Алексей Солоницын

Анатолий Солоницын. Странствия артиста: вместе с Андреем Тарковским

О милых спутниках, которые наш свет

Своим сопутствием для нас животворили,

Не говори с тоской: их нет,

Но с благодарностию: были.

Василий Жуковский

В книге использованы фото из личного архива автора, а также фондов Киноконцерна «Мосфильм» и ФГУП МИА «Россия сегодня»

На переплете – кадр из фильма «Андрей Рублев»

© А.А. Солоницын, текст, 2022

© РИА Новости

© Киноконцерн «Мосфильм» (кадры из фильмов)

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Анатолий Солоницын. Странствия артиста: вместе с Андреем Тарковским

От автора

На Ваганьковском кладбище старые липы и клены опять покрылись молодою листвой. Сколько помню себя, на Пасху всегда ясное небо, солнце, мягко и ровно освещающее землю и все, что есть на ней.

В душе боль, но этот небесный свет успокаивает, воскрешает в памяти пережитое, и сами собой плывут перед глазами воспоминания – как легкие облака в вышине.

Могила Владимира Высоцкого завалена цветами. Дальше, за Воскресенским собором, я нахожу оградку – здесь лежит Олег Даль. Цветы, крашеные пасхальные яйца, записки, детские игрушки.

Иду по писательской аллее, к тридцать седьмому участку, и еще издали замечаю знакомый белый силуэт надгробного памятника. Будто тоненькая белая свечка, стоит он – скромный и тихий, под клейкими молодыми листьями.

Кирпичная арка, а в ней в образе Андрея Рублева шагнул нам навстречу актер, подаривший миру лицо великого иконописца.

Я зажигаю свечку на могиле старшего брата и думаю не только о нем, но и обо всех его ровесниках, которые ушли из жизни, недолюбив, недосказав всего, что хотели сказать, недоиграв заветной роли.

Рядом с могилой брата покоится могучий Виктор Авдюшко, которому, казалось, жить сто лет.

На Новодевичьем лежит Василий Шукшин, на русском кладбище под Парижем – Андрей Тарковский. Нет Геннадия Шпаликова, нет Ларисы Шепитько, нет Александра Кайдановского, как нет многих шестидесятников, тех, кто, несмотря ни на что, создавал киноискусство вопреки пошлости и приспособленчеству.

Они ушли потому, что двигались против течения, которое было очень сильным, хотя то время окрестили застойным. А смертельная болезнь была лишь следствием – она, как пуля, настигла их на взлете творческого горения.

Они не хотели и не могли лгать.

Они жили в согласии с совестью.

И заплатили за это самую высокую плату – жизнь.

Теперь я знаю, что боль подобна камню, упавшему в воду. Вода на поверхности успокаивается, а камень так и остается навсегда лежать на дне.

И в то время, когда вода становится гладкой, когда сквозь толщу ее видишь и ход рыб, и движение водорослей, и камни на дне, тогда можно вспоминать, можно разобраться в прошедшем.

К тому же я не один – о старшем брате моем, заслуженном артисте РСФСР Анатолии Солоницыне, будут размышлять и вспоминать те, кто работал с ним и кто хорошо его знал.

Прожил он недолго – 47 лет. А все же немало успел сделать. Есть среди его работ такие, что долго будут жить в истории театра и кино.

Но не только это заставило меня взяться за перо. Его характер был особенным, непохожим на другие. Он таил в себе что-то такое, что останавливало, удивляло, заставляло задуматься – о творчестве, о самой жизни, о вере… О том, как мы стихийно, а потом осознанно шли к Богу.

Именно об этом я и написал.

Остров на Волге

Много у нас было заповедных мест, но ни одно из них не могло сравниться с Зеленым островом. Здесь огород, к которому идешь, как по лесу, – утоптанная тропа ведет, петляя, между высоких ветел, осокорей, зарослей ивняка; здесь рыбалка – с мостков, откуда можно и нырнуть, когда надоест рыбалить, и озерцо, что в середине острова.

А ночевка в шалаше, а костерок, а рассказы отца, а сами сборы на Зеленый – с вечера, потому что уезжали на остров затемно, чтобы успеть на утреннюю зорьку…

На Зеленый ходили три пароходика – «Решительный», «Свобода», «Смелый». Вечные споры: какой пароход будет сегодня? Отец стоял за «Решительного», я предпочитал «Свободу», а Толя – «Смелого».

«Смелый», почти катерок, был самым быстроходным, и то-то сияли глаза брата, когда к пристани подруливал именно «Смелый», а потом бежал по воде, как взаправдашний пароход, и пенная волна закручивалась, как стружка от фуганка… Мы, угнездившись на носу «Смелого», постукивали удочками и напевали:

Гремя огнем, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход…

И сейчас, даже не закрывая глаз, вижу я Зеленый, ощущаю запахи ивняка, прибрежных водорослей, слышу, как неожиданно всплескивает рыба. Никаких других звуков нет, солнце встает, по ровной, будто отполированной, поверхности воды скользят на тонких ножках неутомимые водяные пауки. Замерли наши поплавки – из пробок, с белыми перьями…

Раз, раз – и поплавок вдруг ушел под воду, и сердце тоже будто нырнуло, и ты дергаешь удочку на себя, и трепещет, вспыхивая на солнце серебристо-зеленым и розовым, крепкий, тугой окунек.

Однажды совсем не клевало. Ушли с мостков на озерцо. Уже солнце стало палить, уже отец сказал свое привычное: «Довольно рыбки половили, пора и удочки смотать», как Толя выдернул из воды щуку. До этого мы ловили щурят, да и то редко, а тут попалась матерая хищница с гибким и сильным телом. Не знаю, какого размера она была на самом деле, но в памяти осталась громадная рыбина. Она сорвалась с крючка, упала у самой воды. Мы, онемев от удивления, смотрели, как она, ударяясь о землю, высоко подпрыгивает. Каждый раз она могла уйти в воду.

– Держи ее! – опомнившись, крикнул отец, и Толя по-вратарски бросился к щуке и ухватил ее. Но в ту же самую секунду громко вскрикнул – щука больно укусила его за палец.

– Держи, не бойся! – мы с отцом бежали по песку и видели, как Толя опять бросился к щуке, ухватил ее и ударил оземь. И только после этого кинул рыбину в ведро.

У щуки была длинная морда, острые зубы. Глаза круглые, стеклянные. Она никак не хотела смириться, что кто-то, более сильный, победил ее, и время от времени начинала бешено колотить хвостом по стенкам ведра.

На пароходе, когда мы возвращались домой, щука перевернула ведро и вывалилась на палубу.

К нам подходили пассажиры, удивлялись рыбине. Отец объяснял, как она попалась: на крючке оказался малек, щука заглотила его, специально ее не ловили…

Толя смотрел на щуку не с гордостью, а с ненавистью.

– Фашистское отродье, – сказал он.

– Почему? – отец рассмеялся. – Укусила, что ли?

Но дело заключалось не в этом. Видимо, в этой щуке было что-то особенно хищное, жадное и злое, что поразило Толю навсегда.

Когда ему было особенно трудно, когда попадались люди, которые подводили, а иногда и предавали, он вспоминал про щуку и говорил: «Помнишь, глаза-то у щуки какие были? Оловянные. Вот и у этого человека такие глаза. И зубы такие же – мелкие, острые и ядовитые».

Щука запомнилась еще и потому, что отец рассказал историю, связанную с его рождением.

Федор Иванович Солоницын, наш дед, был сельским врачом. Его семья жила в селе Ошминское Тоншаевской волости Костромской губернии (теперь это Тоншаевский район Нижегородской области).

Дед был страстный рыболов и охотник. Однажды, в пору, когда его жена, Прасковья Григорьевна, была беременна, он взял ее с собой на рыбалку: одну побоялся оставить. И вот попалась ему большая щука – она так же, как у Толи, сорвалась с крючка. Прасковья Григорьевна кинулась за щукой, поймала ее, да тут-то родовые схватки и начались…

Дед наш, Федор Иванович, был человеком примечательным. Он совершенно спокойно приезжал в тифозные деревни и лечил крестьян. У него был твердый, властный взгляд – лечил он и гипнозом. Выписывал медицинские журналы из разных стран и за внимание к Нью-Йоркскому гипнотическому обществу был избран почетным его членом.

В двадцать первом году, когда не было ни медикаментов, ни еды, он заставлял собирать травы, заваривать кору деревьев. Многих он спас, а сам не уберегся – заразился и сорока пяти лет от роду умер.

Отец остался в семье старшим. Было ему пятнадцать лет, но пришлось взять на себя заботу о семерых младших братьях и сестрах. Работал он дорожным рабочим, телефонистом, потом на химзаводе в поселке Вахтан. В шестнадцать лет его избрали «завэкономправом» в комсомоле – то есть он отстаивал экономические и правовые интересы молодежи. А в двадцать лет выбрали председателем завкома химзавода. С этой поры начинается его газетная деятельность: в заводской газете, затем, после окончания коммунистического института журналистики (КИЖ), – на посту редактора районной газеты в городе Богородске. Отца приглашают в «Горьковскую правду», где он работает ответственным секретарем редакции. А потом становится собственным корреспондентом «Известий».

В городе Богородске Горьковской области 30 августа 1934 года родился Анатолий.

Здесь я должен сделать пояснение.

Отец наш в юности своей был человеком романтическим. В те дни, когда имена героев челюскинской эпопеи были у всех на устах, в нашей семье родился первенец. Именем научного руководителя экспедиции Отто Юльевича Шмидта отец решил назвать своего сына. Но, когда началась война, мы, дети военного поколения, иначе стали воспринимать немецкие имена. Вот почему еще в детстве брат переменил свое имя Отто на Анатолий. И с этим все в нашем доме согласились.

