием.

— Вот что, Леонард Семенович, про ваши грехи сейчас не будем, пусть Господь разберется и воздаст. С точки зрения правовой вы почти чисты, если не считать недонесение о человеке, который мог быть причастен к убийству, и попытку сговора с неустановленным лицом с целью уклонения от уплаты долга.

— Нет статей таких.

— Знаю. За отсутствие совести и порядочности осудить вас не смогут. Но помочь-то вы следствию не откажетесь, надеюсь?

Лейкинд молчал, опустив голову. Кажется, ему действительно было стыдно и мерзко. И вдруг…

— Погодите, абсолютно не понимаю, а у кого сейчас расписка? — вопросом на вопрос ответил Лейкинд, оживившись.

— Как у кого? У Александра Васильевича.

— ???

–

— Так кто у вас дома?

— Никого. Жена с сынишкой у тещи под городом.

— Все, поехали быстро в управление, там все поймете, фоторобот составим и будем брать убийцу с вашей помощью.

Лейкинд растерянно оглянулся по сторонам, словно ища у кого-то совета или защиты. Потом произнес:

— Вы можете пообещать, что мой поступок с этой распиской — будь она проклята! — вы не сделаете достоянием гласности.

— Обещаю! — миролюбиво согласился Суздалев.

Лейкинд нехотя встал и поплелся вслед за Пашей.

Они приехали без чего-то двенадцать. Лерочка уже спала. Он знал это наверняка еще и потому, что впервые в жизни позволил себе некую форму насилия над ней: растворил таблеточку безобидного (если не злоупотреблять) феназепама в стакане воды, которой она запивала перед сном свои обычные, жизненно важные для нее лекарства. Она и сама иногда пьет снотворное. Так будет надежней. Только не взволновать ее! Сейчас не время объяснять. Чуть позже, потом, когда все уляжется.

Дымков получил предварительный сигнал на мобильный — SMS с одной буквой «В». Как и условились с Владиком, это означало — «через десять минут встречать».

Въехал черный джип «сузуки». Насколько Дымков разбирался в машинах — а разбирался он слабо! — не бог весть что. Далеко не самый крутой вариант. Странно для его московского друга, способного купить хоть целый гараж каких-нибудь дорогущих «гелендвагенов». Но, видимо, Владик резонно рассудил, что машина поскромнее меньше привлечет внимания. Хотя и внимание было ему не страшно: Владик при встрече, чтобы успокоить, проинформировал, что у «инкассаторов» будет документ, не дающий право ГИБДД ни на задержание, ни на досмотр.

Джип подрулил максимально близко к крыльцу, благо дорожка позволяла. Зажигание не выключали. Из машины вышли двое плечистых мужиков. При тусклом свете фонаря он разглядел короткие стрижки, как положено секьюрити или бандитам («какое мне дело!»), костюмы темного тона с темными же галстуками и похожие неулыбчивые лица с квадратными подбородками.

Они поздоровались полушепотом, не протягивая рук. Дымков рукопожатия не навязывал. Жестом пригласил в дом. Они вошли и сразу подняли поклажу, которую Дымков заранее подтащил в прихожую. Так же шепотом попрощались, молча вышли за порог, погрузили сумки в багажник, почти бесшумно прикрыли его и, медленно тронувшись, уехали в направлении ворот дачного поселка, где на посту наверняка безмятежно спал после дозы так называемый охранник — по крайней мере, Дымкову хотелось в это верить.

На следующий день к обеду позвонил Владик.

«Привет, Олежек! Как сам? Слушай, тут вот такая канитель получилась, только ты не волнуйся, посылочка-то по дороге затерялась!»

Если бы тотчас вслед за этой фразой он не захохотал узнаваемым с юности горловым клокочущим смехом, Олега Олеговича мог бы и кондратий хватить.

— Да ладно, шучу, все тип-топ, Олежка!

— Идиот! — в сердцах выдохнул Дымков, испытав мгновенный прилив эйфории, словно окатили его сперва кипятком, а потом прохладной водицей. — Ты соображаешь вообще, мне почти шестьдесят, сердце дрянь, а ты со своими шуточками!..

— Ладно, прости, не сдержался! Каюсь! Ну ты же знаешь, мне не постебаться — день насмарку… Все, приезжай через месячишко, выпьем, обсудим, покалякаем. Обнимаю…

Поздно вечером, после блистательно проведенной Пашей операции «Блеф», в кабинете у Кудрина следственная группа оперативно обсуждала предварительный план захвата так называемого Александра Васильевича. Только предварительный, поскольку неизвестных в этом раскладе было слишком много: когда позвонит (позвонит ли?), где назначит свидание, какой изберет способ передачи денег, будет ли вооружен, будет ли один и т. д.

Лейкинда приглашать не стали на тот случай, если перед встречей владелец расписки и вероятный убийца решил отследить его передвижения. Леонарда Семеновича Паша по телефону попросил во что б это ни стало завтра наутро раздобыть деньги. Лейкинд обещал, сказал, что договорился твердо. Еще Паша велел из дома носу не высовывать, заверил, что подъезд будет под наблюдением, обещал приехать завтра с утра, быть рядом, вместе ждать звонка. Обещал инструкции и вечную славу героя, патриота, оказавшего помощь органам в поимке жестокого убийцы. При слове «жестокого» у Лейкинда резко понизился тонус, и он робко спросил, нельзя ли как-то обойтись без него в качестве подсадной утки. Паша приободрил, заверив, что мощная, великолепно обученная группа захвата не даст даже волосу упасть с его головы. Позже сообразил, что сформулировал неудачно, с невольным намеком на очевидно болезненную для Лейкинда проблему раннего облысения. «Ничего, юрист человек образованный, фигуральные выражения от обидных подколов отличить может».

Перед тем как завершить разговор, Лейкинд все же не удержался.

— Послушайте, ну вы и жук! Выходит, что расписки моей у вас и не было, вы меня абсолютно нагло развели, взяли на понт. Вот они, ваши методы! Но откуда вообще вы могли… Я категорически ни с кем…

— Это наша работа, — скромно перебил его Паша Суздалев, заметив про себя, что и данная реплика не совсем удачна, поскольку «взятие на понт» скорее относится к сомнительным, если не предосудительным приемам дознания.

Они сидели втроем, Марьяна отчаянно боролась со сном, Паша был как всегда бодр и готов на подвиги, Кудрин устал за день, но важность момента допинговала, близость успеха бодрила.

— Итак, что мы имеем? — традиционно вступил Кудрин. — Прежде всего, мы имеем талантливого сыщика по фамилии Суздалев, который, кажется, сильно приблизил нас к развязке как минимум одного из двух убийств. Простите, Марьяночка, надеюсь, мой комплимент в адрес Паши не задевает вашего самолюбия, поскольку вас я по-прежнему ценю безмерно.

Марьяна окончательно проснулась, но взор ее по обыкновению был неподвижен и смутен и обращен то ли вдаль, то ли в глубины собственного сознания.

— Поскольку время позднее, а день завтра выдастся по всему нелегкий, будем лаконичны. Первое: владелец расписки Лейкинда — предполагаемый убийца… Паша завтра с утра при этом Леонарде у него дома. По результатам звонка сверхоперативно разрабатывается план захвата. Я уже договорился: у нас в распоряжении пятеро ребят из спецназа — сядут в машине метрах в двухстах. Еще два оперативника будут в «ролях» — ну, бомж там или дед с коляской… Дадут сигнал. Думаю, вполне достаточно. Брать будем только после передачи денег — ну, это прописи.

Далее… Результаты экспертизы обрубка, точнее — обрезка… С вероятностью девяносто девять процентов в почтовом ящике обнаружен пенис именно Миклачева Анатолия Зотовича. По заключению из лаборатории, минимум через пять-шесть часов после отсечения его поместили в раствор формалина. Там он пролежал, пока не был помещен в почтовую ячейку Голышевой. Таким образом, до момента, пока наш прозорливый пинкертон Паша его там не обнаружил, этот ценный экспонат из чьей-то кунсткамеры в течение двенадцати-двадцати часов подвергался процессам естественного разложения — простите за физиологические подробности.

Теперь записка… Напоминаю содержание: «Навеки твой. Миклуха». Шариковая ручка, печатные буквы, выведено неверной, подрагивающей рукой. Разумеется, идентификация невозможна, однако наш славный дедушка Базилич, дай ему господь до ста лет трудиться нам на радость, на свой опытный глаз предположил, что по некоторым приметам эти буковки выводила женщина. В крайнем случае — ребенок. Но не мужчина в зрелых годах и с твердой рукой. Есть какие-то мудреные признаки, особенности… ему виднее.

Теперь — кто такой Миклуха? Никаких сомнений, что это прозвище, кличка, псевдоним, дразнилка или что-то еще, подразумевающее фамилию Миклачев. Как думаете, Марьяна?

— Никаких сомнений, — в тон шефу произнесла Залесская, не меняя ни положения корпуса, ни направления все такого же задумчиво-статичного взгляда (Паша, отмечая эту ее особенность, всегда вспоминал о проявлении одного психического расстройства под названием «кататония», однако был далек от мысли, что у Марьяны именно эта штука, — просто порой ассоциация возникала: уставится в одну точку и хоть над ухом стреляй).

И вдруг глаза ее оживились, взгляд переместился из какой-то точки на противоположной стене — к креслу шефа, и стало ясно, что эксперт-аналитик Марьяна Залесская не просто стряхнула дрему, но и готова формулировать.

— Вы просили тезисно, Андрей Иванович… Так вот… Позиция первая, общая: суровая реальность ставит перед нами немало вопросов, без ответов на которые эти преступления до конца не раскроем. Даже если завтра возьмем убийцу и он расколется, — все равно окончательной ясности не будет. Потому что история здесь не такая примитивная, какой представляется теперь, после находки в почтовом ящике. Точнее так: она не столь примитивная, какой ее хотел бы изобразить для нас преступник.

Позиция вторая: с порога отбросим мистику, эзотерику и прочую аномальщину. Миклачев свой орган сам не отрезал и по почте его не высылал — здесь, я думаю, двух мнений нет… (все улыбнулись).

Позиция третья: если записку все-таки писала женщина, но убийцей окажется мужчина, которого мы возьмем, то первоочередная задача — установить, какая между ними связь. Тогда многое или почти все прояснится. Звучит банально, но иной, более экстренной задачи я не вижу. Тогда же, я думаю, станет возможным и даже единственно верным объединить два дела в одно производство, и мы узнаем, кто и за что убил Голышеву.

И наконец… Не дожидаясь итогов завтрашней операции, которые могут оказаться для нас как замечательными, так и прискорбными, — ну, допустим, он просто не позвонит и вообще ляжет на дно, — было бы, на мой взгляд, правильным не терять времени и с утра начать опрос всех коллег, знакомых, родственников Миклачева. Вопрос один: кто знает его под кличкой или прозвищем Миклуха? На всякий случай, для чистоты результата, лучше формулировать так: «Было ли у него прозвище, кличка?» Если да, пусть сами вспомнят. Если нет, озвучить «Миклуху». Это ниточка. У меня пока все.

Кудрин согласился, уточнил пару мелких деталей предстоящей операции, отдал распоряжение Паше. После чего они еще раз внимательно рассмотрели фоторобот «Александра Васильевича Дьякова» и прочли сопровождающее описание, данное свидетелем.

Перед Лейкиндом предстал мужчина весьма привлекательной внешности, спортивная фигура, ростом примерно метр восемьдесят семь, в темно-синей бейсболке с надписью «NIKE», надвинутой на лоб почти до бровей. На вид лет тридцать пять — тридцать семь. Одет в джинсовый костюм неопределенной фирмы, под курткой белая футболка. Белые грязноватые кроссовки. Из-под бейсболки выбивались черные вьющиеся волосы. Черные же усы кончиками слегка заходили за уголки губ. Сами губы узкие. Уши нормальные. Широко поставленные светло-голубые глаза, нос слегка удлиненный, с небольшой горбинкой ближе к переносице. Овал лица немного вытянут. Подбородок волевой. Две особые приметы: на левой щеке возле скулы пятно, похожее на родинку размером примерно три-четыре миллиметра, а на правой щеке, ближе к уху, красноватый шрам миллиметров тридцать длиной. Голос низкий, приятный. Речь грубовата, характерна для человека не слишком образованного, но и не безграмотного. Слово-паразит, часто используемое «Дьяковым», — «короче» — весьма распространенное у широкого контингента людей, мягко говоря, не самых интеллигентных профессий и не самого высшего образования. Шаг и выправка выдают военного или бывшего военного.

— Неплохая зрительная память у этого Лейкинда, даром что темновато уже было. Да и слуховая… — с подозрением в голосе отметила Марьяна.

— Он в юности живописью увлекался, — уточнил Паша. — По счастью…

— Зачем это? Зачем? Я не выдержу… Мне и так безумно… безумно…

Губы коснулись мизинца левой ноги, поочередные легкие поцелуи до большого пальца… правая нога… то же самое… подушечки подошв… и резко вверх… туда… Господи!..

В девять утра реальный человек, риелтор по имени Зиновий, в сопровождении коллеги привез деньги. Паша поблагодарил, заверил, что на сутки-двое, вернул расписку, и те ушли.

Владелец расписки позвонил в десять утра на мобильный. Лейкинд нервно кивнул Паше и постарался, как просили, говорить спокойно.

— Да, все у меня… (слушает). Договорились…

Леонард Семенович отвел трубку от уха и не стал, как просили, нажимать клавишу «отмена».

Разговор продолжался ровно десять секунд. Его прослушивал сотрудник компании сотовой связи и специалист управления «И» уголовного розыска. Паша перезвонил, узнал. Соединение из телефона-автомата. Из какого именно — не успели засечь, слишком короткое соединение. Вариант можно было предположить.

«Александр Васильевич» назначил встречу через час в центре города, на площади Свободы у памятника маршалу Жукову. Времени было в обрез. Этот гад страхуется: место открытое, цейтнот — туда от дома Лейкинда езды полчаса, собраться, пробки, то-се… Да, в обрез.

Паша отзвонил Сафронову, старшему группы спецназа. Назвал место и время. Его инструкции были не нужны: ребята опытные, сами решат, как выстроить засаду. Но понятно, что с серьезной маскировкой ничего не выйдет. Не успеть. Будет риск засветки, если этот «Александр Васильевич» мальчик матерый. Скорее всего, так. Убийца с военной выправкой — выводы напрашиваются.

Друг следствия и правосудия, он же подсадная утка, он же скаредный адвокат, позарившийся на деньги убитого приятеля, Лейкинд Леонард Семенович простоял у памятника Жукову с пухлой кожаной деловой папкой под мышкой битый час. Паша следил за ним из газетного киоска на противоположной стороне площади, имитирую бухгалтерскую ревизию. «Александр Васильевич» не явился.

Лейкинду не пришлось волноваться «на публику». Он и впрямь дрейфил по полной программе, ибо вообще не отличался храбростью, в армии не служил, в уличных драках в детстве не участвовал и представлял из себя существо сугубо мирное и физически чахлое.

Втайне Леонард Семенович даже рад был, что операция не удалась, поскольку миновала опасность непредвиденного развития событий. Например, этот здоровый мужик мог исхитриться взять его в заложники со всеми вытекающими. «Это мне было надо?..» — риторически спросил себя Лейкинд, направляясь в переулок к своей машине после звонка Паши на мобильный и его короткой команды: «Домой поезжайте, никуда носа не высовывайте, я позвоню».

Паша был удручен, но не подавлен. Он доложил по телефону Кудрину о неудаче, но выразил надежду, что убийца решил перестраховаться. Он вряд ли «расшифровал» двух оперативников, устроивших импровизированный маскарад. Один, бомжеватого вида, слегка пошатываясь, не слишком навязчиво приставал к прохожим, прося добавить на бутылку, демонстративно громко извинялся, получая отказ, и со смиренным видом отходил, ища нового кандидата в благотворители. Другой, в бороде и под убедительным гримом, придавшим ему, сорокалетнему, морщин лет так на двадцать вперед, в очках за толстыми линзами, в грязноватой бейсболке, сидел на лавочке метрах в ста, покачивал детскую коляску с поднятым верхом с большой куклой вместо ребенка и увлеченно, почти не отрываясь, читал газету.

Кудрин разделил сдержанный оптимизм Паши и велел продолжить операцию. Паша перезвонил Лейкинду в машину, дал инструкции.

— Значит, так, сидите дома, ждите его звонка. Если прорежется, демонстрируйте возмущение. Он, скорее всего, назначит новую встречу. Если снова через час да еще там же, пошлите его грубо… Скажите, что через час в любом случае не можете. Сами назначайте ближе к вечеру у ресторана «Алмаз», где у вас сегодня якобы деловая встреча. Если откажется, просите звонить завтра. По результату — отзваниваете мне. С паузой в две минуты. Все поняли?

Леонард Семенович подтвердил и поинтересовался, будут ли его пока охранять.

— Обязательно! — успокоил Суздалев. — Вас и не переставали охранять.

Дав команду одному из опергруппы переместиться к дому Лейкинда и неотрывно следить за подъездом из автомобиля, он поехал туда же. «К нему поближе — от греха подальше! И вообще, «миллионеров» надо охранять». Паша хотел лично убедиться, что Лейкинд не выкинет какой-нибудь фортель, например, не отправится со своей пухлой папочкой в магазин за колбасой.

Он подоспел вовремя. Лейкинд как раз перемещался от припаркованной машины к подъезду. «Жигуленок» соседа Кузьмы Даниловича благополучно отсутствовал. «Зря я! Слишком он благоразумен и трусоват, чтобы с миллионом по городу бегать», — рассудил Паша. Сопроводив Леонарда Семеновича взглядом до двери и сделав паузу, Паша тихо вошел вслед за ним, услышал, как лифт остановился на четвертом этаже, как захлопнулась дверь квартиры. Дождался приезда оперативника, «сдал» клиента и отправился в управление, где стол был завален материалами сразу по пяти незакрытым делам. Доложил Кудрину по внутреннему, попросил еще раз напрячь спецназ на возможную вечернюю акцию. Открыл папку с другим делом. Но не работалось. Паша ловил себя на том, что ждет звонка от юриста. В 16.00 не выдержал, позвонил сам. Мобильный не ответил.

Леонарда Семеновича Лейкинда убили тотчас, как он вошел к себе в квартиру. Такой вывод можно было сделать по результатам осмотра трупа, произведенного в 18.10.

Пашу кольнуло дурное предчувствие сразу, как только не ответил мобильный. Звонок оперативнику, дежурившему недалеко от подъезда в неприметном «жигуленке», не успокоил, хотя тот решительно никого, даже отдаленно похожего по описанию на убийцу, входившим или выходившим из подъезда не видел.

Удар в горло спереди, страшной силы. «Адамово яблоко», или, как его еще называют, кадык вбито до шейных позвонков. Мгновенная и беззвучная смерть. Удар, аналогичный тому, которым добили Голышеву. Только ей еще изуродовали лицо.

Дверь убийца прикрыл за собой, но не запер: меньше звуков. Работа профессионала — никаких сомнений. Деньги пропали, папка, в которой их носил Лейкинд, валялась на полу. Убийца не оставил отпечатков. Оставил только записку. Половинка стандартного листа. Шариковая ручка, печатные буквы: «В РАСЧЕТЕ. МИКЛУХА».

Он вылез с верхнего девятого этажа на чердак, спустился в третий подъезд, который плохо просматривался из машины прикрытия по вине раскидистого клена в зоне наблюдения, и благополучно покинул дом № 22 по улице Независимости. Паша Суздалев со всей своей опергруппой прокололись жутко, по полной программе. Ценой прокола стала жизнь человека.

День Олегу Олеговичу выпал утомительный. Два судебных заседания и оба с присяжными — по делам скандальным, шумным, нервным. Крикливые, нагловатые, изворотливые адвокаты, которых приходилось то и дело осаживать… Бездарные и самоуверенные государственные обвинители, словно диктовавшие присяжным непререкаемый приговор от имени высшей власти… По большей части сонные или тупо безразличные физиономии присяжных, представителей народа, чей вердикт был очевиден Дымкову с первого же дня разбирательства…

Он каждый раз играл сам с собою в полюбившуюся и, надо признаться, весьма прибыльную игру, на пороге процесса предвосхищая вердикт. Но это не могло быть грубо уподоблено слепым ставкам на красное-черное, на чет-нечет. Многолетний опыт, умение «читать» лица и предвидеть реакцию каждого конкретного присяжного на конкретного обвиняемого — в зависимости от его, присяжного, социальной, конфессиональной и профессиональной принадлежности, национальности, от его поведения на суде — позволяли Олегу Олеговичу предсказывать точный расклад с вероятностью девяносто к десяти. Он часто с усмешкой думал о том, что, если бы мог ставить на вердикт присяжных, как на тотализаторе, заработал бы не меньше, чем они с Миклухой получали от заинтересованных лиц.

Собственно, он и ставил частенько на их вердикт. Но иначе. Наводя Миклуху на конкретное дело, он безошибочно определял, когда прозвучит «виновен» и примерно по каким из статей обвинения, если было их несколько. Иногда даже — по каким пунктам…

Разумеется, при таком обвинительном уклоне, который тотально преобладает в судах страны, Дымков не имел оснований строить из себя Кассандру или Нострадамуса и так уж сильно гордиться собою. Но всякое бывает. И статья-то, как правило, не одна. Поэтому дальше — юридическая казуистика при написании приговора, коей Дымков овладел в совершенстве, и арифметика — в том смысле, что ножницы по статьям, по которым подсудимый будет обвинен, почти всегда есть.

Можно «по совокупности» семь лет, а можно всего четыре наскрести.

Можно «строгий режим», а можно и общий.

Можно — на тяжких и особо тяжких! — с тюрьмы начать, а можно помилосердствовать и сразу в лагерь на строгий режим или особый.

Можно учесть рецидив по полной, а можно и гуманней.

Все можно, только осторожно! И все свою цену имеет. Их с Миклухой прейскурант корректировался за эти годы не раз. А как же! Политическая обстановка, веяния сверху, конкретные обстоятельства то есть степень риска, личность преступника, ориентировочные финансовые возможности «интересантов», курс доллара (сперва только в них работали), а потом и евро, инфляция, наконец, — они учитывали все. Дымков озвучивал свои соображения, Миклуха давал четкие коррективы, быстро сходились на цифре и быстро расходились, точнее — разъезжались. И каких — то пять-шесть обломов за все годы да пять-шесть уступок в цене, не принципиальных. И все тип-топ, в лучшем виде… Эх, Миклуха!

Олег Олегович собирался домой, машина ждала. Поднялся с кресла, свежая газета, с утра не пролистанная, уже отправлялась в портфель. Но последняя полоса, резанув глаз, заставила замереть и впериться.

Под рубрикой «Криминальная хроника» Дымков прочел:

«ПАРТНЕРОВ ИСТРЕБЛЯЮТ ПО ОДИНОЧКЕ»

Вчера в Левобережном районе города, в доме № 22 по улице Независимости в собственной квартире зверски убит адвокат Леонард Лейкинд. Служба по связям со СМИ Следственного управления Следственного комитета РФ при прокуратуре Славянской области пока никаких подробностей не сообщает. Однако наш источник проинформировал, что адвоката зарезали и ограбили, унеся крупную сумму денег. Самое поразительное и настораживающее в том, что за последний месяц это уже третье убийство сотрудника юридической фирмы «Миклачев, Лейкинд и партнеры». Мы писали о жестокой, сопровождавшейся членовредительством расправе над главой фирмы Анатолием Миклачевым, а спустя всего неделю — о насильственной смерти (опять же по месту жительства) адвоката Аллы Голышевой. И вот теперь еще одна, третья жертва из числа партнеров фирмы — а их всего четверо. Таким образом, зарегистрированное название этой организации представляет собой скорее мемориальную запись. Более того, как сообщил тот же источник, последний оставшийся в живых партнер по фамилии Севрук арестован и содержится в следственном изоляторе по подозрению в причастности к убийству Миклачева. Создается впечатление, что кто-то открыл охоту именно на это маленькое юридическое сообщество и целенаправленно истребил почти всех его членов. Логично предположить, что все три преступления объединят в одно дело, если уже не объединили. Связаны ли эти преступления с профессиональной деятельностью жертв или здесь какие-то иные, более сложные мотивы и причины — предстоит выяснить следствию. Мы постараемся узнать подробности этого дела, взятого, как нам сообщили, под особый контроль областной прокуратурой».

Дымков в задумчивости снова вернулся в кресло и замер, уставясь на газетный лист. Впрочем, очень скоро в глазах его легко можно было причитать ставшую навязчивой тревогу, а потом и паническую растерянность.

«Господи, может, он уже вернулся?»

Дымков вытащил мобильный и дал SMS на известный ему номер. Это был второй способ, уже без всякой «мадам». Казалось бы, бессвязное, хаотическое для непосвященных сочетание букв и цифр, словно кто-то произвольно прогулялся по клавиатуре телефона: «ад7щ%шхк».

Это был условный сигнал, означавший, что он просит о встрече Гриню.

Прошла неделя, как убили Леонарда Лейкинда. На столе у Андрея Ивановича Кудрина лежали материалы по всем трем преступлениям и постановление прокуратуры, объединяющее три дела в одно. Ему не пришлось долго убеждать начальство — слишком настойчивы были сами обстоятельства, факты и приметы преступлений. Тексты записок, подброшенных убийцами, сыграли для Кудрина роль «царицы доказательств», как когда-то, во мрачные времена террора, квалифицировали признание подозреваемого. Именно записки издевательски абсурдного содержания он выложил как главный аргумент. А еще следы кроссовок на пыльном чердачном полу, по размеру подходивших как раз человеку ростом с убийцу — в интерпретации Лейкинда. А еще — черт возьми! — нашелся-таки свидетель. Мальчик тринадцати лет, поджидавший у того подъезда приятеля, чтобы вместе покататься на роликах, видел высокого мужика в бейсболке и «кажется, в белых кроссовках», поспешно выходившего из дверей и чуть ли не бегом рванувшего к сквозной арке соседнего дома, где он сел в автомобиль «вроде бы белый или бежевый — марку не заметил», и по газам. Взглянув на фоторобот, парнишка неуверенно подтвердил: «Вроде он…»

Романа Севрука выпустили под подписку о невыезде. Марьяна Залесская, как назло, свалилась с жестокой ангиной и температурой под сорок и всю эту неделю каждый день звонила Паше, чтобы узнать новости. Выслушав, еле слышным хрипловатым голосом благодарила, обещала думать и скоро выйти с готовыми версиями.

Вот, собственно, и все. Начальство рвало и метало. Кудрин востребовал и получил в помощь еще несколько оперов, были задействованы ребята «с земли» — сотрудники районных ОВД. Паша Суздалев, терзаемый чувством вины, лез из кожи вон и палил картечью идей так густо, что убийца и его пособники, казалось, должны были давно «истекать кровью» чистосердечных признаний в следственном изоляторе… но увы! Серьезных подвижек не было. Главный «аргумент» следствия — фоторобот, розданный всем участникам розыска, — никого из сотен опрошенных «не вдохновил». Изучение документов партнерства, всех последних дел, которые вели убитые юристы, допросы людей, обратившихся за помощью, беседы с родственниками и знакомыми жертв — все это пока не добавило принципиальной, существенной информации, не дало ниточки, за которую стоило бы всерьез потянуть, ухватившись за нее дружно, как за канат. А чтобы проверять все безумные версии Паши, не хватило бы и целого батальона оперов и следователей.

В понедельник появилась Марьяна. Тяжелая ангина измочалила ее основательно. Заметно похудела, щеки бледные, глаза еще более «тухлые», чем бывали у нее обычно в минуты мучительных раздумий о судьбах следствия.

После докладов двух оперативников, приданных следственной бригаде, — докладов, в очередной раз абсолютно не давших повода для оптимизма, — они остались втроем, и под потолком кудринского кабинета повисла тягостная пауза.

— Ну, что мы имеем? — по обыкновению произнес Андрей Иванович, вполне безнадежно уставясь на Марьяну. — Павел говорил, что держал вас в курсе. Я не беспокоил…

— Все нормально, Андрей Иванович, я оклемалась и владею информацией. С позволения сказать, думала всю эту неделю, когда здоровье позволяло мозгами шевелить. Простите, если буду излагать, как говориться, по бреду, более стройно пока не получится. Так вот… Двум жертвам, Голышевой и Лейкинду, прислали приветы с того света. Обратим внимание: по мнению эксперта, их писали или, если угодно, рисовали разные люди. Голышевой — женщина, а Лейкинду, как Паша мне передал, лицо неустановленного пола — Базилич, эксперт наш бесценный, затрудняется… Но писал уже другой автор, что важно. Далее… Первая записка, из почтового ящика, выдержана, скажем так, в лирико-ироническом ключе, с философско-мистическим подтекстом. «Навеки твой. Миклуха»! В подтексте еще и горечь слышится, досада, злобная мстительность, если вспомнить, какую посылку записочка сопровождала.

— Да, такое не забудешь! — вставил Паша, словно физически испытав еще раз это брезгливое, мерзкое ощущение.

— Короче говоря, градус самой фразы очень высокий, она внутренне эмоциональна и в чем-то истерична. Я убеждена, что Базилич прав. Ее писала женщина. Притом «женщина за гранью нервного срыва», перефразируя название замечательного испанского фильма режиссера Альмодовара.

Паша, у которого с высоким киноискусством отношения с юности не заладились, посмотрел на Марьяну с нескрываемым уважением.

— Далее… Вторую записку скорее писал мужчина. Жестко, прагматично по сути, категорично, полностью соответствует конкретной ситуации с денежным долгом.

— А кто, собственно, сомневался, что мужчина? — изумленно произнес Кудрин. — Более того, убийца и писал, как я понимаю.

— Не факт, Андрей Иванович, не факт! — возразила Залесская. — Во всяком случае, рукой мужчины-убийцы могла, фигурально выражаясь, водить та же женщина. Я проклинаю себя за то, что не расспросила у Голышевой про ее предшественницу. Или предшественниц. А вдруг она что-то знала, слышала о них, но промолчала. У меня стойкое ощущение, что в случае с Голышевой мы имеем дело с местью. С женской, на почве ревности, или иной жестокой обиды. Но почему тогда убийца этого несчастного Лейкинда, банально ограбив его на миллион, оставил такого же типа послание, от того же потустороннего адресата? Я себе отвечаю на этот вопрос так: либо ему надиктовано, либо он писал по собственной инициативе, как бы в подражание первой записке. При обоих вариантах предлагаю считать аксиомой: эта женщина и этот мужчина, убивающий ребром ладони, знакомы.

— Не факт! — в тон Залесской отрезал Паша. — Убийца залез к Миклачеву с целью ограбления, застал случайно, грохнул его, нашел расписку. Потом известное нам предложение Лейкинду. Но до этого «Александр Васильевич» как-то узнает — а утечка-то вполне возможна: свидетели, болтуны в управлении, слухи! — про записку в почтовом ящике Голышевой. И решает на всякий случай сбить нас с толку, поиграть с нами в загадочный детектив. Он пишет-рисует свое послание от имени покойного, побуждая тебя, Марьяна, искать близкую связь между ним и автором первой бумажки. А на самом деле связи нет.

— А вы оба полностью исключаете вариант нетрадиционных, так сказать, отношений между Миклачевым и убийцей? — вдруг спросил Кудрин, попеременно поглядев на Пашу и Марьяну. — Его репутация ловеласа еще ни о чем не говорит. Могли быть и тайные склонности, бисексуальность.

— Вот именно! — подхватил Паша, воодушевленный возможностью выстроить очередную увлекательную версию. — Любовник расправляется с ним за измену, а потом еще мстит тем, кто отнял у него любимого партнера. Ведь мы же не знаем наверняка про Лейкинда… Возможно, что и он тоже был нетрадиционный. Наличие семьи, как известно, не исключает… Или же убийца действовал по заказу интимного друга этого Миклухи… Голубые — они же все такие эксцентричные, романтичные, с фантазией. И крайне жестокие, между прочим, в разборках…

— Ну ты и знато-ок! — протянула Марьяна с нескрываемой иронией. — Только мне кажется (уже серьезно, обращаясь к Кудрину), что мы сами себя запутываем и загоняем в тупик. Надо просто искать параллельно двоих: убийцу и некую женщину, которая была связана с Миклачевым и знакома с убийцей. Таков результат моего домашнего анализа — с поправкой на отвратительное самочувствие.

— Ну, убийцу-то мы ищем максимально широко и упорно, — констатировал Кудрин. — Зона поиска, считай, вся страна. Фоторобот и ориентировки разве что только в общественных туалетах не расклеены.

— Может, зря? — осмелилась поерничать Марьяна, но осеклась под строгим взглядом начальника.

— Сейчас делаем акцент на бывших и нынешних бойцах спецподразделений, людях, прошедших горячие точки, — словно бы доложил Кудрин. — Во всех трех убийствах чувствуется рука мастера боевых искусств — жестокая и уверенная. По женским связям Миклачева всех, кого можно было, вроде бы допросили. А вот как дальше действовать в направлении «шерше ля фам»?

— Я знаю как! — уверенно произнесла Марьяна.

Славянск, 5 августа, четверг, десять вечера, супермаркет «Перекресток» на северной окраине города. Дымков прошел по пустому в этот час магазину, вдоль стеллажей и витрин, побросав в корзинку несколько упаковок съестного, и неторопливо двинулся в торец большого торгового зала, к полкам, где предлагались промышленные товары типа посуды, пластмассовых изделий, электрочайников и проч.

Здесь и вовсе никого не было, однако собеседники не поворачивались друг к другу лицом: каждый рассматривал, вертел в руках свои предполагаемые покупки, и разговор, как обычно короткий, но не сразу конкретный, со стороны мог показаться обменом ничего не значащими репликами между двумя незнакомыми покупателями, просто оказавшимися рядом в праздном рассматривании ординарного товара. А услышать беседу точно не мог никто — они говорили тихо.

— Вечер добрый, Олег Олегович!

— Здравствуйте! О трех неприятностях юридической конторы наслышаны, надеюсь?

— Как же, как же… Газеты читаем…

— Из чистого любопытства хотелось бы узнать, кто мог учинить такой жестокий беспредел? Коллеги все — таки… С некоторыми как — никак встречался на процессах. Приличные люди. А женщина — так просто милая особа. Жаль… Такой человек заслуживает наказания.

— Не то слово. Два господина, мои знакомые, год назад пользовались услугами одного из убитых, последнего. Так, по мелочи, но остались довольны. У нас нет информации, кроме официальной, но нам интересно. Общество хочет стабильности и безопасности. Все хотят. Встряски и ЧП нам ни к чему. Следствие, похоже, идет ни шатко ни валко.

— Не знаю, не мое дело. Но я повторяю: мой интерес скорее праздный. Поэтому, если требует больших дорогостоящих усилий — обойдусь.