Отец, чья фамилия не раз появлялась на страницах «Известий», в 1964 году получил объемистое письмо от краеведа Горьковской области П. С. Березина. В письме был очерк о нашем предке Захаре Степановиче Солоницыне. Так само собой получилось, что мы узнали об одном из колоритнейших наших пращуров. Хочу рассказать о нем не из-за моды, а потому, что Захар Степанович – личность крайне интересная. А самое главное (как это ни странно может показаться) – судьба его отозвалась в судьбе брата.

Захар Степанович родился во второй половине XVIII века, умер в первой четверти XIX-го. Был он летописцем из починка Зотово Тоншаевской волости Костромской губернии (теперь деревня Зотово находится на территории Нижегородской области). Личность грамотного крестьянина, ставшего летописцем, не может не заинтересовать.

Починок Зотово был основан почти 200 лет назад крестьянином Зотом Безденежных и Захаром Солоницыным. Оба новосела были выходцами из Касинской волости Вятской губернии.

У одного из потомков Захара Солоницына сохранился портрет, написанный масляными красками на крестьянском холсте. С холста смотрит человек, уже поживший, с длинными черными волосами, курчавой бородой, темными глазами. Взгляд испытующ, суров… В руке он держит книгу, там текст:

«Помышляю день страшный и плачу деяний моих лукавых…»

Как я выяснил позже, отыскивая, откуда взята эта строка, оказалось, она из Псалтыря. Псалтырь разбит на кафизмы (разделы), вслед за которыми при богослужении поются тропари (это краткое содержание праздника сего дня).

Искомая строка оказалась в кафизме десятой, в тропаре, идущем за Псалмом 76.

Как пишет П. С. Березин, старшие потомки Захара Степановича утверждали, что портрет написан самим Захаром. Об этом говорил в 1964 году 73-летний праправнук Захара Степановича, колхозник из деревни Тихоновская Константин Николаевич Солоницын. Он передал краеведу несколько разрозненных книг, написанных Захаром Степановичем. Это наставления и поучения в духе христианской морали. Есть у него и книги светского содержания.

Читая их, нельзя не обратить внимание, что автор получил хорошее по тому времени образование в стенах духовного учебного заведения.

В исторических статьях сборника прошлого века «Костромская сторона»[1] есть неоднократные ссылки на труд Захара Степановича, которого называли «ветлужский летописец». Использовали труд Захара и авторы «Истории Российского государства» (Москва, 1866), книги «Столетие Вятской губернии» (Вятка, 1881), другие историки.

Почему же энергичный исследователь края с незаурядными способностями, образованный человек, обладавший еще и талантом иконописца, не мог найти себе места на родине, а жил в лесной глуши?

П. С. Березин предполагает, что дело тут заключается в товарище Захара Степановича, В. Я. Колокольникове. Учились они в Славяно-греко-латинской семинарии, которая размещалась в стенах Трифонова монастыря. Это было в то время единственное среднее учебное заведение Вятской губернии.

Колокольников как лучший выпускник учится на медицинском факультете Московского университета, затем в Лейденском, Геттингенском университетах. Этого незаурядного человека по тайному приказу Екатерины II задерживают на границе при возвращении домой, отбирают письма, бумаги и под арестом отправляют в Петербург, в Тайную экспедицию. Среди бумаг Колокольникова вполне могли быть и письма его товарища Захара Солоницына. Вот почему он оказывается в починке Зотово – как подвергнутый наказанию. Вот почему и на своем автопортрете он начертал покаянные строки из Псалтыря.

«Поиски рукописей Захара Степановича Солоницына продолжаются, – пишет в своем очерке П. С. Березин. – Продолжается и изучение биографии ветлужского летописца».

И во время учебы, и в первые годы работы ничего этого о своем предке мы не знали. Но к тому времени, когда Анатолий на свой страх и риск собрался ехать в Москву, на первую в своей жизни кинопробу, отец как раз и прислал ему очерк о нашем пращуре, чтобы поддержать сына.

Анатолий никому не рассказывал об этом. Но в последние свои дни, когда мы с ним говорили о самом главном, он сказал:

– Я бы не поехал… Я бы не стал мучить себя… Но я поверил, что играть великого русского иконописца должен именно я. Потому что у кого же из актеров есть такой предок, как Захар Солоницын? Они увидели, что не самолюбие привело меня на съемочную площадку, а что-то другое… Что-то такое, о чем они не знали, а лишь догадывались. Когда они смотрели на меня, ими овладевало беспокойство… И только потом они поняли, что эта роль – моя…

Река

После войны, в сорок пятом, мы переехали в Саратов, на родину матери. Но как бы и не переехали: все равно остались на Волге. Однако и дом, и улица не походили на прежние. Мы поселились у бабушки, Анны Христофоровны, в завокзальном пригороде. Улица называлась Двенадцатый Вокзальный проезд.

Поросшая травой, с деревянными домами, садами-огородами, голубятнями, она, как и все завокзалье, очень походила на деревню.

Но когда мы отправлялись на Волгу, то, перейдя через железнодорожный мост, сразу оказывались в совершенно ином мире – городе.

Походы на Волгу были связаны со множеством впечатлений. И, чем старше мы становились, тем лучше понимали, что отношения с миром, с Волгой выяснить не так-то просто.

Река была не такой, как теперь. Она мощно несла свои воды, полные силы и жизни. Теперь Волга состоит из громадных водохранилищ. Течения почти нет, рыбы мало. Да, река была другой – с тугими и опасными воронками, с заводями, где она нежилась и как бы отдыхала после долгого бега к морю; с плесами, которыми любовался всякий, кто вырос или хоть раз побывал на Волге.

Река казалась то ласковой, доброй, и не хотелось уходить от нее до позднего вечера, пока солнце не скатывалось за дальние увалы, а вода не становилась темной; то представала коварной, предательской – подхватывала течением, и я, выгребая к берегу, чувствовал, что вода засасывает и мне уже не выбраться.

И когда, шатаясь, выходил на песок и валился, тяжело дыша, думал: «Никогда больше не буду заплывать далеко». Но проходил час-другой или день-два, и снова я смотрел, как сверкает вода под солнышком, манит, завлекает. Я понимал, что опасность не миновала, что снова могу попасть на быстрину или в воронку, и снова будут таять силы, а берег будет по-прежнему далеко. Но вода вспыхивала на солнце, и я заходил в нее, улыбаясь и ёжась, и плыл вперед.

Однажды ребята старше нас решили переплыть Волгу с Зеленого острова. Ввязались и мы с Толей. Плавали мы неплохо, но Толе нельзя было мочить голову – у него болели уши. Болезнь началась из-за того, что однажды на Зеленом Толю в ухо укусила оса. Он прихлопнул ее, но не убил, и оса оказалась внутри уха. Выкурить ее оттуда мы пытались по-разному, но безуспешно. Оса время от времени оживала, и у Толи начались нестерпимые головные боли. На пароходе, когда мы возвращались домой, он даже терял сознание. Беда казалась ужасной и непоправимой, ухо у Толи распухло, как от мощнейшего удара. Он стонал и отвечать на вопросы любопытных пассажиров не мог.

Толю выручила бабушка, которую у нас в доме звали Бабаней. Она налила подсолнечного масла Толе в ухо и заставила прыгать на одной ноге.

Оса вылилась вместе с маслом. Бабаня протерла Толино ухо какой-то настойкой и уложила его спать.

С тех пор Толя боялся, как бы что-нибудь не попало ему в уши – даже вода. Однажды это случилось, и он опять мучился.

Тогда он научился плавать почти стоя, торчком и никогда не мочил голову и не нырял.

Вот почему я был против того, чтобы он плыл с нами на левый берег Волги.

– Ничего, где наша не пропадала! – и он вошел в воду и поплыл, стараясь не отстать от ребят, которые, хихикая, поддразнивали его.

Сначала плыли кучно, но Толя стал отставать. Я плавал лучше и поэтому держался около него – на всякий случай. Кроме того, у меня был козырь: если уставал, я ложился на спину, раскидывая руки и ноги, и так выучился отдыхать.

В этот раз как назло пошла волна – сначала мелкая, потом крупней, и, когда я перевернулся на спину, решив использовать свой коронный прием, вода захлестнула мне лицо, и я изрядно нахлебался.

– Ты чего? – услышал я крик брата.

«Все нормально», – хотел ответить я бодро, но ничего у меня не получилось.

Течением нас сносило вниз по Волге. Мы теперь были далеко от того места, куда намеревались приплыть. Ребята были впереди, довольно далеко от нас, да и каждый рассчитывал только на свои силенки.

Я попробовал отдохнуть еще раз – и опять нахлебался.

Сил становилось все меньше, плыть я устал.

Толя оказался рядом и, поймав меня за бок, толкнул вперед:

– Давай!

Я разозлился, что меня больно толкнули, и опять стал продвигаться вперед.

Но недолго.

Во всем теле была вялость, силы улетучились – как воздух, выпущенный из велосипедной шины.

– Давай! – При каждом гребке Толя поворачивался ко мне. Глаза его были вытаращены и блестели.

– Давай! – И он опять больно толкнул меня.

Я увидел, что голова его мокрая, волосы слиплись: когда он толкал меня, волна накрыла его.

Небо затянулось неизвестно откуда взявшимися тучами, стало темно и страшно. Я понял, что пропадаю – больше бороться за жизнь не мог. Закрыв глаза, я пошел на дно, и ноги мои вдруг встали на песок. Из горла вырвался странный звук – то ли я хихикнул, то ли всхлипнул.

Попробовал встать на песок и Толя, но ушел под воду. Он тут же вынырнул, лицо его было перекошено от боли и досады.

Я понял, что стою на песчаной косе, и протянул Толе руку.

Он ухватился за меня и встал на дно.

В это время чиркнула молния, пошел дождь. Пробираясь вперед по песку и каждую секунду боясь потерять найденный путь к спасению, мы вышли на берег, дрожа, как щенята.

Дождик скоро прошел, выглянуло солнышко. Мы отогрелись…

Обратно на Зеленый нас перевез на лодке незнакомый рыбак, увидевший наше бедственное положение.

Дом Бабани, Анны Христофоровны Ивакиной, был разделен на две половины. Мы жили с Бабаней, а на другой половине жил старший из Ивакиных – дядя Гриша.

Кузьмы Осиповича Ивакина, деда, уже не было в живых. О нем расскажу особо – мама ездила в Саратов после кончины Бабани уже из Фрунзе, куда отца перевели из «Известий» собкором. Она и привезла оставшиеся от ее отца, нашего деда, Евангелие, Акафисты и еще его тетрадь с выписками из трудов Святых отцов. Погибли на войне его средние сыновья – наши дядья Иван и Николай. Для нашего рассказа примечателен, конечно, Николай Ивакин – из-за него-то я и рассказываю о маминой родне.

Работать он начал рано – слесарем в вагоноремонтных мастерских. Здесь он встретился с веселым, бойким пареньком – Виталием Дорониным. Они подружились. Общей у них оказалась не только страсть к голубям. Главная страсть была – театр.

Они ходили в кружки художественной самодеятельности. Встретились с еще одним парнем, который бредил театром. Этот был рослый, сильный – вроде циркового борца. А лицо добродушное, свойское. Звали его Борис Андреев.

Скоро всем троим художественная самодеятельность надоела, и они решили определять судьбу. Виталий Доронин и Николай Ивакин с деревянными чемоданчиками поехали покорять Москву, а Борис Андреев решил, что можно учиться и в Саратове, – он поступил в студию при местном драмтеатре.

Через годы они снова встретятся в Москве, а пока судьба более всего благоволит к Николаю Ивакину – он первым начинает сниматься в кино.

Хорошо сложенный, с живыми карими глазами, основательный, умеющий быть и серьезным, и озорным, Николай Ивакин приглянулся многим режиссерам. Но самой интересной оказалась его встреча с Ефимом Дзиганом.

В то время Дзиган готовился к съемкам фильма «Мы из Кронштадта». Роль солдата Василия Бурмистрова он поручает Николаю Ивакину.

…Идет неравный бой. На моряков-балтийцев наступают хорошо вооруженные белогвардейцы. Неуязвима бьющая по матросам бронемашина.

И вот из окопа ловко и скрытно начинает пробираться к бронемашине красноармеец. Бросает гранату. Умудряется выйти к бронемашине с тыла и забраться на нее. Потом винтовкой стучит по крышке люка и с эдакой крестьянской основательностью, с неподражаемым народным юмором говорит:

– Эй, хозяин! Вылазь.

А когда с делом покончено, прямо на бронемашине солдат закуривает самокрутку.

Это – лучшая роль Николая Ивакина.

Наверняка, он сыграл бы и другие значительные роли, как его друзья Виталий Дмитриевич Доронин, Борис Федорович Андреев, ставшие прославленными, любимыми народом артистами.

Но жизнь дяди Коли рано оборвалась: в 1941 году, эвакуируясь из Одессы, где снимался, он погиб под бомбежкой вместе с женой и только что родившимся сыном.

В Бабаниной комнате на стене висели фотографии всех шестерых ее детей. В разное время наше воображение занимали то прапорщик дядя Ваня – щеголеватый, с лихими усами, с саблей на боку; то изящная гимназисточка – тетя Таля. Но более всего нам нравилось рассматривать фотографию дяди Коли. Ведь именно он в фильме «Мы из Кронштадта» ведет себя так удало и лихо!

Удивительно ли, что картина эта была для нас самой любимой и дорогой?

Сначала наша Бабаня слушала, как мы ахаем, молча, но однажды сказала:

– Чего ахают? Это ж кино. У вас другой дядька есть, вот кто подвиг-то совершил. Взаправдашний.

– Это кто же? – несколько иронически спросил отец.

– Как кто? Да Васька Клочков. Он же моей сестры Настасьи сын.

– Какой Васька? Какой Клочков? – отец стал серьезен и во все глаза смотрел на Бабаню. – Это политрук Панфиловской дивизии? Василий Клочков?

– Он самый. – Бабаня встала и хотела уйти.

– Постойте. Что же вы раньше-то не сказали?

– А чего зря болтать? Родственник он вам дальний. А потом, про него и так много хороших слов сказано.

Так мы узнали, что легендарный Василий Клочков имеет родственные отношения с нашей Бабаней и, значит, с нами. Бабаня тоже была личность.

Вот она держит в руках двадцать копеек и говорит, глядя куда-то вбок:

– Ну-ка, внучек, чегой-то я не пойму: пятнадцать, что ли, это копеек?

Так она проверяет нашу честность. Оступишься – тут же получишь от нее по загривку. Рука у нее была крепкая и костистая.

Хорошо я запомнил, как однажды она отделала своего старшего сына, дядю Гришу, за такой вот «подвиг»…

Как-то ночью я проснулся от приглушенного, сдавленного и потому громкого шепота дяди Гриши:

– Алексей! Алексей, слышь? Да вставай! – Он будил нашего отца. – Нельзя свет включать! У меня фонарик… Лежи, Нина, тебя не касается!

– В чем дело, Гриш? – сонно спросил отец.

– Лезут! К нам лезут!

– Кто лезет? Чего ты, в самом деле?

– Дурень, воры! К нам! Я проснулся, они ставни-то щеперят…

– Ну и шуганул бы их, – отец уже был на ногах, мы тоже.

Наша комнатка была рядом с родительской, отделялась занавеской.

Мама засветила керосиновую лампу, до предела увернув фитиль. Стал виден дядя Гриша – он был огромного роста, с крупным, мясистым лицом. Лоб его блестел от пота.

В руках дядя Гриша держал охотничье ружье. Он был геологом.

– Брысь отсюда! – зашипел на нас дядя Гриша и так замахнулся, что мы в страхе отстранились. – Чего делать-то будем, Алексей? Садануть, что ли?

– Ты чего… Ну, балуются ребята. Поговорить с ними надо.

– Да ты в уме? А вдруг это «Черная кошка»?

В то время в Саратове, как и в других городах, гуляла легенда о страшной банде грабителей «Черная кошка».

– Алексей, в самом деле, – начала было мама, но отец отмахнулся и вышел из комнаты. Дядя Гриша – за ним, мы – следом. Остановились на пороге кухни, откуда была дверь на веранду.

Послышались звуки отпираемых задвижек, замка, скрип двери. Отец вышел к бандитам.

Что он наделал!

Мы потихонечку вышли на веранду, где стояли дядя Гриша, мама, Бабаня. Дядя Гриша стоял у двери, приложив к ней ухо. По-прежнему с ружьем.

– Гриша, – сказала мама, но он на нее цыкнул, и она замолчала.

В палисаднике слышались голоса. Незнакомые… Отца…

Чирканье спички о коробок… Опять голос отца…

О чем они говорят так долго?

Шуршанье… Стук калитки в палисаднике… Потом стук в дверь.

Дядя Гриша отскочил назад и по-бойцовски выставил ружье.

– Откройте, – услышали мы голос отца. Мама словно очнулась и быстро отперла дверь.

– Ну, вы молодцы!

Я видел, что лицо отца перекосила нехорошая улыбка.

– Крепко закрылись!

– Да погоди! – перебил дядя Гриша. – Воры где?

– Говорил, что пацаны. Ну, дал закурить, урезонил. Вот они и ушли.

– Как урезонил? Как ушли? – дядя Гриша ничего не понимал. В его огромной голове не укладывалось, что с ворами, оказывается, можно поговорить, найти такие слова, чтобы они ушли.

Однако не только для дяди Гриши – для всех нас поступок отца был удивителен.

Бабаня передала керосиновую лампу маме и своим большим согнутым пальцем, выставленным вперед, крепко стукнула дядю Гришу по лбу:

– Балда! Нет, чтоб помочь, так он и дверь закрыл! Балда!

И еще раз стукнула, и еще.

– Да ты чего, мама, ты чего? – дядя Гриша пятился, отступая от Бабани, защищаясь ружьем, вытаращив глаза и вскрикивая от боли.

Был он так смешон, что мы не выдержали и захохотали.

Берег реки

На берегу реки было два чуда: музыка и кино. Музыка звучала вечерами на спортивных станциях «Динамо», «Локомотив», «Буревестник».

Эти станции представляли собой небольшие деревянные дебаркадеры, над которыми поднимались вышки для прыжков в воду. Деревянные понтоны, пригнанные друг к другу, составляли правильные четырехугольники, примыкавшие к дебаркадерам, – таковы были бассейны.

Мы купались точно в такой же воде, какая была в бассейнах, но там, всего лишь в нескольких метрах от нас, шла совершенно иная жизнь. Особенно примечательной она была вечером, когда на спортивных станциях зажигались огни – зеленые, красные, желтые. Пловцы сидели и стояли у самой вышки. Парни – в белых брюках, теннисках или футболках, в белых ботинках из парусины, начищенных зубным порошком, девушки – в легких цветастых платьях. Они смеялись, переговаривались и слушали музыку.

Да, в музыке-то и было все дело.

Мы садились на песок и тоже слушали – новые песни, старые, которые полюбили, а плохая музыка, как мы считали, здесь не звучала.

Через реки, горы и долины,

Сквозь огонь, пургу и черный дым,

Мы вели машины, объезжая мины,

По путям-дорожкам фронтовым…

Мы тихонько подпевали, улыбались, и на душе у нас было очень хорошо.