— Никаких проблем. Что узнаем, доложим, что сможем — исполним. Готов повторить в который раз — мой долг перед вами неоплатен.

— Ну, будет вам!(Пауза.) Напоминать излишне?..

— Обижаете, Олег Олегович? Это только наш интерес. Вы, как всегда, не фигурируете даже в моих мыслях. Не говоря уж о будущих исполнителях вашей просьбы.

— Вашей!

Ну конечно, конечно…Всего доброго!

Гриня исчез.

Олег Олегович повертел еще в руках какую-то кружку с восточным орнаментом, голубой бокал с золотистым ободком, поставил на место и отправился к кассам, поглядывая на часы. Лерочка, наверно, ждет, надо позвонить, чтоб ложилась, а то пока доеду… Ей важно не нарушать режим, а то читает допоздна, а потом давление… Кстати, не кончаются ли таблетки ее от гипертонии, хорошо бы проверить…

В конце июля 2002 года в жаркий полдень полевой командир Салех вел свой отряд хоженой тропой, петлявшей в густой зеленке и отлично маскируемой самою природой от наблюдения с небес или окрестных вершин. Отряд менял дислокацию. Салех получил добро на район пещер Махруз, что в четырех километрах от забытого Аллахом, да святится имя его в веках, маленького горного села Кишкен-юрт. Двенадцать моджахедов, которых он вел за собой, воевали с ним уже два года в неизменном составе. Он не потерял никого. Он знал их семьи до пятого колена, верил каждому как себе, потому что все они были из одного рода, из одних мест и вместе пролили реки крови неверных. Каждую минуту любой из них готов был стать шахидом. Отлично обученные бойцы, полный боекомплект, сердце, горящее ненавистью к врагам Аллаха. Волчий безошибочный нюх, хладнокровие и безжалостность…

Через неделю им предстояло показать еще раз, на что они способны ради свободы и веры. Ниже, в долине, куда по сигналу должны спуститься две сотни таких, как они, предстояло окружить и вырезать, выжечь роту пришельцев с запада, вырвать сердца иноверцев — оккупантов, жалких трусливых шакалов, прятавшихся за надолбами и брустверами своей базы, ощетинившейся гаубицами и гранатометами.

Они шли за Салехом смело и слепо. Он был старшим среди равных. Опытнейшим среди матерых. Он ничего не скрывал от них. Ничего не утаивал. Никогда.

Сейчас — впервые. В подкладку черной куртки, поверх которой носил он удобный жилет-раскладку, как у русского спецназа, зашито было письмо. Он не знал, что в нем. Он не читал его, а даже если бы прочел — ничего бы не понял. Это был шифрованный текст, написанный арабской вязью очень большим человеком из большой, правоверной страны, расположенной в том же краю, что и священная Мекка. Записку надо было передать самому Надиру из рук в руки, прошептав на ухо пароль его личному телохранителю Магомеду.

Да, только самому Надиру, ведущему их всех, во имя Аллаха, да благословенно имя его, на смерть и вечную райскую жизнь.

Они шли уверенно, но все равно осторожно. Это была их земля, но в здешних горных лесах расплодились иноземные гадюки. Могли ужалить. Вряд ли тут, на тропе — куда им! Но на всякий случай двое пробирались по заросшему склону слева над тропой, метрах в трехстах впереди, а еще двое замыкали, прикрывая тыл.

Салех шел в середине колонны.

Он не мог слышать, как синхронно и мягко сползли на землю тела двух замыкавших колонну воинов.

Он не слышал последних звуков их жизней, потому что рты несчастных были зажаты железными ладонями ликвидаторов, когда их ножи вошли по рукоятки в подлопаточную область слева, вспоров сердца.

До его слуха не донесся сдавленный предсмертный хрип одного из двух разведчиков, страховавших впереди, — диверсант внезапно нарисовался перед ним, и молниеносный, страшной силы удар ребром ладони под подбородок, по адамову яблоку все же подарил долю секунды голосовым связкам, прежде чем они разорвались вместе с гортанью, сухожилиями и шейными позвонками. Второй убийца был аккуратнее, но действовал традиционно: зажатый рот, нож по рукоятку…

Салех шагал, придерживая «калаш», — он покачивался, ремень слегка ослаб, надо бы подтянуть. Воин смотрел то под ноги, то вперед, на спины впереди идущих Руслана, Доку и Демильхана. Руслан споткнулся и рухнул на тропу. И тотчас вслед за ним — Демильхан и Доку. Они упали как подкошенные, и из голов их брызнула кровь вперемешку с мозгами.

Салех успел понять. Больше он не успел ничего.

Никто из шедших за ним не успел ничего. Кроме одного — молодого бойца Искандера. Он единственный воспользовался тремя завершающими секундами жизни, подаренными Аллахом, чтобы вскинуть автомат и нажать на спусковой крючок. Он забыл, бедняга, что на этот раз, не чуя опасности вовсе, поставил оружие на предохранитель.

Восемь моджахедов лежали на тропе со снайперскими пулями в черепах. К трупам из зарослей спустились шестеро. Рослые люди, кроме одного, приземистого, с пластикой пантеры. Камуфляжная форма, береты в тон сливаются с растительностью, лица в черных полосах защитного раскраса, короткие автоматические винтовки неизвестной модели с навернутым глушителем.

Они молча проверили работу. Приземистый подошел к командиру, тому, кто убил ребром ладони.

— Сделано, Кадык! Уходим?

— Идите, я догоню. Вперед!

«Маленький» сделал жест, и все, кроме командира, растворились в зарослях.

Кадык поочередно осмотрел лица моджахедов. Они были залиты кровью, но не настолько, чтобы он не смог найти того, кого искал. Ликвидатор уверенно перевернул на спину труп Салеха, тщательно обыскал его, нащупал зашитое письмо. Порадовался, что нитка черная. Аккуратно вспорол сантиметров десять подкладки, перед этим внимательно поглядев на рисунок стяжка, извлек конверт. Не торопясь изучил его. Это был обычный почтовый конверт с двумя разными российскими марками текущего года. Третья марка, тоже с надписями на русском, но советская, коллекционная, 1976 года, из серии «Природа СССР», изображала степного волка и занимала неположенное ей место с обратной стороны конверта, по центру, где склеивается уголок. Она явно служила паролем и заодно подобием сургучной печати.

Кадык достал из большого кармана разгрузки все, что было нужно для предстоящей операции. Разогрев зажигалкой до кипения немного воды в пустой гильзе, он подпарил марку и «крышку» конверта, предельно осторожно вскрыл его с помощью тончайшей бритвы. Развернул листок, на котором было что-то написано арабской вязью. Затем нацепил компактную маску-противогаз и, аккуратно взломав маленькую ампулу, всыпал ее содержимое — пару миллиграммов легкого, как пудра, почти невидимого белого порошка — в бороздку на сгибе листка. Сунул его в конверт, тонко смазал клеем и прижал «крышку». Затем поместил конверт в тайник подкладки и, достав набор разнообразных по толщине разноцветных ниток, выбрал черную. Она была потолще той, которой пользовался «портной», но оставалось надеяться, что этот нюанс изучать не станут.

Стяжками, неотличимо от оригинальных, Кадык подшил подкладку.

Все. Дальнейшее от него не зависело. Сверхсекретный агент по прозвищу Кадык, командир маленького подразделения самых, быть может, совершенных убийц и диверсантов, какие действовали в системе силовых органов России в те годы, — сверхсекретный агент, данные на которого отсутствовали где бы то ни было, кроме как в памяти и личном компьютере его непосредственного, притом единственного начальника, двумя прыжками ушел с тропы и слился с горными зарослями осин, пихт и корявого орешника.

Люди Надира нашли их утром следующего дня. Их успели перенести на полкилометра вперед, где склон прерывался небольшим узким плато, и закопать до второго заката. Аллах должен был простить опоздание с похоронами на целые сутки, но и на то была воля его.

Один из людей Салеха по приказу Магомеда обыскал командира, найдя его по приметам, извлек письмо и доставил телохранителю. Магомед внимательно рассмотрел конверт, убедился, что все совпадает с описанием, переданным по коду через спутниковый телефон из далекой мусульманской страны. Магомед вошел в палатку к Надиру, протянул конверт и кивнул. Надир молча кивнул в ответ. Магомед вышел.

Лидер мощнейшей группировки моджахедов, духовный наставник сотен шахидов Надиршах Молла Абу-Акр вскрыл конверт изящным золоченым ножиком, извлек письмо, развернул его и ушел в лучший из миров.

Три трупа, экзотические убийства, одна корпорация, одно дело, не бомжи и не бандиты, не бизнесмены с криминальным прошлым (мелкая судимость юноши Миклачева не в счет) — вообще, нормальные, довольно молодые, в целом законопослушные и даже служащие закону граждане и… никаких серьезных результатов у следствия.

О деле, с большим или меньшим количеством деталей, с изрядной долей путаницы и вранья, но тем не менее дружно и интригующе написали и «отэфирили», кажется, уже все областные и масса федеральных СМИ. Генпрокуратура шипела и кипела, один из замов руководителя следственного комитета лично пообещал Андрею Ивановичу Кудрину в лучшем случае скорое и позорное отстранение от дела, в худшем — отставку.

Опера вот уже два месяца рыли носом землю, вынюхивая и выпытывая у платных стукачей и своих людей в бандитских структурах, у приподъездных бабушек и барменов, парикмахеров и сутенеров — господи, кому только не совали под нос фоторобот человека сразу с двумя особыми приметами («Такой мог и нарисовать себе», — предполагал Паша, и Кудрин понимал, что он прав»), кого только не расспрашивали! Восьмерых, похожих по описаниям и приметам, скрипя зубами, отпустили, стукнувшись лбами о железную стенку алиби или категорическое несоответствие биографии, профессии и физических данных задержанных тем «подвигам», которые совершил «Александр Васильевич Дьяков».

Внезапно и загадочно подтвердилось предположение Паши. В городское управление внутренних дел пришла анонимка. Стандартный конверт с адресом УВД, написанным вкривь и вкось то ли детской, то ли левой взрослой рукой. Почерк письма — такой же.

Убийца какого ищете бес усов волосы светлые прямые глаза темные. Я его видал близко фоторобот ваш врет. Случайный сведетель. Честно.

Почерковедческая и лингвистическая экспертизы, проведенные оперативно, пришли к заключению с достоверностью семьдесят-восемьдесят процентов: свидетель, если реальный, шифруется (почерк старательно искажен, слишком нарочитые, «придуманные» грамматические ошибки, преднамеренное отсутствие знаков препинания. Вывод: хитер на примитивном уровне, боится засветиться, не хочет фигурировать в деле.

Паша и Марьяна в унисон отвергли версию, что писал сам убийца, желая сбить их с толку. Кудрин ждал от них подобного заключения, потому что сам склонялся именно к нему. Они сошлись на том, что столько дней безуспешного розыска по недостоверному фотороботу были достаточной гарантией безопасности для убийцы — на кой черт ему что-либо предпринимать, какие-то письма отправлять, да еще через городской почтовый ящик…

А еще следственная группа солидарно предположила, что некий реальный свидетель-доброхот (свидетель неизвестно какого убийства) мог принять за убийцу непричастного человека.

«Или он действительно видел киллера, но тот был просто в другом гриме». Этим допущением Марьяна добила всех окончательно и навеяла тоску.

Однако второй, скорректированный фоторобот решили все же сделать: а вдруг он вновь использует именно эту маску?

Участковый Панин, в чью зону ответственности входили Енисейская улица и безопасность домушников по кличкам Рупь и Щелчок, при всех преступных пороках и предательских по отношению к службе занятиях, ненавидел мокрушников с тех недавних еще пор, как зарезали на рыбалке его школьного друга Шурика. Мало того, это звериное отродье дело сорвало, нанесло прямой убыток. «А там ведь могло отстегнуться нормально, от этой бабы! Поможем следакам, вдруг поймают и в жопу кол… Хорошо бы!»

Участковый Панин тоже был опрошен в числе многих. Разумеется, ничего не видел и не слышал, в это время дома еще был, собирался на совещание в управу. Пообещал поразнюхивать.

В числе других соседей потолковал и со старухой Крынкиной. Убедился, что Рупь и Щелчок не остались незамеченными — плохо! Но никаких примет бабкины подслеповатые зенки не уловили — хорошо!

В отличие от сыщиков он не сомневался, что узрел натуральное, подлинное лицо мужчины, убившего эту Голышеву. Об одном Панин жалел: не мог он себе позволить сообщить цифры номера и модель машины. Что ж он, идиот?! В следственном ребята ушлые. Вдруг догадаются, что свидетель видел убийцу в районе места преступления? А кто в этот час там ошивался, да еще приметы запомнил? Например, участковый. Могут и заподозрить. «А вдруг меня кто видел, узнал, но не окликнул! Нет уж, от греха подальше…»

— Включи лампу, покажи их… Дальше… Дальше… Дай… Почему? Ну все… Теперь сделай это… Пожалуйста, умоляю тебя… я умру… сделай это…Что — все сначала? Нет! Нет! Пожалуйста!..

Ночные клубы и кабаки полуторамиллионного города Славянска предлагали, как нынче и все более или менее цивильные города страны, широкий выбор объектов платной любви.

Дешевые «пролетарские» забегаловки, куда дозволено войти или ввалиться любому желающему при любых деньгах, в любом виде и с любыми намерениями, «экспонировали» размалеванных шлюх за грязноватыми столиками или прямо у входа. Сутенеры и «мамки» предлагали их от двадцати до ста пятидесяти баксов: на десять минут счастья «не отходя от кассы», то есть прямо под столом за ниспадающей до пола скатертью как за ширмой, или хоть на полное любовное растерзание где угодно, но не дольше чем до полудня следующего дня. Здесь наливали экономную бодяжную водку, торговали втихаря легкими наркотиками, а для постоянных клиентов находили и тяжелые.

Молодежные диско-, рок— или панк-клубы, вопящие до утра и забитые, как вагоны метро в час пик, особенно по выходным, предоставляли услуги как вольных юных охотниц за сексуальной удачей, так и кадровых, опрятных и обученных, служивых профессионалок. Здесь посетителя подстерегала любовь платная и ждала бескорыстная. Здесь тусовались и студенты, и клерки, и недавно раскрутившиеся бизнесмены, и черт его знает кто еще в экзотических одеждах и модных недешевых прикидах — здесь было умеренно дорого, пестро, бестолково, оглушительно, наркотно и пьяно. Девочки от ста евро за час и выше отвозили клиентов в арендованные их хозяевами апартаменты, как правило, чистенькие, с пошловатым интерьером и относительно безопасные.

Узкая категория полуэлитных и закрытых элитных клубов — разумеется, частных, отличалась строгим подбором персонала для сексуальных услуг. Здесь можно было встретить проституток в украшениях от Сваровски, здесь и для девочек был строгий фэйс-контроль, как для всех посетителей, поэтому круг этих дорогих и холеных шлюх очерчивался специальными людьми, имевшими негласные контракты с хозяевами заведений. Здесь отношения нередко начинались с бокала «Моэт-Шардон» за четыре тысячи рублей, развивались за ужином стоимостью тысяч сорок — пятьдесят с бутылочкой «Шато Петрюс» урожая начала 2000-х, а поутру, после серии слияний и поглощений, по достижении высокой торжественной коды в номере люкс пристойного отеля, этот бурный «роман» венчала тысяча-другая евро, деликатно или демонстративно втиснутая в случайно приоткрытую изящную дамскую сумочку от Луи Виттон, с любовью сшитую китайскими умельцами на подпольной шанхайской фабрике.

Если бы некий богатый и порочный искатель ночных сексуальных приключений города Славянска вздумал каждый вечер устраивать ралли с переодеванием, переезжая из дешевой кафешки-пивной в солидное заведение, да с остановкой в каком-нибудь рок-клубе, у него был бы шанс с удивлением обнаруживать время от времени, что некая дама развлекается таким же необычным образом.

Марьяна Залесская оставалась при убеждении, что надо искать женщину. Причем «свежую», как она выразилась, к изумлению Кудрина.

— Что вы имеете в виду?

— Недавнюю, Андрей Иванович. Такую, у которой рана еще не саднила — кровоточила, злоба вскипала, дыхание перехватывало при мысли о нем. Ту, которая еще не отошла. Разумеется, не исключаю, что ему отомстили за что-то давнее, копившееся годами — такое случается с особо глубокими, исключительно цельными, патологически целеустремленными натурами. Но скорее мужскими и не по любовной части. Например, герой одного романа Фолкнера отсидел в тюрьме полжизни, спокойно вышел и хладнокровно, не таясь, открыто убил виновника его бед. Но женская ревность — другое.

Она предложила сделать ставку на удачу. Она считала, что удача может улыбнуться именно в питейном заведении и вряд ли где-нибудь еще. Просто потому, что непонятно, где еще искать ту самую ниточку. Доводы Кудрина и согласного с ним Паши, мол, прошлись по многим кабакам с фото Миклачева, барменов опрашивали, сутенеров «на доверии» у милиции, официантов, и все без толку, — эти доводы Марьяну не останавливали. Она считала, что надо попытаться еще раз, с акцентом на солидный, но умеренно дорогой «Алмаз» и молодежно-тусовочную «Пьяную пантеру» — два заведения, названные Леночкой Тутышкиной. И говорить надо с другим контингентом. Как? Это она берет на себя. И под это выпросила у Кудрина неделю, а также скромные средства по статье «Скрытые оперативные действия». Легенду затвердили достоверную, но рискованную…

Неделя прошла в угаре. Марьяна никогда столько не пила и так долго и утомительно не пребывала в образе обманутой до отчаяния женщины. Она меняла сленг, манеры, прикид, умело отшивала западавших на нее кавалеров, среди которых попадались и вполне приличные на вид ребята в молодежных клубах, и всякая шушера в кабаках типа «У Сидора», принимавшая ее за проститутку.

Она не меняла сценарий — зачем? Во всех восьми заведениях, у всех четырнадцати столиков, у всех — она уже не помнит скольких! — барных стоек Марьяна играла один и тот же этюд. Вот как этот (она решила: все, последний!), в воскресенье вечером, в клубе «Пьяная пантера», по наводке Леночки Тутышкиной.

Захмелевшая неюная телка в кожаном обтяге, с выбеленными волосами, поставленными на дыбы, и татуированными губками бантиком на открытой шее под затылком, спросив разрешения, подсела к двум скучающим то ли профессионалкам, то ли просто бабам примерно ее возраста, ловящим на живца. Призналась, что в этом клубе только во второй раз.

— Работаешь, что ль? — поинтересовалась одна, шумно вытянув из соломинки остатки коктейля.

— Нет, девочки, я не по этой части. Так, туснуться, может, словить кого на ночку — недельку — месячишко. Дольше они, гады, или не держатся, соскакивают, или не нужны, как жизнь показывает.

— Это точно, подруга, — с таким же хмельным «акцентом» согласилась сидевшая справа брюнетка восточного типа с чуть удлиненным подбородком. Поглядела на Марьяну сочувственно — уважительно. — Тебя как зовут?

— Оксана, можно Ксюша. А вас?

— Вера…

— Тоня… Будем знакомы.

Они стали болтать о том о сем, заказав себе еще по коктейлю. Как только Марьяна поняла, что девочки здесь завсегдатаи, «Ксюшу» еще больше развезло, потянуло на откровенность.

— Суки! Какие же они все суки, девчонки! — Со вздохом, полным досады и горечи, Марьяна сделала большой глоток прямо из бокала, словно заливая поганую жизнь.

— Че, кинул кто? — К этому вопросу она и подводила.

Марьяна заплетающимся языком поведала про гада, которого любила, и какую-то шалаву, отбившую «единственного нормального мужика за последние пару лет».

— Вот он, Толик, — она достала из сумочки фотографию Миклачева, конфискованную в оперативных целях из домашнего альбома. Сама фотокамера датировала снимок январем прошлого года, Анатолий Зотович в пышной волчьей шапке и тулупе пребывал в неизвестной географической точке, белозубо улыбался в тон заснеженному лесному ландшафту, на фоне которого выглядел роскошно.

— Хорош мужик, такого хрен удержишь, вон глаза-то блядские, я про таких говорю: «Зрачок в неустанном поиске секса», — сказала брюнетка Тоня с презрением.

Вера только взглянула и ничего не сказала. Стало ясно, что не попадался. Вопрос «не видали тут его с какой-нибудь?..» отпал сам собой.

— Я чего хочу? — риторически воскликнула «Ксюша». — Дело давнее, уже полгода прошло. Я только увидеть хочу, на кого променял. Только у подъезда его дежурить или у офиса мне противно, девчонки. Понимаете — западло, как говорится. Где еще? Только в кабаке. Я даже могу этой мрази и в морду не плевать, обойдусь. Но вот как их встретить вдвоем, в каком кабаке найти? Если, конечно, он и ее уже на х… не послал! А? Посоветуйте, подруги!

И она тихо заплакала, сгоняя слезы рукавом кожаного пиджака (этюд «Обиженная девочка» удавался ей в театральной студии безупречно, не утратила класс).

— Не ной! — вдруг осекла ее резко Вера. — Дура ты! Давай твою фотку. Покажу кое-кому. Она здесь с открытия клуба чуть не каждый день. Всех знает. И шлюх, и халявщиц, и альфонсов, и красавчиков вроде твоего, если, конечно, заходил сюда чаще одного раза.

— Анжелка, что ль? — догадалась Тоня.

— Ну! — Вера встала и под грохот как раз в эту минуту взорвавшегося роком динамика растворилась в скупо подсвеченных потемках большого клубного зала.

Марьяна как бы в бессилии и пьяной безнадеге уронила голову на руки и притихла. Что-то подобное уже было пару раз в других местах — новые товарки сердобольно показывали фото кому-то «посвященному». И толку-то?

Марьяна действительно безумно устала и рада была, что кончается последний вечер этого вполне авантюрного розыскного марафона. По крайней мере она не станет корить себя за то, что не был отработан этот, пусть призрачный шанс.

Кто-то толкнул в плечо. Она подняла голову. Пытаясь переорать оглушительно ревущую рок — композицию «Скорпионз», Вера прокричала ей прямо в ухо: «Бывал он здесь с одной, раза три-четыре, Анжелка ее знает. Она раньше по вызовам работала. Твой бывший ее у сутенера выкупил». На, забери фотку. На могилку ему отнеси. Фамилия его была Маклаков?

Марьяна среагировала мгновенно, сделав круглые от изумления и ужаса глаза.

— Точно… Почти… Миклачев.

— Убили твоего Толика и хрен ему отрезали. Анжелка его знала немного, она тут всегда. В отличие от нас газеты читает, там писали. Так что кто-то ему отомстил. Может, и за тебя тоже. Все, успокойся, теперь тебе эта баба не нужна. Давай лучше выпьем…

Человека Грини звали Федор Пилюжный. В прошлой жизни работал в Москве дознавателем — после армейской десантуры и заочного юрфака. Быстро поднялся до следователя. Подавал большие надежды. Сам чуял в себе талант, он же нюх.

Вылетел из органов за уникальный вид российского грехопадения: мздоимство. Взял-то мелочь за ерундовую поблажку, но — надо же! — попался. Коллеги подставили, как он потом понял. Скорее всего, из зависти.

Понял, да поздно было. Помыкался — наткнулся: один приятель детских лет за рюмкой предложил послужить в частной охране хорошего человека, но не в столице. Что же, Славянск так Славянск, тоже большой город. Долго ли, коротко ли минуло десять лет. Федя старался. Тот человек оценил, не обижал, повысил, пригрел. Квартира трехкомнатная, джип «субару импреза», жена не работает (а зачем?), сынуля подрастает.

Федор Пилюжный был в шоколаде. А с недавних пор — по особым поручениям.

На этот раз задание выпало труднейшее, считай — невыполнимое. Игорь Тимофеевич лично вызвал, попросил (он не приказывает, вежливо просит, но так, что не выполнить — себе дороже) поузнавать, кто бы это в городе мог замочить или приказать замочить троих юристов из адвокатской конторы. Пилюжный конечно же читал про это дело почти все, что писали.

— Врать не стану, Федя, говорил я с серьезными людьми. Они без понятия. Знаю, что следаки в нулях, светит им три висяка, и натягивает их начальство, сдается мне, по самые помидоры. Если ты узнать не сможешь, я тебя ругать не буду, обижаться на тебя не буду. Но я очень тебя прошу постараться. Можешь задействовать всех моих ребят, кого сочтешь нужным. От моего имени. Лады?

Ну как тут из кожи вон не вылезти!

Федя в компьютере и в библиотечном архиве пролистал все, что про это было. Только один большой и толковый материал попался. Криминальный репортер — явно парень способный и дотошный. Дал не просто канву и всякую пафосную туфту о криминальном разгуле: раздобыл конкретику по существу дела. Пусть не богато, но кое-что…

Пилюжный три раза кряду перечитал его статью. И обратил внимание на одну деталь. Повествуя об убийстве Аллы Голышевой, при этом ссылаясь на свои источники в следственных органах, журналист сообщал сразу о трех таинственных посещениях ее квартиры с интервалами в несколько часов. Первым Голышеву навестил убийца — в этом у следствия не было сомнений. Вторым гостем оказался ее коллега, некто Роман Севрук. Он явно состоял с убитой не только в профессиональных отношениях — своим ключом открывал. Его арестовали, но выпустили под подписку. Тут совпадение, все понятно.

Но были еще визитеры. Двое. Они оставили открытой дверь. Их видела соседка в глазок. Видела, но не разглядела. Про этих больше ничего.

«Они кто?» — подумал Пилюжный. Он не раз убеждался еще по московской практике: первый же недоуменный вопрос, который возникал у него в начале расследования, впоследствии всегда оказывался уместным, даже ключевым. Этот вопрос залетал в башку с небес. Или еще откуда-то… Или его порождало особое обоняние, коим наделен был Федор Пилюжный, — провидческий нюх.

Он действительно был дьявольски прозорлив, ноздря собачья. Он знал про себя…

Пилюжный начал задавать себе четкие вопросы. Мог ли предполагать, что такая же манера у следователя по особо важным делам Кудрина, истязавшего этом методом мозг, психику и нервы порой без видимого толка?

«Пришли двое в этот же день, вскрыли дверь, увидели мертвую женщину и ушли, ничего не взяв. Кто это? Родственники? Нет. Соседи? Нет. Люди, посланные убийцей, чтобы замести какие-то следы, что-то взять забытое? Крайне сомнительно! Не они ли оставили записку странного содержания, о которой упоминает журналист в репортаже: якобы она от убитого коллеги с признанием в любви — точный текст автору узнать не удалось? Бред! Один убивает, другие любовные записки приносят от имени трупа, вскрывая замок и рискуя. Бред! Тогда что? Чудесное совпадение? Домушники — и как раз в этот злосчастный день? Еще одни нежданные визитеры в течение нескольких часов?»

Пилюжный пытался найти иные какие-то объяснения, но ничего внятного в голову не пришло.

«Хорошо, допустим — один шанс из ста! — домушники. Вошли, увидали, ужаснулись, смылись, дверь толком не прикрыв. Но почему не отследили жиличку? Шли на разбой? Не исключено. Но тогда у ребят другие характеры, другие нервы. Их бы труп не остановил. Они и сами, случись чего, могли бы хозяйку замочить. Хоть второпях, но шмон бы устроили. Допустим, только деньги бы поискали. Нет, эти шли на кражу. И нарвались. А кто навел? Навел козел. Кто навел, должен был хорошо проверить, нет ли дома, или же на стреме стоять, убедиться. Такие технологии. Ни то, видать, ни другое не сделал. И телефон домашний не знал или не удосужился прозвонить. Лопухнулся? Или подставлял их специально? А вдруг он как-то связан с убийцей и наводил по его просьбе, чтобы запутать следствие вконец? Ладно, с чего-то надо начинать. Попробуем найти домушников и расколоть, если они после этого дела в штаны не наложили, не смылись или не легли на дно, плавники в песок зарыв».

Пилюжный позвонил и попросил о встрече одного из самых компетентных людей шефа. Он был «по связям с общественностью». По его просьбе другие люди запросто могли прочесать домушников Славянска — не так их и много, все известны. Этим людям воры признаются. Без всяких иголок под ногти и утюгов на пузо. Эти люди представляли тех четверых, считая Игоря Тимофеевича, которые держали город, область и кое-что в столицах.

Но придется подождать.

Пришел тот час, который Олег Олегович, сам себе не признаваясь, оттягивал, которого боялся. Пора было открыться Лерочке.

Вечером он сел напротив нее в гостиной у камина. Она любила читать в кресле возле камелька, даже летом, хотя до октября они его обычно не разжигали.

Она оторвалась от книги — на этот раз «Мадам Бовари» Флобера, конкурент ее любимой Бронте, — и посмотрела на Дымкова вопрошающе— рассеянно.

— Что, милый? — Она была еще в тексте, в тенетах романа, трудно переключалась.

— Мы уезжаем, киса…

— Да? Куда же?

— В Австрию.

— Здорово! А нельзя ли поподробней, господин судья? — так она частенько называла его в обаятельно — ироничной интонации, при этом улыбаясь уголками губ.

— Выслушай меня. Это серьезно, киса… Почти самое серьезное, что я когда-либо говорил тебе в жизни, если не считать признаний в любви.

Валерия Павловна напряглась, отложила книгу и посмотрела Дымкову в глаза, словно пытаясь бегло прочесть в них все то, что он собирался ей выложить.

Он говорил спокойно, внятно, очень искренно, без пафоса.

Они прожили вместе большую часть жизни. Он устал здесь, в этой стране, на этой работе, среди этих людей и реалий — и она это знает. Смертельно устал от лжи, грязи, мерзости, подлости, скаредности, жестокости, хамства — от всего, с чем сталкивается по работе, а иногда и в жизни вот уже долгие годы, изо дня в день. Она больна, требуется хорошая медицина, качественные лекарства, не вызывающие сомнений в подлинности, чистый горно-лесной воздух, покой. Вокруг только знакомые, коллеги, друзей рядом настоящих почти нет, они двое на этой земле, он любит ее, как и прежде, и хочет, чтобы в умиротворении, достатке, покое, в гармонии с дивной природой они прожили отпущенные им Богом остатки лет — кто знает, может еще долгих-долгих и вполне счастливых. Он грешил, чтобы стать достаточно богатым. Он в чем-то уподобился тем, кого презирает. Но он ничего не хочет и не будет ей объяснять. Только одно: он не всегда выносил правосудные приговоры, но почти каждый раз — в сторону смягчения наказания. Иногда, если очень сильно давили сверху и на кону стояла должность, шел на компромисс. Да, так было надо. Иначе он не смог бы работать в Системе. И никто не может. А коли так, было бы глупо, если не преступно, упустить при этом возможность остановиться. Избавить себя от необходимости лгать и нарушать закон до конца дней. Он заработал избавление. Он готовился. И главное, самое главное — она должна поверить: он делал это, чтобы скопить денег и уехать с ней в другую страну. Именно — в Австрию, в Альпы, в собственный домик. Теперь наступил финал. Есть фиктивное, но вполне надежное приглашение. Материально все подготовлено. Через месяц-другой он должен оплатить дом — за него платеж внесут надежные люди из надежной фирмы. «Конечно, конечно, это Владик во всем помогает. Ты же симпатизировала ему». Он единственный верный друг. Все надежно. Отъезд в мае — июне будущего года. Можно спокойно подготовиться, не торопиться. Он предлагает городок Земмеринг, альпийский рай всего в полутора часах от Вены. Он покажет фото по Интернету — шале выберут вместе.

— Ты согласна?

Он спросил как можно спокойнее, обыденнее, словно речь шла о поездке в соседний супермаркет за продуктами.

Она минуту, а то и две, не могла выйти из оцепенения, не отрываясь глядела ему в глаза, словно надеясь, что сейчас они рассмеются и все это растает, превратится пусть в не очень удачную, но шутку, розыгрыш, тест. И вдруг из этого ступора она вышла с вопросом, от которого Дымков ошалел совершенно. Ошалел от острого, нестерпимого порыва счастья и нежности.

Девочка, его дорогая, единственная, бедная и любимая девочка вдруг округлила глаза, еще дивно сохранившие юношескую синеву, и спросила с неподдельной озабоченностью в голосе:

— А как же вещи, книги мои, мебель, кастрюли?..

Дымкова прорвало, он не мог понять, хохочет он или плачет. Она поддалась такой же радостно-горькой истерике, и это был ответ, абсолютно понятный им обоим.

Ровно за год до трагических событий вокруг юридической фирмы «Миклачев, Лейкинд и партнеры» в районный центр Тишары, что в полусотне километров от Славянска, в единственную в том городке гостиницу вошел и снял номер высокий загорелый мужчина тридцати трех лет, предъявивший паспорт на имя Петрова Николая Викторовича. Оставив чемодан в одноместном полулюксе с грязноватой раковиной, допотопной кроватью и неисправным телевизором неслыханной китайской марки, мужчина прихватил с собой небольшую брезентовую сумку, которую не хотел оставлять нигде, и отправился прямиком в местную школу. Там он представился директору Наталье Васильевне как соискатель на ту вакансию, которую школа вывесила на сайте областной администрации: учитель физподготовки и военного дела. Директор, женщина в годах, уставшая искать на эту работу нормального непьющего человека с приличным резюме, быстро пробежала глазами рекомендацию из санкт-петербургского районного военкомата, краткую биографию, заверенную там же печатью и неразборчивой подписью, с уважением взглянула на боевого офицера и безнадежно озвучила оклад. Петров сморщился, будто его пообещали посадить в карцер, но потом развел руками в безысходности и согласился, попросив лишь подсказать, где лучше и дешевле снять комнатку. Наталья Васильевна на радостях немедленно предложила чаю и свою рекомендацию одной милой старушке, которую знает лично, — здесь, недалеко, в паре километров от школы.

Николай Викторович от чая не отказался, порасспрашивал о городке, его нравах и объектах культуры, о бытовом обслуживании. Узнал то, о чем и сам догадывался: дыра. Вот и славно. Поведал схематично про свою жизнь, рано ушедших на тот свет родителях, беспризорном детстве, суворовском училище, службе под далекой Воркутой, а потом и в Чечне, в пехотной дивизии, командиром роты — вспоминать не хочется. Потом снова Север, потом демобилизовался. Личная жизнь как-то не сложилась, семья не состоялась, решил плюнуть на все и учить детей, чему сам обучен, где-нибудь подальше от столиц. Детей он любит. Ну а если приспичит — Славянск недалеко, можно будет и съездить иногда, развлечься, невесту поискать — молодой ведь еще, а вдруг…

Чистая, уютная, хоть и бедноватая однушка в старой, но вполне крепкой хрущевской панельной пятиэтажке подошла как нельзя лучше. Хозяйка, старушка Замятина, была добра и недокучлива. Сама жила у дочери через две улицы. Подтекающий кран и растрескавшиеся, отходящие плинтуса подсказывали путь к сердцу хозяйки.

Он зарегистрировался в местном ОВД, оформился в школе, подкорректировал пособие с учебной программой для 8 — 11-х классов и приступил к спокойной и мирной деятельности на благо подрастающего поколения лоботрясов, прыщавых хамоватых олухов, сексуально озабоченных и непрерывно матерящихся девиц, юных пьяниц и курителей всякой дряни, среди которых затесалось несколько нормальных парней и девчонок.

Впрочем, Николаю Викторовичу было все равно. Он сразу дал понять, что с ним не забалуешь. Да и сам его внешний облик не располагал к вольному поведению на занятиях, тем более к хамству. Дело даже не в том, что рослого, с каменными мышцами человека обычно остерегаются. Что-то в его глазах, в его спокойном голосе было такое, что останавливало хулиганские или просто вольные порывы учеников. Его зауважали, но втайне боялись.

Детская интуиция остра и безошибочна. Они правильно боялись или остерегались одного из самых опасных убийц современной России, одного из самых засекреченных, умелых, образованных, беспощадных диверсантов по кличке Кадык, нашедшего убежище в захолустных Тишарах втайне даже от того единственного человека в стране, которому доверял и который знал о нем все.

Марьяна проснулась с головной болью и мерзким ощущением похмелья. Мелькнувший просвет, замаячивший результат поиска вызвал легкую эйфорию, и она безотчетно последовала совету благодетельницы Веры выпить еще. В конце концов она довела себе до полного соответствия названию клуба, и как она из этой «Пьяной пантеры» добралась до дома, помнила смутно. Отчетливо запечатлела в памяти потную рожу какого-то налакавшегося престарелого рокера, настырно предлагавшего кайфануть и расслабиться.

Она дотащилась до душа и быстро пришла в себя. Настроение поднялось. Через полтора часа они с Пашей докладывали Кудрину.

Паша перечислил оперативные действия сотрудников следственной бригады и архивные изыскания, предпринятые лично им. С упорством, достойным, быть может, лучшего применения, Паша Суздалев продолжал изучать все дела, что вели жертвы в последние годы, допрашивать некоторых фигурантов и клиентов, выискивать новые детали биографий, уточнять особенности характеров, привычки, склонности, странности в поведении Миклачева и партнеров. Он снова дотошно опросил несчастного Севрука, жена которого, конечно, все узнала (как тут не узнать!) и, в довершение всех неприятностей Романа Григорьевича, подала на развод. Он нашел двоих подруг Голышевой, с которыми она познакомилась на занятиях йогой, и клещами выпытывал у них что-то такое, чего сам толком не мог сформулировать — «ну вот какая она была подруга, какой человек, какие черты характера вы могли бы выделить?». Судя по Пашиному удрученному виду, никаких зацепок он не надыбал, ничего конструктивного не узнал и, видно, сам безжалостно резал и кромсал десятки сценариев-версий, непременно рисуемых по ходу допроса его неуемным воображением.

Единственной вопрос, поднимавший эмоциональный тонус его унылого отчета о проделанной работе, был связан с деньгами Миклачева.

— Я все себя спрашиваю, Андрей Иванович, с чего такая щедрость? На счетах, сами помните, не густо. А Лейкинду два «лимона» одолжил и не поморщился. Родственники подали на право наследования, запросы разослали по банкам, на биржу, — без толку. Кроме того, что мы выявили, — ноль. Бумаг никаких в доме не нашли. Где же основные деньги-то? Спрятал. Но вопрос главный — откуда? Деньги нечистые, само собой. Явных бандитов среди клиентов, чтобы большой черный нал отстегивали, не просматривается, я проверял, у ребят из УБОПа консультировался. Крупных предпринимателей по серьезным статьям тоже нет. Средних есть пара — неосторожное обращение и драка с тяжкими телесными. Все больше уголовные дела мелкого и среднего пошиба, автоавария с участием чиновника, взятка небольшая, хулиганство, разбой и все такое прочее. Я, конечно, всех дел отсмотреть не мог, но… Даже если он часто выигрывал и гонорары были нормальные, все равно, при его-то разгульной жизни вряд ли он миллионами мог благодетельствовать коллег и приятелей. Вывод: была другая статья дохода, про которую мы не знаем. Там разгадка, я уверен. Или подсказка к разгадке. Надо копать дальше. Не исключаю сговор с судьями, которым оппонировал, — у адвокатов и судей такая практика в последние десятилетия, как вы знаете, широко распространена. Но поди докажи… Тут у меня затык, Андрей Иванович. Вот все.

— У тебя везде затык, Паша. Плохо дело. Но раз уж ты прицепился к деньгам этого оскопленного Миклухи, доводи до конца. Чем черт не шутит! С судейскими связываться себе дороже, но мы и не будем. Просто изучим. Подними еще раз все доступные дела Миклачева, но не один их отсмотри. Посади рядом какого-нибудь адвоката опытного. Попроси убедительно от имени следственных органов помочь. Пусть анализирует все приговоры с точки зрения их соответствия закону и вмененным статьям. Глядишь, и нащупаешь какую-нибудь тенденцию, систему. Сам не знаю, что это нам даст, но интуитивно не возражаю против такой работы… не в ущерб всей остальной. Продолжай поиск свидетелей и зацепок. Все. Ну, теперь вы, Марьяночка!

Она сидела все эти несколько минут в любимой статичной позе, с «тухлым» взором, обращенным в никуда. Но пришел ее черед, и все изменилось…

— Андрей Иванович, я, кажется, что-то нащупала. Надеюсь, не зря потратила в кабаках казенные средства — отчет представлю. Позвольте без подробностей для экономии времени. Некая то ли администраторша, то ли сутенерша, то ли проститутка в рок-клубе «Пьяная пантера» видела там Миклачева, он же Миклуха, несколько раз с одной и той же девицей. И еще она в курсе, что Миклачева убили. Я узнала вчера, в последний вечер, за полночь. Поэтому больше информации никакой. Кроме имени Анжела и уверенности, что она каждый день там. Как выразился мой источник, она там всегда. Возможно — пустышка. Но это все, что у нас есть по версии «шерше ля фам». Прошу срочно задержать ее и опросить. Лучше у нас. Со своим театром я к ней подступиться уже не могу. Мой персонаж ей засветили. Не дезавуировали, но сценарий отыгран. Готова поехать и участвовать в задержании.

— Мудрено выражаетесь, Марьяна. Объясните!

— Долго, Андрей Иванович. Простите меня и поверьте на слово. Прошу разрешения участвовать в задержании и допросе.

— Хорошо, вы и проведете, я поприсутствую. Как, говорите, зовут?

— Анжела, фамилии не знаю.

Ближе к вечеру Марьяна в сопровождении сотрудника прокуратуры приехала в «Пьяную пантеру». Начали на удачу: Марьяна спросила охранника, где Анжела. Попали…

— Гукасова, что ль? А вам зачем она?

— Коммерческое предложение, — уверенно и строго заявила Марьяна.

— В зале работает.

— Не сочтете за труд познакомить?

— Не могу, на посту. К любому официанту подойдите, вам покажут.

Им указали на пышногрудую армянку лет пятидесяти с высоким черным начесом, огромными глазами навыкате, в черном брючном костюме и с сигаретой во рту. Она сидела за столиком у сцены, где еще только разогревались очередные рокеры или металлисты (Марьяна никогда не стыдилась своего невежества в этой сфере музыкального искусства, поскольку искусством полагала совсем другую музыку).

Они подсели, поздоровались, Марьяна незаметно для окружающих показала удостоверение. На Анжелу это не произвело ни малейшего впечатления. Бровью не повела, выражение лица не изменилось.

Марьяна предельно вежливо и спокойно объяснила причину, по которой хотелось бы попросить у Анжелы…

— …Рубеновны.

— …у Анжелы Рубеновны не более часа для беседы у нас, в следственном комитете.

— Нам надо расспросить вас о человеке, который не раз бывал в вашем клубе. Сразу подчеркиваю, что лично к вам у нас нет никаких претензий и через час-полтора вы сможете вернуться на работу.

Гукасова удивленно пожала плечами, вышла вместе с гостями из клуба, на ходу бросив охраннику: «Вернусь через час», и безропотно села в машину.

Марьяна слукавила насчет часа. В управлении их уже поджидал компьютерный дизайнер, готовый создать очередной фоторобот.

Федору Пилюжному пришлось ждать недолго. Каких-то четыре дня. На пятый ему позвонили и предложили забрать готовый заказ по конкретному адресу. Объяснили дорогу.

Он подъехал, с трудом разыскав нужные повороты. Территория бывшего склада военной амуниции, ныне дожидавшаяся коммерческой застройки в состоянии дикой заброшенности, захламленности и запустения, как нельзя лучше подходила для конфиденциальных встреч, разговоров и разборок. Любой толковый режиссер визжал бы от восторга, обнаружив такую натуру для съемок сюжета с криминальной подоплекой.

Его встретили у входа в какую-то подсобку, откуда несколько ступенек разбитой лестницы привели в соседнюю клетушку. В ней не было окон, только тусклая «лампочка Ильича» на проводе. Тяжелая металлическая дверь плотно закрывалась. Поэтому вопли двоих мужчин, чьи физиономии высветил фонарь сопровождающего, вряд ли могли быть услышаны кем-либо, даже если мимо случайно проходили. А вопить они просто обязаны были, судя по обилию крови и бульдожьим лицам двух тюремщиков, стоявших по бокам в позе готовности к «продолжению банкета».

Толя Маков (Щелчок) и брательник его Мишаня (Рупь) были прикованы наручниками к батарее. Они увидели вошедшего человека в маске (Пилюжный всегда страховался) и решили, что смерть их пришла. Им было больно и страшно. Их били молча, ни о чем не спрашивали. Просто били, без допроса и объяснений. Но пуще боли и ужаса донимал их безответный, изнуряющий вопрос к самим себе: по какому такому беспределу и кто ломает челюсти и крошит зубы двум правильным ворам, работающим в своем районе, авторитетам колоду не ломающим и вообще живущим по понятиям?

Вошедший не стал их добивать, пушку не доставал. Он подошел поближе, сел на подставленный одним из быков табурет и тихо, даже ласково спросил: «Пацаны, вы хотите жить и работать?»

Щелчок расквашенными губами, с трудом помогая себе еле шевелящимся языком, пролепетал:

— Че надо?

— Только одно имя, пацаны, одно имя. Кто навел на квартиру мертвой бабы?

В этот момент оба брата синхронно, как и положено погодкам, почти близнецам, мысленно прокляли тот миг, когда решили остаться в Славянске, а не смыться, как положено, к едреней фене километров так за пятьсот месячишка на три-четыре хотя бы. «Как же их вычислили-то? Ну волки голодные!»

Они молчали. Мента сдать — все равно ссучиться! Мента сдать — себя сдать. Через вохру достанут или зэку-отморозку за послабления закажут, и сами перо ему подберут надежное.

Они молчали. Человек еще тише и незлобивее произнес:

— Вы называете — кто. Вас полечат, отмоют, дадут по пятьсот долларов каждому и отпустят на все четыре стороны. Опытные и правильные люди сделают так, что названный вами человек никогда не догадается, кто его сдал. Он не успеет. Я человек воспитанный и порядочный. Мне можно верить. Мне просто нужно верить, пацаны, понимаете. Вам жить и жить. Еще много замочков неотпертых, бабок и брюлек непритыренных, телок не…ных. Имя, пацаны, и гуляй, где душа попросит.

Братья переглянулись, в полумраке едва различая окровавленные лица друг друга. Щелчок по праву старшего взял решение на себя. Он кивнул Мишане в знак того, что, мол, колемся. Тот понял.

Щелчок рассудил здраво. Промолчим — хана железно. Расколемся — шанс. А вдруг пофартит?

Щелчок кивками головы показал, чтобы вышли быки. Они вышли.

— Только тебе! — прошамкал Щелчок, спуская изо рта кровавую струйку слюны.

Пилюжный жестом попросил выйти и сопровождающего.

Щелчок назвал.

Пилюжный предполагал что-то подобное. «Ну лады, Панин так Панин. Да здравствуют российские стражи порядка! Мир и покой в каждый дом! Что ж, поработаем с Паниным. А вдруг…»

— Как же прокол-то вышел?

— У него и спроси! — огрызнулся Рупь, блеснув несколько более внятной артикуляцией, чем его брат.

Пилюжный достал маленькую фотокамеру, которую всегда носил с собой на всякий случай, запечатлел с помощью вспышки вдохновенные лица домушников в профиль и анфас. Потом еще раз заверил, что слово сдержит и, дав соответствующие указания сопровождавшему его человеку Игоря Тимофеевича, уехал восвояси думать.

Братьев напоили сильным снотворным не до смерти, погрузили в багажник джипа и отвезли за шестьдесят километров в бывшую избушку лесника, где в надежном погребе посадили на надежные цепи. Как и обещал Пилюжный, их отмыли, дезинфицировали и перевязали раны. Приставили охрану и стали кормить и поить по-человечески, подбрасывать какое-то чтиво, журнальчики с голыми телками, чтоб не заскучали. Выводили по очереди оправляться и подышать воздухом. На вопросы о свободе отвечали твердо: «Чуть потерпите, скоро полетите на волю быстрее собственного визга. Мы слово сдержим».

Я устала… Куда-то уходит… Ударь меня… Сильней! Поцелуй меня… сюда, сюда… еще сюда… опять хочу, безумно, тебя, сделай это… убери его, он не нужен, покажи еще… и эту… так же хочу… ну все, край, край, все будет, все, как ждешь, ну войди же, пожалуйста, ну что ты хочешь еще, что?

— Анжела Рубеновна, можете называть меня Марьяна. Кем вы работаете в клубе, и с каких пор?

Они сидели в кабинете Кудрина, опрос вела Марьяна, Паша и сам шеф пока помалкивали, чувствуя, какие надежды возлагает Залесская на этот разговор, на свидетеля, приобретенного за счет подорванной печени и изнуряющего, рискованного лицедейства.

— С открытия работаю, вот уже пять лет, у истоков, можно сказать… Кем работаю? Всем работаю. Я и продюсер, и музыкальный редактор, и зам. администратора, и поди-подай, если надо, и вышибала, и базар фильтрую, как у нас в шоу-бизнесе говорят, — у нас ведь бандитская терминология нормально прижилась, все ею пользуются, для понтов. В общем, Фигаро здесь, Фигаро там…

— Анжела Рубеновна, вы забыли упомянуть еще одну функцию, которую вы на себя взвалили не без пользы для собственного кармана. Я имею в виду факультативные занятия сводничеством, так сказать, служба знакомств. И контингент у вас разный, в том числе и проститутки профессиональные. Так?

Это была импровизация, на которую Марьяна решилась спонтанно. Она подумала, что такой «выпад» оживит память и усилит желание собеседницы быстрее отделаться от свалившихся как снег на голову следователей.

— Уважаемая, это еще надо доказать. Но даже если я иногда знакомлю бедную девушку, заглянувшую в клуб, с достойным джентльменом и получаю за это бутылку шампанского, вы что — сводничество мне намерены пришить? А говорили — не по мою душу… Знала бы, не пошла, вызывали бы повесткой, я б адвоката прихватила.

— Успокойтесь, Анжела Рубеновна, нет у нас к вам претензий. Это я так, к слову. А есть у нас вопрос. Вы знаете этого человека?

К уже известному ей фото Миклачева в зимней шапке приложено было еще одно, в костюме, на какой-то вечеринке.

— Знаю, — спокойно ответила Гукасова и без спроса закурила длинную тонкую сигарету, пустив дым в сторону Паши, не выносившего табака. — Это Толик Миклуха. Второй раз за последние сутки подсовывают фото его.

Следственная группа обомлела. Вот так неожиданность! Это было уже кое-что! Первый, кто назвал покойного так же, как в посмертных записках. А они-то искали…

— Он вам так представлялся — Миклуха?

— Да вроде. Или его при мне кто-то назвал так, а я ухватила. Не я же придумала! Не помню, честное слово. Как-то так повелось. Настоящая его фамилия Миклачев, зовут Анатолий Зотович, вы лучше меня знаете. Эй, погодите-ка, так вы что — меня, что ли, подозреваете, что я его замочила и причинное место ему отхреначила? Вы что, уважаемые, с ума, что ль, сошли!? Я интеллигентная женщина, христианка. Да и на кой он мне сдался, я его раз пять-шесть и видела-то! Хороший мужик, между прочим, веселый, не жадный.

— При каких обстоятельствах и когда вы познакомились?

— Года два назад. Или полтора. Клянусь, не помню. Зашел в клуб вечером, сел за столик, вижу — высматривает…

— Кого?

— Девушка, что вы за вопросы наивные задаете! Кого может в ночном клубе мужик высматривать? Да еще симпатичный такой…

— Вы предложили свои посреднические услуги?

— Допустим. А что здесь криминального? Я же сказала…

— Ничего, ничего, продолжайте… Кто она была? Имя, фамилия?

— А я помню? Вы себе представляете, сколько за вечер происходит знакомств! И так каждый день. Клянусь, первую не помню. К тому же у них имена часто выдуманные, для эффекта и безопасности.

— Первую не помните. А сколько их было с вашей подачи и кого вы можете вспомнить?

— Немного, Марьяна… простите, как вас?..

— Просто Марьяна.

— От силы пять-шесть девушек. Двоих могу назвать точно, если вас это интересует. Надеюсь, очных ставок не будете мне устраивать?

— Обещать не могу, но постараюсь. Итак…

— Вторая или третья была Нелли, профессионалка, лет двадцать семь ей, полуевреечка, яркая девушка, четверочка такая высокая…

— Что-что?

— Ну грудь четвертый номер, красивая.

— Где она сейчас, фамилия?

— Фамилию и тогда не знала, мне это ни к чему, я же их в отделе кадров не оформляла, трудовых книжек не спрашивала. А где сейчас? Черт ее знает! Вроде бы в «Сохо» счастье ловит.

— Знаю этот клуб. Вторая?

— Вторая — Ася, Асенька. Ей лет двадцать пять. Кто ее мне сосватал — помню: Ленька Дурик. Ну, типа сотрудничали по части знакомств. Вот с ней Толик сюда захаживал часто. И у них вроде заладилось, месяца три-четыре с перерывами я их здесь встречала.

— А эта где?

— Понятия не имею. Помню, пришел в одиночестве, попросил подыскать кого-нибудь, я спросила, типа с Аськой-то финиш, так он еще, помню, обозлился, шикнул на меня, типа не твое собачье дело. Вот с Аськой единственной было у него… не ночь-две, точно. Там замутилось серьезное, хотя, скажу вам честно, красотой особой не блистала. Но сексапильная была. Такая маленькая, черненькая, а грудь ничего себе. Что-то в ней таилось, варилось.

— Почему была?

— В том смысле, что из клиенток выпала, год я ее не видала и, куда она девалась, не знаю.

— Узнать можете?

— Поспрошать могу — есть кого. Тот же Ленька Дурик может знать что-то. Не исключаю, что к нему вернулась, сотрудничают. Только если она не ушла из профессии. И не уехала в другие края, не оставив адреса.

— Просьба, Анжела Рубеновна! Сейчас составим фоторобот тех двух девиц, Нелли и Аси. Опишите максимально подробно. Потом в клуб и за телефон. Садитесь и обзваниваете всех, кто может дать информацию об этих двух девушках. Если сегодня не успеете, завтра с утра. Но условие: полная конфиденциальность. О нашем интересе — ни слова, ни намека. О связи с убийством Миклачева — категорически. Вот вам версия: образовался небольшой дефицит кадров в вашем славном бизнесе. Поэтому старые контакты прощупываете в надежде вернуть на лучших условиях. И постарайтесь все же припомнить, с кем еще знакомили Миклачева.

— Телефонные разговоры и встречи, если понадобится, — только тет-а-тет, — внезапно встрял глухо молчавший Паша суровым голосом «злого следователя». — И имейте в виду: ваша помощь может предотвратить вполне законный интерес наших коллег из милиции, из УБОПа например, к вашей благородной деятельности по соединению любящих сердец. Вы меня поняли?

Сводница из «Пьяной пантеры» намек поняла, в бутылку лезть не стала и пообещала завтра к вечеру все разузнать. Встала и отправилась вслед за Пашей в кабинет компьютерного моделирования, где уже поджидал специалист.

«Панин так Панин…»

Федор Пилюжный отчетливо успеха не чуял. Шанс, на который он мог рассчитывать, представлялся ему ничтожным, почти призрачным. Он действовал скорее из трезвого понимания, что ничего лучшего, более перспективного у него нет и вряд ли предвидится. И еще двигала им добросовестность, скрупулезность в реализации задуманного, раз уж затеял.

Пилюжный, изменив голос, позвонил ему из телефона — автомата в пункт охраны общественного порядка, где участковый квартировал в небольшом кабинетике, там же вел прием по вторникам и пятницам.

— Константин Гаврилович? Здравствуйте! Это Саша. Вам большой привет от Толи и Миши! Я их большой друг. Да мы все из одного двора, только вы меня, наверно, не помните. Братья соскучились, вот посылочку вам передали со мной. Встретиться бы!

— Не понял. Вы кто? Какие братья?

— Да Толик и Мишка, еще детские ваши друзья. Помните, во дворе их называли Щелчок и Рупь. Они сейчас в порядке, я их в хорошее место устроил, очень просили меня посылочку вам передать. И на словах просили — если можете, совет мне кое-какой дать по юридической части. А то была у меня адвокатша одна, хорошая, но, к сожалению, уехала в далекие края, уже не вернется. Да Мишка с Толиком ее знают, видели как-то… случайно. Так как насчет встречи, Константин Гаврилович? Может, сегодня часиков в десять в кафе «Артель», найдите полчасика, перекусим, поболтаем… Только вдвоем лучше, а то ведь пойдет пьянка-гулянка, а мне хотелось бы тишины, повспоминать о детстве, о шалостях наших — помните, как мы, бывало, в чужой гараж залезем, а старуха какая-нибудь подглядит, и шуму, шуму…

Панин наконец понял. Хорошо, что в этот момент был один, перерыв себе маленький устроил на чай между двумя посетителями.

Белый стал Костя Панин. Оцепенел и не моргая уставился на портрет президента, висевший аккурат напротив стола. В глазах президента не было ни сострадания, ни укора. Просто добрый и совершенно неуместный взгляд.

Пилюжный специально все так витиевато подал. Если прослушка или запись — вроде безобидно, постороннему ни черта не понятно. Зато участковому все ясно должно быть и до печени должно пронять: дергаться глупо.

— Приду, — ответил он полушепотом и положил трубку.

Пилюжный приготовился. Камуфляжные усы, черный короткий парик, очки с сильной дымкой, особая примета в виде крупной родинки на лбу, неброская одежда. Проверился, опоздал на полчаса.

Маленькое кафе держали свои люди. Панин пришел в форме старшего лейтенанта. Видимо, счел, что это так ему будет легче разговаривать. Его усадили за столик, возле которого три других были с табличками «Заказано».

Пилюжный подсел, улыбаясь радушно.

— Ну, вот и я, привет! Не узнаешь дворового приятеля Сашку?

Он протянул руку, Панин пожал ее нехотя и нетвердо.

— Ты водочки-то выпьешь?

— Нальешь — выпью! — хмуро отреагировал Панин, исподлобья пытаясь хорошенько рассмотреть свалившееся ему на голову несчастье.

Им принесли водки и заранее приготовленные разносолы, закусочки. Эти несколько минут Пилюжный нес все ту же чепуху про общее босоногое детство, не обращая внимания на молчаливо-настороженного милиционера, не проронившего ни слова.

— Ну, за наше счастливое прошлое, и дай бог не хворать! — провозгласил Пилюжный и тяпнул холодной водки, прикрякнув. Панин выпил тихо, с каменным лицом, закусил огурцом и спросил:

— О чем речь?

— Давай так: ты Костя, я Саша, как в детстве, — идет? — предложил Пилюжный и, не дожидаясь согласия, выложил карты на стол. Карты представляли собой несколько фотографий, на которых Рупь и Щелчок запечатлелись после суровой экзекуции. Панин взглянул, не прикасаясь к ним руками.

— Дорогой Костя! — уже изменившимся, заметно посуровевшим голосом изрек Пилюжный. — Ты в глубокой, в глубочайшей жопе. Концерт окончен. Кто я — не важно. Откуда — не важно. А вот кого представляю — очень важно. Я представляю крайне серьезных людей без чувства юмора. Они даже над анекдотами не смеются. Они их не понимают. Они живут с другим пониманием. Точнее — по другим понятиям. Сечешь? Короче… Кореша твои у этих людей. У них даже Рембо заговорит, рыдая, как ребенок. А братья раскололись на раз. Про ваш творческий союз выложили в подробностях и готовы под присягой, чтобы пару-тройку лет со срока скостили. Сечешь?

Панин продолжал упрямо хранить молчание. Но жопа, о которой упомянул собеседник, приобрела конкретные, нетипичные для нее очертания прямоугольного ящика, имеющего с одной стороны дверь с глазком, а с другой — массивную решетку.

— А теперь — хорошая для тебя новость, Костенька, дорогой! У тебя есть шанс продолжить службу на благо отечеству да еще в более высоких чинах, да еще с перспективой, да еще премию получить неофициально в размере оклада. Годового. А нужно — то для этого всего ничего. Ты ведь в тот день, когда адвокатшу брали, с утра подъезд отслеживал?

— Ну? — Панин сам не заметил, как повелся, капитулировал. А что ему оставалось делать?

— Вот и опиши мне подробно, кого ты видел. Ты мне убийцу опиши, его приметы, машину, подельника. И считай — свободен, счастлив, богат. Сечешь?

— Послушай, как тебя, друг детства! Я действительно там стоял, видел людей выходивших. Но откуда мне знать, кто из них убийца, а кто… Да фоторобот его торчал везде, даже на стенде «Разыскиваются».

— Стоп, Костик, не торопись. Сейчас решается твоя судьба. Напрягай извилины, память. Ты на участке давно, жильцов многих знаешь. Кто показался тебе из выходивших рано утром незнакомым, странным, неуместным — в общем, каким-то подозрительным? Или просто похожим на фоторобот, который ты так хорошо запомнил. Ты же профессионал, Костик! У тебя нюх. Не мог ты не учуять…

— Допустим. Где гарантии, что эти твои… без юмора… не сдадут меня или не грохнут? Где гарантии, что эти лохи жадные, братишки-мудачишки, не расколются перед следователем по полной программе?

Федор Пилюжный едва сдержался, чтобы не выдать своей радости: попал, нащупал, видел он что-то, кого-то видел! «Ай да Федька, ай да сукин сын!» — так, что ль, Пушкин про себя говорил после каждого своего гениального стихотворения?

— Твоя гарантия, — ответил он, сгребая в кучу фото домушников и пряча в карман, — это я. Твой друг детства Сашка. А мне гарантировали те самые люди, которые шуток не понимают, но слово свое держат. Не боись, выкладывай, что помнишь, до малейших деталей.

И он выложил. Про высокого, незнакомого, лет тридцати пяти, который примерно в четверть восьмого вышел с инструментальной сумкой на плече. Еще оглянулся пару раз как бы незаметно. Не слесарь, не электрик, на приглашенного мастера тоже не похож. Да и какие приглашенные в семь утра?! На голове шапочка — бейсболка, белая. (Пилюжный достал заранее припасенный фоторобот: под ним, в описании — темно-синяя). Волосы вроде светлые (в описании — черные вьющиеся). Никаких особых примет не заметил. Ни усов, ни бороды, ни шрамов, ни родинок. («Все вопреки фотороботу, там усы, пятно на левой щеке, шрам тридцать миллиметров — ну дела!») Черты лица не опишу — обыкновенные, ничего уродливого. Прошел быстрым шагом в арку, что ведет в соседний двор. Сел в «жигуль», 2101, «копейка». Я еще удивился: надо же, бегают у кого-то до сих пор и выглядят почти как новенькие.

Пилюжный замер. «Ну голуба, номер! Давай номер — озолочу!»

Панин замолчал.

— Все? А номер машины?

— Так, может, и адрес, имя-отчество, биографию, где сейчас ночует, с кем? — ернически прошипел Панин, выпивая уже четвертую стопку и чувствуя злобу и досаду на весь мир, и особенно на этих козлов, которым говорил же, говорил: «Съеб…сь отсюда на время, ложитесь на дно, я кликну…»

«Зря я губу раскатал!» — досадливо подумал Федор Пилюжный, тоже опрокидывая стопочку, но решил давануть еще раз до упора.

— Жаль, Костик, жаль! Твой рассказ ни хера нам не дает. Высоких без усов и бород большинство населения, а «копеек» белых еще целые стада бегают, их фильтровать до Нового года. Не помог ты нам, Костик! А еще друг детства называется. Ладно, извини. Я тебя не видел, ты меня не видел, разбежались. А корешей твоих, подельников, куда надо сдадут и позаботятся, чтобы все как на духу выложили. И скрыться-то не старайся. Хуже будет. Пристрелят тебя не ровен час при попытке к бегству.

— Зачем тебе номер? Наверняка фальшивый. Да не видел я номера машины, не до этого было. И на хера он мне сдался тогда, чтоб его запоминать?

— Оп-она, попался, Костик дорогой! Стало быть, видел, но не запомнил. Это участковый-то, у которого профессиональная память должна быть на такие дела! Все, прощай, сам себя погубил. И не вздумай идти с повинной, не советую. На братцев Маковых могут труп повесить, это запросто при нашей правоохранительной системе. Не оставлять же висяк! А ты — при трупе. Соучастие в вооруженном грабеже с убийством. Вкатают по полной, несмотря на погоны. А на красной ментовской зоне опять же серьезные люди влияние имеют. Опустят тебя, Костик, а может, и зарежут втихаря. Дурак ты!

Пилюжный поднялся, намереваясь уйти.

— Эй, а платить-то кто будет? — пьяно и зло выпалил Панин.

— А вот ты и будешь, Костик. За все, — многозначительно прошептал Пилюжный прямо на ухо Панину и демонстративно двинулся к выходу.

— Погоди!

Федор притормозил, вернулся, подсел и испытующе поглядел в глаза участковому.

— Ну?

— 638. Буквы, честно, не заметил. Клянусь. Номер запомнил случайно, так мой телефон начинается. Только гляди, я тебе помог, ты слово дал. Иначе бог накажет.

— О, Костик, да ты верующий у нас, — еле сдерживая торжество, иронически протянул Пилюжный. — Ладно, учту. Все, молодец, гуляй. Будь спокоен. Вот тебе часть обещанного.

С этими словами Пилюжный вытащил из бокового кармана три сотни баксов. Про себя подумал: «Даже если фальшивый, можно пробить, где украли. Уже география…»

Кадык подобрал ее поздним апрельским вечером в субботу, едва отъехав по трассе от Славянска, куда наведывался из своих Тишар на только что приобретенных по дешевке бывалых, темно-зеленого цвета «жигулях» десятой модели. Ездил прикупить кой-чего для хозяйства и оттянуться. Черт его знает, почему остановился. Плоть его, ублаженная в борделе, куда заглядывал уже во второй раз (надо сменить!), не просила ничего, кроме пары стопарей на посошок на сон грядущий и пяти обычно достаточных часов глубокого, но тренированно чуткого сна. Ночная дорожная лярва голосовала почему-то в одиночестве под дорожным фонарем, видимо, решив увеличить свои шансы поодаль от группы товарок — ночных охотниц. Как он позднее сообразил, привлекли две детали: почти дюймовочный росток бабочки и неуместно здоровая для таких занятий сумка, рядом с ней стоявшая.

— Тебе куда, малышка? — словно бы по наивности спросил Кадык, притормозив и опустив стекло.

Фонарь светил нормально. На него взглянули пьяные черные глаза молодой миниатюрной женщины с подплывшими на веках тенями, длинными ресницами и смазавшейся по уголкам рта помадой.

— За стольник плюс минет до Козловска подбросишь, шеф? — Язык девочки заплетался, она облокотилась на кузов, и подбородок ее оказался аккурат на уровне нижней рамки окна.

Козловск был по трассе в ста с лишним километрах от Тишар — в любом случае исключалось. Он уже готов был дать по газам, но вдруг услышал то, что заставило его упасть корпусом на рулевое колесо и хохотать с минуту безудержно:

— Ну, ладно, уговорил, два минета и двести…

Отсмеявшись, он поднял голову и увидел, как черные, с какой-то пьяной дьявольщиной глаза девочки засмеялись сами по себе, а потом принялась она хохотать в голос с такой детской непосредственностью и захлебом, так высоко и заразительно, что Кадык не выдержал, и опять его скрутило и швырнуло на баранку.

Оба пришли в себя одновременно. И как-то безотчетно, подчиняясь единственному командиру на свете, который еще мог с надеждой на исполнение отдать ему приказ, — подчиняясь нутряному инстинкту, Кадык предложил:

— На хрен тебе Козловск, поехали в Тишары, ко мне. Ближе и дешевле.

— Это почему? — уже всерьез удивилась девица.

— Переночуешь у меня, утром посуду помоешь и гуляй себе… Идет?

— А минет?

— Себе оставь вместе со стольником…

Они опять расхохотались, и девица, резво и как-то вполне уже трезво забросив сумку с салон, уселась на переднем сиденье. Кадык дал по газам и рванул навстречу счастью или погибели.

Анжела Рубеновна добросовестно исполнила все. Единственное, на что зря потрачено было время, — «портрет лица» Нелли. Она и так нашлась на следующий вечер и действительно в «Сохо», где продолжала свою творческую деятельность на благо развитию индустрии сексуальных услуг под чутким контролем Лени Дурика.

Паша буквально снял ее с клиента, на коленях которого она расположилась за укромным столиком клуба в закутке за барной стойкой. Приставив клиенту, пожилому дядьке в дорогом костюме и старомодной дешевой заколке, приторочившей галстук к безвкусно подобранной рубашке, ксиву прямо вплотную к очкам, Паша нежно, но непререкаемо прихватил даму за локоток и прошептал ей нечто такое, после чего Нелли быстренько и без хлопот была доставлена в отдел.

Составив по внешним данным (хороша, кокетлива) и первым репликам (глуповата, характер слабый) психологический блицпортрет этой Нелли (по паспорту действительно оказалась Нинель Игоревна, фамилия прямо-таки царская — Романова), Марьяна выбрала жесткую лобовую атаку. Пашу попросила остаться, поработать «злым следователем», подыграть агрессивно, в наглую.

Начал Паша.

— Этого знаешь? (Сует фото Миклухи под нос).

— Знаю, читала, его убили. Я-то здесь при чем? Вы что — чокнулись!

— Ты кому здесь хамишь, оторва кабацкая! Мы все знаем. Мы знаем, что он с тобой сделал. Знаем, что попросила отомстить. Знаем примерно — кого просила. Выкладывай все, и я тебе клянусь, что пойдешь по статье о недонесении — условно. Иначе гарантирую минимум десятку строгача, и еще киллер твой тебя достанет, кишки выпустят на зоне. Будешь до конца жизни бомжевать по вокзальным буфетам и у синюшных в рот брать за стакан сивухи.