Потом звучало танго, и пловцы танцевали. Парни держались прямо, делали замысловатые «выходы». А грудной, мягкий и чуть загадочный голос певицы проникал прямо в сердце:

В этот час, волшебный час любви,

Первый раз меня любимой назови,

Подари ты мне все звезды и луну,

Люби меня одну…

Да, была пора первых влюбленностей, пора ожидания какой-то новой, необыкновенной жизни. Казалось, еще день, два – и она наступит.

Эти смутные ожидания нового, как я теперь понимаю, заставили брата поскорее покончить со школой. Он пошел учиться в строительный техникум. Отец выбор одобрил: теперь, после войны, строители очень нужны.

Но очень скоро я заметил, что и о техникуме, и об учебе Толя ничего не говорит. Мне было интересно, я задавал вопросы, а он или отшучивался, или занимался своими делами – чаще всего «моторчиком». Это была самодельная радиола, которая довольно неплохо работала. Детали (адаптер, динамик и т. д.) доставались самыми разнообразными путями, иногда фантастическими.

Как и пластинки. Рядом с любимыми песнями, записанными на черных рентгеновских пленках, появились и толстые пластинки Апрелевского завода – арии из опер и оперетт.

В тот год на гастроли в Саратов, почему-то зимой, приехала оперетта из Иванова. Нам очень понравился «Вольный ветер», и мы с ума сходили от куплетов Фомы и Филиппа:

Есть у нас один моряк,

Он бывал во всех морях,

Где не плавал ни Колумб, ни Беринг…

Однажды нашу музыку прервал нежданный визит. Пришла незнакомая худая женщина в очках, в потертом пальтишке:

– Я куратор курса, на котором учится ваш сын Анатолий…

«Куратор» прозвучало как «экзекутор».

– Вы знаете, что Анатолий второй месяц не ходит в техникум?

Отец и мать не нашлись что ответить, только глазели – то на педагога, то на Толю.

От чая куратор отказалась, ушла, получив заверения, что будут приняты самые строгие меры… вплоть до ремня.

– Ну, чем же ты занимался? – грозно спросил отец.

– В кино ходил… в театр.

– Куда?

– В театр. На оперетту.

– Вот как! В оперетку, значит! Поглядите-ка, выискался ценитель субреток!

Повисла тягостная пауза. Было слышно, как всхлипнула мама. Слово «субретка» я услышал впервые и запомнил его.

– А где же ты деньги брал? – вдруг спросила мама.

– Две простыни на Пешке толкнул.

(Пешкой называли у нас рынок, где торговали овощами, яблоками, сезонными ягодами, барахлишком, скобяными товарами.)

Мама всплеснула руками.

– А я-то их обыскалась!

Отец сжал кулаки. Говорил, срываясь на крик, что в шестнадцать лет был в ЧОНе (часть особого назначения для борьбы с контрреволюцией), в двадцать – председателем завкома.

Толя был бледен.

– Я отдам… Пойду на завод…

– На какой завод? – ужаснулась мама.

– Весоремонтный. Я уже ходил, спрашивал…

– Почему весоремонтный? – несмотря на драматичность ситуации, отец неожиданно хихикнул.

– Потому что он в центре города…

Действительно, в самом центре города был завод. Там ухал молот, что-то гремело и скрипело, и, когда я проходил мимо (рядом был кинотеатр «Ударник»), мне делалось страшновато: отчего там, за железным забором, так сильно гремит? И вот как раз в этот гром и скрежет, в это пекло и полез Анатолий.

Он стал слесарем-инструментальщиком.

Я не мог не заметить, что Толя довольно быстро переменился – раздался в плечах, стал серьезней. Но стоило ему после работы поесть и немного отдохнуть, как я, нетерпеливо поёрзывая на стуле, говорил:

– Ну что, идем?

Толя нарочно тянул, делал вид, что идти ему никуда не хочется.

А потом резко вскакивал:

– Вперед!

И мы неслись в кино.

К тому времени отцу дали квартиру в каменном доме, неподалеку от Волги, на улице Октябрьской, 24. Теперь там висит мемориальная доска, которая установлена в 2019 году к 85-летию актера театра и кино Анатолия Солоницына.

Рядом с нашим домом были и «Пионер», и «Центральный», но мы мчались в «Синий платочек» – так мы называли кинотеатр, стоявший на берегу Волги. Это был огромный деревянный сарай, выкрашенный, как и пивные ларьки, голубой краской. Сидели на длинных скамейках, врытых в землю. Пол земляной, ноги мерзли. Но зато почти всегда здесь можно было достать билет, а иногда прошмыгнуть и без билета.

Как из волшебного мешка, на экран нашего «Синего платочка» каждую неделю вытряхивались фильмы. «Индийская гробница»! «Железная маска»! «В сетях шпионажа»! А то и вовсе убийственный – «Тарзан»!

Удивительно, как среди этой мешанины кислого с пресным, талантливого и пошлого Толя сумел разобраться, отделить зерно от плевел.

Откуда нам было знать, какие фильмы смотреть, а какие нет?

В школе об увиденных фильмах можно было только шушукаться – официально смотреть их нам запрещалось. Да и что могли знать наши учителя о Лоуренсе Оливье или Чарльзе Лоутоне, Вивьен Ли или Марлен Дитрих? Прочесть о знаменитых актерах, режиссерах было негде – разве что на неряшливых фотографиях, которые покупались на базаре. По этим перепечаткам кинокадров, «карточкам», мы и узнали, что в «Тарзане» играет Джонни Вайсмюллер, а в «Двойной игре» – любимица девчонок Джанет Макдональд.

Толя пришел в восторг от Чарльза Лоутона. Разумеется, тогда мы не знали фамилии этого прославленного английского актера, любовь к которому брат сохранил до последних своих дней. Мы просто посмотрели «Мятеж на “Баунти”» и запомнили актера, который сыграл капитана Блая. После «Мятежа на “Баунти”» мы посмотрели другой английский фильм – «Рембрандт».

Картина только началась, а Толя радостно шепнул мне:

– Это он!

– Кто – он?

– Артист, ну, в фильме «Мятеж на “Баунти”».

– Да ты что?

Лоутон в образе великого живописца был совсем-совсем иным, и я не узнал актера.

– Говорят тебе, это он! – шепнул Толя и отодвинулся от меня в знак презрения.

Этот фильм нам понравился гораздо больше, чем предыдущий, особенно финальная сцена. Теперь я понимаю, что она сделана сентиментально, с явным расчетом на мелодраматический эффект, но тогда она нас буквально пронзила…

Вот нищий старик – опустившийся, с лицом, изрезанным морщинами, в котором мы с трудом узнаем великого художника, подходит к сторожу и просит его: «Пусти меня, мне надо посмотреть картину…» Сторож мнется, и тогда Рембрандт дает ему золотой. Проходит в зал, видит свой «Ночной дозор»… Картина в пыли.

Рукавом художник стирает пыль, и лица на полотне словно оживают, смотрят на нас… Рембрандт улыбается. «Почему ты смеешься, безумный старик?» – спрашивает сторож. «Я смеюсь потому, что не зря прожил жизнь», – отвечает художник, и глаза его зажигаются тем самым огнем, который горел, когда он писал «Ночной дозор»…

С годами я понял, что нравилось Анатолию в кино – исключительная правдивость.

Мы стали «собирать артистов». Завели альбом, аккуратно вклеивали туда фотографии.

Мама сохранила этот альбом. Там фото Михаила Жарова – он подпирает подбородок так, чтобы были видны наручные часы; там узенькая ленточка – кадры из «Возвращения Василия Бортникова»; там Лоуренс Оливье и Вивьен Ли в фильме «Леди Гамильтон», там целый мир…

Райские яблочки

Стоит дивная, необыкновенная осень. Говорят, такой благодати ни у нас на Волге, ни в Москве не было уже больше ста лет.

Как раз на эти последние дни лета приходится день рождения Толи. Удивительно, что именно в этот день, 30 августа, отошла к Господу наша мама.

Я думаю о ней, и вижу ее лицо. Она улыбается, зубы у нее белые, глаза карие, на лбу и на висках завитки черных густых волос – как у Кармен. Лицо это самое красивое в мире – так я считал лет, наверное, до шестнадцати.

Мне было двенадцать лет, брату – шестнадцать, когда он, как вы уже знаете, пошел работать на завод.

Есть один памятный день в веренице годов, о котором мне хочется вспомнить сегодня, – как мы с Толей решили отметить мамин день рождения.

…Вот мы уселись за стол. Передо мной лежал чистый тетрадный лист. Я обмакнул перо в чернильницу и приготовился записывать все, что мы решим купить к праздничному столу. Отец в командировке, и нам с братом выпало отметить мамин день рождения.

– Так. Картошки – два кило. Нет, лучше – три.

Почерк у меня хороший, меня за него хвалят, я отличник, а Толя вечно спешит.

– Так. Помидоры – кило. Нет, там посмотришь – штуки три возьми. Но хороших, крупных. Понял? Дальше. Лук, петрушка, укроп. Лучше возьми пучок. Но смотри – чтобы свежее все было!

– Да знаю! – раздраженно ответил я.

– Не ерепенься, пиши. Лук репчатый. Спросишь у бабок, чтоб был сладкий.

– Знаю.

– Ничего ты не знаешь. Слушайся, когда старшие говорят. Так. Огурцов соленых – штуки три. Хорошо бы свеженьких… Да где их сейчас взять! Ладно. Будет у нас салат, подсолнечное масло есть. Пожарим картошечки… Что еще? Конфеты я сам куплю, в магазине… И печенье…

– Может, пирожное? Хоть одно?

– Наверное… На нашем заводе я видел в киоске ром-бабы…Знаешь, сверху политы коричневой такой подливкой, как куличи…

– А дорогие?

– Посмотрим. Так. Хлеб у нас есть. Картошечка, салатик, потом чай… Может, сварганим и щи?

– Можно. Тогда надо капусты, какой-нибудь приправы…

– Приправа у нас есть, я смотрел. Пиши – вилок капусты… Кажется, все. Вот тебе пятерка. Держи. Как придешь с базара, начинай чистить картошку, поставь кастрюлю с водой. Не забудь посолить… Так. Еще что, не забыть… Правильно, деньги засунь в «пистончик». Если останется что, принесешь… Я как с завода приду, чтобы вода уже кипела… И все нарезано было… Понял?

Я спрятал пять рублей – купюру темно-синего цвета с гербом Советского Союза посредине – в маленький кармашек брюк, который и назывался «пистончиком». Успокаивающе кивнул брату.

Он проверял, все ли нужное взял на работу. Толя выше меня почти на голову, светловолос, голубоглаз – в отца. А я себе кажусь ужасно маленьким, у меня вихор черных волос загибается, глаза карие, щечки румяные, мне ненавистно мое лицо, хотя все говорят, что я «в маму». А уж когда говорят: «Какой хорошенький» или «Славный мальчик», я готов в ответ сказать что-нибудь грубое, обидное, чтобы не сюсюкали.

– Ну, Але (так он меня звал), не подведи. Я на тебя надеюсь.

– Не беспокойся.

Толя ушел на завод, а я быстренько собрал кошелку и отправился на Пешку.

Овощной ряд находился под деревянным навесом. Прилавки – длинные доски, на которых выставлены выращенные в садах-огородах овощи и фрукты. Почему-то покупателей почти не было, я это хорошо запомнил. Продавцы, в основном бабушки, обрадовались, увидев меня.

– Смотри-ка, какой покупатель пришел, – сказала одна из них, улыбаясь. – Чего тебе, голубок?

Я зло посмотрел на бабку, потому что она назвала меня «голубок».

Степенно достал список, составленный дома, уставился в него.

– Так, – сказал я, подражая брату, – прежде всего картошка…

– Возьми у меня, – сразу вмешалась бойкая бабушка, стоявшая рядом с той, которая назвала меня «голубком».

– А почём? – я взял одну картошку, придирчиво рассматривая ее.

– Дак дешевче не найдешь. А посмотри, кака картошечка. Хоть на выставку.

– И правда, бери у нее, – посоветовала бабка-«голубка». Все они были в платках, похожи друг на друга. Но эту, первую, которая вступила со мной в разговор, я все-таки запомнил. По глазам, по кругленькому лицу, как у нашей Бабани, которую мы любили и в первые годы приезда в этот город жили у нее. И еще по улыбке, которая не сходила с ее как будто выглаженного, без морщин, лица.

– Что у тебя там в списке? – спросила она и протянула к моему тетрадному листочку руку. Я уже перестал злиться на нее, рассмотрев, что она похожа на нашу Бабаню. Я отдал ей листок, она приблизила его к лицу.

– О, как хорошо ты пишешь! Хорошо учисси? А что эт тебя на рынок послали?

– Я отличник, – снисходительно сказал я. – Мне доверяют, вот и послали. У матери день рождения. Брат на заводе, мать на работе.

Я следил, как бойкая старушка взвешивает мне картошку – боялся, как бы не положила «под шумок» гнилья. Но картошка оказалась и в самом деле отличной. Полез за деньгами, но тут еще одна старушка, которая торговала репчатым луком и зеленью, подозвала меня к себе. Мой тетрадный листок перекочевывал от одной старушки к другой. Они смотрели в него, одобрительно кивали, оценивая мой почерк.

– А где отец? Нету? С войны не вернулся?

– Вот еще! В командировке. Потому мы с братом решили сегодня сами стол накрыть.

– О-о-о!

– Молодцы!

– И готовить умеешь?

– А то! Сколько раз на рыбалке уху варил. А щи и того проще. Надо вот только вилок хороший выбрать.

– Это у меня, – сказала еще одна бабушка. – Выбирай.

– А мясо-то для щей есть?

– А лаврушка? Перец? – наперебой интересовались бабушки.

– А еще хорошо приправу положить. Вот у меня тут есть, возьми-ка. Тут всякого я понабрала – хоть для щец, хоть для борща. Хоть если что мясное жарить.

– Мяса у нас кусочек небольшой. На щи хватит, – важно ответил я и взял из рук одной бабушки свой листочек.

– Так. Кажись, все…

– Нет, не все, – сказала еще одна бабушка, стоявшая самой последней в ряду. – Погляди, какие у меня яблочки. Ранетки. Одна к одной. Все спелые, все вкусные.

– Не, яблочки мне не положены. Не смогу.

– Сможешь! Ну-ка, дайте мне его сумку. Это тебе будет с походом!

«С походом» у нас говорили, когда давали бесплатно сверх того, что ты просил.

Бабушка насыпала мне ранеток, аккуратно упаковала все купленное.

– Ну вот, теперь все, – сказала бабушка, которую я про себя назвал «ранеткой». – Готовить, что ль, сейчас начнешь?

– Капусту нарежу сейчас. Потом уроки. А как из школы приду, буду картошку чистить. Брат придет, начнем жарить. Он и сладкого какого-то там принесет. Говорит, у них на заводе продают какие-то ром-бабы…

– О-о-о!

– Эт еще что такое?

– Да навроде куличей. Я пробовала.

– Ну, иди, сынок. А то мы тебя заболтаем – покупателев-то нет.

– Да, день-то такой, рабочий…

– Зато погоды отменные.

– Да! Золотая осень…

Я торопливо зашагал домой. Капусту нарезать, уроки сделать… Успею?

Должен успеть!

Чтобы мамке сюрприз вышел! Чтобы она поняла, как мы ее любим…

Я все успел. Уроки пролетели быстро. Помчался домой и к приходу брата уже запустил в кипящую воду кусок мяса, нарезал капусту. Посолить не забыл.

Картошку нарезал «палочками», как меня научила мама. Мы с Толькой весело переговаривались под радостное шипенье жарящейся картошки. Успели накрыть стол к приходу мамы.

Надо ли описывать, как она была рада. Как обнимала и целовала нас. Надела шелковое платье, которое особенно шло ей. И не забыла причесаться, сделав завитки на лбу и у висков – как у Кармен.

Достала бутылку вина, начатую, правда. Но это не имело значения. Налила Толе полную рюмку, а мне половинку. Поели – мама нахваливала щи, жареную картошку.

Потом спросила, как я ходил на Пешку.

Я стал весело рассказывать, как меня встретили бабушки, как наполнили мою сумку самыми лучшими овощами да еще дали ранеток в придачу…

– Во сколько же тебе все это обошлось?

– Да хватило! Вот, еще осталось…

Я полез в пистончик.

И, к удивлению всех, а более всего к своему собственному, вытащил Толины пять рублей, которые он дал мне утром.

Как завороженный, я смотрел на эту купюру темно-синего цвета с гербом Советского Союза над цифрой и надписью «Пять рублей».

– Наверное, они так увлеклись, снаряжая тебя, что про деньги-то и забыли, – сказала мама.

– Наверное…

– Вот что. Завтра с утра пойдешь на Пешку и рассчитаешься с бабушками.

– А они там будут? – спросил Толя. – Ты их запомнил?

– Вроде…

– Ну и ну! – мама рассмеялась, и наше напряжение сразу улетучилось. – Ну и артист у нас Лешенька!

Мама ошиблась. Артистом стал Толя. Главные его работы в фильмах Андрея Тарковского, нашего великого режиссера, среди которых лучшая – Андрей Рублев.

Но вернемся к осеннему дню 1950 года.

Да, наверное, бабушкам понравилось, что я пришел на базар, что сказал про мамин день рождения… Вот они и «увлеклись», как сказала мама.

И мы с большим удовольствием стали грызть ранетки, или, как их еще называли, райские яблочки, – красные, сочные, сладкие.

На следующий день я пошел на Пешку. Но моих бабушек уже там не было. У прилавка стояли другие бабушки. Если были бы те же самые, они бы окликнули меня, спросили, какие у нас получились щи, была ли зажаристой картошечка.

Но никто не обратился ко мне.

И я ушел с Пешки, так и не разменяв пять Толиных рублей, заработанных на заводе.

Падают, кружатся листья, ложатся на землю. Я смотрю на Волгу, на притихшие деревья, жухлую траву, и думаю о тех бабушках, которые собрали мне полную сумку овощей и еще положили сверху райские яблочки.

И я теперь понимаю, что они не забыли взять с меня деньги, а сознательно снарядили меня к праздничному столу, который мы с братом готовили для мамы, не взяв с меня ни копейки.

Они увидели во мне такого же, как у них, внука, который так же, как и я, любит свою маму и считает ее самой красивой на свете.

Да, те яблочки действительно были райскими. Потому что все бабушки, что вырастили нас, пока отцы воевали, умирали, а матери день и ночь трудились на заводах и в полях, недоедая, недосыпая, мечтая только о Победе, приближая ее, ожидая своих мужей, отцов, сыновей, где же они, как не в Раю?

Конечно, они там, только там, рядом с самим Господом, его святыми и праведниками.

«Печать стереть нельзя»

– Д’Артаньян пустил в ход свой излюбленный прием – терц! – крикнул я и сделал глубокий выпад.

Удар отбили, шпага согнулась, а мой противник захихикал.

Нашими самоделками не очень-то пофехтуешь. Вот если бы достать настоящую рапиру! Я ее видел только в кино и на рисунках, не знал, разумеется, и что это за прием – «терц», но все равно фразы из любимой книги произносились с восторгом.

Сражались мы отчаянно – на берегу Волги, на улице, но чаще всего во дворе, носясь по крышам сараев. Наша Октябрьская улица спускалась к Волге. Соседний двор, за сараями, был значительно ниже нашего, и, когда тебя теснили к самому краю крыши, приходилось прыгать с довольно приличной высоты. Однажды я прыгнул на доску с торчащим ржавым гвоздем.