Паша нес дикую околесицу столь злобно и убедительно, что Марьяне самой в какой-то момент стало смешно.

Нелли, изящно одетая, явно принадлежавшая к разряду недешевых, соблюдающих себя девушек на приличном гонораре, впала в полнейший ужас, глаза остекленели, красивый ротик ее приоткрылся, продемонстрировав шеренги безупречных зубов. Руки госпожи Романовой задрожали, и она вдруг разразилась рыданиями. По их модуляциям, вообще по реакции девушки Марьяна с глубоким сожалением сделала экспресс-вывод: не может быть.

— Не плачьте, девушка, — нежно проворковала Залесская, глазами дав понять Паше, чтоб завязывал кошмарить и вышел.

— Я сейчас ребят приведу, с тобой покруче потолкуют, — не удержался напоследок Суздалев и, скорчив злодейскую гримасу, вышел, для убедительности оглушительно хлопнув дверью.

Нелли взвыла еще отчаяннее, не оставив Залесской ни малейших сомнений, что перед ней не более чем запуганная шлюшка в истерике.

— Ладно, успокойся, просто у него характер тяжелый, — проворковала Марьяна. — Я старше по званию, в обиду тебя не дам. Ты только расскажи мне, как у вас с этим мужчиной, с этим Толиком все началось, как все было — в подробностях, не стесняясь, и чем кончилось. Я же понимаю, ты его не убивала… сама, просто рассердил он тебя очень, да?

Нелли повсхлипывала еще немного и действительно успокоилась, поддавшись почти безотказному приему: злой следователь — добрый.

— Послушайте, я клянусь, что с этим Толиком была всего один раз, один раз, понимаете? Одна ночь у меня в апартаментах, утром ушел, больше я его не видела. Какая месть, на кой хрен он мне сдался?

— Так, я тебе, кажется, верю. Теперь только расскажи без всяких стеснений, как он тебя трахал, как тебе с ним было, что говорил?

Нелли сделала паузу, но явно не для того, чтобы вспомнить, а просто чтобы перевести дух и промокнуть остатки слез, высморкаться. Потом с изумлением посмотрела на Марьяну.

— А вам зачем это? — уже совершенно спокойно и с любопытством поинтересовалась она. — Порнуха какая-то…

— Чтобы тебя спасти, дурочку, — снисходительно и вполне доброжелательно объяснила Марьяна, ничего не объяснив.

— Ну ладно… Я помню его хорошо, и эту ночь. Он чумовой был мужик в койке, я такому сама бы приплатила. Вам что, в деталях, что ли описать, чего он делал? Я так не помню, но с большой выдумкой был, заводил долго, всякие ласки там…

— И ты?..

— Чего я? Кончила раза два-три в натуре, без театра, для меня это большая редкость. Я по этому делу… как бы сказать?.. глуховата стала, профессия накладывает свой отпечаток, все в одно сливаются. Вообще, скоро фригидкой стану. А с ним — да, кайфово, он мастер был — точно.

— И ты ничего не сделала, чтобы встретиться еще раз, приручить его как-то?

— Не-а… Расплатился, и ладно. Я могу и без кайфа. Мне ребенка поднять надо, и мать болеет. И потом… я ему, по-моему, не понравилась. Он не того хотел. Старался — старался, а я пару раз пискнула… У меня такое впечатление создалось, что я ему почти сразу неинтересна стала, а когда кончила в первый раз, так и вовсе он обленился, по-простому заводил, без того драйва. Слушайте, клянусь, я его не видала больше и уж тем более никому не заказывала, как этот ваш блондин на меня тут вешал. Ну сами посудите, с чего вдруг-то?..

— А с кем ты его видела после? Кого ты вообще знаешь из своих подруг, которые с ним…

— Честно слово, никого. И не видела. Я бы рассказала — что тут такого? Но не видела и не знаю. Клянусь!

Когда Паша вошел, Нелли в кабинете уже не было. Марьяна сидела в задумчивости, по обыкновению уставясь в одну точку на стене.

— Ты что — отпустила ее?

— Ага!

— А можно поинтересоваться, по каким, пардон, критериям?

Марьяна оторвала взгляд от точки на стене, с трудом преодолев этот свой симптом кататонии, перевела глаза на Пашу и очень спокойно ответила:

— Темпераментом не вышла. А это нас не интересует. Нас даже Голышева недолго привлекала, а уж у нее-то… Нас даже Анна Саидовна Салахова больше двух месяцев не продержала, а она, между прочим, в постели с ним с ума сходила. Про Леночку Тутышкину я просто молчу.

Паша смотрел на Марьяну, словно подросток, которому впервые в жизни показали акт в натуре. Он был заворожен ее откровениями, но совершенно не понимал, к чему она клонит и какое это все имеет отношение к поиску убийцы.

Марьяна ответила на его немой вопрос вполне внятным, громким:

— Что Гукасова? Нашли эту Асю?

— Пока нет. Ни этот ее Ленька Дурик, ни другие партнеры не знают, где она. У девиц своих расспрашивала — тоже не знают. Говорят, не видели давно, больше чем полгода. Если по времени, то после убийства Миклухи не видел никто из опрошенных. Настораживает.

— Давай найдем эту Асю, Пашенька! Он с ней долго был. Давай найдем!

С этими словами Марьяна извлекла из ящика своего рабочего стола лист с фотороботом Аси, составленным со слов Гукасовой. Судя по тому, как приблизительно совпало ее описание с реальной Нелли, здесь тоже не стоило рассчитывать на верность принципам классического реализма в отображении натуры. Придется заставить еще нескольких коллег этой Аси поработать у компьютера.

— Не знаю, какое чувство — седьмое, десятое, двадцатое говорит, да нет — просто долдонит мне: нам надо ее найти, надо найти. И все прояснится. А пока, Паша, я не понимаю, но догадываюсь. Кажется, догадываюсь…

— О чем?

Марьяна встала, собрала бумаги и молча пошла к выходу, бросив через плечо: «Извини. Пока!»

После звонка на мобильный с того света прошло изрядное количество дней. Но воспоминание об этом продолжало держать за горло, не давало свободно дышать. Он поступил тогда мудро, осмотрительно, правильно, единственно допустимым образом.

А теперь, когда все было позади, его нестерпимо мучило, терзало, донимало, как назойливая зубная боль, желание проверить. Проверить и убедиться. Желание абсолютно иррациональное. В свете предстоящего отъезда навсегда, в отблеске огня, сжигавшего мосты, — желание глупое, вздорное, более того — все же немного опасное. Он уговаривал себя, что сделает это за два-три дня до самолета, если уж зудит. Он убеждал себя, что пошло оно все к чертям, какая разница… Но саднило!

Сегодня он мог позволить себе приехать к середине дня — с утра его график был свободен от заседаний, совещаний, процессов, встреч с прокурорами и адвокатами. Он сказал, что почитает материалы дома, дал водителя Лерочке, сиделка повезла ее в Славянск к эндокринологу и на анализы. Приедут к часу.

Олег Олегович спустился с крыльца и стал медленно прохаживаться вокруг дома почти вплотную к наружным стенам, внимательно вглядываясь в каждый сантиметр той бороздки, что пролегала между фундаментом и крошащейся бетонной отмосткой шириной сантиметров тридцать. Она была столь часто испещрена трещинами и попорчена сколами, что при дожде толку от нее как от козла молока, только хуже делает: вода просачивается, застаивается, проникает под фундамент, потихоньку пробирается в подвал. А зимой совсем худо.

Он обошел вокруг дома три раза. Он ничего не заметил, и ни в какой точке не кольнуло воображение. Тогда он продолжил осмотр, расширив обзор на двадцать-тридцать сантиметров от рваных краев отмостки. Ровная трава, пара тонких полусгнивших досок, неубранная горка ветоши, им же собранной, четыре ступеньки крыльца, опять ровная трава… — все!

Он прошелся по всему участку, внимательно осмотрев каждый клочок земли. Он не нашел след, примету, признак, которые искал. Он не смог представить себе, где это могло быть. Весьма вероятно, что ничего и не было.

Он заставил себя уйти в дом, сел в любимое кресло в кабинете у окна и вдруг вспомнил давний-давний разговор, нет — не разговор даже, обмен репликами между двумя водителями в ГАИ. Это было в молодости, когда служил еще в милиции. Он, помнится, заглянул туда получить какую-то бумагу на их отдельский патрульный «жигуленок». Один мужик, пожилой, спросил у молодого парня, стоявшего рядом с ним в очереди к окошку:

— Страховать-то свою будешь?

— Да на хрен! — отмахнулся парень. — Я вожу аккуратно, не гоняю как некоторые. А потом, если все нормально будет, если жив-здоров, — обидно же думать, что бабки на ветер выкинул.

— Эх, паря, прости за грубость, конечно, но дурень ты, я смотрю.

— Это почему?

— А ты соображаешь, для чего страхуются люди?

— Ну, как… — чтобы деньги вернуть, если что. Или если на смерть — семье достанется.

— Нет, браток! Умные люди страхуются, чтобы радоваться. Чтобы получить удовольствие в конце срока, когда убедился, что жив и в порядке.

— Не понял!

— Не стукнулся — по очередям не толкаться, права не качать. Радость? Радость. Год проездил, жив-здоров. Счастье? Удача? Конечно. Чего еще важнее человеку в жизни? Умные страхуются, чтобы променять деньги на жизнь и здоровье, счастье и удачу. А дураки вот как ты рассуждают.

Судья Дымков вспомнил этот диалог, который, в сущности, и не забывал. Но сейчас к случаю пришлось.

Как-то вдруг полегчало. Вдруг поверилось, что все обойдется. Он глубоко вздохнул, улыбнулся бедному осеннему солнышку в окошке и открыл папку с материалами очередного дела, исход которого был ему уже абсолютно безразличен.

Он дал себе и всей ораве, задействованной в поиске, четыре дня. Тотально ходить по адресам, указанным в регистрации, было опасно: спугнешь на раз. Как сообщил «заряженный» баксами подполковник городской ГИБДД, четыре десятка подозрительных машин было остановлено и досмотрено по ориентировке на модель плюс цвет. Ничего вразумительного. Лишь один прижатый к обочине автолюбитель заслуживал внимания… как курьез. Белая, сто раз крашенная «копейка». Мужик не вышел, сунул права в окошко. Инспектор прикинул: рост (башка в потолок), внешние данные в целом совпадали с искомым гражданином. Даже на голове — уже не по сезону — красовалась темно-синяя бейсболка, правда не «NIKE», а бренд магазина «Седьмой континент», и глаза имелись светло-голубые, и волосы черные вьющиеся. Шрама и пятна не было, но на эти особые приметы велено было внимания не обращать, поскольку в новой вводной значилось, что вероятно — грим, парик, подделка. Инспектор внутренне затрепетал, придрался к документам, попросил выйти и проехать в отделение. Парень, чертыхаясь, стал вылезать, и тут инспектор сильно огорчился. Две подушки под задницей, «поддомкраченное» и сдвинутое до упора вперед водительское кресло… С него соскочил мужичонка росточком так «метр с кепкой», точнее — с бейсболкой. Судя по имевшимся приметам, «киллер» укоротил себя сантиметров на двадцать пять. Инспектор извинился. Потом рассказал коллеге. Посмеялись. Пошло по цепочке, дошло до Пилюжного. Тому было не до смеха.

Когда вошли в его съемную квартиру в Тишарах, Ася была совсем пьяненькая. Он еще в пути, в машине, предотвратил ее попытки расплатиться честно и незамедлительно. Он пытался говорить, шутить с ней. Но девочка ослабела и отвечала бессвязно или молчала вовсе.

Кадык оттащил ее, обессилевшую и опьяневшую до крайности, в ванну и вымыл, испытывая непривычно смешанное желание: овладеть маленьким, но не хрупким, ладно скроенным плотным телом девушки, украшенным заметной упругой грудью и безупречным изгибом узкой талии, — или же просто позаботиться о ней, помыть, массируя и приводя в чувство, закутать в одеяло и уложить спать, погладив перед сном по головке.

Он перенес ее на диван и уложил.

— Ну что, давай, возьми меня, — пробормотала она сквозь побеждающую дрему, протянув к нему приглашающие, тонкие руки.

Он вернул руки на одеяло, внимательно осмотрел ее лицо, не такое и юное, не такое и девичье, как показалось с первого раза. По-детски милое, трогательно-кукольное, немного мальчишеское и в то же время с очень взрослыми глазами, в глубине которых то ли страдание застыло, то ли смерзшаяся тоска, то ли пьяное безразличие ко всему на свете.

— Сколько тебе лет? — спросил Кадык шепотом.

— Двадцать пять, — неожиданно отчетливо и спокойно ответила она, закрыла глаза и уснула. Кадык уступил совершенно непривычному для него, невозможно-сентиментальному желанию — погладил ее по влажным еще, коротким черным волосам, обнаружив, что ему это было приятно.

Он лег в свою кровать, сильно удивился происходящему с ним и тоже уснул.

«Та-а-ак, а вот это уже совсем интересно!» — подумал Паша Суздалев после случайного разговора со знакомым гаишником по дороге на работу.

Паша притормозил у светофора, встав бампер в бампер с резко остановившейся «копейкой». К ней быстрыми шагами, указующе выставив жезл, приближался Васек, часто здесь дежуривший и Паше давно шутливо отдававший честь, получая «честь» в ответ.

Васек как бы Пашу и не заметил, настолько сосредоточен был на этих пойманных древних «жигулях». Свободной от жезла рукой Васек извлек из кармана шинели листок со знакомым Паше до стона и боли фотороботом «Александра Васильевича Дьякова», пригляделся к водителю, сличил с изображением, а потом бегло изучил внешность автомобиля, осмотрел номера. Как раз загорелся зеленый, он отдал честь: «Все в порядке, ехайте!», и тут только улыбнулся Паше. Тому захотелось на минутку притормозить, и он жестом руки пригласил Васька к обочине.

— Все убийцу ловишь?

— По вашему приказанию, товарищ сыщик.

— А машину чего так осматривал? Убийца тебе что — сообщил, на какой тачке сегодня выехал?

— Ты че, Паш, я по ориентировке…

— По какой?

Васек показал.

— Откуда?

Развел руками:

— Начальство…

— Какое?

— Ну не твое же — ты бы знал. Мое непосредственное. Уже третий день. Вот — белый «жигуль», 2101, «копейка» то есть. Возможный номер — 638.

— А фоторобот убийцы при чем?

— Предположительно на такой тачке ездил на дело. Но пока глухо. Ничего близкого. Слушай, а ты че — правда, не в курсе? А как же…

Но Паша не дослушал. Он вякнул «пока» и дал по газам, чуть не задев служаку.

Он срочно доложил Кудрину и забежал рассказать Марьяне. Та сильно призадумалась, а Кудрин немедленно сел за телефон.

Через час вызвал. Таким Андрея Ивановича любимые сотрудники не видели давно.

— Значит так, коллеги… Наше с вами очень высокое начальство подтвердило, что ориентировка подлинная. Поинтересовался деликатно, как добыта, у кого, почему не поставили нас в известность? Ответили: по соображениям безопасности. В переводе на русский: не ваше собачье дело. И еще добавили мне пару ласковых по поводу грандиозных успехов в раскрытии трех убийств.

— Кто-то нашел без нас и раскрутил автора анонимки, того якобы безграмотного свидетеля. Он ведь мог знать больше. Вот и раскололся, — предположил Паша (так время от времени снайперски стрелял этот удивительный опер вместо беспорядочной пальбы шрапнелью).

— Или сам он дал дополнительный материал, но уже по другому адресу, — дополнила Марьяна Пашину версию. — Или был другой свидетель.

— Не исключено, — после некоторой паузы пробурчал Кудрин, — но я вот немного успокоился и подумал: «Какая, черт возьми, разница! Нам ведь кто-то помогает, от нас ничего не просит. Это хорошо. Другое хуже: этот «кто-то» может преследовать свои интересы. А судя по той персоне, на которую вышли, этот «кто-то», по моим догадкам, — зело могучий теневой господин. Вопрос: с чего бы вдруг один из негласных хозяев города занялся поиском и разоблачением убийцы посторонних ему людей?

— Значит, не посторонних, — резюмировал Паша.

— Проще! — вступила Марьяна. — Решили охолонить наглого чужака. Супербандитам в костюмах от Версаче нужна в городе тишина и абсолютное послушание. А тут под носом чинят самосуд, бутетенят город, возбуждают органы. Вот почему мы с этим неизвестным, давшим команду «фас», заодно.

— Обидно только, что его люди сумели накопать такое, до чего мы не дорылись, — и Кудрин с досадой и укоризной посмотрел на свою слегка растерянную команду.

Федор Пилюжный и Паша Суздалев синхронно, не будучи знакомы и не подозревая о существовании друг друга, чуть ли не в один и тот же день пришли к похожим выводам: искать убийцу прежним методом бессмысленно. В Славянске — тем более. Вариант, при котором он вообще смылся за рубеж или на далекий остров или сжег свою «копейку» в лесу, не рассматривался как нестерпимо обидный и лишавший смысла все дальнейшие действия.

Пилюжный рассудил, что три убийства, по времени не сильно отстоящие друг от друга, вряд ли совершил гастролер из далеких краев. Чтобы их готовить, надо где-то поблизости «вариться», следить за обстановкой, иметь, в идеале, своих информаторов. Если за него это делали другие, а он лишь исполнитель, какого черта сам за рулем, сам на встречу с Лейкиндом ходил? Э нет, он не далекий, но и не близкий. Он — окрестный, областной. И хоть область площадью чуть ли не с пол-Франции, найти можно, переместив поиск в районные города, поселки городского типа, даже крупные деревни. Искать не высокого брюнета в задрипанной «копейке» — он же блондин, он же со шрамом и он же без! Пробить по базам все белые «жигули» первой модели, а потом последовательно прощупать владельцев: кому давал доверенность? Да, авгиевы конюшни! Но это шанс.

Паша избрал этот же путь. Логически он тоже заключил, что убийца не гастролер из какого-нибудь далекого края, но не обязательно и житель Славянска. Если учесть твердое убеждение Марьяны, что здесь замешана женщина, тем более сомнительно, что она искала исполнителя за тридевять земель: скорее — окрест. Он тоже подумал о необъятной Славянской области. После встречи с Васьком, когда выяснилось, что именно ищут их борзые конкуренты, Паша разослал запросы в районные отделы ГИБДД области с просьбой предоставить информацию обо всех зарегистрированных «жигулях» первой модели белого цвета. В конце концов, самой свежей «копейке» должно быть более двадцати шести лет от роду. Их в восемьдесят четвертом прекратили выпускать. Раритет!

Марьяна Залесская каждый день начинала со звонка предприимчивой Анжеле Рубеновне и мягко, с сочувствием в голосе оповещала, что она-то, Марьяна, ладно, но терпение Старшего на исходе и до больших неприятностей гражданки Гукасовой осталось день-два от силы. Та клялась, что роет носом землю. Не врала, как выяснилось. Позвонила сама на четвертый день после разговора в управлении.

— В общем, так… Лене Дурику эта Ася досталась от другого… коллеги. И тот вспомнил, что она то ли родом, то ли приехала подзаработать из Козловска. Года полтора назад. Жалоб на нее не было — наоборот, спрос наблюдался, постоянные клиенты, прибыль, хотя внешне ничего особенного, малышка, тип на любителя. Но дело знала. Проработала месяца три. Потом Леня Дурик ее у… этого коллеги за долги взял. Мне передал, как бы сказать… в аренду, если так, по-простому выражаться. За процент. Вот, все вам сказала начистоту. Надеюсь, вы свое слово сдержите и оставите меня в покое. Где она сейчас — клянусь, понятия не имею. Может, в Козловск вернулась…

Кадык проснулся, вспомнил, что не один и на цыпочках подошел к дивану, где спала Ася. Он долго смотрел на нее, вспоминая вчерашнее странное чувство. И убедился, что за ночь оно никуда не пропало. Даже наоборот.

Кадык имел немало женщин. Всю жизнь, с юности, женщины нужны были, чтобы их иметь или использовать в хозяйстве, в быту, в деле. Одна попалась особая. Ее Кадык полюбил. Нет, не так, неправильно: она устроила больше других прежних, и он испытал привязанность. Она была старше на пять лет, силою и выносливостью в постели под стать ему, а характером подстать ему по природе: молчаливая, несуетная, не спорящая. Была б другая жизнь, другая работа — может, и женился бы. Она была удобная, он ее уважал.

А тут…

Он глядел на эту подвернувшуюся ему девочку — женщину с детски-мальчишеским лицом и длинными темными ресницами, и ему нестерпимо хотелось прикоснуться к ее щеке, к волосам, потрепать за ухом, как ластящегося щенка, поправить сползшее одеяло, подтянув его под розоватый подбородок, чтобы ей было теплее.

«Это что, Кадык? — спросил он себя. И подумал: — Она как ребенок. Но ты хочешь ее как женщину. И ты бы взял ее без грубости, в четверть силы, чтобы не сделать больно. И ты возьмешь ее так. Это нежность. Сечешь, Кадык? То-то и оно».

Ася открыла глаза, посмотрела на него сквозь сонную, хмельную поволоку. Медленно прояснился вчерашний вечер, но быстро отреагировала плоть. Она отбросила одеяло, прижалась, поцелуй показался Кадыку настолько мягким, сладким, топким, что у него, может быть, впервые в жизни от прильнувших женских губ закружилась голова.

Потом была нежность, как умел и мог он ее выказать в постели, осторожные, до восторженной дрожи в железных бицепсах и пальцах прикосновения к ней, и ее ответы, распалявшие до неудержимого, травмоопасного желания вонзиться и ударять, ударять, врываться снова и терзать, взрывать изнутри, но… нет, он гладил и ласкал опять и опять, целовал никогда доселе не дрожавшими при этом губами, и не хотел, чтобы это кончалось, боялся, что это кончится, но предел наступил, и от его ударов она взошла к своей предельной высоте, и он услышал… громкий стон, сдавленный выдох облегчения. Но было в этом стоне что-то… странное, какой — то оттенок то ли страдания, то ли разочарования. Впрочем, он чувствовал себя таким счастливым, что не придал этому никакого значения.

Это происходило в середине апреля 2010 года. До начала кровавых событий в Славянске оставалось два с половиной месяца.

Списки Пилюжного и Паши Суздалева были идентичны. Еще бы: те, кто пробивал по базе, одновременно получили два одинаковых приказа от двух инстанций: от управления следственного комитета и от руководства славянского МВД. Вот такой курьез, если не абсурд, сопровождал розыскные мероприятия, предпринятые по линиям силовых и теневых структур!

Аж триста девять белых «копеек» бегали, ползали или гнили по городам и весям, дорогам, просекам и гаражам Славянской области. Двадцать четыре города и городка, четырнадцать крупных поселков и сел, восемь мелких. И это еще без самого Славянска, который оба сыщика решили пока не трогать: и так уж слухи могли пойти, что белые «копейки» тормозят.

Берем провинцию. Но все равно кошмар. Если можно было бы сразу отбросить стариков, женщин и пацанов при деньгах, купивших «у соседа за гроши покататься для понта» — осталось бы всего ничего. Но доверенность мог дать кто угодно.

Оба старались не думать о сценарии, при котором «Александр Васильевич», не снимая с учета, пригнал тачку из дальних мест и поставил на глухой прикол в один из тысяч старых гаражей, чтобы только для дел. А еще оба с ужасом представляли картину: убийца специально перекрасил тачку в белый цвет накануне преступления, а потом — снова в родной: зеленый, красный, серо-буро-малиновый. Конечно, маловероятно, но тогда — безнадега полная.

Правда, у Паши было маленькое стартовое преимущество. У Паши была Марьяна, а у Марьяны — шанс обнаружить предполагаемую пассию убиенного Миклухи в районном центре Козловске, откуда она якобы явилась в мир большой продажной любви, в шумный мегаполис. А вдруг и он там, рядом?!

Паша рвался выйти на контакт со своими помощниками-конкурентами и привести все к разумному неофициальному сотрудничеству в рамках, разумеется, только розыскных мероприятий. Кудрин запретил.

— Андрей Иванович, его же могут спугнуть на раз. Представьте: кто-то дал убийце доверенность, допустим — старичок-сосед. Приходит к нему простой такой дознаватель, или гаишник, или, чего доброго, стажер… и что? Вопрос какой? Кому доверенность давал? Да не скажет, испугается. А потом кинется к убийце с тревожной информацией. И поминай как звали. Если, конечно, он еще не смылся.

— Паша прав, — согласилась Марьяна. — Надо хоть общий сценарий дознания согласовать. Иначе все насмарку…

Кудрин пообещал через час решить эту проблему. Ему самому ситуация рисовалась чудовищной и унизительной, хотя и утешал себя пословицей «Второй парашют никогда не лишний».

Вызвал через час, проинформировал.

— Сошлись вот на каком методе… Будем брать на испуг — другого выхода нет. Приходит сотрудник по месту жительства, удостоверяется, что «копейка» физически есть и на ходу. Если да, заявляет: «Пришла ориентировка из Славянска. Нашелся свидетель, видел, как на вашей машине в первой декаде июля, — это поближе по срокам к убийству Голышевой, ясно? — сбили женщину и уехали. По описанию, за рулем сидели не вы. К вам претензий нет (это чтобы сразу успокоить). Виноват тот, кто вел по доверенности». Если попал в точку и доверенность выдавалась — кому, когда, фоторобот? Ну, дальше по реакции, по обстоятельствам… Лучшего ничего не придумали.

На том и сошлись.

Кадык вблюбился. Как никогда в жизни.

Прошло три дня, и он сказал это себе, себя же стесняясь. Она осталась в его квартирке, убирала, вкусно и споро готовила из того, что он приносил из магазина, листала старые журналы и потрепанные детективы, смотрела по телевизору фильмы прежних лет по дневным программам и ждала его. Когда Кадык приходил из школы от своих оболтусов, Ася встречала его уже слегка пьяной. Выпивка и курево всегда под рукой — таково было ее первое и последнее пока условие в ответ на его «оставайся!»

Они почти не говорили друг с другом — так, ничего не значащая болтовня, хиханьки-хаханьки. Ужинали, выпивали бутылку водки. Ему — как слону дробинка, для нее — в самый раз, чтобы дойти до кондиции, требуемой организмом. Больше он ей мягко не позволял, догадываясь, что пьет болезненно, но она, как ни странно, и не особо просила, ей было хорошо, язык заплетался, веки полузакрыты, блуждающая, рассеянная улыбка и, в какой-то момент, властный порыв к сексу и его немедленный отзыв. В этот миг он понимал отчетливо, что провел день в подсознательном ожидании, предвкушении, даже в мечтах об этом первом порыве и невероятном, то зверином, то нежном слиянии с ее маленьким телом, плотью, всем ее существом.

Потом он слышал ее прерывистый, избавительный и какой-то мучительный стон — слышал, если не заглушал своим стоном, скорее рыком, непривычно для себя самого зычным и продолжительным.

Потом она начинала плакать. Навзрыд, как сильно обиженный ребенок. Он утешал ее как умел, неловко, но искренне, гладя по головке, бормоча какие-то банальные слова. И она успокаивалась. Он вытирал ей слезы — и все… Она засыпала через минуту, ночью ничего не повторялось — засыпала глубоко, по-детски и просыпалась только утром, когда оба хотели еще раз перед разлукой на целый день. И было так же сладко, и она плакала и засыпала, а он уходил на кухню, завтракал и тихо закрывал за собою дверь.

На шестой день наступила суббота, и Кадык не работал.

Утром после любви и слез она не заснула — впервые. Они лежали и говорили.

— Давай познакомимся, что ли? Вроде пора! — с шутливым вызовом в голосе предложил Кадык.

— Давай! — Она приняла игру. — Ася. Очень приятно!

— Николай, очень приятно.

Они, конечно, с первого пробуждения рядом выяснили имена друг друга. Но сейчас как будто бы начинали все с начала, так было веселее и в чем-то естественнее, учитывая угар прошедшей недели.

Он рассказал о себе. В общих чертах, не вдаваясь в подробности, вывел контур легенды, чуть изменив: Питер, безотцовщина, восемь классов школы кое-как, мореходка, морская пехота, Кавказ, где моря нет, но военный навык пригодился, близких двух друзей поубивало, мать умерла, братьев-сестер иметь не случилось. Все надоело: война от которой кровью захлебывался, сволочизм на коммерческой фирме, где подвизался в службе безопасности, потом мирное пьянство в родном городе со случайными людьми. Решил плюнуть, уехать, все забыть, жить тихо, учить детишек становиться сильными…

— …семью завести. — Она как бы продолжила фразу в его интонации.

— Пожалуй. А что? Я нормальный мужик, ничто человеческое мне не чуждо. Дети — цветы жизни…

— Во, отлично, давай за меня выходи, «Я то, что на-д-а-а-а» — Она очень музыкально и точно, с пародийной издевочкой воспроизвела строчку из популярной песенки и захохотала так искренне и опять же по-ребячески, что у Кадыка аж дыхание перехватило, и приступ невозможной, нереальной нежности и любви бросил его к ней, завел, опрокинул снова в только начавшее остывать пекло.

Потом они полежали молча еще минут десять, и он спросил:

— А ты? Как ты жила?

Она повернула голову, поглядела не него еще влажными от слез глазами.

— Я, Коленька, жила проституткой. Делала карьеру. Соской из подворотни я жила, девкой по вызову, телкой из сауны, потом девушкой из апартаментов, потом клубной шлюхой. Я, Коля, жила и живу блядью. Этим кормилась, в этом варилась, а начала в четырнадцать лет. На мне, Коля, проб ставить негде, я всею жизнью зае…я и залапанная. А если тебя интересует, что я делала в перерывах между клиентами, переездами, всякими групповухами и водкой по выходным, то я тебе скажу — ты удивишься: я книжки читала и фильмы по видику смотрела. Вот такая я нетипичная блядь: люблю серьезные книги читать и хорошее кино смотреть. Даже стихи люблю, много наизусть знаю. Из этого делаем вывод: я шлюха образованная, начитанная, могу в японские гейши податься — только пластику надо бы сделать, чтобы глазки подкосить.

Она говорила тихо и вполне серьезно, а на словах про гейшу опять расхохоталась, обвила его шею тонкой рукой с непропорционально длинными для ее роста пальцами, чмокнула в щеку, а потом шаловливо лизнула ее, как щенок.

— Ну что, герой Кавказской войны, жениться-то будешь или уже передумал?

Так они познакомились в середине апреля 2010 года, когда еще живы были Миклуха, Алла Голышева, Леонард Лейкинд, а по мобильному телефону судьи Дымкова еще не раздался звонок с того света.

Пока бравые сотрудники правоохранительных органов осуществляли операцию «Белая «копейка», Марьяна решила времени не терять и съездить в Козловск. Фоторобот Аси благоразумно туда не посылали, Марьяна была резко против: если эта Ася случайно с убийцей в контакте, утечка завалит весь розыск.

Два часа езды, недавно приобретенная, почти новая малышка «тойота йарис» — одно удовольствие. Вот и городской отдел следственного управления, любезный, веселый, неформальный какой-то старший лейтенант выслушал:

— Есть фоторобот девушки, она нам очень нужна по одному делу. Имя Ася, фамилия неизвестна. Гласный поиск невозможен по соображениям безопасности. Вероятнее всего, занимается проституцией. Возможно, что отсюда родом. Ваши рекомендации по оптимально быстрому, но скрытому выяснению личности? Может быть, есть картотека?

— И картотека есть, и человек, который вам нужен. Разумеется, не у нас, а в УВД. Он лет семь как сидит на этом контингенте, в лицо их знает всех, можно сказать, для них отец родной. Они у него в кутузке чуть не все перебывали по сто раз. Но, правда, это все до того, как отдел возглавил. Теперь его ребята на рейдах, а он координирует и суд вершит — в переносном, конечно, смысле. Как говорится, борьба с продажной любовью, исторически обреченная на поражение.

Старший лейтенант заулыбался еще шире, поднял трубку, представился, спросил Буренкова. Прикрыв трубку ладонью, обрадованно прошептал: «Есть Матвеич, повезло!» Когда подозвали, дружески поприветствовал, кратко изложил, кто подъедет и зачем.

— Ждет вас, Марьяна Юрьевна! Капитан Буренков Матвей Матвеевич, отличный мужик, честный воин. Возглавляет отдел по борьбе с проституцией, наркоманией и прочими антисоциальными явлениями. Два квартала отсюда, из ворот и налево, адрес Королева, 12, как телевидение в Москве, не промахнетесь.

Буренков был толст и круглолиц, по всему, питался досыта и калорийно, пил дорого и много, а с учетом репутации стражей порядка на этом участке фронта — нередко и в солидных заведениях. Но Марьяна мысленно перечеркнула этот экспресс-анализ по внешним признакам и впечатлениям — сейчас не до психологического тренинга.

Буренков был радушен. Как-никак дамочка из высокой инстанции, почему бы и не продемонстрировать лишний раз, что и здесь, в провинции, органы внутренних дел не зря свой скудный хлеб едят?

Марьяна изложила, показала фоторобот. Буренков некоторое время вглядывался, тужился: вспоминал.

— Вы говорите — Ася? Анастасия, стало быть…

— Не знаю, Матвей Матвеевич, нет у нас ничего, кроме имени Ася и рода основных занятий. Может, Анастасия по паспорту или Александра… Я, конечно, могу отправиться в паспортный стол и тупо пересматривать там тысячи фоток, сличая с роботом. Но это черт знает сколько времени без малейших гарантий. Может, вспомните или кто-то из ваших сотрудников… Давайте вашу картотеку смотреть.

— Не надо, — вдруг сказал Буренков, отклеив взгляд от изображения с ориентировкой. Глаза его посверкивали торжеством удачи. — То есть картотеку посмотрим, конечно, но… вспомнил я. Не отнял еще Бог памяти-то! Никакая она не Ася, это скорее всего рабочее имя к ней прилепилось. Профессиональные проститутки по вызову или которые в салонах — они по договоренности с «мамкой» или сутенером придумывают себе другие имена. Такая слабенькая страховка на случай неприятностей. От наших оперативников это, конечно, их не спасает, но при разборках с клиентами или еще в каких инцидентах может пригодиться. Так вот, «робот» сильно мне напоминает одну девчоночку, с которой я сталкивался еще когда в старшинских погонах по бардакам да подворотням рыскал с ребятами, девок брали, за «мамками» охотились, за сутенерами. Я ее про себя «малышкой» называл. Она тут намного старше выглядит, оно и понятно, прошло-то без малого лет десять, но это Сонька, точно Сонька. Вот фамилию не помню, грешен. Но установим быстро, вы не волнуйтесь. Я ее брал раза два-три по подозрению… Да чего там подозрение — с клиентами брали, на бордельных квартирах. То, что она до шестнадцати начала — это сто процентов. Но первый раз взяли уже при паспорте. Мать у нее алкоголичка была, спилась. Сонька, точно Сонька! Повзрослела, а что-то в лице детское осталось. Потому и узнал, наверно. Вот что, Марьяна Юрьевна, вы пока пообедайте, у нас тут есть пара-тройка приличных, так сказать, точек общепита. А через часок-полтора заходите, я вам и фамилию, и школу, где училась, и все, что у нас найдется, предоставлю в лучшем виде.

— Очень вам благодарна. И большая просьба: информация о цели моего визита не должна выходить за стены вашего уютного кабинета.

Марьяна вышла из здания УВД не чуя под собой ног. Она совершенно не была уверена, что ее находка приведет в конечном счете к убийце. Но то, что искомую девочку Миклухи она все же запеленговала, почему-то безумно ее обрадовало. Она испытала чувство профессиональной гордости, а сразу вслед за ним — острого голода на нервной почве. Рекомендованный Буренковым ресторан нашла быстро. И позволила себе от души, несмотря на вполне столичные цены. Она и здесь угадала: Матвей Матвеевич знал толк как минимум в дорогих кулинарных потехах.

От Владика пришло электронное письмо. Дымков раскрыл его, ощущая волнение, вполне объяснимое. Он ожидал этой минуты. Перед ним должен оказаться приятнейший выбор, какой он когда-либо делал в жизни.

Люди постарались. Три предлагавшихся домика в Земмеринге предстали во всех ракурсах, со всеми искусно запечатленными деталями и декорами интерьеров, видами из окон и подробнейшим описанием комнат, удобств и даже мебели. Дымков позвал Валерию Павловну, усадил ее у монитора, сам примостился рядом, и они долго и внимательно изучали предложения, слегка спорили, не сходясь в каких-то предпочтениях, но Олег Олегович прекрасно отдавал себе отчет, что сделает тот выбор, какой сделает она.

Остановились на очаровательном особнячке неподалеку от местной маленькой кирхи, уютно примостившемся на склоне горы, среди высоких сосен. На одном особенно эффектном снимке домик с верандой словно парил над лесистой альпийской долиной, излучая волшебство и очарование сказочно-театральной декорации.

В нем было все, что он хотел, и все, о чем она и не мечтала. Стоимость более чем приемлемая, оставалось даже больше, чем он рассчитывал. Все хлопоты по оформлению и даже заказ авиабилетов, как еще раз подчеркнул Владик в сопроводительном письме, он берет на себя. Надо только сделать выбор, оформить документы и приехать. Он послал ответ Владику, указал дом, рассыпался в благодарностях и если бы мог прослезиться в электронном виде, сделал бы это со всею искренностью.

В суде как назло ожидало много дел. Но он решил, что через месяц — не позже приступит к сбору и оформлению документов на получение визы. Он назначил им с Лерочкой вылет на март — апрель будущего года. Оставалось чуть меньше девяти месяцев. Не так долго, если бы не эта проклятая неотступная тревога…

Он ловил себя на том, что все это время вспоминал о просьбе, с которой обратился к Грине. Может, зря и просил: все спокойно, все идет как по маслу, будущее, о котором мечтал, не за горами («а в горах», — мысленно потешил себя каламбуром), и пусть все прочее, все прошлое идет к чертям собачьим — авось, со временем и вовсе вытравится из воспоминаний. Хотя вряд ли…

«Вот они, достоинства коррумпированной правоохранительной системы!» — с удовольствием констатировал Федор Пилюжный, получив через человека «по общественным связям» информацию о направлении и методах розыска белой «копейки» официальными следаками. Особая прелесть и удобство заключались в том, что «свой большой человек» в городском УВД пообещал немедленно сливать всю информацию, которая будет приходить с мест по результатам розыскных мероприятий.

Но, немного поразмыслив, он пришел к выводу, что не все так просто и гладко. Для него лично.

Пилюжный не получал от шефа указания изловить, тем паче ликвидировать предполагаемого убийцу. Это вообще не его, Пилюжного, функции. Только сыскать, установить, доложить. Планы совпали, следаки действуют. Казалось бы, вот и славно: либо загребем жар чужими руками, либо доложим (как это ни печально!), что предпринято то-то и то-то, пока результата нет, готов продолжить. Но и так и эдак плохо. Доложить, что «они сами нашли», — ударить по собственному престижу. Не уложиться в срок, да еще просить дополнительное время с туманными перспективами — того хуже.

Оставалось одно: договориться через «куратора» и воспользоваться кратковременным преимуществом в получении информации. И тогда — попытаться опередить следователей, первым примчаться к автору доверенности.

Быть расторопнее заваленной делами и заморочками следственной бригады не такая уж проблема. А там — как повезет!

И опять расчет его оказался верен. Через четыре дня после начала рейдов по городам и районам «проживания» белых «копеек» Пилюжный держал в руках распечатку сводного отчета по шестидесяти четырем объектам. Он жадно, пристально и внимательно стал изучать все. Абсолютное большинство — гаражная гниль, ржа, останки в овраге или во дворе, недокомплект, не позволяющий и метра проехать, а то и вовсе давно разобранный и проданный на железки фантом.

Всего девять машин представляли собою «движимое» имущество. Все как один владельцы — люди пожилого возраста, пенсионеры, малообеспеченные. Трое сообщили, что доверенность имеют жены, но ни сами они, ни их благоверные за руль не садились очень давно — здоровье, дорогой бензин, ненадежное старье, отсутствие необходимости, намерение продать «хоть за сколько на самый черный день» и проч. Остальные шестеро заверили, что никому доверенностей не выписывали — ни через нотариуса, ни в простой письменной форме.

Милиционеры и дознаватели провели, как им и велено было, устный опрос соседей. Ну, провели не провели — поди проверь.

«Оп-она!» — воскликнул Пилюжный, дойдя последней страницы последнего из докладов и срочно вернувшись к началу.

Инспектор отдела по работе с несовершеннолетними районного УВД по городку Тишары младший лейтенант милиции Удальцов В.В. («понятно, привлекли по причине дефицита кадров») докладывал, что опросил Мамыкина Валентина Степановича, 1939 г.р., владельца автомобиля «Жигули» модели 2101, выпуска 1981 года, пенсионера, проживающего: Монастырский тупик, 8, частный дом старой деревянной постройки, работающего по временному трудовому договору гардеробщиком и по совместительству слесарем в досуговом центре «Яблочко» г. Тишары. Вышеозначенный Мамыкин В.С. подтвердил, что владеет автомобилем, соответствующим имеющейся ориентировке. С его слов, машина находится на ходу, поскольку с момента приобретения он осуществлял за ней постоянный уход, являясь по одной из прежних профессий автомехаником, а в последние десять лет использовал транспортное средство редко, только летом, для поездок на дачный участок. Двигатель автомобиля трижды перебирался им лично и был заменен в 1994 году, что зафиксировано в документах. Шасси и кузов автомобиля сохранились и соответствуют номерам, указанным в ПТС и техпаспорте, автомобиль перекрашивался трижды, последний раз в 2005 году, каждый раз в родной белый цвет (Пилюжный тотчас вспомнил слова участкового Панина «выглядит как новая»: если почти не ездить, ухаживать, то за пять лет что ей будет, краске, тем более профессионал работал). Утверждает, что никому за последние пятнадцать лет доверенности не давал и в пользование автомобиль не предоставлял.

А дальше — самое главное…

«В соответствии с указанием я провел негласные беседы с жильцами двух соседних частных домов. Гр. Самосудов Б.Н. и Доструева П.Д. утверждали, что никогда не видели за рулем машины Мамыкина В.С. посторонних водителей. Однако я провел дополнительно опрос охранника досугового центра «Яблочко» Дядько Л.Н., осуществляющего наружную охрану по графику сутки через двое. Вышеназванный Дядько Л.Н. вспомнил, что приблизительно три-три с половиной месяца назад, то есть в первой декаде июля днем, около 15.00 он случайно заметил, как с тыльной стороны здания, где обычно ставит свои машины персонал и отдельные гости, Мамыкин В.С. подъехал на своей машине «Жигули» белого цвета, передал ключи поджидавшему его высокому мужчине (других примет свидетель не запомнил), тот сел в машину и уехал. Дядько Л.Н., встретив Мамыкина у входа в центр, поинтересовался, кто поехал на его машине. Мамыкин пояснил, что отдал на пару дней одному умельцу, потому что сам не может разобраться в причинах стука в какой-то системе. Больше он с Мамыкиным на эту тему не разговаривал и на машине его не видел».

«Ай да Удальцов, оправдал фамилию! По нашим-то временам дотошность и добросовестность тоже, считай, удаль. Это чтобы механик с таким стажем, знающий свою тачку-старушку до винтика, да еще явно живущий от получки до получки, не смог разобраться в каком-то стуке, отдал чужому дяде — а кто сейчас чего бесплатно-то делает?! «Не верю!» — как восклицал кто-то из великих то ли в Древнем Риме, то ли еще где…»

Пилюжный схватил теплую куртку и кепку (на дворе уже стояла зябкая, зрелая осень), выдернул из ящика пневматический пистолет и фальшивое милицейское удостоверение и кинулся к машине.

Через полтора часа Марьяна сидела напротив капитана Буренкова Матвея Матвеевича. У нее в руках был единственный сохранившийся протокол задержания гражданки Кутеповой Софьи Леонидовны, 1984 г.р., проживающей по адресу: г. Козловск Славянской обл., ул. Гастелло, 15. Протокол был датирован 16мая 2000 года. Гр. Кутепова была задержана младшим лейтенантом Буренковым М.М. в результате оперативного рейда в непристойном виде по подозрению в занятиях проституцией и дала письменные объяснения дознавателю Воронцову Б.А. Из них следует, что по адресу задержания она оказалась случайно, пришла к подруге в гости и там познакомилась с опрошенным по тому же делу и находившимся по тому же адресу в голом виде гр. Витийко Е.Н. Вступила с ним в половую связь добровольно, по обоюдному согласию без материальной компенсации. Оштрафована по протоколу на 100 рублей и повторно предупреждена об ответственности за аморальное поведение.

— Были еще протоколы до этого, но не нашли. Видимо, уничтожили по истечении срока, хранить — то негде, — уточнил капитан. — Вот, собственно, все. Больше у нас на нее ничего нет. И где она — не знаю. В адресном столе спросите, у соседей.

Марьяна поблагодарила искренне, пошла в адресный стол. Кутепова С.Л. выписалась в 2002 году, квартиру продала. По адресу жила семья с ребенком. Они и были покупателями. Чистая сделка. С тех пор о ней ничего не слышали, где она — не знают.

Поход в школу мало что дал. Три преподавателя и директор, помнившие Соню Кутепову, отозвались о ней примерно одинаково: замкнутая, своевольная, училась кое-как, кроме, кажется, русского языка и литературы, как ни странно. Курила, уже в восьмом классе замечена была в пьянстве и свободных отношениях с юношами. После восьмого ушла, дальше ее судьбой никто не интересовался, но слышали, что стала проституткой и уехала из города.

Марьяна сильно приуныла. По существу, кроме подлинного имени и фамилии да известного и без розыска характера занятий — ничего. Где искать? Всероссийский розыск? И надо ли?

Залесская вдруг осознала, что упрямое, настырное выслеживание этой молодой женщины, одной из последних встречавшейся с Миклухой, изначально выглядело авантюрой, блажью интуиции, был большой риск зря потратить время и силы. Что ее так подзуживало, подталкивало изнутри, вводило в азарт?

«Нет, конечно, теперь хоть знаешь, кого именно ищешь. А вдруг все же Славянск или область?»

Марьяна села в машину и набрала по мобильному Пашу. Поймала себя на желании поделиться с ним переживаниями и сомнениями — такого за собой не помнила. По телефону ничего говорить не стала. Паша пообещал дождаться в отделе.

Через два часа в кабинете у Марьяны Паша узнал, куда она ездила и как на самом деле зовут Асю. Глаза у Паши стали квадратными, лицо вспыхнуло, как это часто бывает у натуральных блондинов при большом волнении, он раскрыл рот и торжествующе заорал, да так, что проходивший по коридору мимо сотрудник распахнул дверь и в испуге спросил: «Что у вас, ребята? Что случилось-то?»

Случилось! Наконец-то что-то сходится, сошлось…

— Черт подери, Марьяша, так она с Миклухой не только из одного города. То-то я пытался понять, с чего у меня в башке этот Козловск сидел! Нет, черт подери, они не просто из одного города — Ася, то есть Соня, и Миклуха! Я же дело читал. У меня память… Точно, Кутепова! Миклуха бабку ее задавил! Бабку!

— Чью?

— Сонину бабку, старшую Кутепову. Мы не могли знать, пока ты фамилию не выяснила. А судил наш великий и неподкупный Дымков. И, считай, помиловал, дал ниже нижнего.

Марьяна тряхнула головой, мол, хорошо бы помедленнее, по порядочку, мозги не справляются.

И Паша объяснил.

Они оба на минуту замолчали, уставясь друг другу в глаза, и во взгляде каждого было торжество вперемешку с недоумением.

— Итак, — попыталась подытожить Залесская, — внучка невольно убитой Миклачевым старушки подросла, стала проституткой, уехала в Славянск, встретила Миклуху и, памятуя о том, что он придавил горячо любимую бабушку, решила его пришить. Месть, которую вынашивала с детства. Или спонтанно план созрел. Или… Погоди, а при чем здесь Дымков?

Паша притих, задумался.

— Может, и ни при чем. Но Миклуха точно «при всем».

— А Голышева? Она-то какое имела отношение к давнему наезду, который совершил Миклуха? Значит, здесь еще один мотив — ревность. То, что я изначально подозревала. Получается, она его ненавидела за убиенную любимую бабушку и одновременно любила. А он ее бросил. И руками киллера она отомстила сразу за все.

— А несчастный Лейкинд с какого боку? — недоуменно спросил Паша.

— Попал как кур во щи. Тут как раз все ясно. Киллер нашел у Миклухи расписку Лейкинда и решил рискнуть — поживиться. Отследил засаду и реализовал запасной вариант. Очень серьезный мальчик нам попался. Удары дикой силы из арсенала восточных единоборств, блестяще продуманные операции, ни малейших следов, исчезает, как тень… Джеймс Бонд отдыхает.

— Найду, — спокойно и злобно прошипел Паша, сжав кулак. — Обоих найду. Если не в области, по стране искать будем. Найдем. Кстати…

Он набрал по Марьяниному телефону Кудрина — на удачу. Тот был еще у себя. Пригласил.

— Пошли сдаваться? — галантно предложил Паша, встав и куртуазным жестом указав направление к двери.

На радостях, а потом и впопыхах Федор Пилюжный выпустил из виду один нюанс: он не уточнил (а ведь мог бы по телефону), выполнил ли дотошный и удалой инспектор Удальцов важную часть приказа, разосланного депешей: строго предупредить опрашиваемых лиц о неразглашении данных, которыми интересуется сотрудник милиции, и самого факта разговора. По закону нужна расписка, но тогда всех соседей и знакомых владельцев «копеек» надо было вызывать повесткой, что невозможно и глупо: шума еще больше. Требовалось просто «надавить авторитетом органов», строго «попросить». На большинство это наверняка бы подействовало.

Предупредил ли инспектор Удальцов соседей Мамыкина и бесценного охранника Дядько? Этот вопрос Пилюжный задал себе уже на подъезде к Ти-шарам, но решил, что теперь это не имеет значения: через час он все узнает сам.

Кадык был обучен всегда готовить страховочный вариант. Даже если знаешь наверняка, уверен на сто процентов, держишь бога за бороду — все равно…

Он должен был «лечь на дно». Хотя бы на год. Его искали по приказу человека, могущество и возможности которого были велики. Только этот человек и знал о существовании Кадыка. Только один Кадык и остался от группы сверхсекретных диверсантов и киллеров, выполнявших невыполнимые поручения этого человека. Он был бельмом на глазу, потенциальной опасностью, раздражающим фактором, потому что знал. Слишком много знал.

Логично воспользоваться известным вроде бы только ему коридором и уйти за кордон. Именно в силу естественности такого поступка Кадык не стал его совершать. По той простой причине, что коридор теоретически мог быть уже засвечен.

Он выбрал точку в стране, почти наугад. Огромный регион, города, городки, поселки, леса — он умел «затеряться».

Обосновавшись в Тишарах по одному из трех имевшихся в его распоряжении очень надежных документов и устроившись на работу, он сразу стал искать лежбище. Туда он должен перевезти потрепанный старый чемодан, где все необходимое: набор документов и приспособлений для подделки, парики, накладки, грим, второй пистолет, важная иголочка, продукты, немного, увы, денег и кое-какие нужные мелочи. А до тех пор вынужден был, сильно рискуя, держать его в камере хранения Центрального вокзала Славянска. Но иного выбора не было.

Он нашел. Задача оказалась несложной. Город окружали поселки, хутора, с востока примыкали два лесничества с обширными, дремучими участками леса, ну а чуть дальше и южнее от железки и вовсе тайга на три сотни километров.

По выходным он совершил с десяток вылазок, доезжая до разных станций или до остановок по автобусным маршрутам. При себе имел удочку, либо (летом) лукошко, либо (ближе к осени) корзину для грибов. Одевался соответственно. Таких сотни.

Нашел. Перевез, перенес туда в четыре приема в рюкзаке содержимое чемодана, запас провизии и выпивки недели на три. А также кое-что из одежды, набор лекарств. Это была заброшенная заимка в тайге, в глухом месте, километрах в десяти от маленького села Стогово, а до него еще от Тишар сорок пять. Болотце, еловая чащоба, крупный валежник, потом сгоревший участок леса, дальше непролазный густой ольшаник, проход пришлось прорубать, как в джунглях. Заимка что надо: сруб еще крепкий, крыша хоть и худая, но терпимо, печурка сохранилась, стол о трех ножках, пара перекошенных табуретов, лежанка под сгнившей соломой (какие проблемы подправить!) и никаких следов недавнего пребывания человека. И главное: рядом ручей протекал, чистый, довольно широкий. Из него пить, по нему, если что, уходить.

Прошло почти пять месяцев, как появилась в его жизни Ася. Вчера, в воскресенье, когда она заснула, он решил. Он все же рискнет воспользоваться тем единственным коридором. Вместе с ней. Шансы на успех увеличились за этот год с небольшим. Ведь если бы хотел, ушел бы раньше — думают они. Но с ней — сложнее.

В понедельник он отправился в школу. По дороге зазвонил мобильный. Это был его случайный знакомец Мамыкин, у которого тогда взял на один день «жигули» напрокат — «кое-какие вещички из Славянска перевезти». Познакомились в закусочной, разговорились. Кадык видел, на чем тот подъехал. Счел вариант подходящим: эту модель уже мало кто и помнит, цвет неброский, состояние приличное.

«Моя без карбюратора стоит, колодки опять же… Мне бы туда-сюда, прикуплю как раз для машины, погружусь и назад. Три тысячи устроит? А если что случится, головой и деньгами отвечаю. Я человек военный, мое слово железо».

Старик Мамыкин согласился не задумываясь: а что, свой, городской, права в полном порядке, военный опять же, в школе детишек учит, а денежки-то за один день отличные. Тут же доверенность написал на всякий случай. Телефонами обменялись. Деньги сразу вперед заплатил, хотя он и отказывался. Пригнал этот Николай «старушку» на следующий день к вечеру в лучшем виде. Еще бутылку подарил.

— Слышь, Николай, тут такое дело…

Он выслушал спокойно, засмеялся: «Да вы что, Валентин Степаныч, никаких проблем не было. Да разве бы я в такой ситуации… Да вы что — женщину сбить!.. Я честный человек и присягу давал. А не сказали вы этому инспектору про доверенность правильно — сами же знаете, какие у нас стражи порядка: чуть что, затаскают и вас и меня. Так что не волнуйтесь, проехали, дело давнее… Больше ведь никто не интересовался, а наша с вами договоренность — она только наша и была».

И тут он услышал про охранника Дядько. Это был второй сигнал об опасности, еще более внятный.

Ищут. Столько времени прошло, казалось, все чисто… Нет, подобрались. Тот самый случай один из ста, на который всегда закладывался Кадык. Надо же — машину кто-то приметил в Славянске. Если местный тишарский мент дотошный, мог случайно опросить и охранника. Тогда надо уходить. Нет, в любом случае надо уходить.

Он давал им с Асей (Кадык до сих пор мысленно называл ее Асей) время до декабря. У него были соображения, по которым считал, что лучше — под Рождество или под самый Новый год.

Она была согласна. Теперь она была на все согласна. Она так и жила почти затворницей. Для соседей, школьной директрисы, нескольких коллег (слух донесся), для старухи Замятиной, хозяйки квартиры и очень редкой гостьи, — «знакомая» (произносил с доброй, обезоруживающе лукавой улыбкой). Иногда выходила прогуляться по недальнему скверику, иногда в магазин, в салон косметический. В основном сидела дома. Он покупал ей книги и DVD— диски с фильмами. Она читала и смотрела днями напролет. К вечеру готовила ему и себе, как умела. Было всегда вкусно.

Она пила днем все чаще и, когда он приходил, встречала уже «тепленькой». Просила купить — не мог отказать. Потом шла традиционная бутылка за ужином. Он верил, что их отъезд будет спасением, кроме прочего, и от надвигающегося алкоголизма. В последнее время она забывалась еще до того, как начинался секс, а если нет — реагировала по навыку умело, но вяло и как бы машинально. Но от этого он не меньше любил ее, дрожал над ней, говорил невозможные для него слова, — Соня стала и его настоящим, и каким-то образом частью его тайного, никому не ведомого прошлого, казалось бы, намертво замурованного в дальних, глубоких подвалах памяти.

Надо уходить, рвать когти немедленно. В идеале — сегодня или завтра. Но он не готов. Он многое схоронил там, на заимке. Деньги, оружие, надежные документы, парики и специальные косметические «примочки и прибамбасы», средства, отбивающие запах для собак, и много всего другого — то, без чего им не выбраться было из региона, тем более по коридору за кордон. Значит, завтра — в тайгу. Там подготовка, ночевка, и наутро уходить. Неудачно, что не суббота.

Около семи вечера позвонили в дверь. Нина Дмитриевна, супруга счастливого обладателя злосчастной «копейки» Валентина Степановича Мамыкина, пошла открывать, с удивлением гадая, кто бы это мог быть, — Валя сам всегда открывал ключом. В глазке нарисовался прилично одетый средних лет человек.

— Вам кого, вы кто?

Человек поднес к дверному «прицелу» открытую красную книжицу и представился: «Капитан Алтухов, управление внутренних дел Славянска. Мне необходимо поговорить с Валентином Степановичем».

Голос прозвучал из-за двери глухо, но почему-то убедительно. Нина Дмитриевна открыла, оставив дверь на цепочке.

— Так нет его еще. Должен вот-вот подойти. А что случилось-то? Опять, что ль, про машину и доверенность? Так его доставал уже милиционер наш, чего к нему пристали?

— Нам надо уточнить кое-какие детали. Но вы не беспокойтесь… Простите, как вас величать?

— Нина Дмитриевна.

— Не беспокойтесь, Нина Дмитриевна, я здесь его подожду, на лесенке.

— Да ладно уж, заходите!

Она еще раз глянула в удостоверение, без очков все равно ни черта не видно, но корочка солидная, с орлом.

— Садитесь, чайку хотите? Сейчас он явится.

Он пришел через пятнадцать минут. Жена прошаркала в прихожую, Пилюжный слышал, как объяснила, кто его ждет.

Старик Мамыкин вошел с уверенным видом, чувствовалось — раздражен.

— Ну, чего хотите-то от меня, я же…

— Тихо! — вдруг рявкнул Пилюжный и вскочил, нарочито громко опрокинув стул. — Слушать меня и не перебивать! Два старика дожить спокойно не хотят. Вы что, ценою своей свободы решили убийцу покрывать?

И уже приблизившись вплотную к побледневшему, трясущемуся Мамыкину:

— Быстро, четко ответил, кому дал ключи летом на стоянке за «Яблочком». Имя, фамилия, где работает, где живет, телефоны, как выглядит, внешность — подробно?

Чета Мамыкиных оцепенела. Но старик довольно быстро пришел в себя, плюхнулся на стул, держась за сердце, выдавил дрожащим, сдавленным голосом: «Гос-с-пади! Да что ж это!..»

Потом встал тяжело, прошел к старенькому комоду и извлек из выдвижного ящика записную книжку.

— Вот, пишите: Петров Николай Викторович…

Пилюжный все записал.

— Телефон домашний есть у него? Мобильный есть?

— Про мобильный не знаю, а домашний дал. Записывайте…

— Так, теперь вот что: вы ему, этому Петрову, о визите участкового говорили?

— Ну сказал по телефону. Я сам-то забеспокоился, а вдруг и правда чего?

— Что он ответил?

Мамыкин пересказал, все еще заикаясь и держась за сердце. Нина Дмитриевна, опомнившись, принесла валокордин.

— Так, ясно. Не вздумайте ему звонить после моего ухода: посажу как пособника, в тюрьме догниете.

— Да вы что, боже сохрани!

Уходя, Пилюжный резко изменил тон и добавил почти ласково, шепотом:

— Да не переживайте вы так, уважаемый! Все обойдется, выясниться. Может, и вправду ошибка произошла и никого этот ваш Петров не сбивал. А вы-то в любом случае не виноваты. Выбросьте все из головы и спите себе спокойно. Только не звоните никому и ничего не рассказывайте. Не надо…

Он вышел на вечернюю улицу и закурил.

«Похоже, но не очень. Расхождения во внешности. Четко судить нельзя. Похоже, но не факт. Совпадение по-прежнему не исключается. Докладывать рано. Можно попасть пальцем в небо и подмочить репутацию навсегда. Хозяин не простит. Что делать? Завтра пробивать Петрова Николая Викторовича по всем базам — понятно. А сегодня? А сегодня он может уйти, если уже не ушел. Мамыкин-то стукнул… Проверить сейчас, дома ли… Один ли. Если один живет, можно днем взломать, аккуратно обыскать квартиру. Мамыкин не пикнет — очевидно. А сейчас? Позвонить, положить трубку? Нельзя. Матерый, встревожится. Спросить кого-то, извиниться? Не так! Разыграть надо. Потом следить за подъездом до ночи, — нет, лучше всю ночь. Утром отследить, пойдет ли на работу. Если да — значит, относительно спокоен. Можно ждать результатов шмона и проверки по базе. Но с утра в любом случае вызвать подмогу, спецов, к вечеру взять его жестко и прокачать по полной. Если только… Если только реальные следаки не объявятся. А ведь могут. Чай, не козлы там сидят, донесения читать умеют. Все, решил…»

Пилюжный слегка порепетировал и набрал номер.

Подошел мужчина. Пилюжный пьяно и громко:

— Санек, ты? Але, Санек…

— Вы ошиблись номером, вы какой набирали?

— Ой, блин, извини, друг…

Дома!

Пилюжный спросил у первого же таксиста, как доехать до Крапивинской улицы. Старая пятиэтажка стояла в тупике проезда, особняком. Слева теснились секции старых проржавевших гаражей, справа, за домом, виднелся в мутном свете фонарей и окон неухоженный, но облюбованный водителями пустырек — там, видно, ставили машины безгаражники и гости, рискуя найти по возвращении пробоины и травмы на железных крупах своих «коней». Впрочем, ничего ценнее нескольких стареньких, дешевых и изъезженных иномарок да «жигулей» в окрестностях не просматривалось — провинция, окраина города. Со стороны трех подъездов вдоль дома и вдоль противоположного тротуара бампер в бампер тоже притулились машины — той же категории. Но по счастью обнаружилась брешь. В нее-то и проник на своей «мазде–3» Федор Пилюжный, заглушил мотор и пошел на разведку. Эти типовые хрущевские пятиэтажки он знал отлично — сам в такой жил когда-то. Они легко подсказывали количество комнат и окна квартиры, если есть ее номер и номер подъезда.

Пилюжный прикинул: 32-я была однушкой на третьем. Горели оба окна, одно балконное.

Подьезд просматривался отлично, «мазда» как раз оказалась метрах в сорока от него, и ближайший фонарь лишь слегка подсвечивал машину. Удачный наблюдательный пункт. Жаль, что окна машины не тонированы. Надо бы сделать.

Он погасил свет габаритов и остался в темноте салона, настроившись на трудную, но необходимо бессонную ночь. Она была достаточно теплой для середины октября, Пилюжный даже щелочку оставил в окне — дышать.

Он понимал, за каким опасным человеком он затеял слежку. Но он не мог осознавать, насколько опасным.

Кадык напрягся. Его так называемый стационарный телефон с местным номером обслуживался местным же сотовым оператором и представлял собой обычный мобильный телефон на подставочке. Пилюжный прокололся: дисплей высветил и зафиксировал входящий номер. Кадык прекрасно знал коды и семизначные телефонные номера Славянска. Санька спрашивал приезжий. Всякое бывает, конечно, но Кадык, тем более в такой ситуации, во «всякое» не верил.

Проверяли, дома ли. Действовать немедленно! Жаль, что нельзя дождаться утра. Он планировал уходить с утра, чтобы нормально добраться до заимки. Ночью придется где-то пережидать — ей не пройти во мраке эти десять километров. Разве что донести.

Он растолкал уже задремавшую в кресле Соню, в двух словах объяснил, что медлить нельзя, велел собираться «в тайгу». Они уже побывали там вдвоем, ей понравилось.

Даже в этом состоянии она все поняла. Через минуту он, пригибаясь, выбрался на балкончик, к счастью, обитый досками на высоту перил и остекленный — если пониже пригнуться и в угол встать, с соседского его не рассмотришь, с улицы тем более. Он стал из угла наблюдать по нижней кромке остекления за улицей и скоро увидел, как подъехала иномарка, припарковалась метрах в сорока от их подъезда, человек вышел, прошелся вдоль дома, всматриваясь в таблички над подъездами, вернулся, сел в машину и вырубил габариты. Перед этим в салоне на мгновение зажегся и погас потолочный фонарь. Как нельзя кстати: водитель был один.

Кадык прождал еще двадцать минут. Человек не выходил, сидел в темноте. Больше никто не появился.

«Появятся. Если не сейчас, то к утру точно. Наблюдатель сидит. Пока один. Странно, что один. Ждет подкрепления? В любом случае обзор у него хороший: уходить опасно. Надо решать с ним. Кстати, а вдруг он и звонил? Проверим».

Он набросил теплую куртку, обмотался толстым шарфом, сунул в карман пистолет, велел Соне не волноваться, свет ни в коем случае не выключать, продолжить сборы, как договаривались. Спустился этажом ниже и тихо вскрыл отмычкой квартиру соседки. Это был один из заранее продуманных путей отхода: Клава с двумя маленькими детьми часто и подолгу жила у матери— бабушки где-то под Краснодаром. Два окна двушки-«раскладушки» выходили на тыльную часть дома, на газон. Пристально вглядевшись в почти полный мрак, он мягко спрыгнул на землю. Метнулся к стене и замер, убеждаясь, что пусто вокруг. Свет горел уже в редких окнах, было начало второго ночи. Кадык быстро дошел до угла, обошел дом и осторожно выглянул на сторону подъездов. Тоже безлюдно. Это хорошо. До машины «сторожа» метров пятнадцать. За ним в хвост — еще три тачки. Кадык пригнулся и быстро переместился за корпус той, что почти подпирала сзади «мазду» (теперь он разглядел модель).

Его феноменальный слух плюс ночная тишина позволяли надеяться на успех. Он нашел на мобильном последний всходящий и нажал вызов. Он рассчитывал, что окно салона будет хотя бы на щелочку приоткрыто — так и оказалось. Через пять секунд до него донеслась едва различимая, глуховатая музыка звонка.

Он!

Кадык не медлил ни секунды. Сорвал с шеи шарф, обмотал локоть и предплечье правой руки поверх куртки, огляделся, и в два прыжка достиг водительской двери. Даже шарф недостаточно смягчил удар, но дикая сила и энергетика позволяли и не такое. Толстое триплексное стекло почти беззвучно треснуло, слегка спружинило после мгновенного второго удара и ввалилось в салон. Еще через три секунды Пилюжный, ничего не успевший сообразить, ощутил, как что-то железное сдавило ему горло, тотчас пальцы металлическим крюком вонзились под адамово яблоко. Спустя еще пять секунд бывший десантник Федор Пилюжный был мертв. Разорванное горло потоком исторгало на грудь и колени густую кровь. Но рука еще какое-то время продолжала удерживать возле уха мобильный телефон.

Он ошибся.

Через пять минут, подхватив тяжелую сумку, собранную Соней «по инструкции», Кадык вел ее к машине на пустырь за домом. Еще через две минуты они уже выехали на темную улицу и взяли курс к магистрали. За ночь они должны были добраться до заимки и лечь на дно.

Утром, когда возле «мазды» с разбитым стеклом и окоченевшим окровавленным трупом за рулем собрались зеваки в ожидании милиции, Паша Суздалев у себя в кабинете наткнулся на отчет инспектора Удальцова. Поскольку умом и интуицией он отнюдь не уступал покойному, решил выдвигаться немедленно и не один. Паша трезвее Пилюжного оценил, с кем ему, возможно, придется иметь дело, если подозрение оправдается. Кудрин безоговорочно дал двоих оперативников в помощь. Марьяна, сидевшая в этот момент в кудринском кабинете, умоляла взять ее с собой, уверяя, что там же и ее «клиентка»: если удастся задержать, допрос врасплох, доверительная беседа, «прокачка» в состоянии аффекта — ее стихия. Уговорила.

Еще в дороге Паша проявил даже большую дальновидность, связавшись с тишарским ОВД и попросив немедленно выйти на Мамыкина, выяснить, сообщил ли он «Александру Васильевичу» о визите Удальцова. Ему отзвонили на мобильный в машину, и у Паши начался приступ ярости, граничащей с истерикой. Он себя таким и не помнил, Марьяна и ребята в машине потрясенно молчали.

«Параллельное» следствие и здесь его опередило. Старик Мамыкин уверял, что все чистосердечно рассказал капитану Алтухову из управления внутренних дел.

Дальше все раскручивалось стремительно и в меру банально, как в крепком боевике. По адресу «Александра Васильевича Дьякова» у последнего дома по Крапивинской улице за рулем машины восседал окровавленный труп. В квартире, вскрытой при понятых, горел свет, ее покинули явно впопыхах, но Марьяна, пожелавшая принять участие в обыске, торжествующе поглядела на Пашу, когда один из понятых, сосед из квартиры этажом выше, уверенно опознал Асю по фотороботу. Позже оперативник поднял с пола на кухне таблеточку, закатившуюся за ножку стола. Она еще не была выдавлена из ячейки блистера.