Никто из ребят не смог выдернуть гвоздь из ступни, и в больницу меня доставили вместе с доской, как бы приколоченной к ноге.

Родители наказывали нас и безжалостно уничтожали шпаги, доставалось нам и от владельцев сараев, но все равно мы не сдавались, вновь и вновь закручивая мушкетерскую карусель.

Когда Анатолий пошел работать на завод, к «Трем мушкетерам» он заметно поостыл. А я все продолжал бредить этой книгой, считая ее лучшей на свете. Я готов был отдать все книги нашей библиотеки за трилогию о мушкетерах. Но достать ее никак не удавалось.

– Ну что ты уперся в одну книгу! – возмущался отец. – Шырь-пырь, вот и вся литература. Толька уже Горького читает, а ты?

Отец просматривал книги, которыми я зачитывался, и горестно вздыхал – это были сплошь приключения. Я тоже вздыхал, а про себя думал: «Горький! Где ему до Дюма!»

В то «мушкетерское» лето, помнится, в нашем дворе появился красивый мальчик Сережа. Он отличался от нас – прической (волосы расчесаны на пробор), вельветовой курточкой на молнии, брюками по росту, черными, совершенно целыми и начищенными полуботинками. Выходило, что он не играет в футбол. Но всего удивительней были глаза Сережи – их выражение менялось так часто, что я не мог понять, говорит ли он всерьез или просто-напросто издевается.

Я запомнил его глаза: почти круглые, размытого серого цвета, с карими крапинками. Эти крапинки становились особенно заметными, когда Сережа чего-то хотел добиться. А добивался он многого, потому что многим и, как правило, заветным располагал.

– Я тебе могу достать настоящую шпагу, – однажды сказал он, рассматривая наши альбомы с марками.

– Шпаги только фехтовальщикам дают, в «Динамо».

– Вот там и украду, – он улыбнулся, карие крапинки в его глазах четко обозначились и как бы задвигались. – А ты дашь мне пятьдесят марок на выбор.

– Пятьдесят? Почему не сто?

– Сто тебе брат не разрешит. А пятьдесят – разрешит.

Крапинки в его глазах остановились и поблекли. Равнодушно он стал показывать, какие бы марки взял. Я не мог не заметить, что отобрал он самые лучшие. Он уже хотел уйти, когда я его спросил, правду ли он сказал насчет кражи.

Сережа поглядел на меня, как будто забавляясь:

– Пошутил, чудо-юдо. Просто у меня есть один знакомый.

Сережа ушел, а я места себе не находил. Кое-как дождался брата, сразу же все ему рассказал. Надежда на обмен у меня была слабой – Толя в то время больше марок ценил лишь книги.

Ходили мы на почту, где собирались «марочники». Толя познакомился с Александром Ивановичем Князевым, известным в городе филателистом. Несколько раз я удостоился чести побывать у Князева дома. Запомнился низко висящий над столом шелковый абажур с кистями, мягкое кресло, шкаф со шторками на дверцах, а там, за шторками, – сокровища в толстых альбомах с кожаными переплетами.

Князев учил нас понимать смысл изображений на марках, учил системности, то есть серьезной филателии.

У Князева было худое аскетическое лицо, седые волосы, длинные пальцы. Пинцетом он доставал марки из-под прозрачных горизонтальных полосок, наклеенных на картонные листы.

Марки, схваченные пинцетом за уголок, напоминали диковинных бабочек. Александр Иванович произносил названия стран, и они звучали как музыка:

– Мадагаскар. Конго. Берег Слоновой Кости. Таити.

О чем только ни думалось, когда мы рассматривали изображения на этих ярко раскрашенных кусочках волшебной бумаги…

Марки и книги собирались с большим трудом, за счет всяческой экономии и обменов, а иногда и желудка: бывали случаи, когда хлеб, оставленный нам на обед, мы несли на рынок и продавали.

– Шпага, конечно, вещь, – размышлял Толя. – Но ведь ты пофехтуешь с месяц и бросишь. А где потом такие марки достанем?

Я согласился, но вид у меня, наверное, был такой убитый, что через некоторое время Толя смилостивился:

– Ладно, пусть твой оглоед радуется.

И вот она у меня в руках, настоящая рапира. Лезвие длинное, с крохотным кругляшком на конце. Эфес выгнут с изумительной плавностью. Тяжесть оружия упоительна.

Я становлюсь в позицию и выбрасываю руку вперед, и мне кажется, что на мне белая рубашка с кружевами, а передо мной граф Рошфор. Сейчас я расправлюсь с ненавистным врагом…

В тот же день начались мои несчастья. Самоделки ребят гнулись и ломались, а когда я поцарапал соседа Юрку, сражаться со мной отказались.

– Иди отсюда со своей рапирой! – орал Юрка, вытирая кровь.

Я зло смеялся и, уходя, что-то обидное кричал в ответ. Еще не понимая, что остался один, я нес рапиру как победитель, как самый лучший фехтовальщик.

Пришел с работы Толя. Посмотрел рапиру, сделал несколько выпадов, улыбаясь.

– Защищайся! – и глаза его заблестели.

Укол. Мы поменялись оружием. Я бросился в атаку, желая продемонстрировать, какой я непревзойденный фехтовальщик.

Раз!

Два!

Рапира поднялась вверх и ткнулась Толе в лицо. Он бросил скрюченную самоделку и схватился за глаз.

В секунду воинственный пыл улетучился. Я стоял, не дыша.

– Намочи полотенце холодной водой, – сказал Толя. – Зеркало дай.

Я мгновенно все выполнил. Когда он отнял полотенце от глаза, я увидел, что бровь его вспухла и стала багрово-синей.

Какой-то сантиметр – и Толя остался бы без глаза.

Страх постепенно проходил. Можно было говорить и даже пошутить над фингалом, но как-то не хотелось.

– Спрячь, – показал Толя на рапиру. – Матери скажу, что на заводе поцарапало. А ты молчи.

Мы так и сделали. На следующий день синяк у Толи поубавился, окончательно стало ясно, что беда миновала, но к рапире я больше не притрагивался.

Она так и стояла за шкафом, пока Сережа меня не спросил, почему я не фехтую. Я ответил что-то невразумительное.

– А хочешь – махнемся? – предложил он. – Я тебе дам за рапиру «Всадника без головы». Или другую книжку выберешь, у меня их много.

Я сразу согласился и побежал за рапирой.

Книги у Сережи оказались как на подбор. Глаза у меня разбегались, и это очень нравилось Сереже.

– Где достал? – я перебирал книги, не зная, на какой остановить выбор. – А где же «Мушкетеры»?

– Там есть, надо только подкарауливать. Пойдешь со мной?

Потешаясь над моим замешательством, он объяснил:

– Книги – в библиотеке. Берутся очень просто. Один разговаривает с библиотекаршей, а другой в это время спокойно сует книжку под ремень.

Он продемонстрировал, как это делается. Его курточка на молнии прикрывала книжку так, что ее не было видно.

– Нет, воровать я не буду.

Сережа перестал улыбаться и пожал плечами.

– Ты пойми, это не пирожки с капустой, а книги. Где их еще взять? У барыг? Может, у тебя много денег?

Я молчал, и он сумел уговорить меня. Мол, ничего от меня не надо, только поговорить с библиотекаршей, а все остальное он сделает сам.

Все прошло как по маслу, вот только Дюма в тот раз в библиотеке не оказалось, и Сережа утащил другие книги. Он меня хвалил, веселился, а когда пришли к нему домой, дал мне и «Трех мушкетеров», и «Двадцать лет спустя» – оказалось, что они у него были припрятаны.

– Еще пару раз сходим – получишь «Виконта», договорились?

Он стал показывать мне, как сводятся библиотечные печати: мочил ваточку соляной кислотой и аккуратно протирал страницы. Вместо печати осталось желтоватое пятно с небольшими подтеками по краям.

Вечером я показал книги Толе.

– Неплохо, – он смотрел то на титульный лист, то на семнадцатую страницу. – Хорошего ты себе нашел друга…

– Чем он тебе не нравится? – с каким-то гадким чувством спросил я.

Сразу вспомнилась грузная, как бы оплывшая библиотекарша в очках, ее седые кудельки, улыбка. Она нахваливала нас за то, что мы такие хорошие мальчики, что так любим книгу. Я, не зная, о чем с ней говорить, начал с того, что в библиотеке много потрепанных книг, что можно взяться их подклеить.

«Молодцы, молодцы, – говорила она, – приходите, я для вас оставлю самые интересные книги». И я улыбался и обещал прийти. Да неужели это был я?

– Понимаешь, – говорил Толя, – любой настоящий книжник как возьмет в руки эти вещи, так сразу поймет, что они краденые. След остался, видишь? – он показал на титульный лист, потом на семнадцатую страницу. – Ты же знаешь, что марки бывают с надпечатками и без них. Помнишь, Князев рассказывал, что из-за печати некоторые марки перестают цениться? Есть ловкачи, которые получше твоего Сережи сводят печати. Но рано или поздно это все равно становится известным. Печать стереть нельзя, понятно тебе?

Много лет спустя мы смотрели с братом новый фильм, имевший успех. Фильм мне понравился, особенно режиссура – смелая, новаторская.

– Все так, Лешенька, – грустно заметил Анатолий. – Только несколько лет назад я видел один французский фильм. Там тоже парень и девушка любят друг друга, а потом его забирают в армию. И она выходит за другого. Они тоже время от времени поют. Правда, музыка у французов раз в сто лучше. Других отличий нет… Печать стереть нельзя, я же тебе говорил, помнишь?

Он закурил, и лицо его было сосредоточенным, печальным – как тогда, в юности.