— Ха-ха, знакомая таблеточка, — Марьяна понимающе улыбнулась и Паше на ушко: — Это ярина, швейцарское или немецкое средство — не помню. Противозачаточное. Сама пользовалась, как не узнать! Вопросы есть?

Одновременно с обыском началась операция «Перехват». По команде из Славянска на поиск темно-зеленых «жигулей» десятой модели (все реквизиты по регистрации в ГИБДД, в том числе и номер, с оговоркой, что может быть заменен) бросили максимум возможных сил и средств, личный состав местных и ближайших населенных пунктов. На все посты области ориентировки рассылались факсами и даже SMS-сообщениями на личные телефоны сотрудников, если пост был технически плохо оснащен. Тотально опрошены были постовые и дежурные мобильные экипажи, работавшие в ночь. Милиция начала массовые «интервью» на автобусных и железнодорожных станциях, в общественных местах. К концу дня при поддержке из Москвы удалось подключить соседние области, дать фотороботы и приметы по нескольким телеканалам. Завтра обещали решить вопрос со всероссийским розыском. Разумеется, взяли под контроль центральный аэропорт Славянска и все местные.

Казалось бы, машина «завелась» во многом благодаря отчаянным усилиям Кудрина, совершенно взбешенного наглостью, жестокостью убийцы, исчезавшего как призрак. Андрей Иванович рвал и метал, телефон его раскалился, расплавленные эмоции растекались по проводам даже в кабинеты высоких руководителей следственного управления, а оттуда в прокуратуру.

На самом деле параллельно задействованные в поиске люди придали сильный дополнительный импульс, поскольку Игорь Тимофеевич Гришаев (больше известный кое-кому как Гриня) был взбешен не меньше Кудрина.

2 октября, 22.00. Супермаркет «Перекресток» на северной окраине города.

— Добрый день, Олег Олегович!

— Здравствуйте! Надеюсь, в добром здравии?

— Вашими молитвами.

— Слышал, археологи так и не нашли клад. Как сквозь землю провалился.

— Отличный каламбур, браво! Увы, не нашли пока. Но ищут, ищут. И наши археологи, и их коллеги по профессии. Вот даже одного нашего несчастье постигло. Погиб в экспедиции.

— Ах, вот что! Так это в газетах-то писали…

— Да-да, наш, наш археолог, отличный человек и профессионал. Скорбим.

— Я вот что думаю… Для вас в этом кладе ничего ценного нет, для меня тоже. Лучше, чтобы его содержимое, оба предмета, никто и никогда больше не увидел. Так что, если вдруг ваши археологи все же наткнутся первыми или получат такую возможность позже…

— Я вас понимаю, Олег Олегович. Вы правы. Обещать на сто процентов, увы, не могу. Территория поиска теперь большая слишком. Но искать будем. Как только найдем и ознакомимся — тотчас снова зароем. Если коллеги окажутся не слишком заинтересованными в хранении, тоже постараемся… зарыть. Навсегда.

— Вот и славно. Я восхищаюсь вашим умом и порядочностью. Всего доброго!

— До свидания!

Дымков, как это бывало и прежде, еще побродил по супермаркету, купил каких-то мелочей и вышел на улицу. Водитель поджидал, покуривая в открытое окошко.

Он ехал на дачу и утверждался в мысли, что не зря прибегает вновь (теперь уж точно напоследок) к услугам Грини, на этот раз формулируя просьбу несколько более настойчиво и — впервые! — такую просьбу. Это было вообще впервые в его жизни. Он даже помыслить себе не мог, что дойдет до этого. Но ничего не поделаешь. С приближением отъезда, мягко говоря, крайне неприятные мысли донимали все назойливее и злее, просто не давали жить. Опять почти паранойя — паника. А в канун события, определявшего всю его (их с Лерочкой!) оставшуюся жизнь, он не мог позволить себе даже толики сомнений и риска.

«В конце концов, о ком речь? Матерый убийца и какая-то шлюха!»

Прошло трое суток с момента исчезновения «Александра Васильевича», точнее — преподавателя военного дела средней школы города Тишары Николая Викторовича Петрова, и его подруги-спутницы. Пока их следы искали по области и даже по стране, группа Кудрина делала что могла: строили версии и проверяли. И снова строили версии и снова проверяли.

Разумеется, никого с таким именем, приметами и известными по анкете вехами биографии ни по каким базам не нашли. Многочисленные допросы школьных коллег, соседей, разговоры с учениками не дали решительно ничего, кроме издевательски проступившего портрета очень порядочного, доброжелательного, справедливого и всегда по делу строгого мужика, можно сказать, своего в доску, но о себе никому толком ничего не рассказавшего.

Они сидели в кабинете Марьяны.

— Неужели ушли далеко? — сокрушался Паша Суздалев. — У них фора была всего лишь ночь да полдня следующих. Легли на дно где-то в области или все же сумели за столь короткий срок вырваться за ее пределы, просочиться в соседний регион, уйти дальше на восток страны, или же наоборот — рвануть в сторону Москвы, чтобы затеряться в муравейнике мегаполиса? Он все мог. Волчара сверхматерый, свирепый, нечеловеческой силы. А как внешность меняет! В натуре-то оказалось — светлые, слегка рыжеватые волосы, никаких шрамов и родинок, глаза темные (Лейкинду при встрече синими линзами отсвечивал), нос ровный, без малейшей горбинки. Неужели ушел? Странно, что машину обнаружить не могут. Какую-то часть пути они на ней передвигались, но он-то понимал, что долго нельзя. Куда-то доехал и бросил. Сжег? Может быть. Но сообщений о сожженных авто пока тоже не поступало.

Паша попытался поставить себя на место убийцы: способ банальный, книжный, но правильный. Он умерил свою фантазию (стрельба шрапнелью) и старался рассуждать последовательно.

— Убийца с женщиной. Если, конечно, не свернул ей шею и не закопал где-нибудь как обузу.

— Ну, это вряд ли! — Марьяна прервала молчание, но не изменила любимой позы: подбородок опирается на согнутую кисть руки, голова неподвижна, застывший взор устремлен в некую точку в пространстве. — Если бы хотел, оставил бы труп в квартире. Кроме того — любовь.

— Чего-чего?

— Любовь, Пашенька… Перефразируя Карамзина, и убийцы любить умеют.

— А у него как, у Карамзина?

— У него «крестьянки», Паша. «Бедную Лизу» не читал?

— Я вот бедную Соню прочесть пытаюсь. Точнее — вычислить.

— А я, как мне кажется, прочла этого киллера-горлодера. Ни за что не взял бы с собой, если бы не любовь.

— Допустим! — продолжил Паша. — Дальше… Изменить себя и ее до полной неузнаваемости вряд ли удалось. Понимал, что искать будут тотально, усердно. Классический выход — пересидеть. Где? В городе, в поселках, в столице — везде ищут, фотороботы (пусть и не слишком точные), телевизоры и радио в спецзаставках вопят: «Увидишь такого-то и такую-то — немедленно звони! Особо опасны!» В городе рискованно. Значит, лес. Этого добра вокруг на сотни километров. Доехали до какого-то пункта, какой он заранее приглядел. Закатили машину в лес, в ближний овраг. Сбросили, замаскировали, хрен найдешь. Дальше пешком. Куда? Утренний автобус на трассе? До ближайшей станции? А вдруг уже розыск, патрули, стукачи, зоркие пенсионеры?

— В лес. Они могли в лес уйти. И там будут пытаться выживать неделю, две, месяц — пока мы не снизим интенсивность поиска, — пробубнила Марьяна.

— Все-таки октябрь, Марьяша… В этом году, как видишь, холоднее обычного. Что-то жрать надо, где-то спать. Он-то ладно, он Рембо, выживет где угодно. А она… Ты же говоришь — любовь…

— Если взаимная, станет партизанкой. Они жить хотят, спастись. Какие проблемы? Живность, ягоды, коренья.

— Стоп! Слушай, он ведь больше года назад приехал. Зачем никто не знает. Но руку на отсечение даю, за ним кровавый след через полмира тянется. Первое, что сделал, — продумал отход, побег. Мог он себе в глухом лесу избушку заброшенную присмотреть? Запросто. И провизии туда мог подгрести, и одежду, и оружие, и чего угодно. Кстати, помнишь, директорша сказала, что он короткий отпуск брал в мае. На это и использовал, я думаю. Все, надо идти к Иванычу, докладывать, просить, чтобы добивался чеса. В смысле чтобы людей мобилизовать, лесников, егерей, милицию — и прочесывать участками от магистрали на восток на глубину до десяти-пятнадцати километров. Опросить местных, кто знает про заброшенные избы, хутора, заимки. Как думаешь?

— Согласна! — вяло отреагировала Марьяна, от противоположной стены. — Правда, схрон могла организовать и она, Софья Кутепова. Причем в городе — мало ли знакомых образовалось на ее многолюдном жизненном пути.

— Слушай, ты, вообще, о чем думаешь, а?

— О любви, Паша, только о любви. О ней проклятой.

— Нашла время втюриться!

— Во-первых, ей все возрасты покорны — надеюсь, это произведение ты читал… А потом, Пашенька, не о своей, увы, я думаю — о чужой. О Сониной, Миклухиной и этого изверга. Я думаю, если мы их поймаем, в чем я далеко не уверена, откроется такая любовная история, о каких мы с тобой даже в книжках не читали.

Паша посмотрел на нее с состраданием, как на умом тронувшуюся подругу. И призвал: «Ну, к Кудрину!..»

— Сколько мы будем здесь торчать?

— Не меньше двух недель, Сонюша. Потерпи. Вон я тебе книг сюда прихватил, еда, вода, водочка есть. Печка греет, я тоже в некотором роде источник тепла. Потерпи. Ты ведь получила все, что хотела. Теперь приходится платить. Но ты со мной, не волнуйся. Мы выберемся и уедем туда, где нас никто не найдет.

— Мне плохо, Коля, мне все надоело. И ты мне надоел.

— Успокойся, ты просто выпила не в меру, я же просил. Ну, девочка…

— Отстань. Я не хочу. Я больше ничего не хочу. И никого.

— Хорошо, успокойся.

— Кого хотела, Коленька, того уж нет. А больше мне никого не надо. Больше никто… слышишь? — никто…

— Все, замолчала, хватит истерики. Будешь орать — убью.

— Давай, мочи, бей по горлу, как ты любишь! Обоим легче станет. Без меня ты смоешься надежней. Отдохнешь и снова за работу. Вон сколько еще живых по земле-то ходит!

— Ну и сука ты, Соня!.. Прости… все… ладно… прости… Я не хотел тебя обижать, я тебя люблю, ты моя дорогая, самая близкая, самая хорошая. Успокойся, иди ко мне, я слезки вытру…

Прошла неделя с тех пор, как «Александр Васильевич» ушел с Соней— Асей в бега, оставив после себя очередной труп.

Утром в понедельник Кудрин проинформировал Пашу и Марьяну о том, что мобилизовать достаточное число людей на поиск беглецов не удалось по двум причинам. Во-первых, нет столько личного состава по отделениям и отделам, а во-вторых, наложен был категорический запрет на привлечение даже сотрудников лесного хозяйства: слишком велик риск, слишком опасен убийца. Если что, ответственность на себя брать никто не хотел. Тем не менее рейды вооруженных групп милиционеров, усиленных срочниками из окрестных военных частей, прошли по довольно обширным лесным массивам, прилегающим к магистрали и региональным дорогам. Были обследованы, в том числе и с помощью розыскных собак, десятки брошенных сел, хуторов и заимок, выявленных с помощью егерей и местных жителей. Дополнительно опрошены сотни людей в населенных пунктах.

Кудрин раскрыл на столе карту и, словно отчитываясь о проделанной работе, обозначил кончиком шариковой ручки территорию, которую отработали. Швырнул ручку на стол и с тихой злостью констатировал: «Эффект ноль. Или ушел, гад, или так зарылся, что вся армия его не сыщет. Действительно матерый гад!»

Осень оказалась на редкость студеной. Утром в понедельник, 14 октября, резко захолодало, и пошел частый мокрый снег. Он через час прекратился, оставив окрест первое серьезное предупреждение о скорой зиме.

Почтальон Полина Дюжева огорчилась, но приняла снег и погрозившую пальчиком зиму как неизбежное. В ее работе чем дольше тепло, тем лучше, но что поделать.

Она сидела одна с сумкой на автобусной остановке на трассе, в двух километрах от села Стоговое, ожидая прибытия автобуса по расписанию через пятнадцать минут. Автобус перевозил ее до следующего села Пасечное, где «подавалась» адресатам вторая, и последняя, порция почты и газет, избавляя Полину от груза обязанностей в прямом смысле слова.

Скоро подоспеет еще кто-то из сельчан. Она крутила головой направо-налево, не столько любуясь природой, декорированной первой белой драпировкой, сколько заставляя себя не дремать: шутка ли в пять подниматься и переться на почту?

Слева из подлеска, метров за триста от остановки, вышла девочка и какой-то странной, по-взрослому усталой, тяжелой походкой направилась в ее сторону. «Незнакомая. Откуда забрела? Вроде всех стоговских знаю, кто к этому рейсу подходит».

По мере приближения фигуры лицо виделось отчетливее, и Полина уверилась, что не девочка это вовсе — просто девушка низкорослая в лыжной шапочке, мокрых грязных джинсах, изгвазданной куртке и кроссовках, отмесивших километры слякотных лесных дорог и троп. В руках сумка спортивная. Она не шла — почти ползла, едва передвигая ноги.

Когда оставалось ей метров сорок, Полина вгляделась и обомлела: «Она!» В прошлый вторник районный участковый показал ей два изображения на бумаге, компьютерные, но узнать можно. Мужик и девушка. Так это ж та самая!

У Полины талантов было немного, иначе б не сумку с почтой таскала. Но зрительной памятью Бог не обидел. Да еще профессия натренировала.

«Она! Девка этого убийцы… А сам-то где? Господи, неужто сзади подобрался, окружают?»

Она панически оглянулась назад, где за широкой придорожной колеей, за сосновым перелеском просвечивали вдалеке окраинные постройки села. По дороге к остановке двигались двое, она их тотчас узнала: Потапыч, как обычно, жену свою Наталью в Славянск сопровождал, в поликлинику. Больше никого. Девушка тем временем приблизилась, глаза красные, руки без перчаток прихватил нежданный утренний мороз, лицо истомленное и отчаянное.

Полина не будь дурой поприветствовала радушно, посокрушалась, «не заблудились ли в лесу-то нашем, а то у нас бывает», пообещала, что автобус вот-вот подойдет. Девушка села рядом и молчала, словно и не слышала ее.

— Вид у вас неважный, может, помогу чем?

— Спасибо, все хорошо. Гад один ночью подвозил, хотел изнасиловать, а я выскочить успела из машины и в лес. Бежала вслепую, действительно заплутала. Вот только сейчас выбралась.

— А едете-то куда?

— В Славянск, я там живу.

— Что ж это делается-то, а? Одни бандиты да насильники вокруг. Как же вас угораздило с таким…

— Знаете, извините меня, не могу сейчас говорить, устала очень.

Полина умолкла, краем глаза наблюдая за подходившими к остановке Потапычем и Натальей. Тут как раз и показался вдалеке автобус. «Как всегда, по расписанию точно — молодец, Димка».

Она заботливо помогла обессилевшей девушке взобраться на ступеньку, та прошла в середину салона, села. Народу было всего человек десять. Полина шлепнула сумку на первое сиденье, сама села поближе к водителю Димке и завела с ним разговор вроде ни о чем, но потом громким шепотом, надежно заглушаемым тарахтеньем двигателя, поведала, кто в салоне.

Через полчаса езды, когда Полина уже сошла и примерно час оставался до Славянска, Димка скрытно достал мобильник и набрал номер.

Ее взяли на подъезде к городу, у бензоколонки, куда Димка по договоренности подрулил, объявив, что заправится. Она была абсолютно безучастна. Она почти и не проснулась, когда двое милиционеров взяли ее под локотки, завели назад руки, а третий защелкнул наручники.

Кадык не понимал, проснулся или нет. Он лежал на спине. Сон, вязкий как болото, тянул в забытье, в какой-то сюжет с размытыми лицами и стрельбой. Усилием воли он заставил сознание включиться и тотчас удивился, почему не может продрать глаза. Память сработала назад, во вчера, и подсказала, что не пил больше обычного. Прошел внутренний сигнал тревоги, на который его организм был запрограммирован в результате специального тренинга и развившихся рефлексов.

«Включиться, разомкнуть веки, голову направо! Она… Где она? Сумка под столом? Нет. Сбежала. Снотворное. Было в лекарствах. Феназепам».

Он попытался приподняться, подступила тошнота, голова закружилась. Все ясно.

Информация прошла из области в Славянское управления внутренних дел, а оттуда через пятнадцать минут к Кудрину. Паша и Марьяна были у себя. Услышав «Взяли ее, ко мне живо!», Паша как ошпаренный бросился к шефу, а Марьяна пару минут сидела, пытаясь унять приступ жуткого, необъяснимого волнения, такого, что дыхание перехватило и сердце защемило. Она постаралась быстро дать этому объяснение, и стало легче: «Еще бы, столько усилий, чтобы вычислить, разгадать, понять поступки, найти ее, наконец». Марьяна постоянно ловила себя на мысли, что только и думает об этой Асе, Миклухе, убитых юристах, мучительно странном переплетении событий и обстоятельств, первопричина которых смутно брезжит, но не проясняется, не дается, ускользает. «Но теперь-то… Господи, наконец повезло!..»

Кадык, пересиливая себя, вышел из заимки и растер лицо несколькими горстями мокрого, живительного снега. Живительного, но и предательского: следы. Еще заторможенный, начал собираться. Но чувствительность и упругость мышц возвращались, сознание прояснялось. Через пятнадцать минут он набил рюкзак тем, что решил взять с собой, приладил один пистолет за пояс, другой сунул в карман куртки. Еще раз развернул и взглянул на карту, освежая в памяти маршрут, намеченный загодя. Не оглядываясь на убежище, в котором то нежно, то нервно и раздраженно, но все равно чувственно и счастливо он прожил с нею эти дни, Кадык ринулся в сторону ручья. Его русло — его тропа. Мышцам полностью вернулась упругость и сила. Это значило, что взять его будет очень трудно.

Он сразу перешел на небыстрый бег. Стайерская дистанция и ледяная вода все же предполагали экономное расходование энергии. Через шесть километров он дошел до примеченного заранее места, где по соседству с ручьем лежали неровной шеренгою близко друг к другу несколько поваленных толстых стволов, а дальше землю устилали ветошь и обильный валежник. Кадык с ходу выпрыгнул из ручья на ствол, с него на соседний, присыпая за собой порошком, отбивающим собачий нюх, — он всегда был при нем. Так по стволам и гниющему настилу он сместился метров на сорок и взял на северо-восток. Через полчаса он остановился на мгновение, чтобы поднять голову и возблагодарить небеса. Они всегда помогали ему в опасности. Вот и сейчас снова пошел мелкий, но частый снег, заметавший следы. «Ищите, псы!»

На этот раз поиск шел не наобум. Около сотни милиционеров с тремя «мухтарами» и еще рота вооруженных солдат углубились в тайгу на участке охватом до пятнадцати километров, приняв за центр шеренги место, где вышла из леса Софья Кутепова.

Ее доставили в отделение милиции города Тишары, а через час с лишним примчавшийся Паша уже нависал на ней, грозно твердя лишь одну фразу-вопрос: «Где он?»

Она молчала. Потеряв зря полчаса, Паша пришел к простому умозаключению: эта хрупкая женщина не могла пройти десятки километров по тайге, не сбив в кровь ноги. С нее сняли кроссовки. Ноги были слегка стерты. Значит, место, где прятались, недалеко, в радиусе десяти-пятнадцати километров от села Стогово. Не пытать же ее! Сами теперь найдем.

Разумеется, та группа, в задачу которой входило окружить заимку, была усилена Пашей Суздалевым по его непререкаемой инициативе. Он был абсолютно уверен, что никого в укрытии нет, но хотел лично увидеть, где прятался противник и откуда направился в неизвестном пока направлении.

Дальше начались находки и потери. В трех километрах от села, прямо возле трассы, где начинался лес, в кювете обнаружили две широкие толстые доски, прикрытые лапником. Воображения хватило: переехал кювет. Короткая просека как раз шириной в кузов привела к глубокому оврагу. Там, опять-таки под лапником и несколькими срезанными сосенками кое-как укрыт был автомобиль. И как не заметили, когда прочесывали?!

Через десять километров группа из троих поисковиков, куда входили Паша и овчарка Нептун, наткнулась на заимку с признаками недавнего присутствия людей: еще теплая печь, остатки пищи, предметы одежды, книги и журналы и всякая мелочь. Паша по рации оповестил «командный состав» облавы. Одна полешка в печи еще слегка тлела. Из этого Суздалев сделал вывод, что фора бандита — от двух до пяти часов, не больше. Рано утром уходил, не ночью. А ночью она сбежала. Или накануне вечером. Но как от такого сбежишь? Непонятно. Такие и спят как волки, на шорох — шерсть дыбом. Снотворного что ли подсыпала?

Паша, как это нечасто бывало, сразу пальнул в «десятку», того не зная. Дело оставалось за малым: взять на мушку убийцу. Он надеялся, что это произойдет в самое ближайшее время. А пока Нептун, поменявшись ролями с милиционером-кинологом, вел того на поводке, идя по запаху рваных штиблет «Николая Викторовича», обнаруженных под лежанкой. Потом рванул увереннее, они побежали. Уперлись в ручей. Дальше Нептун не пошел, покрутился и сник. Все ясно: бежит по ручью, в ледяной воде. Теперь вопрос, где выскочит. Они пошли параллельно, время от времени примечая следы ботинок на редких илистых участках и регулярно сообщая по рации свои координаты.

К вечеру на автозаке Соню доставили в следственный изолятор Славянска. Утром, к 11.00, к ней в одиночную камеру КПЗ вошла Марьяна Залесская. В 12.10 Марьяна вышла. Допрос закончился. На все попытки что-то узнать, на все вопросы, на все словесные ухищрения с целью расположить, разбуркать, задеть ответом было глухое, упорное, отстраненное молчание. Угрозы тоже не действовали. Глаза Сони были устремлены в одну точку, как это часто бывало у самой Марьяны. Но время от времени она ловила на себе затравленный, полубезумный взгляд.

Пройдя вдоль ручья километров восемь, они остановились в растерянности. На дне, теперь устланном мелкой галькой и водорослями, следов уже не различалось. Но и вернувшись километра на три назад и еще раз пройдя вдоль края, они не нашли места, где он мог сойти с водной тропы. Собака так и не взяла след за пределами змеящегося русла, поросшего по краям мхом и кустарником, а кое-где уходившего под поваленные временем стволы. А потом ручей и вовсе вытягивался в узкую полоску и нырял в чащу, под сплошную густую массу таежной растительности. Объект не мог двигаться дальше, не задевая ее, не ломая ветки. Но собака не реагировала. Кинолог пожимал плечами.

Паша получил сообщение о вертолете, который уже барражировал над участками возможного передвижения объекта. Толку-то! Что оттуда увидишь! Тем более туман…

«Плохи дела. Он где-то ушел от ручья, а пес не учуял. Рванул то ли на восток, в таежные дали, где километров на двести глухомань, то ли на запад, в обход Стогово и по дуге, тайгою же, в направлении Славянска. Второй путь исключается — это самоубийство. Стало быть, в тайгу. А такая, видать, тренированная и живучая сволочь может там обретаться хоть месяц, хоть два. Даже несмотря на зиму. И где он оттуда выйдет, и когда — поди знай. Считай, что пока ушел. Плохо!»

Прошло еще четыре дня. Следов «Николая Викторовича» в тайге так и не обнаружили. И ладно бы он вырвался из сектора, который охватывала облава. Но ведь вообще следов не нашли, хотя снег то затевался, то прекращался раз пять за тот день. Отдельные группы прошли в глубь до тридцати километров и более. Но стемнело, пришлось возвращаться. Один из лесничих, человек бывалый и опытный, предположил, что коли бандит такой матерый и в тайге жить умеет, — мог и на высокое дерево забраться, пересидеть там, а собак с толку сбить специальным порошком, какого раздобыть не проблема. А мог и скоростью взять, выскочить за сектор охвата. Теперь один выход: обложить весь таежный массив и ждать. «Хорошая идея! — подумал Паша. — Взять всех бездельников, кабинетных взяточников, гаишников, стреляющих стольники на трассе, а заодно и часть армейского личного состава, изнывающего от безделья и дедовщины, — тысяч так сто-двести народу, — и расставить по периметру на тысячи километров: пусть караулят, глядишь — кто и нарвется».

Паша ходил чернее тучи, Кудрин вообще слег, не исключено — на нервной почве давление взмыло под небеса.

Тем временем Марьяна ощущала острый, сильно нервирующий цейтнот. Кудрину с большим трудом удалось добиться в прокуратуре санкции на продление срока задержания Сони до десяти дней, поскольку ничего, кроме факта совместного проживания с предполагаемым убийцей, на нее, по существу, и не было: 110-я статья Уголовно-процессуального кодекса притягивалась за уши. Ведь сожительствовать с убийцей у нас не возбраняется, если только не доказать, что ты содействовал или хотя бы был посвящен в планы преступника. А чем тут докажешь? Нет преступника, нет состава преступления. Только ее знакомство с Миклухой как косвенная улика. В прокуратуре приняли ее с ба-альшой натяжкой. Но продлили до 24 октября. Хоть на том спасибо.

Криминальные репортеры докопались. Олег Олегович Дымков прочел в заметке имя «любовницы и пособницы неуловимого убийцы, а может быть и заказчицы этих жутких преступлений». Теперь он понял, почему в последнее время стал беспокоиться, паниковать, почему назначил встречу Грине: интуиция. Не удивительно, что она обострилась именно сейчас, накануне избавления от прежней обрыдлой жизни.

«Боже мой, все понятно! Кутепова! Вот оно что! Стало быть, Миклуха бабушку раздавил, внучку развратил, а спустя годы занялся ею всерьез. Интересно, давно ли? А, не важно! Другое важно: там не просто трах-тарарах между ними был. Там любовь, ревность, деньги, серьезные отношения. И он что-то трепанул, проболтался. А я — то, козел старый, расслабился, фотографии ему вернул. Она? Такое и в голову прийти не могло. Отношения. А там, где они, — там расслабленность, потеря бдительности, вино, лирика, и — развязываются языки. Даже такой верный, надежный, по уши замазанный, как Миклуха, мог ляпнуть? Не хочется верить, но — мог! Столько лет молчал, а тут…

Дымкову стало страшно. Намного страшнее, чем тогда, после того разговора по мобильному, потому как теперь его содержание и все последующее проступило с отчетливостью огромных кровавых букв на белой стене.

Нет, так оставлять нельзя.

Он снова попросил Гриню о встрече. Игорь Тимофеевич явился, как всегда, минута в минуту.

Марьяна поняла, что ничего не добьется от Сони, если не придумает нечто из ряда вон выходящее. Оставалось всего три законом отпущенных дня. «Ее душу надо вскрыть, как нарыв», — сформулировала для себя Залесская, понимая, что звучит пошло. Тем не менее…

С помощью унылого руководителя следственной группы Паши Суздалева и его гипертонического начальника Андрея Ивановича, приговоренного врачами к домашнему режиму, Марьяна добилась выездного следственного действия, хотя назначенный Соне адвокат возражал, ссылаясь на ее статус задержанной: она имела полное право отказаться. Адвокату число и адрес не назвали — пошли на «беспредел». Утром 20 октября автозак с двумя милиционерами, Марьяной и безучастно — покорной гражданкой Кутеповой, задержанной по подозрению в пособничестве убийце, подъехал к дому № 32 по улице Бурмистрова, где проживал покойный Миклачев Анатолий Зотович.

Он действительно мог бы пересидеть в глубокой тайге, даже в зимней, хоть месяц. Но не в этот раз. Кадык уходил по дуге, вырываясь из широкого сектора облавы. Он понимал, что охват не может быть больше тридцати, ну сорока километров — где им столько народу собрать за короткий срок? Отойдя от ручья, он перешел на бег и совершил вполне рядовой для него марш-бросок на пятьдесят километров, почти не останавливаясь. Он бежал на юго-восток, пока не прикинул, что пора, и свернул на север, в направлении к магистрали. Его подгонял инстинкт выживания, но мысли о ней треножили, выкачивали энергию. Он отгонял их как мог, сжимая кулаки до боли в фалангах пальцев. Конечной целью был Славянск, железнодорожный вокзал, ячейка автоматической камеры хранения, где ждал последний на этом этапе маскарадный костюм и деньги. Но и она где-то там, в городе. Возможно в тюрьме. Он не знал, чего больше хотелось ему сейчас: уйти от погони, выжить, раствориться на просторах России или сделать невозможное — проникнуть в ментовское логово и задать только один вопрос: почему? В его сознании не укладывалось, как она могла сбежать после всего, что было между ними, как она решилась предать на взлете его любви, после того, что сделал, при ежеминутной готовности сделать для нее что угодно, убить кого угодно, увезти в какие угодно края.

Сука! Он любил суку, а она воспользовалась. Это понятно. Другое непонятно: как жить без нее, зачем?

Соня вышла из машины, «ассистируемая» двумя милиционерами. Марьяна, ехавшая следом, припарковалась и тотчас убедилась, что затеяла поездку не зря. Чуть только Соня узнала дом, она с криком рванулась назад к автозаку. Ребята от неожиданности едва успели прихватить ее. Соня Марьяна? подошла и, заглушая истеричные возгласы женщины, что есть мочи заорала: «Дура, он ждет тебя там!» Это подействовало шокирующе: Соня смолкла, в страхе уставилась на Залесскую, словно ребенок, перед которым нарисовалось чудовище.

— Что?!

— Он ждет. Пойдем, все поймешь, — уже спокойно и буднично произнесла Марьяна, повернулась и пошла, не оглядываясь, к подъезду. Это была импровизация, но сам метод Марьяне был хорошо известен: внезапный переход от реальности к мистике. Несколько прохожих, ставших невольными свидетелями сцены, в недоумении и испуге наблюдали за происходящим.

Они поднялись на третий этаж, Марьяна обзвонила соседей и нашли двух понятых, при них вскрыли все еще опечатанную дверь.

В прихожей Марьяна стащила с женщины куртку, буквально втолкнула в комнату, попросив сопровождающих остаться за входной дверью. Соня вновь впала в сомнамбулическое состояние, покорно дала усадить себя в кресло, не отрывала взгляда от фотографии бывшего хозяина квартиры. С нее молодой красавец Толик Миклачев, голый по пояс, с сигаретой в зубах, позировал на фоне какой-то речки, зеленой травы и живописных холмов на горизонте.

Соня вперилась в фото так, что мир явно перестал для нее существовать. По застывшему лицу текли слезы.

Марьяна молча наблюдала за ней, не торопясь начать разговор.

— Где он? — вдруг произнесла Соня. Это были первые слова, которые Марьяна услышала от нее с момента задержания.

— Он похоронен на Деснянском кладбище, — тихо ответила Марьяна. — Там его могила, а здесь еще живет его дух. Он здесь. Он видит вас, слышит вас… Он хочет понять, за что…

Внезапно Соня дернула головой в сторону Марьяны, и та увидела перед собой абсолютно другую женщину. Поразительная метаморфоза: мокрые от слез глаза злобно посмеивались, в такой же презрительной усмешке растянулись губы…

— Ладно, тетя, хорош мистику гнать, — вдруг выпалила она вызывающе громко и засмеялась так, что у Марьяны по спине аж холодок прошел. — Чего от меня хотите? Я никого не убивала, ничего не знаю. Я простая, честная проститутка. Кто платит, тому даю. Вот и он платил, а я давала. И этот, с которым в тайгу ушла, тоже платил. Деньги кончились, я сбежала — все, конец разговора.

Марьяна поняла, что «мистику гнать» и впрямь бесполезно. Это сработало один раз, на внезапности. Надо переходить от метафизики к понятиям житейским и простым.

— Да, Соня, ты права. Не знаю, кто тебя надоумил, может быть, адвокат, но… ты права. Пока нам нечего тебе предъявить. Миклуха мертв (при слове «Миклуха» Соня вздрогнула и в недоумении поглядела на Залесскую), двое его коллег тоже, твой Николай, или как там его на самом деле, в бегах. Допустим, мы его поймаем…

— Это вряд ли! — со злобной язвительностью перебила Соня, рукавом вытирая мокрое лицо.

— Допустим, поймаем. Сдается мне, что он и под пыткой тебя не выдаст. По той простой причине, что любит. Иначе не потащил бы тебя в тайгу, а убил бы, как Голышеву, р-раз, ребром ладони по горлу, и привет. Ну а если не поймаем или случайно прикончим при задержании, тебе вообще не о чем тревожиться. Соучастие не докажешь, заказные убийства не докажешь, триста шестнадцатую статью — укрывательство преступлений — и то вряд ли пришьешь. Поздравляю тебя, Софья Кутепова, со скорым освобождением. Дня через три снова пойдешь на любимую панель, или к Анжеле Рубеновне на поклон, или к Леньке Дурику, чтоб пристроил. С головой окунешься в привычное блядство. Жить-то надо! Только вот что, милая моя: жить ты по-прежнему не сможешь. Грехи не отпустят, Миклуха не даст. Воспоминания о нем не позволят. (Обе повернули голову к портрету.) Пока ты свою тайну держишь в себе, пока ты камень с души не снимешь — будешь мучиться, страдать, метаться, — Марьяна сделала паузу. — И я вместе с тобой.

Соня потрясенно взглянула на Марьяну, и та поняла, что «момент истины» близок.

— Он что, и тебя?.. Изумленная этой догадкой, Соня даже привстала со стула и подалась вперед, словно пытаясь заново всмотреться в лицо этой странной женщины-следователя, зачем-то влезающей к ней в душу, в память, в мозги.

— Считай, что да. — Марьяна говорила искренно. — Я не спала с ним и не была знакома, но то, что сумела узнать за последние месяцы, не дает покоя. Поверь, Соня, это не простое бабское любопытство и не только профессиональный интерес, хоть я и психолог по образованию и по службе. Но в его поведении, в его отношениях с женщинами, и прежде всего, с тобой, есть загадка. Я это понимаю, чувствую, меня это достает, выводит из себя, не дает жить нормально, как и тебе. Вот что, Соня! Мы наедине. Нас никто не слышит. У меня никакой записывающей техники нет — можешь обыскать. И ничего в этой комнате предварительно не устанавливали, никаких жучков — даю тебе слово, клянусь здоровьем родителей. Твой рассказ к делу не подошьешь. Но мы с тобой должны освободиться. Помоги мне и себе. Прошу тебя. Что между вами случилось? За что ты убила его, Соня? И Голышеву и Лейкинда, — за что?