Тина Григорьевна

Отцу предложили быть собкором по Киргизии, и он, охотник до перемены мест, согласился.

Мы поехали на Зеленый – в последний раз.

Разожгли костерок, заложили в него картошку. Потрескивали сучья, и отец, начав издалека, с рассказов о своей юности, о том, как ему давалась учеба, спросил Толю:

– А ты что же, так и останешься недоучкой?

Толя, помолчав, ответил:

– Есть план… Буду учиться. Только в восьмой не пойду – сразу в девятый. Хочу поскорее получить аттестат.

Так было часто – примет такое решение, какого от него никто не ждет.

Костерок догорал, но мы все не ложились спать. Не верилось, что мы навсегда прощаемся с Зеленым. Неужели больше не будет ни рыбалки, ни ночей у костра?

А Бабаня? А друзья и девочка Таня, в которую я влюбился?

Начиналась новая пора жизни, но я смутно понимал это.

Во Фрунзе (теперь Бишкек) Анатолий осуществил свой план. Он сдал экзамены, выдержав испытательный срок.

Мы учились в восьмой средней школе, мужской. А через несколько кварталов, на этой же улице Молодая Гвардия, находилась девятая средняя школа, женская.

Улица была просторной, широкой, с аллеями акаций и карагачей, с газонами торжественных цветов, названия которых я не знал. Параллельно аллеям бежал поток темно-желтой воды – арык. В нем купалась малышня, которая никогда не видела моей Волги. А я не видел раньше таких величавых, могучих гор с белыми снежными вершинами.

На базаре продавались дыни, арбузы, виноград – в глазах рябило от изобилия фруктов и овощей. Орали верблюды, которых теперь на культурном, одетом в бетон, базаре не увидишь.

А жаль.

Самой красивой учительницей у нас была Екатерина Ивановна. Она эффектно одевалась, умело пользовалась косметикой, а волосы укладывала, как Любовь Орлова.

Екатерина Ивановна вела русский язык и литературу. Однажды я с удивлением обнаружил, что она почти слово в слово пересказывает нам то, что написано в учебнике. Но осудить ее я не решился – ведь она была красивой.

Случилось так, что Екатерина Ивановна заболела, и, когда к нам в класс вошла маленькая старушка, мы очень удивились.

Легкой, уверенной походкой она подошла к учительскому столу.

Голову держала чуть запрокинув назад, словно смотрела на нас через какую-то преграду. На старческих щеках – легкий румянец, глаза голубые, как у девочки, белые волосы уложены венчиком, тоже как у девочки.

Она положила журнал на стол, улыбнулась и сказала тихим, но твердым голосом:

– Меня зовут Тина Григорьевна, фамилия – Пивоварова.

Кто-то хихикнул, кто-то сказал:

– Одуванчик.

Опять хихикнули, а Тина Григорьевна улыбнулась еще приветливей:

– Одуванчик – это остроумно. Но вообще-то у меня было прозвище Пиво. А когда я училась в университете, ребята звали меня не Тина, а Глыба – за мой рост.

Теперь уже не захихикали, а рассмеялись, и смех этот был не издевательским, а дружеским.

Вечером я делился впечатлениями с братом.

– Я давно знаю, какая она, – сказал Толя. – Это ты все на красивую внешность кидаешься.

– При чем тут внешность?

– При том, что тебе пора получше в людях разбираться. А то смотришь и, кроме красивых глаз, ничего не видишь.

– А разве у Тины Григорьевны некрасивые глаза?

Толя хмыкнул и перестал воспитывать меня.

– Смотри сюда, – он развернул лист ватмана, на котором были начерчены какие-то стрелы, дуги с короткими черточками. – Это план Бородинского сражения. Поможешь мне?

– Вам задали?

– А тебе обязательно надо, чтоб задали! Я сам хочу разобраться, как сражение шло, понимаешь, – сам.

– Да чего ты орешь? Говори, что делать.

Толя вздохнул, полез в карман – по этому жесту я знал, что он хочет закурить. Но дома курить он боялся и, сунув спичку в рот, покусывая ее, начал объяснять:

– Понимаешь, надо начертить позицию наших и французов до битвы. А потом, во время битвы, другой краской – вот как здесь, – он открыл книгу и показал мне схему. – Только я хочу нарисовать и фигурки солдат, и надписи сделать. А главное – самому разобраться, как все было.

– Так там же все написано, – я показал на книгу.

– Написано! – передразнил меня Толя. – Написано – это одно. А вот почему наши отошли именно сюда? – он ткнул карандашом в схему. – Или почему Кутузов приказал поставить батарею Раевского именно здесь?

Постепенно Толина затея меня увлекла. Собственно, заняться схемой попросила Тина Григорьевна, так что не совсем это дело принадлежало ему…

Я неплохо писал плакатным пером, да и срисовывать умел, что Толе было не под силу – он вечно торопился, мазал, а буквы у него плясали в разные стороны. Он меня то и дело подгонял, я ворчал и продолжал делать по-своему – медленно, но аккуратно.

Скоро к нам присоединился отец.

– Разве это вы сейчас проходите по истории? – спросил он.

– Нет, не по истории, – ответил Толя. – Просто я читаю «Войну и мир». И учительница попросила…

– Ага, – отец сел рядом. – Интересно-интересно… Слушайте, полководцы, а почему у вас все русские в красных мундирах?

– Так легче отличить наших от французов, – сказал я. – А потом, красный – наш цвет.

– Форма кутузовских войск была очень разной, – отец добродушно улыбнулся. – Уланы, драгуны, гусары – все по-разному были одеты. Хотите, покажу как? – и, не дожидаясь ответа, он пошел к себе в комнату, где в шкафу стояли его книги.

Немного разобрались мы и в формах, но перекрашивать нарисованных солдатиков и кавалеристов я не стал – умаялся. Все-таки план Бородинской битвы мы с Толей в тот вечер дочертили, и он, к нашему удовольствию, получился хорошим.

Толя отнес план в школу, и он понравился всем, особенно Тине Григорьевне. Она сумела втянуть Толю еще в одно дело.

Я обратил внимание, что Толя, закрывшись в спальне, что-то тихонько бубнит, выделяя отдельные, странно звучащие для меня слова.

Я слышал, приложив ухо к двери: «Бу-бу-бу, бу-бу-бу… был волшебный… Бу-бу… с Поклонной горы… бу-бу-бу, бу-бу… своими садами и церквами…» И так далее.

Толя всегда любил напускать туману на свои затеи, долго мариновал меня, прежде чем рассказать, в чем дело, а тут особенно заважничал и не подпускал меня к себе.

Но вот мое терпение кончилось, и я постучался в дверь.

– Башку отвинчу, – сказал он. – Не мешай.

– Не будь занудой, – отозвался я. – Скажи, что делаешь. Учишь, что ли?

– Не раздражай меня. Я – нервный.

Я засмеялся:

– Толь, ну чего ты, ей-богу? Может, я тебе помогу.

Он открыл дверь и влепил мне щелбан.

– Любопытной Варваре…

– …нос оторвали, знаю, – я поскорее сел к столу, чтобы меня труднее было выгнать. – Чего учишь?

Книга была завернута в газету, Толя держал ее под мышкой и, нарочито помедлив, сказал:

– Отрывок из «Войны и мира».

– Отрывок? На уроке отвечать?

– Если б на уроке! – он лег на диван. – А то на вечере.

– Ну и что?

– Ничего ты не понимаешь. Отрывок-то, знаешь, какой? Наполеон на Поклонной горе, когда он ждет депутацию из Москвы.

Этот отрывок я не знал, быстро прочел его и отложил книгу.

– Отрывок как отрывок. Ничего особенного.

– Да? Ну-ка, почитай вслух.

Я начал читать. Толя внимательно слушал, потом оборвал меня:

– В детском садике так читают. Тина Григорьевна мне объяснила, что тут не зубрежка нужна, а художественное чтение.

– Художественное? Это какое же?

– Я и сам толком не понимаю. Откажусь. К тому же выступать не в чем. Для сцены нужен хороший костюм, ботинки…

– Можно надеть все отцовское.

Толя быстро встал, подошел к шкафу. Примерил отцовский костюм. Брюки оказались длинны, пиджак широк в плечах.

Через несколько дней, за ужином, Толя, к моему удивлению, объявил о вечере.

– Замечательно, – сказала мама, которая сама в молодости любила выступать.

– Со мной занималась наша учительница, Тина Григорьевна. Понимаете, я не мог отказаться, как ни вертелся…

– А зачем отказываться? – удивилась мама.

– Мне не в чем выступать.

Мама вздохнула, а отец сказал после паузы:

– Иди примерь мой костюм.

– Велик.

– Примерь, поглядим…

Толя послушался. Мама вертела его и так, и эдак.

– Не знаю, что с пиджаком получится… Ну, отец, решай.

– Чего тут решать, раз надо. Перешивай.

Мама не смогла скрыть радостной улыбки и тут же принялась за дело. Ей было трудно, но она справилась. Теперь костюм сидел на Толе отлично, и мама приказала:

– Надевай отцовские лакировки.

Подложили ватку в носки полуботинок, и Толя в самом деле стал походить на артиста – как-то сразу повзрослел и изменился.

Но еще удивительней было его превращение на следующий день, когда мы всей семьей сидели в школьном зале, а Толя вышел на маленькую сцену.

Он держался свободно, руки ему не мешали, и новым был голос – немного печальный, с какой-то внутренней силой и тревогой, завораживающий ясно произносимыми, как будто зримыми, словами:

– «Блеск утра был волшебный. Москва с Поклонной горы расстилалась просторно со своей рекой, своими садами и церквами и, казалось, жила своей жизнью, трепеща, как звезды, своими куполами в лучах солнца».