Уже на подходе к трассе Кадык скомандовал себе: «Отставить!» Он плохо просчитал степень риска. Не с мальчиками в салочки играет. Те, кто сумел вычислить его по «копейке», по полной напрягли всю линейную ментуру, агентов, теток по магазинам и вокзальным кассам и всех, кого могли. И сами рыщут. Целая орава пялится в лица прохожих и держит нос по ветру. И прохожие небезопасны, нагляделись на фотороботы развешенные, в телевизоре, небось, тоже полюбовались. «Торопишься. Нужна пауза. Нужна хотя бы неделя. Значит, запасной вариант».

«Запасным вариантом» был заброшенный, хлипкий деревянный барак как раз на южной, подходящей ему сейчас окраине Славянска, в полукилометре от железной дороги. А от железки до лесной опушки километр по полю. В бараке обитали бомжи. Когда Кадык присматривал это место, их было четверо. Годится!

К исходу ночи Кадык добежал до того места у края леса, откуда надо было пересечь поле почти напрямик. И тут опять повалил спасительный снег. Везет.

Уже на подходе он разглядел свет, пробивавшийся в щели между бревен. Внутри жгли костер. Он обошел вокруг, толкнулся в подобие двери. Открылась. Вокруг едва тлеющего костерка вповалку спали трое существ в невообразимом тряпье, мало походившие на людей. Он их за людей и не держал. Он убил поочередно всех короткими ударами по сонной артерии и оттащил тела в дальний угол. Похоронную церемонию решил отложить на завтра — он устал и должен был поспать часа три-четыре.

Прошло еще десять дней. «Николай Викторович» сгинул в тайге, и дальнейший масштабный розыск был невозможен. Мобилизовывать армейские подразделения и своры обученных овчарок никто не станет.

Разумеется, и Паша Суздалев не готов предложить начальству ничего такого, что ускорило бы поиск. Он это прекрасно понимал, переживал, теребил ребят из областной ГИБДД и управления внутренних дел на предмет неусыпной бдительности на дорогах, вокзалах, в аэропортах, но… Время шло, наслаивались другие дела, людей не хватало, объект, как оборотень, мог поменять свой облик и на этот раз — словом, Паша с небывалой для себя досадой осознавал, что только исключительный случай поможет ликвидировать столь тяжкий и громкий висяк.

Он ни секунды не надеялся на результат допроса этой Сони — собственно говоря, чем она могла помочь? Максимум — расколоться, что была соучастницей. И что? Просто наивно предполагать, что этот волчара выболтал ей нечто такое, чего нет ни в одной из проверенных баз данных по области и в центре. А там нет ничего. Нет такого человека, нет такого паспорта, нет такого воинского билета — все туфта, подделка, притом — высшего качества. И отпечатков таких нет. Призрак, мираж… Марьянка завелась с этой девицей, на что-то надеется? Смешно. Если та продолжит играть в молчанку, предъявить нечего. Ва-аще!

В этот вечер Паша зол был еще и потому, что каким-то непостижимым образом пробило гидропривод у его любимой и надежной «хонды». И как назло именно сегодня он должен был переться к одинокой тетке в райцентр Синицыно, привезти ей, болезной, лекарство, какое только в Славянске и продавалось. С тех пор как сел за руль, Паша не признавал общественного транспорта, тем более электричек с их вечной грязью, запахом перегара и чеснока да еще, боже упаси, необходимостью стоять всю дорогу, держась за воздух и чувствовать, как по спине то и дело елозят протискивающиеся пассажиры.

Но то ли представления его об электричках устарели, то ли направление и время оказались удачными, но сидел он в довольно теплом и чистом вагоне, не то чтобы пустом, но свободное местечко с краю скамейки нашлось, он расслабился даже и готов был вздремнуть, благо дорога занимала без малого полтора часа. Угнетала мысль, что завтра ранним утром на обратном пути в Славянск он таки нюхнет народных подмышек и поболтается в вагоне, как говно в проруби, но это завтра… А к полуночи, когда доберется, благодарная тетка покормит вкусно (умеет!), нальет рюмашку и уложит на старомодно мягкой перине под тяжелым ватным одеялом.

Он закрыл глаза, но хлопнувшая дверь тамбура заставил приподнять веки. В вагон вошел высокий человек в черных очках, потертой камуфляжной куртке с поднятым воротом и в видавших виды темно-синих ватных штанах. На ногах черные кроссовки не по сезону. Он был острижен под ноль, темная щетина густо покрывала щеки. За спиной древний рюкзак цвета хаки. В одной руке палка — поводырь, которой водил туда-сюда по проходу, в другой шапка— ушанка, куда просил подать «ради Христа слепенькому, бывшему защитнику родины».

Паша снова прикрыл глаза, мельком подумав о том, как обидно не верить таким попрошайкам, коих развелось до черта, работают на хозяина и бизнесом этим подрывают последнюю веру людей в какие-то святые ценности прошлого. «Здоровенный такой, не старый еще, неужели военкомат не мог позаботиться?! Сволочи они все — таки! Ладно, дам. Ему процент перепадет или хоть покормят». Он открыл глаза и полез в карман в тот самый момент, когда слепой получал свое «Христа ради» монеткой от сидящей напротив сердобольной старушки. Паша заглянул на дно шапки — сколько набрал: необъяснимое, праздное любопытство. Там валялось несколько жалких монет. Взгляд остановился на большой красной руке, державшей ушанку. Профессиональный глаз человека, увлекавшегося когда-то боевыми искусствами, заприметил внушительную, мясистую фактуру ребра ладони. Такие набивают долго, годами. Такими доску сантиметров в десять, как щепку, перешибают. Серьезный когда-то был мужчина!

В этот момент слепой получил от бабки мелочь, сделал шаг вперед и повел палкой вправо, как бы нащупывая проход. Нога Паши чуть выступала за линию скамеек. Он хотел, было отдернуть ее, чтобы слепой палкой не задел или не споткнулся, чего доброго. Но палка волшебно прервала движение, замерла сантиметрах в пяти от Пашиного башмака, словно сама была зрячей и поостереглась обеспокоить.

«Вот так слепой!» — отметил про себя Паша, выудил из кармана пятидесятирублевую купюру и мягко, не касаясь шапки, бросил на дно. При этом еще раз, уже почти в упор поглядел на ребро ладони, а потом и на второе, не менее грозное.

Что-то щелкнуло внутри, и рефлекторно перехватило дыхание. Так у Паши бывало всегда в предчувствии открытия или опасности.

«Спасибо, браток!» — хрипловатым низким голосом поблагодарил слепой и протянул руку с шапкой к Пашиным соседям. Те не отреагировали. Зато мысленно отреагировал Паша:

«Стоп! Почему «браток»? Откуда знаешь, что мужчина? Я молчал. Как почувствовал купюру? А зрячая палка… Да ты сам зрячий! Таких много, работают под слепых. Но опыта нет. Увидел пятьдесят, столько редко дают. Поблагодарил в порыве. Руки каратиста. Ребра ладоней. Высокий. Линия скул? Похоже. Форма ушей? Похоже. Рост? Очень похоже. Борода не выбрита, голова бритая. Зачем, почему? Вшей боится? Зачем в холод голова бритая? Спокойно, Паша, только спокойно…»

Слепой уже продвинулся к следующей скамье, оставалось еще две, и он перейдет в другой вагон. Паша мысленно еще раз напомнил себе, с кем он, возможно, имеет дело. Словно желая заправить шарф поглубже под кожаную куртку, он просунул руку до подвешенной сбоку кобуры, аккуратно отстегнул ее и поставил пушку на боевой взвод. При этом громко кашлянул, чтобы «помочь» поезду заглушить щелчок затвора. Посмотрел на часы, потом в темное окно, зевнул, поставил сумку на колени, расстегнул молнию, словно собираясь что-то оттуда достать, застегнул снова. На самом деле, если не считать подготовки пистолета, он машинально производил какие-то действия, лихорадочно выстраивая план.

«Вдруг не он? Ничего страшного. Извинимся. Остановка минут через пять, станция Белая. Если он — выходить не будет. Точно едет до конечной, до Торовска. Там узловая. Скорые поезда на запад и на восток. Где брать? Здесь, в тамбуре, шандарахнуть сзади пистолетом по затылку и связать. А если не он? Неприятности, позор, скандал: слепого покалечил. Позвонить дежурному в Славянск. Дать приметы. Пусть встречают в Торовске на платформе. Я сзади, страхую. Брать резко, жестко, человека три минимум. Предупредить, что вооружен. Наверняка вооружен. Если не он, по крайней мере башку не разобью неизвестно кому. Там возьмем. Если что — извините, бывает… Компенсируем как-нибудь. Решил. А вдруг раньше выйдет? Вдруг меняет электрички, страхуется. Он же ас, не забывай… Вообще-то и я не пальцем деланный. Тоже могу досочку перебить и шею сломать. Но надо наверняка, а вокруг люди. Так, до Торовска еще четыре остановки. Сейчас моя-Синицино, потом короткий перегон и — Поляны, потом еще короткий и Ленино, и конечная — Торовск. Впереди два вагона. Вряд ли назад пойдет попрошайничать. В первом засядет, а потом? Выйдет до конечной или нет? Отставить. Решаем так: курю в тамбуре, слежу, продвигаюсь во второй, мимо него, дальше в первый. Оттуда контролирую. Если выходит до конечной — буду брать сам. Если в Торовске — прозвоню, они успеют подготовиться. Заметано».

Паша услыхал, как открылась и захлопнулась дверь вагона. Дотсчитал до десяти, встал, доставая сигареты, медленно пошел к тамбуру. Открыл дверь.

Взгляд направо, налево. Слева у двери вагона стоял слепой, курил. Паша решился. Он щелкнул зажигалкой, со вкусом затянулся и встал напротив слепого, по другую сторону двери. Они были одни.

«Все к черту! Играю сам и сейчас!»

— Хорошо, я тебе расскажу, — с тихой обреченностью произнесла Соня. — Мне уже наплевать. Его не вернешь, ничего не вернешь. Жить я все равно не хочу, надоело. Он меня уничтожил. Только… убери его!

Марьяна встала, чтобы снять фото со стены.

— Нет, стой, не надо, пусть висит. Пускай слушает…

— Ну вот, — мягко, с улыбкой упрекнула Залесская. — Теперь сама в мистику ударилась.

— Это случилось давно, когда мы жили в Козловске, мне тогда было четырнадцать. Он на машине ехал, случайно задавил мою бабушку, которую я очень любила. Бабушка меня вырастила, а мать пила по-черному. Суд его не посадил, приговорил условно и штраф большой, тысяч не помню сколько. Он сам приходил, деньги приносил частями, мать расписки давала и сразу пропивала все подчистую. А когда последний раз приперся, поняла, что кончилась малина. Они вместе выпивали, она меня позвала, уговорили с ними… Чуть не насильно влили, а потом я сама рискнула. Сколько девчонке было надо! Запьянела, они меня уложили, а потом сговорились. Мать меня через несколько дней упросила потерпеть, пока он меня поласкает, а за это денег пообещала на новые джинсы и мороженного до отвала — я мороженное очень люблю. Так началось. Тебе подробно рассказывать, как он меня совращал, или детали опустим?

— Конечно, не надо.

— Он меня всему обучал, потом приятеля привел, потом еще одного. Все платили, у меня деньги появились, мне понравилось покупать, что хочу. Пить научилась потихоньку, потом курить. А знаешь, зачем он меня под других подкладывал? Чтобы себя обезопасить. Если бы мать протрезвела в какой-то момент и решила бы его шантажировать, мол, совращение несовершеннолетней, гони бабки, а то заложу, — у него отмазка была бы: табунами к ней ходили, а я так, к матери, деньги отдавал и помогал чем мог, чтобы вину загладить. Мразь! Он ведь на суде каялся, рубаху на себе рвал… Получается, судью убедил. Только я в это не верю. Подмазали судью. У Толика отец был мент. Нашли ходы. Если бы этот судья Дымков посадил его, у меня вся жизнь могла бы иначе сложиться, понимаешь?

— Понимаю, Соня, понимаю…

— Вот и все. А потом он уехал в Славянск. А я стала нормальной, квалифицированной блядью. Причем осторожной. По подворотням, как ты понимаешь, не шаталась и на дорогах себя не предлагала. Школу закончила, там догадывались, но вела — то я себя хорошо, училась прилично, особенно по литературе. Я ведь девушка начитанная, до сих пор без этого не могу.

— Что же было дальше?

— А дальше неинтересно до конца прошлого года. В ноябре как-то вечером в клубе работала, гляжу — он. Сидел один, выпивал, приглядывал, видно… А мне что — я и подошла. Любопытно стало, как отреагирует, узнает ли.

— Узнал?

— Не сразу. Все-таки девять лет прошло. Но я напомнила, он быстро прозрел. И вижу — интерес ко мне проявляет. А мне что: работа есть работа. Даже, честно говоря, захотелось с ним… Вспомнила, как тогда на нем училась, и захотелось. Не знаю, чего больше: то ли показать, чего достигла в искусстве доставлять удовольствие, то ли просто его захотела, хорошенького такого. Ко мне в апартаменты, которые нам с девицей одной снимали, он ехать отказался, повез к себе, сюда. Здесь все и началось…

Соня опять замкнулась, задрожала всем телом, рыдание выплеснулось, вырвалось, и попытки Марьяны успокоить (обняла ее, гладила по спине, шептала на ухо как ребенку «ну-ну, не надо, все хорошо, все прошло!») долго ни к чему не приводили. Наконец Соня, всхлипывая, пришла в себя.

— Так что началось, Сонечка?

— Что? Сперва — знакомство. Новое знакомство мое со старым знакомым. Понимаешь, в постели был уже совсем не тот похотливый, поспешный, слюнявый молодой развратник. Он даже не стал раздевать меня. Так, слегка. Он подпоил и шептал. Шептал всякое… Такое, от чего я вдруг завелась непривычно сильно. Я себя-то знала. Думала, что знала. Я редко всерьез заводилась. Для профессии это вредно. Быстро износишься, в расход пойдешь. Сдерживалась, научилась имитировать, концерты устраивать клиентам такие, что какой-нибудь хмырек старенький-вяленький от меня уходил половым гигантом, безжалостным таким насильником, сексуальным гангстером. А тут… Я хотела раздеться — не давал. Только шепот, и руки его касались всяких мест через одежду, и губы у лица, возле ушей, целовали шею…

Марьяна почувствовала, что девушка сейчас опять сорвется, и буднично-спокойными словами слегка притушила эмоции Сони, хотя сама слегка разволновалась. Та смогла продолжить.

— Он так и не взял меня в тот вечер, так и не раздел. Словами и руками довел до конца, я закричала. И так это было сильно, что заорала я довольно громко. Но чувствовала все равно какую-то неудовлетворенность. Чувствовала, что, если бы все было до конца, как положено, я испытала бы сильней, намного сильней. Он расплатился и назначил встречу через неделю. Так вот, поверишь, я себе всю неделю места не находила. Мечтала о нем как ненормальная. Пыталась понять, что со мною. И поняла, что две проблемы сразу: секса хотела с ним и только с ним и еще… влюбилась в него по уши, словно романтическая девочка, с первого взгляда. Но взгляд-то был далеко не первый. Просто он стал другим, совсем другим… Он меня словно загипнотизировал, заворожил. Я его хотела, как хотят уколоться, о нем как о дозе мечтала, хотя еще не было с ним ничего нормального с детства, можно сказать.

— И что же дальше, Соня? — без нажима спросила Залесская, отметив про себя удивительное совпадение: покойная Голышева в своей исповеди тоже сравнивала свои ощущения от секса с Миклухой с наркозависимостью, с жаждой дозы.

— А дальше три встречи подряд он доводил меня до исступления, колдовал надо мной, использовал свои приемы, которые только он знал. Я кончала без него, от себя, каждый раз все сильней и чуть сознание не теряла, но он сам так в меня и не вошел. Хотя мог в любой момент, и я умоляла, я выла, я унижалась… И знаешь почему? Потому что я предвидела, что если он войдет, будет еще что-то, несравненно более мощное и яркое, что-то вообще запредельное. А на четвертую встречу, когда я решила не приходить больше, но не смогла, пришла, и уже отчаялась просить, требовать, злиться, проклинать его — он это сделал. После долгих ласк он это сделал. Но перед этим еще кое-что сделал. Мне было все равно, я только потом поняла. А тогда… Я так заорала, что стены могли рухнуть, и все соседи сбежаться могли, и милицию вызвать, и сердце могло у меня взорваться, и я вообще не знала, что способна так кричать. Я просто о себе этого не знала.

А потом я как-будто умерла. И лежала как мертвая не знаю сколько. Только ощущала его дыхание и его руку — он гладил меня. А когда я открыла глаза, он улыбался. У него была очень-очень счастливая улыбка. И в тот момент, чуть я пришла в себя, я вспомнила, что он сделал за несколько секунд перед моим…извержением. И тогда я поняла…

Голова слепого была повернута к двери, к мутному стеклу, словно глядел он в него и видел. А за стеклом ночной мрак, редкие огоньки проносились вспять. Появление Паши, щелчок зажигалки не отозвались даже легким движением головы, ни единый мускул на лице не дрогнул. Паша выпустил дым и подчеркнуто бодро и громко спросил, перекрикивая шум колес:

— Что, браток, тяжело приходится? Понимаю. Сам пострелял на Кавказе, побегал по горам, едва жопу унес. А тебя не там случайно?..

— Да нет, — ответил слепой, глубоко затягиваясь, — война ни при чем. Это уже после, на гражданке.

— Да ты что?! — как мог искренне удивился Паша. — Чего ж стряслось — то, если не секрет, конечно? Нет, если не хочешь, не рассказывай. Я понимаю… Про такие дела вспоминать трудно, и кому ж охота? Ты сейчас, на Полянах выходишь или до конца, до Торовска.

— До конечной. Там на вокзале поночую, а с утра назад. Так, брат, и живу…

— И мне до Торовска. Так как же, говоришь, покалечило-то тебя?

— Не в жилу сейчас, браток. Тем более по-сухому. Я про это вспоминаю — душу рвет. Без пол-литра не могу. Если время есть, в Торовске на вокзале кафе всю ночь работает, можем засадить беленькой, если угостишь, — поговорим.

— Нет, не обижайся, брат, — с сожалением протянул Паша, — мне, как приедем, торопиться надо, поздновато уже будет. Ладно, извини, удачи тебе, пойду сяду, покемарю чуток. Я тебе, кстати, полтинник положил, извини, больше не могу, сам сейчас в долгах.

— Да ладно, спасибо тебе, тут пятачка, бывает, на весь вагон не допросишься. Не верят люди. Думают, под слепого работаю, не хотят лохами выглядеть. Да я понимаю… Развелось всяких… На вот, смотри!

С этими словами слепой левой рукою приподнял на секунду темные очки, и Паша содрогнулся, разглядев в смутном свете тамбура сомкнутые, словно сшитые, веки одного глаза и полуприкрытый другой, в щель которого проглядывала полоска пустого глазного яблока.

— Ну бывай. А то, если до Торовска надумаешь, кирнул бы с тобой с удовольствием. Своего брата, который порох нюхал, я чую…

— Ладно, бывай…

Паша вернулся в вагон и сел в тот самый момент, как состав притормозил и докатывался до платформы Синицино, до пункта назначения. Паша напрочь растерял азарт и боевой дух, поскольку подозрения его улетучились ко всем чертям, оставив лишь чувство неловкости и стыда. Именно этот стыд не позволил ему вскочить и, быстро пробежав к противоположному тамбуру, сойти на своей остановке. Как парализовало. Паша знал за собой с детства этот дурацкий комплекс вины перед убогими и калеками, старухами немощными, тем более когда ненароком, случалось, задевал или обижал. Железо гнул, семь особо опасных брал, просто бандитов и шпаны не счесть, трупов повидал — пять моргов не вместят, в Бога не верил, а при виде таких вот простых, искалеченных или беспомощных людей холодок по телу шел и жалость плющила, как деревенскую бабу сердобольную.

Электричка пошла на короткий перегон до Полян, Паша достал из кармана потрепанное расписание, взглянул и убедился, что ждать ему обратного поезда минут пятнадцать — недолго. Но все равно, пока до тетки от платформы дотопаешь — сильно за полночь будет. Телефона у нее нет как назло и даже мобильника, чтобы предупредить. От соседки звонит. «Каменный век. Ладно, так явимся…»

Он посидел еще, поразмышлял о несправедливостях житейских. Подумал, что правильно бы было с этим мужиком кирнуть, дать ему душу отвести. Но куда там! Завтра на работу, опять же тетка… Ему вдруг сильно захотелось добавить слепому, чтобы выпил нормально и не обижался. «Небось, уже и следующий вагон прошерстил потихоньку, теперь в последнем… Пойду дам еще полтинник…»

Он направился к тамбуру, где они стояли десять минут назад, поезд как раз к Полянам подъезжал. Он вошел в тамбур и с удивлением увидел там в одиночестве, в той же позе стоящего слепого. Приблизился, вынул бумажку пятидесятирублевую, сказал: «Слышь, брат, выпить-то с тобой не смогу, на вот, от сердца тебе еще полтинничек, давай там за мое здоровье».

— Ну спасибо! — поблагодарил слепой, повел головой, словно оглядываясь, протянул свободную левую руку в Пашину сторону, в то время как правая рука слегка приподняла палку-посох. Ее концом слепой дотронулся до Пашиной лодыжки, и Судалев ощутил легкий, словно иголочный, укол.

— Купился ты, мент, на братка-то, — сказал слепой, — не прошел проверочку. Лучше бы не смекнул. Ну давай, счастливо, твоя станция, тебе выходить.

Последних слов Паша уже не слышал, потому что был мертв.

Слепой стукнул концом палки о пол, чтобы вогнать в дерево все еще опасно торчавшую конической формы иглу, поспешно, как мог, оставаясь в образе, перешел в следующий вагон и медленно двинулся по проходу с протянутой шапкой, уже не слыша, как там, в тамбуре, тело Паши рухнуло как раз в проем открывавшейся на остановке двери и кто-то входящий с темной платформы, матюгаясь, ухватил пьяного, аккуратно стащил его на перрон, опустил на холодный мокрый асфальт и вошел в поезд, кроя, на чем свет стоит, расплодившихся алкашей.

— Что же он сделал, Соня?

— Что сделал? Включил диктофон. Просто включил диктофон. Так, видимо, увлекся, что перед тем, как меня в постель уложить, забыл нажать незаметно кнопку. Маленький такой диктофончик в выдвижном ящике прикроватной тумбочки, еще по старинке сделанный, с крошечными кассетами, — теперь-то другие продают, без кассет. Я заметила. Потом, когда опомнилась, я спросила зачем. Он очень серьезно посмотрел на меня, ответил что-то вроде: «Я каждый день думаю о тебе, но вижу и слышу не каждый. А так могу в любой момент включить, и ты рядом, и снова как будто испытать это с тобой, понимаешь?». И нежно так меня поцеловал. Я, дура, сперва поверила. Я всему была готова верить. Даже если бы он признался, что марсианин, все равно бы поверила. А он и был для меня человек неземной, потому что давал мне такое неземное удовольствие… такое…

Она с трудом взяла себя в руки и продолжила.

— Потом он снова записывал, меня не стеснялся. И вот, когда я пришла к нему в четвертый, что ли, раз и он доводил меня, мучил — ему позвонили в дверь. Его машину внизу у дома какой-то козел ударил. Я в истерике была, не хотела его отпускать. Но он вырвался, ушел, просил ждать, когда там менты подъедут, разберутся. Я успокоилась немного и решила проверить, меня ли одну он записывает. Ревность во мне взыграла жуткая. Быстро обыскала квартиру и на кухне, на полочке за крупами нашла коробку. Там лежали эти кассеты крошечные, штук пятнадцать, каждая именем подписана едва различимо, карандашиком. Я наугад пару схватила, в сумку. На следующий день пошла, потратилась, купила такую старенькую машинку по дешевке. И все поняла, все…

— Я тоже поняла, Соня! Поправь, если ошибаюсь, — резко выговорила Марьяна, испытав дикое волнение и приближение кульминации — истины, которую так упрямо и необъяснимо для самой себя ловила за хвост. — Твой Миклуха коллекционировал женские оргазмы. Это было его хобби на грани патологии, почти безумия. Его не интересовала ни личность женщины, ни ее занятия, не волновало ни ее отношение к нему, ни перспективы. Более того, Соня, его не интересовал даже визуальный ряд, ну, то есть, изображение…_

— Что ты мне переводишь, я не меньше тебя книг прочла! — возмутилась Соня. — Погоди, я сама расскажу…

— Хорошо, хорошо…

— Ты же знаешь, многие любят наблюдать за другими или самим собой в сексе, смотреть порно, эротические журналы и прочую хрень. Есть семейные пары или любовники, которые периодически записывают на видео свои или чужие оргии, делают зеркальные потолки и стены. Но Миклуха — особый случай. Он коллекционировал шепоты, шорохи, вздохи, стоны, лепетания женщин, их бессознательные или осознанные просьбы, их откровенный или безотчетный мат в любви, их мольбы, жалобы, мычания, проклятья и, самое главное, Марьяна, их последние крики. Истошный бабский крик, когда кончает, для него был — как сказать? — критерием, он как бы оценки выставлял по баллам, как в школе. У него слух был уникальный и чутье на эти крики, стоны и вопли. Он быстро понимал, чего может добиться от женщины, и быстро, но мягко прекращал отношения, если не видел перспективы. Он прочитывал женщину, вычислял, на что способна ее страсть и возможные проявления этой страсти, потенции. И если видел, что может разбудить в женщине нечто незаурядное по этой части, включал все свое искусство, умение, обаяние, колдовство. Он наши голоса как-то различал по своим тонам, нотам, децибелам, оттенкам… Классифицировал. А любую имитацию ловил сразу. И все — женщина переставала для него существовать, будь она хоть Анджелина Джоли, хоть Мэрилин Монро.

— Постой, Сонечка, как ты поняла? Только честно.

— Ну, не такая уж я умная, хоть и начиталась. Он раскололся на прощание, исповедался, гад. Нет, конечно, говорил, что я особый случай в его жизни, что я его любовь, и со мной все по-другому, поэтому обманывать больше не хочет, все как на духу. Я тогда спросила: «И на каком же я месте в твоей коллекции?» Он ответил, что я его… жемчужина, что такой, как я, не было и, наверно, уже не будет. Что только от моего крика он сам испытывает подлинное и ни с чем не сравнимое удовольствие. Как он сказал, «вселенский оргазм». Но остановить свой поиск он не может, иначе потеряет смысл жизни и умрет. Для него эта коллекция была смыслом жизни. Он копил деньги, чтобы уехать и долго путешествовать по другим странам и искать новые образцы, искать кого-то, кто хотя бы близко подойдет к моим высотам. Так он говорил.

— Он догадался, что ты нашла кассеты?

— Нет, я назад положила незаметно. Я потом поняла, что руки на себя наложу, если не уеду. Я решила сперва в Козловск заскочить, на могилу матери, помолиться в церкви, хоть я и не очень верую, а потом в Москву податься. Но по дороге встретила человека.

— Его?

— Да, Николая. Он меня спас.

— Какой ценой, Соня, какой ценой?

Поездами, автобусами, попутками Кадык добрался под видом слепого до приграничного с Украиной южного городка Дробичи. Там уже рукой подать до коридора. Там тот единственный человек, который, не задавая лишних вопросов, сделает документы и поможет уйти через Украину в Польшу, а дальше Европа. Дальше он затеряется, легализуется и начнет новую жизнь.

Он сделал ставку на то, что в тамбуре его никто с этим здоровым малым, скорее всего ментом, не видел. И звонить тот не стал. Или не успел — Кадык следил. Стало быть, связывать его, слепого, с трупом, валявшимся ночью на платформе станции Поляны, никому в голову не придет. За это Кадык был спокоен и действительно прошел «дистанцию» гладко, сохраняя этот спасительный маскарад.

Другое вытравляло сердце, то и дело муторной волной накатывало и душило. Обида. Жестокая досада и тоска, с которыми не мог он справиться ни за что, как бы себя психологически ни усмирял, какие бы доводы ни проводил. Не припоминал он такого, чтобы усилием воли себя не перебороть.

«Маленькая подлая мразь, расчетливая, корыстная, циничная, предавшая… любимая девочка, маленькая теплая девочка, доверчиво обнимающая за шею, стонущая в любви так, как никто не стонал и не плакал у меня в руках, сука, сука, тварь, я ее больше не увижу, ее никогда не будет у меня…»

У патологоанатома причина Пашиной смерти ни малейших сомнений не вызвала. Остановка сердца, катастрофическая фибрилляция желудочков вследствие острой аритмии. Почему? А почему такие молодые, сильные, накачанные, спортивные мужчины в одночасье отдают Богу душу? Вот у Бога и надо спросить…

Первые три-пять минут ему можно было помочь, хотя бы сильным ритмичным сдавливанием грудной клетки. Шанс. Но бедный Паша полчаса валялся в грязи на платформе, принимаемый за пьяного. И хотя одет был прилично, никому даже в голову не пришло его спасать. Да и кому: в тот поздний час на маленькой станции Поляны пассажиров в сторону Торовска было раз-два и обчелся. Потому и не обшмонали. На него обратили внимание, лишь когда поезд из Торовска подошел к противоположной платформе и местный житель перелез на противоположный перрон.

Уголовное дело все равно завели. По настоянию Кудрина, переживавшего так, словно сына родного потерял, группа оперативников пять дней опрашивала пассажиров в вечерних электричках по этому направлению. Кудрин не понимал, что делал Паша в Полянах, если ехал к тетке в Синицыно и был трезв. Проскочил? Сомнительно, на него не похоже. И главное: почему кобура оказалась расстегнута, а пистолет на боевом взводе? Какую опасность он заметил?

Один пассажир, часто в это время ездящий, вроде бы Пашу по приметам узнал, но не сказал ничего существенного. Да, сидел такой на противоположной скамейке, курить выходил. Ни с кем не разговаривал, никаких признаков волнения не выдавал. В вагоне происшествий не случилось, народу было мало. Контролеры не проходили. Нищий с палочкой шерстил, слепой или работал под слепого, лысый, «ваш парень ему подал полсотни — да-да, я еще приметил, удивился: щедро, думаю…»

Марьяна все дни ходила зареванная: Пашку она очень любила.

Сейчас они сидели в кудринском кабинете, потерянные и осиротевшие, молчали. Марьяна водила глазами по строчкам оперативного отчета, где были пустые, никакой надежды не вселяющие слова. А, собственно, какая надежда? Что с ним расправились как-нибудь очень хитроумно, яду подлили, останавливающего сердце? Ниточка к убийце? Но нет там ничего в крови, констатировал патологоанатом. Фигня это все, изыски банальных детективных сюжетов…

— А слепого нашли? — вдруг спросила Марьяна, продолжая тупо и отстраненно пялиться в бумаги.

— Зачем? Тоже мне, свидетель!

— А тот, кто Пашу заприметил, — он этого лысого слепого прежде встречал в электричке-то?

— Не спросили, в отчете нет.

— Зря, Андрей Иванович, надо было спросить. Кобура расстегнута, оружие на взводе… Пашка полтинник слепому дал… У Пашки вечно с деньгами напряг. Он был добрый, конечно, до безалаберности добрый, но не лох. Что, не понимал, что перед ним такой же слепой, как Паниковский в «Золотом теленке»? Странно… Я хотела бы поговорить с этим пассажиром. После всего, что мы знаем об убийце, я уже ничему не удивлюсь.

— Ты допускаешь…

— Допускаю, Андрей Иванович! Почему нет? Стрижка, грим, очки черные, походка, палочка — и вперед, по поездам и дорогам, городам и весям, от нас подальше. Такого даже менты загребать и грабить не станут — чего с него возьмешь, у них вон, любой зрячий — твердый заработок.

— Ты нашла в себе силы уйти, уехать, так? Зачем надо было убивать, Соня? Да еще чужими руками. Неужели ты надеялась таким образом избавиться от памяти о нем, от воспоминаний про это?

— Я отомстила. — Соня сжалась в комок, лицо стало злым, напряженным. Она опустила его, уставилась в пол и дальше говорила, не глядя на Марьяну.

— Он поступил подло, жестоко по отношению к тебе. Но убивать за это человека?

— Я отомстила. Он тоже убил меня. Мало, что ли, убивают не ножом, не пистолетом, а подлостью, жестокостью, даже любовью? Сперва развратил девчонкой. Потом стал для меня всем на свете, он меня поработил, я любила и хотела его так, что это нельзя выразить словами. А он мои оргазмы, оказывается, коллекционировал. Я отомстила.

— Ты что рассказала Николаю?

— Где-то правду, где-то придумала… Я поняла, что он на все готов. И догадалась, что он не простой учитель физподготовки и военного дела, а матерый, по уши в кровище… И поняла, что он ради меня сделает, что угодно.

— Отрезать член — твоя идея?

— Умная баба, глупые вопросы задаешь?

— Кино насмотрелась?

— Какого кино?

— Ладно, проехали. А Голышеву за что? Как ты вообще узнала о ней?

— Кассеты. Коля нашел диктофон и кассеты, принес — я просила. Там была и она. Подписанная кассета, пронумерованная. Он была следующая после меня. Я поняла, что из-за нее он ушел…

— Почему ты так решила?

Соня подняла лицо от пола. На Залесскую упал взгляд, полный такой боли, тоски и злобы, что выдержать его Марьяна не смогла, отвела глаза.

— Потому что… она орала похлеще меня, выла, как волчица раненая, вопила как резаная, и он… он сказал ей… что она лучшая, невероятная, любимая…

— Как, она тоже знала про записи?

Нет, вряд ли. Это со мной у него промашка вышла. Он всех тайно записывал. Но он сказал ей еще… что она… его жемчужина. Понимаешь, я ведь любила и ненавидела его, но в глубине души верила, что в этой его коллекции я действительно уникальная, пока лучшая и не скоро он найдет… Не скрою от тебя, мне это даже приятно было. Вот такая я идиотка, Марьяна, такая идиотка… А оказалось… Он очень успешно продвигался к тому, чтобы собрать целое ожерелье. Вот сразу и вторая появилась…

— Соперница?

— Считай, как хочешь. Но я так решила. Она получила по почте то, на что он ее нанизывал — эту «жемчужину». А потом я все уничтожила. Кассеты и диктофон…

У Сони началась дикая истерика. Марьяна поняла, что этот момент самый болезненный для нее, самый патологический и страшный, именно здесь, а не на убийстве Миклухи, она почти уже перешагнула грань, за которой безумие.

Марьяна принесла воды, она попила, немного успокоилась.

— Соня, прости, что я тебя мучаю. Но я знаю твердо: ты мне все расскажешь, и нам обеим станет легче.

— Все я не расскажу, — утерев слезы, спокойно и жестко заявила Соня. — Могу еще про этого адвоката Лейкинда, если интересно. Я не убивала его. В смысле — не просила. На хрен он мне сдался? Коля сам. Он нашел у Миклухи его долговую расписку, там адрес был, телефон. И решил денег срубить. Ему были нужны. Он хотел меня увести куда-нибудь далеко и жить со мной. Он не рассказал мне, скрыл. Но я газеты иногда читала, сама покупала и читала. И догадалась, что он.

— Кто записки писал от имени Миклухи?

— Записку. Одну. Я, конечно. Для Голышевой.

— У Лейкинда тоже нашли от имени Миклухи. Там было написано: «В расчете. Миклуха».

— Коля, кто ж еще. Наверно, чтоб вам голову заморочить, сбить со следа.

— Ты видела, как он человека в машине у вашего дома убивал?

— Нет, я собиралась в дорогу, он велел.

— А что ты имеешь в виду, когда говоришь: «Все не расскажу»? Ты столько мне открыла! Неужели есть какой-то еще секрет, который надо скрывать?

— Кончили разговор, ладно? Закрыли тему. Ты меня и так выпотрошила, наизнанку вывернула. А если честно, ты права: мне и вправду полегче стало. Выговорилась, и стало полегче. Даже, знаешь, — спасибо тебе!

Соня ткнулась в Марьянино плечо и заплакала, но на этот раз тихо, по— детски всхлипывая, с легкой виноватой улыбкой нашкодившей первоклашки.

Марьяна раздобыла у оперативников телефон того единственного пассажира, который обратил внимание на Пашку в вагоне и сказал про слепого. Он жил в Торовске, а работал охранником склада сутки через двое в Никодимове, что в часе езды по этой ветке в сторону Славянска. Фамилия Волохов. Он описал Марьяне слепого в тех максимальных подробностях, в каких смог. А еще припомнил, что, как ему показалось, слепой прошел их вагон, а вот в следующий не входил — по крайней мере Волохов этот, сидя близко к проходу, этого не видел. «Мог ли Паша, выйдя в тамбур, встретить слепого и покурить с ним, поговорить? Вполне».

Потом Паша вернулся. Волохов утверждал, что не заметил со стороны этого парня каких-то побуждений выйти в Синицыно и точно помнил, что встал он на выход перед Полянами.

«За сколько минут? Или секунд?»

«Не помню, ей — богу, врать не буду. Но кажется, незадолго».

«К какому тамбуру он пошел? К тому, где слепой курил?»

«Вроде да».

Рост, форма лица — только две приметы, полученные у Волохова, примерно совпадали с обликом убийцы. И все же…

Марьяна со всей настойчивостью доказывала необходимость еще раз осмотреть тело и проверить анализы крови. Тем более что тело еще в морге, забирать будут послезавтра.

Патологоанатом потребовал письменного распоряжения — обиделся. Кудрин знал, что Марьяна не успокоится. Он и сам ощутил какую-то смутную тревогу и договорился с коллегой, начальником судебно-криминалистического департамента. Тот писать не стал, дал команду. Окоченевшее тело Паши осмотрели еще раз. Ничего не нашли заслуживающего внимания. Только дополнительный след от ушиба, когда падал на платформу, и крошечный след укола на лодыжке, почти неразличимый. Кровь — в порядке.

— Андрей Иванович, дайте слепого во всероссийский с фотороботом.

— Не могу, Марьяшенька, нет оснований. Ты же знаешь, это целая история с географией. И потом, если он — шестеро суток прошло. За это время оборотень преобразился. Он же понимает, что могли приметить. Мы ж его по «копейке» нашли…

— Ну, не совсем мы. Точнее, не только мы… Андрей Иванович, умоляю! Интуиция подсказывает, просто орет в ухо…

— Только оперативная информация и приметы, только телефонограммы, электронная почта и стандартная проводка по регионам. Никаких роботов, СМИ и прочего широкого вещания. Согласна?

— Согласна. Но обязательно предупреждение: «особо опасен».

— Ну ты даешь! Завтра вся милиция будет охотиться на слепых с гранатометами наперевес!

Областное эмвэдэшное начальство не оставило своими заботами и райотдел милиции провинциального городка Дробичи. Целых два стареньких, но исправных компьютера озарили отблеском информационной революции кабинет начальника отдела и комнату оперативной части. Именно в ней младший лейтенант под веселой украинской фамилией Лягун имел счастливую возможность не только ознакомиться с оперативными сводками, но и в редкую свободную минутку заглянуть по Интернету на любопытные странички, от которых юная кровь младшего лейтенанта начинала бежать резвее, а на сердце и в брюках возникал приятный трепет.

Сене Лягуну было двадцать пять лет, он в отделе считался еще новичком, неуместно романтичным, но симпатичным и вполне обучаемым в смысле сугубых, суверенных интересов руководящего состава и напарников по дежурствам в городе.

Сеня утром прочел оперативные сводки и в который раз пожалел о том, как далеко совершили свои противоправные, кровавые деяния все те бандиты и убийцы, каких объявили в розыск. У них в Дробичах ждать их в гости не приходилось, хотя надо быть начеку. Нет, ждать их не приходилось. У них, в Дробичах, можно было серьезно отличиться, поймав пьяного на хулиганке или торговца дорогим товаром вне рынка, в неположенном месте. А скрутить дебошира, полирующего физиономию собственной жене, — ну, тут хоть орден требуй. Тихий городок Дробичи… Говорят, приграничный… Какая, к черту, граница с «ридной батькивщиной»!

В семь часов вечера Сеня Лягун, вооруженный и при полномочиях, возглавлял вечерний патруль, в который помимо него входил сержант Вовка Заглада. Обойдя вокзал и станцию, где своих сторожей предостаточно, Сеня с Вовкой отправились в городской сквер. Там особенно приятно было следить за общественным порядком, поскольку боевой маршрут пролегал по позднеосенним, еще с остатками жухлой листвы аллейкам, где на лавочках целовались, ежась на холодке, редкие влюбленные, а мимо то и дело шмыгали стайки девчонок, вызывавших у Сени волнующие ассоциации с картинками на горячих компьютерных сайтах.

Сеня увидел слепого на скамейке и удивился. Он хоть и недавно в патрулях, но такого колоритного не припомнит. Здоровый такой, в черных очках, в камуфляже и кроссовках, с палочкой на коленях. Сидит, жалкие свои пожитки в рюкзачке придвинул к себе, жует что-то вроде булки, в землю смотрит («Черт, никуда он не смотрит, дурак ты эдакий — он же слепой!»)

И тут Сеню как обожгло. «Сегодня же утром в компьютере, на запароленном сайте оперативной информации, была же какая-то общероссийская ориентировка на слепого. Еще с пометкой «опасен»… Точно! Высокий, в камуфляже, черные очки, бритая голова, с палкой. Ладно, очки и палка у всех. Но этот в камуфляже, высокий. В шапке-ушанке сидит, не видно: лысый не лысый, бритый не бритый…»

— Слышь, Вовка, слепого видел?

Они уже миновали скамейку, Сеня опасливо поглядел на жующего мужика, словно тот мог обнаружить его настороженность.

— Ну?

— Я его, кажется, в ориентировке сегодня видел как опасного. Надо проверить. Если башка бритая — значит, он.

— В чем подозревается-то?

— Убийства при отягчающих.

— Ни хера себе слепой!

— Он может прикидываться на раз. Маскарад, блин. Вот что, давай пройдем метров двести за поворот, потом ты обойдешь с параллельной аллеи, сзади к нему подкрадешься и шапку сорвешь. А я как раз подгадаю, чтобы в этот момент поближе быть к его лавочке. Вот и поглядим. А то х… его знает! Пушку выхватит и пришьет нас обоих, если такой бандит крутой.

— Ага, двоих, значит, тебя не устраивает, а меня одного если замочит, это допустимые потери, так, что ли?

— Не бзди, Вовик, я прикрою. Орден получишь.

— Ага, или пулю в мозги.

— Сержант Заглада, выполняй, блин, приказ, пока п…лей не получил.

Вовик молча, обиженно двинулся по аллее к повороту и ускорился, пропав за кущей голых ветвистых тополей и густых елей.

Лягун прошел еще немного вперед. Он прикидывал, как бы так подгадать, чтобы в момент операции, проводимой Вовиком, он видел бы слепого, а тот еще не мог бы заметить его из-за поворота аллеи. Вроде прикинул.

Он развернулся через пять минут и двинулся краем дорожки, чтобы подходить к скамейке справа. Старался идти мягко, неслышно. На дорожке по счастью безлюдно было. Приблизился метров на шестьдесят и различил в потемках, пробиваемых слабым парковым фонарем, фигуру сидящего мужика и подбирающегося к нему сзади Вовку. Даже Сене было слышно, как этот мудак шуршал листьями. Но слепой не реагировал. «Может, еще и глухой?» — остроумно заметил про себя Лягун и тихонько отстегнул кобуру.

Вовик последние несколько шагов резко ускорился, почти прыжком достиг сидящего на скамейке человека, чуть пригнулся и выпростал руку, чтобы сорвать ушанку. Дальше произошло нечто… Слепой, не оборачиваясь, слегка привстал, отклонился вправо и левой рукой, как лопастью пропеллера, наотмашь рубанул по Вовкиной шее, угодив точно под подбородок. Вовка замер и через мгновение, схватившись за шею, рухнул на спинку скамейки.

Это мгновение, эту секунду своей жизни Сеня Лягун будет вспоминать до гробовой доски. Спасительно, непостижимым образом вылетели из головы все установки, вся вмененная последовательность действий при задержании, все условные рефлексы, запреты и табу, вся робость и сомнения. Более того, он даже не заметил, как правая рука слепого выхватывала из недр камуфляжной куртки пистолет, действуя синхронно с левой, бьющей.

Он просто выдернул «макарова» и выстрелил.

Сеня Лягун первый раз в жизни палил не по мишени. Метров с шестидесяти. Даже не сообразив, что может попасть в Вовку (впрочем, тому бы уже не было больно). Шмальнул в живого человека, ничем не угрожавшего ему лично. И угодил Слепому в висок. Тот выстрелил на долю секунды позже, но спусковой крючок нажимал уже убитый человек. Пуля ушла чуть левее, в ствол дерева.

Младший лейтенант обомлел. Он увидел, как обмяк и медленно сполз на скамейку слепой. Ему казалось, что это не взаправду, а эпизод боевика, который он смотрит в кино. По аллее к месту боя бежали случайные прохожие, безжизненное тело Вовки, повисшее на спинке скамейки, вдруг сдвинулось и завалилось на мокрую землю, словно только сейчас обессилело. А он, Сеня, не мог выйти из ступора и, продолжая держать в напряженной, окаменевшей руке пистолет, наведенный на цель, стоял, как изваяние, не шелохнувшись, с широко открытыми от ужаса глазами.

Так младший лейтенант Семен Тарасович Лягун из захолустного городка Дробичи, недавний выпускник областного училища МВД, посредственно проявлявший себя на стрельбищах, сам того не подозревая, убил самого опасного на территории России киллера, отомстив за коллегу Пашу Суздалева, за напарника Вовку и еще за многих, кого бессудно казнил феноменальный диверсант по прозвищу Кадык.

Законные десять дней не принесли освобождения Софье Кутеповой — назначенный судом адвокат не добился даже «подписки о невыезде». Левобережный районный суд города Славянска, где председательствовал судья Дымков, по ходатайству следствия продлил заключение еще на месяц со ссылкой на статью 25 Уголовного кодекса. Конечно, судья не мог не видеть, что в ходатайстве (уже не Паша писал — Кудрин назначил опытного Леву Данилова) нет доказательств «преступления против общественной безопасности». Но они там тоже готовы закрыть глаза на букву закона, если видят черное как черное.

Кудрин понимал, что это оттяжка времени, вряд ли целесообразная в создавшихся условиях. Но как профессионалу Кудрину это было необходимо. После героического, и как назло чересчур меткого выстрела милиционера в далеком городке Дробичи, после опознания трупа «Александра Васильевича», он же «Николай Викторович», он же человек Никто, следствие располагало десятками улик, свидетелей и вещественных доказательств виновности покойника. Зато против живой-здоровой Кутеповой не было ничего, кроме несомненного, ею не оспариваемого факта знакомства, любовной связи, совместного проживания и перемещения в пространстве от квартиры в Тишарах к глухой таежной обители. Конечно, о гибели «милого друга» адвокат ей сказал. И теперь объемное, громкое дело почти с десятком трупов (бомжей тоже нашли и идентифицировали как жертв «Николая Викторовича» по «почерку» удара и характеру травм, несовместимых с жизнью) — вот такое дело надо было закрывать по 24-й пункт 4 — смерть подозреваемого. И при этом, блин, точно знаешь имя «вдохновительницы» и держишь ее в следственном изоляторе. Но… Статья 14 УПК. Презумпция невиновности. Поди, докажи…

Это страшно уязвляло профессиональное достоинство Кудрина, прекрасно осознававшего заказной характер трех убийств и причинно-следственную связь «милой маленькой бляди» с другими преступлениями: не подтолкнула бы его на эти три — были бы живы и все остальные, в том числе Паша («О господи, по сей день поверить не могу!»). Все же Андрей Иванович на всякий случай решил повременить: пусть хоть зараза лишний месяц баланды тюремной пожрет и в режиме побудет. А потом, если надо, еще месяц.

И добился…

Марьяна уверяла, что все ее попытки расколоть Соню ни к чему не привели, обстановка Миклухиной квартиры, его фото и апелляции к совести пропущены были мимо ушей. Давать показания против себя она, естественно, отказывается, а других свидетелей нет. Кудрин допускал, что Марьяне удалось несколько больше, чем она хочет представить, но его позабавила мысль о необходимости — ради достижения высокой цели! — учинить допрос с пристрастием самой Залесской.

— Олег Олегович, здравствуйте!

— Добрый день!

— Хочу доложить, что, увы, пока не удается встретиться с госпожой, которую вы рекомендовали.

— Знаю. Но через несколько недель такая возможность, надеюсь, представится.

— Вы полагаете, разговор по-прежнему будет актуален?

— Полагаю, что да.

— О ней отзываются как о крайне неразговорчивой и замкнутой особе.

— Знаю, знаю. Однако все непредсказуемо. Эмоции и прочее… Если это не слишком обременительно, я посчитал бы встречу нелишней.

— Что вы, никаких проблем! Вы будете поставлены в известность о результатах беседы.

— Спасибо, всего доброго.

Олег Олегович ждал подобного звонка от Грини. Сам звонить не хотел. Понимал, что сверхинформированный Игорь Тимофеевич обязательно узнает, какой суд и кто персонально подписал постановление на Кутепову. Судья ходил к Олегу Олеговичу советоваться. Олег Олегович счел, что лучше удовлетворить, дать все же следствию шанс. Про себя рассудил: если выпустить через десять дней очевидную как минимум сообщницу, а на одиннадцатый-двенадцатый с ней что-нибудь случится криминальное — не исключены вопросы к суду. А так — месяц держали не совсем законно, ради интересов столь громкого и важного дела, потом еще месяц…

«Молчит. Еще бы! Тут и адвоката не нужно семи пядей во лбу, и сама не дура. Бить и ломать не станут. Зачем? Киллера-одиночку прикончили, личность его установить не удалось, суда не требуется, стало быть, и мотивы формулировать не за чем. Висяка нет. Дело закроют. Все нормально. Но на всякий случай…»

За этот срок добросовестный следователь Данилов Соню семь раз допросил, однажды без адвоката наорал, грозил, шантажировал. Она безучастно и понуро молчала, упрямо используя свое право, внушенное защитником.

Убийство Паши вызвало у Марьяны острое желание подловить эту сексуальную психопатку на дополнительных откровениях под диктофон, чтобы посадили ее хоть на пару лет за соучастие, или побуждение к преступлению, или еще какую-нибудь статью подогнали. Но быстро поняла, что не пойдет на это. Проблема Марьяны заключалась в том, что она не просто начиталась Достоевского, но, как это ни громко звучит, возвела одну из его центральных идей в свой собственный жизненный принцип: «не все дозволено». Не только на нравственном, но и просто на житейском уровне Марьяна руководствовалась твердым, в каком-то смысле суеверным убеждением, что мерзкие, подлые средства рано или поздно превратят достигнутую с их помощью цель в ловушку, капкан, смертельный бумеранг. Обязательно к тебе вернется, и горько расплатишься…Ну а кроме того, эксперт — аналитик Марьяна Залесская вынуждена была признаться себе, что испытывает к этой жестокой, в крови перепачканной сучке, чисто бабское, совершенно неуместное сострадание.

Два месяца ничего не дали. Труп киллера зачем-то все еще лежал в морге, на имя кудринского начальника все еще приходили ответы из Центра, от разных силовых и специальных ведомств — одного примерно содержания и смысла: в архивах не найден, по базе не проходит, отпечатков в картотеке нет, идентифицировать не представляется возможным.

Кудрин никак не мог заставить себя выйти в суд с ходатайством о прекращении дела. Более того, он приказал Леве Данилову найти мотивировку и дать ему проект заключения следствия о необходимости выпускать Кутепову только под подписку о невыезде. Кудрин был не в состоянии остыть и отойти от этого дела, смириться. Марьяна его понимала, но, вопреки своей обычной дотошности, не видела перспектив и смысла в этой подписке.

— Наоборот, именно полное освобождение Сони дает хоть малейший, призрачный, ничтожный, но шанс на пробуждение остатков совести и на внезапное раскаяние, — убеждала она Кудрина. — Теоретически такое возможно. Психика надорвана, нервы расшатаны, воспоминания гложут, душа активна. И главное: плакать умеет навзрыд, нутром — я свидетель. Естество человеческое обнажено. Такая может руки на себя наложить, а может избрать и другую форму самоубийства — вдруг прийти и покаяться в злодеяниях…

— Щас, примчится! — зло отреагировал Кудрин. — Тварь — она тварь и есть. Ладно, пусть катится…

Соне оформили документы и без лишних церемоний и извинений выперли из изолятора на декабрьский рождественский мороз — в той грязной осенней амуниции, в которой выбралась из тайги. Спортивную сумку, где была какая-то одежда, немного денег и бутылка водки, почему-то не нашли.

Город, не празднующий Рождества, жил предощущением новогодней трапезы и расслабухи. Она жадно глотнула воздух Славянска, простудно-холодный, со сладковатой примесью бензина. Прошла до ближайшей улицы и только там сориентировалась, в какой стороне «Пьяная пантера». Кроме как в клуб к Анжелке, по старой памяти, ей вроде и идти-то было некуда. Именно идти. Какая-то мелочь, которую нащупала в кармане куртки, когда выходила из тайги, была оприходована в изоляторе или просто выпала.

Она шагала в тонких кроссовках по хорошо притоптанному прохожими снежно-ледяному насту тротуара и думала о нем.

Весь этот месяц в изоляторе она думала о нем.

В таежном заточении и в одинокой квартире в Тишарах, когда отсутствовал Коля, она думала о нем. Сожитель приходил и отвлекал. Он любил бескорыстно, трогательно-неумело, с мужицкой силой и отцовской нежностью. И отвлекал. Она была ему благодарна прежде всего за это. А потом за исполнение желаний, кровожадных, но справедливых, как ей казалось, желаний. Он выполнил до мелочей все то, о чем она попросила, что нарисовала себе в воображении, планируя месть.

Коля уходил на работу или в магазин, и она снова вспоминала Его, Миклуху. И нестерпимо хотела. Его. И когда он стал мертвым, когда в морозильной камере холодильника был временно похоронен его отрезанный член, продолжала хотеть. Еще сильнее и острее, на грани помешательства.

В сексе с Колей она пыталась представлять Его. Это была мука, ничего не получалось, она стала играть страсть.

Оставаясь одна, Соня воображала его и ласкала себя в отчаянной попытке испытать хотя бы подобие тех ощущений. Все заканчивалось жалкой иллюзией, фикцией, коротким физическим облегчением, и очень скоро приходила, накатывала и душила смертельная тоска.

Она шла как сомнамбула, погруженная в себя, и ничего, никого не замечала вокруг. Она шла по направлению к центру, к «Пьяной пантере», ведомая путеводителем подсознания.

Весь путь от изолятора ее сопровождал сзади, метрах в ста, темно-зеленый «ниссан микро». Изящная женская машинка двигалась, можно сказать, кралась, по правому ряду с включенной аварийкой, раздражая до глухой матерщины тянувшихся сзади водителей авто и городского транспорта, пока тем не удавалось втиснуться во второй ряд и обогнать, повернуть голову и еще раз смачно проклясть тетку, которая «села, блин, водить не может…».

Уже на подходе к клубу у «ниссана» погасла аварийка, он чуть обогнал Соню и припарковался у обочины. Марьяна вышла и преградила маленькой женщине путь.

— Ну, и куда ты направилась?

Соня не сразу переключилась, смотрела несколько секунд отсутствующе.

— А-а, ты? Тебе какое дело? Вали отсюда!

— Погоди, Соня. Завтра с утра ты пойдешь или поедешь куда тебе в голову взбредет. Мне от тебя ничего не надо. Вопросы закончены, если ты, конечно, сама не захочешь что-нибудь еще рассказать. Я просто решила предложить тебе заночевать у меня. Помыться, поесть, выпить водки, выспаться, сменить одежду, а дальше — катись куда хочешь. Немного денег на первое время я тебе дам. Пошли к машине.

Последнюю фразу Марьяна произнесла уже в тоне приказа. Профессиональный психолог, она слишком хорошо чувствовала, где, когда и какой тон необходим.

Соня, как робот, получивший команду, молча зашагала к автомобилю.

Было все как пообещала Залесская. Сама она выпила пару рюмок и не препятствовала Соне допить чуть не всю бутылку. Марьянин халат был Соне сильно велик, хотя хозяйка квартиры пышной комплекцией вовсе не отличалась. Сообразив, что одеждой снабдить не удастся, Марьяна постирала Сонину куртку и джинсы, повесила на батарею. Решила: «Свитер подберем».

Соня закурила предложенную Марьяной сигарету.

— Зачем я тебе? Все равно больше ничего не расскажу. — Язык слегка заплетался, но после такой дозы она была на удивление трезва. — Да и нечего больше… Так, мелочи.

— Ты мне не нужна. И мелочи уже не нужны. Все, кто погиб, — погибли. Ты осталась жить, вот и живи. Я просто хотела чуть-чуть помочь тебе в первый день после тюрьмы. Он всегда трудный, если податься некуда.

— Почему некуда? Что, пока я сидела, все панели и бардаки позакрывали?

— Нет, на твою долю хватит. Сейчас пойдешь спать, а утром можешь двигать в «Пьяную пантеру» к этой твоей Анжеле Гукасовне. Я позвоню, скажу, что у следствия претензий к тебе нет. Примет с распростертыми. И все же, Соня, один, последний вопрос перед сном. Не хочешь — не отвечай. Ты и вправду считаешь, что только Миклуха, Миклачев Анатолий Зотович, виноват в такой твоей судьбе?

— Нет. Еще мать. Но она давно в могиле. Прочих подонков, которые меня со школьных лет трахали, я не помню и помнить не хочу. Все равно всех не перебьешь. И еще один человек. Но его вину я взвесила на своих весах. На одной чашечке зло, на другой добро. Хотел он того или нет, но так вышло. Как фигурка — то называется, у которой глаза завязаны и весы в руке?

— Фемида.

— Во-во, Фемида. Вот я, как Фемида, взвесила. И решила, что ему прощается. Так, нервишки ему пощекотала, и хватит с него.

— О ком ты, Соня?

— Все, Марьяна… как там тебя по батюшке?..

— Юрьевна.

— Все, Марьяна Юрьевна, хорош, я спать пошла. Спасибо за приют и водочку. Ты нормальная баба. Чего одна-то?

Не дожидаясь ответа, слегка пошатываясь, Соня двинулась в холл, где ей на диванчике было постелено.

Утром Соня от завтрака отказалась, глотнула кофе, напялила Марьянин свитер на два размера больше, чем надо, с трудом натянула на него высохшую куртку, влезла в джинсы и кроссовки. Еще раз поблагодарила скупо и ушла.

Марьяна всю ночь не спала, думала об этой девочке, о феномене сексуальной сверхпривязанности, с которым столкнулась впервые, о бедном Паше, о несчастной, ни в чем не повинной Алле Голышевой, о своей жизни и еще о многом, что лезло в голову и не давало уснуть. Она решила отринуть от себя эту историю и заняться работой, домом, как-то развлечься и уж точно не вспоминать про Соню.

Но прошло четыре дня, подступил Новый год, Марьянин ухажер полугодичной давности, вполне приличный мужик, запропастившийся куда-то, наконец прорезался и позвал в компанию, где она многих знала. Марьяна с удовольствием согласилась и сейчас занималась столь нелюбимым ею макияжем.

Почему вспомнилась Соня? Она не знала. Вот вспомнилась, и все. Вероятно, встречает Новый год в кругу коллег по профессии или в компании богатеньких разгильдяев, снявших «девочек под елочку». Выживет. Одно на другое наслоится, время залечит, синдромы и комплексы уйдет. Все равно жалко почему-то суку эту до сих пор! «Черт, не позвонила армянке-сутенерше в клуб! Обещала ведь!»

Марьяна выискала в рабочей записной книжке, которую всегда таскала с собой, мобильный телефон Анжелы из «Пьяной пантеры», набрала. Та вспомнила быстро.

— Не волнуйтесь, к вам по-прежнему никаких претензий. Хотела узнать, как там девочка эта маленькая поживает, Соня. Добралась до вас?

— Нет, простите, я ее не видела с тех пор, клянусь. А что, вы ее нашли?

— Она точно к вам не приходила? Я повторяю, претензий нет, только не врите мне.

— Да я клянусь вам чем хотите… Я ж вам помогала… Зачем мне врать и какое мне до нее дело?

Марьяна положила трубку. «Все, поиски кончились. Будем считать, что она уехала навсегда. Забыли. Едем встречать Новый год».

Универсам на окраине Славянска. 21.45.

— Добрый день! Как самочувствие?

— Благодарю. Какие новости?

— Ожидавшиеся. Болезнь была неизлечима… Она в заброшенной могиле, и никого не оповестили о дате и месте похорон. Вечное забвение. Грустно.

— Полагаете, не успела оставить завещания?

— Кто знает, кто знает… Но разве что устно. А устное завещание, как говорится, к делу не подошьешь. Кстати, перед кончиной бедняжка встречалась с той дамой, которая разыскивала ее профессионально, заботилась о ней и ее спутнике, когда были живы. Так что — кто знает…

— В любом случае премного вам благодарен. Вы глубоко порядочный и честный человек. Больше я не побеспокою вас своими просьбами. Годы нашего знакомства и сотрудничества буду вспоминать с теплотой.

— Я также не забуду тот давний эпизод, он слишком много для меня значил. Прощайте.

— Всего доброго!

Марьяна была права: Сонечка Кутепова действительно уехала навсегда. Точнее, ее увезли навсегда на попутной машине в те же края, куда она отправила его.

Но и там он ее не ждал.

Земмеринг. Знаменит самой старой в Австрии горной железной дорогой. Чуть более ста километров от Вены. Дивный климат, удобства и преимущества курорта, некоторая суета в городке от обилия лыжников лишь зимой и ранней весной, и то по выходным, но в этом даже прелесть. Улыбчивые и доброжелательные местные жители.

Они устроились и пообжились в Земмеринге. С того момента, как он помог Лерочке выйти из «мерседеса», и она увидела своими глазами их особняк, прошло два месяца. Была уже поздняя весна, в саду перед домом вовсю праздновали тепло три дуба и две лиственницы, составив компанию соснам и елям как по периметру участка, так и ниже по склону, и там, в ложбине, на дальнем отроге, и вокруг, везде, от земли до неба, на всем бесконечном, головокружительном пространстве Нижних Альп.

Теперь в природе по-хозяйски расположился июль, галантно преподнося каждое утро сумасшедшие ароматы горных цветов и альпийской хвои.

В саду росли розы и рододендроны, за которыми Лерочка ухаживала с любовью, не растраченной на собственных неродившихся детей. Она словно ожила в этом райском уголке, волшебным образом почти ушли боли в ногах, сердце не беспокоило, новые рецепты, другая пища и воздух изрядно притормозили столь опасно прогрессировавший в Славянске диабет.

Когда Олег Олегович не занят был в Вене обустройством своей маленькой консалтинговой фирмы, в которой предполагалось только два русскоговорящих сотрудника-австрийца и секретарша, они медленно прогуливались по восхитительным окрестностям Земмеринга. Недавние поселенцы почтительно раскланивались с местными пожилыми парами, которых встречали не первый раз, пили чай с фантастическими пирожными в центральном кафе у подъемников (при ее-то сахаре она как капризный ребенок выклянчивала у Дымкова снисхождения, тот ругался, ворчал и сдавался) и шли к себе мимо роскошного отеля «Панханс», дивной католической церквушки и таких же, как у них, игрушечно-милых, уютных особняков, аккуратных и тихих, как жизнь вокруг.

У нее здесь были любимые книги Бронте и еще много других, пришедших с контейнером. Спутниковая антенна помогала не разлучаться с русскими каналами, на которых она с удовольствием смотрела старые советские фильмы, какие-то сентиментальные сериалы и изредка новости. Дымков с удовольствием составлял ей компанию, только от новостей часто уходил в свой кабинет и там освежал в памяти немецкий, который теперь нужен был, как никогда прежде. Он чувствовал, как она счастлива и спокойна, радовался тому, как быстро адаптировалась она к новой жизни, и в который раз мысленно спрашивал себя, а реально ли все это, они ли это, Альпы ли вокруг? Неужели свершилось, удалось, состоялось? Неужели не напрасно он столько лет копил, корпел над бумагами, притворялся, лицемерил, унижался, делая вид, что отправляет правосудие — правосудие в стране, где никто в него давно не верит?!

Он как ребенок все не мог до конца осознать реальность подарка, о котором так мечтал.

Сегодня пятница. Он торопился из Вены домой в желании застать эту милую помощницу по хозяйству фрау Штоймлер, чтобы расплатиться с ней за неделю и выразить удовлетворение ее работой — так просила Лерочка, успевшая за месяц привязаться к своей ровеснице, по счастью, по стечению жизненных обстоятельств говорящей немного по-русски. Он предвкушал воскресную поездку в Венскую оперу, куда они наконец отправятся с Лерочкой, увенчав начало новой жизни на родине Моцарта и Штрауса. Билеты уже заказал.

Он подъехал к дому, но не смог въехать во двор. Дорогу перегородила машина скорой помощи. Он притормозил рядом, выскочил из машины и с колотящимся сердцем бросился к двери. В этот момент дверь раскрылась, на порог вышла фрау Штоймлер и вытянула вперед руки, словно преграждая ему путь. Он замер, ноги подкосились, и он услышал — нет, это ему послышалось: «Мне очень жаль, герр Дымков, мне очень жаль…»

ЭПИЛОГ

ЗВОНОК С ТОГО СВЕТА

Через три дня после гибели Анатолия Зотовича Миклачева высокий, спортивного вида человек в бейсболке и легкой темно-синей куртке вошел в кабину телефона-автомата возле отделения связи № 13 на углу Суворовской улицы и Путинского переулка, что на северной окраине Славянска. Он огляделся, нет ли кого поблизости, достал из бокового кармана вдвое сложенный листок, развернул и набрал номер.

— Олег Олегович! Привет. Это Миклуха. Не узнаешь?

— Кто это? Что…

— Миклуха, подельник твой. Только трубочку не отключай, не надо, очень плохо будет.

Голос был совершенно незнакомый.

— Кто это, я не понимаю?

— Сейчас все поймешь. Слушай внимательно. Твоя дача в Ручейках заминирована, и за ней следят постоянно. Ничего не предпринимай, не стоит. Пульт дистанционный, как кто появится рядом с участком, сразу все на воздух — сбережения твои, которые ты там припрятал, и жена Валерия Павловна, и все имущество. Жену вывозить не вздумай — сразу ба-бах. Не говори ей ничего, не волнуй. И сам не волнуйся. Обещаю, все обойдется, если выполнишь условие. Условие легкое, говна пирога. В ближайшие несколько дней каждый вечер заглядываешь за мусорный бак у забора. Скоро обнаружишь там сверточек. В нем будет лежать мой член отрезанный, записочка и отмычка маленькая. В перчатках вскрой, прочитай, ознакомься с содержимым. Извини, может попахивать. Обрызгай чем-нибудь вроде одеколона. Припрячь в морозилку. Утром по дороге на работу отпусти водителя, доберись по адресу Енисейская, 14. Осмотрись, чтобы никого рядом, открой внизу в подъезде отмычкой почтовый ящик 35-й квартиры, это легко, но в перчатках работай обязательно, положи туда и закрой тщательно. Все. Свободен. Гарантирую, что к вечеру мины не будет. Гарантирую полную тайну. Навсегда и от всех на свете. Я же мертвый. А про тебя я никому не рассказывал. Почти никому. Так, одной только телке намекал. Но она тоже никому. Железно. Поклялась памятью бабушки своей любимой. Той самой, которую я задавил. Так что живи совершенно спокойно до ста лет. Ты меня знаешь, я не подведу. Все запомнил? Молодец! Навеки твой, Миклуха.

Кадык озвучил первый в жизни литературный текст, сочиненный Сонечкой. Она решила попробовать себя в жанре мистики. В других уже не довелось.

Она любила читать и получала в школе пятерки за сочинения, пока иные сюжеты не увлекли ее. Кто знает, кем бы стала, если бы не обстоятельства! Может быть, русской Агатой Кристи или Шарлоттой Бронте, которую так любила Лерочка, покойная жена Дымкова. В крайнем случае стяжала бы славу Дарьи Донцовой.

Три варианта: не реагировать; звонить Грине; поверить и выполнить.

Самые кошмарные дни в жизни Дымкова: он решил поверить и выполнить. И ждал, проверяя за баком во дворе. А потом почтовый ящик Голышевой, дрожащие руки в перчатках, ужас при мысли о том, что кто-то сейчас войдет в подъезд…

Он понимал, что до последних дней жизни не сможет забыть этот сладковатый смрад, пробивавшийся сквозь едкую, приторно-тяжелую завесу дешевого одеколона, которым обильно окропил пакет с Миклухиной плотью.

Запах беспощадно возвращался с физиологической ощутимостью. А с ним и нестерпимая боль при воспоминании о фрау Штоймлер, стоящей, как смерть, на пороге их нового австрийского дома с предостерегающе вытянутыми вперед руками.

— Бо-оже! Как я хочу! Все будет, ну все будет — поверь! Будет ЭТО, поверь! Я знаю точно… Вот, сейчас, давай, пожалуйста, умоляю тебя, пожалуйста…

Симанович Григорий Самуилович Москва, 2009 г.

Content

Григорий Симанович
Продажные твари