Мы с удивлением смотрели на этого нового, почти незнакомого юношу, который, всматриваясь в какую-то неведомую даль, будто не произносил текст Толстого, а сам рассказывал и о Поклонной горе, и о человеке с толстыми ляжками, обтянутыми белыми рейтузами, который мнил себя победителем, властелином мира, а сам волновался и робел перед загадочной для него столицей и загадочным народом.

Толя продолжал:

– «В ясном утреннем свете он смотрел то на город, то на план, проверяя подробности этого города, и уверенность обладания волновала и ужасала его».

Толя не торопил, не гнал текст, а внутренним чутьем, о котором и сам не подозревал, наращивал это смятение Наполеона и ожидание непоправимости беды.

Нет никакой депутации. Никто не идет на поклон к нему.

– «Москва пуста. Какое невероятное событие! – говорил он сам с собой. Он не поехал в город, а остановился на постоялом дворе Дорогомиловского предместья. Не удалась развязка театрального представления».

Эта последняя фраза, которую произнес Толя, находилась в полном противоречии с теми чувствами, которые переживали мы, зрители, аплодирующие изо всех сил. Развязка Толиного представления удалась, и он, смущаясь, не понимая, почему все так громко хлопают, быстро ушел со сцены.

Тина Григорьевна лишь мелькнула в нашей жизни. Она часто болела и скоро перестала учительствовать. Но вот ведь как бывает: с одними людьми встречаешься годами, а стоит им исчезнуть с горизонта, тут же забываешь о них. А есть люди, встречи с которыми выпадут на твою долю раз или два, а останутся в сердце на всю жизнь.

Ожидание счастья

Выпускники, как известно, народ гордый. К ним особое отношение и в школе, и дома, и, может быть, поэтому какое-то время они чувствуют себя в самом центре текущей жизни.

В десятом классе Анатолий стал от меня отдаляться. Да и не только от меня. Однажды он сказал:

– Буду жить на кухне.

Видя наши недоуменные лица, что-то стал объяснять…

Кухню он переоборудовал сам. Поставил туда топчанчик, этажерку, мама настелила скатерок и салфеток, и кухня стала походить на жилую комнату.

Мы жили в двухкомнатной квартире, довольно просторной, и нам никогда не было тесно. А тут Анатолий решил отгородиться.

Почему?

Не раз и не два ночью, шлепая к туалету, я видел на кухне свет. Толя читал или сидел за столом, о чем-то думая. Что-то мучило его, наверное. Но что?

Днем я привык видеть его занятым, озабоченным. Помимо уроков, он теперь готовился к концертам. Его то и дело приглашали вести вечера, и он конферировал, выступая с куплетами, музыкальными фельетонами.

У них, выпускников, образовалась своя компания – ребята из разных школ, все лидеры и таланты. Я для них был «маленький», поэтому в компанию допускался редко, особенно на вечеринки. Они приглашали девушек, устраивали танцы, игры, и было замечательно весело, а от одного прикосновения к какой-нибудь прелестнице вздрагивала и обмирала душа.

Новые Толины друзья мне нравились, потому что один из них собирался поступать в архитектурный институт, другой решил стать радиоинженером, третий говорил об энергетике как о главном деле будущего. Все вместе они пели, играли – кто на аккордеоне, кто на гитаре, и мне ничего другого не надо было, кроме как находиться с ними, но Толя то и дело отстранял меня: «Тебе еще рано», «Успеешь, еще не вырос» и так далее.

Я страдал. Привлечь к себе внимание я не мог, потому что к спорту они относились снисходительно, а свои литературные опусы, которые у меня появились в школьные годы, я, разумеется, хранил в тайне.

Брат как будто оберегал меня. Но от чего? От драк, которые иногда вспыхивали в парке «Звездочка»? Но я же играл в футбол, немного боксировал, а потом переключился на баскетбол и играл в команде, где были ребята, выступающие за юношескую сборную города, – их «уважали». Был среди них Шурка, или Шурей.

Глаза его косили, он как будто не мог посмотреть на тебя прямо, как будто что-то выискивал по сторонам, словно ждал, что кто-то сейчас подойдет.

От этого Шурея и его вечерних приятелей с фиксами, в кепочках-москвичках с витыми шнурками над крохотными козырьками-«переплетами» исходила темная, тупая угрюмость, когда они шли по аллеям «Звездочки» к танцплощадке.

Драки возникали с поразительной быстротой, прямо в мгновение ока. Иногда они бывали нешуточными.

Толя знал, что меня в обиду не дадут, что в крайнем случае я могу позвать и Шурея, но все равно отчитывал меня, если встречал вечером в «Звездочке».

И все-таки что-то иное беспокоило его.

Чаще встречались у Жени, или Жеки, как мы его звали (это он собирался поступать в архитектурный). У его родителей был свой дом с садом, перед домом – просторная площадка. На ней мы и танцевали, а лохматый пес Барс ходил между нами, добродушный и важный, поглядывая на нас снисходительно, но все же с симпатией. Была еще собачонка Клякса, крошечная, с янтарными глазами навыкате, с желто-черной гладкой шерсткой и строптивым нравом. Ласкать себя она не позволяла, урчала враждебно и в любую секунду могла закатить истерику. Тогда Барс загонял ее в дом или в конуру, и Клякса постепенно успокаивалась.

Прошли выпускные вечера. Родители мне рассказали, что брат читал отрывок из какой-то неведомой для меня поэмы «Облако в штанах». Я думал, что это какие-нибудь веселые стихи, и, когда прочел поэму, изумился: зачем учить такую заумь? Спел бы лучше куплеты про электричество… Правда, у Маяковского есть хорошие строчки, но столько непонятных мест… Странно.

Прощальный «бал» устроили у Жеки. Пригласили и меня.

Толя танцевал с девушкой Наташей. Он бережно держал ее за талию, выпрямившись, как по струнке. Двигался он легко, с изяществом, и Наташа танцевала нисколько не хуже. Белые туфельки мягко скользили, платье чуть колыхалось – легкое, нежное, похожее на бело-розовую кипень цветущих яблонь и вишен. Стрижка у нее была короткая, «венчиком», и очень ей шла. Я запомнил ее прическу, потому что школьницам в наше время отрезать косы запрещалось. Но Наташа нарушила запрет. «У нас в Москве давно делают стрижки. И в школу можно ходить не обязательно в форме», – объясняла она, а девчата слушали ее, не в силах скрыть изумления. Отец у Наташи был дипломатом, он уехал в какую-то важную командировку, а дочь на это время отправил во Фрунзе, к своей сестре.

В тот памятный день все девушки, приглашенные к Жеке, надели нарядные платья и выглядели так хорошо, что перед каждой можно было встать на колено, как рыцарь. И все же Наташа выделялась. Я теперь понимаю, что она отличалась не красотой, а именно вот этой стрижкой «венчик», дорогим платьем, туфельками на модном каблучке. Но я был бы неправ, если бы все свел только к этому. Привлекали, конечно, и Наташина стройность, мягкий взгляд светло-голубых, чуть близоруких глаз, эта летучая, такая кратковременная грация, которая, увы, нередко исчезает у женщин, стоит им только выйти замуж. Толя и Наташа танцевали и улыбались друг другу, а Барс ходил около них и помахивал громадным хвостом. Светило вечернее солнце, небо было синим, а прямо у входа в дом Жеки рос куст сирени, весь в гроздьях цветов, тревожных и нежных.

Спи, мое бедное сердце,

Наша любовь – это тайна, —

пел сладкий тенор, и в душе возникало такое чувство, когда хочется сделать что-нибудь необыкновенное, чтобы тебя похвалили, чтобы тобой гордились.

На школьных вечерах, особенно у девчат, танцевали только бальные танцы: польку, падеспань, падекатр и прочую «муру».

Наградой был вальс, а о танго или фокстротах и речи не велось.

Поэтому на своих вечеринках мы ничего другого не танцевали, кроме танго, фокстротов и вальсов.

Толя не отходил от Наташи, и всем было видно, что они очень нравятся друг другу.

Мог ли я подумать, что всего через какой-то месяц на своей даче, под Москвой, Наташа скажет Толе: «Извини, я не могу тебя принять. Тут ко мне приехали друзья. Приходи как-нибудь в другой раз».

И он будет идти по ночному шоссе пешком, в общежитие на Трифоновку. А еще через несколько дней в ГИТИСе ему скажут, что и в институт его принять не могут – пусть приезжает в другой раз…

Танцует высокий, «аристократический» Жека и еще не знает, что архитектор из него все-таки получится, несмотря на первые неудачи; веселый, заводной Славка, ведающий у нас музыкой, закончит высшее военное училище, и трудные армейские заботы изменят его нрав; розовощекий, так и пышущий здоровьем беспечный Юрка разобьется на мотоцикле, не заметив опущенного через переезд шлагбаума; красавец Генка, похожий на парубка, недолго побыв ученым-аспирантом, переквалифицируется в заместителя директора по хозяйственной части одного из заводов; а серьезный Володя, выросший без отца, станет инженером-строителем и выведет в жизнь своих сестренок.

Но все это будет потом, а сейчас мы танцуем, смеемся и ждем от жизни только счастья, и сладкий тенор поет:

Спи, мое бедное сердце,

Прошлое вновь не вернется…

Не только я – все знакомые и друзья были убеждены, что Толя поступит в театральный. Кому же быть артистом, как не ему?

Но вот он вернулся из Москвы ни с чем. Сидит на кухне, курит. Все случившееся с ним кажется нелепостью, недоразумением. Я пытаю его вопросами, но он отвечает односложно или пожимает плечами.

– Что же ты будешь делать?

– Не знаю… Может, к геологам пойду, в горы…

– Зачем?

– Да так…

Ему, конечно, хотелось уйти куда-нибудь подальше от расспросов, сочувствий. Мучила, разумеется, и неразделенная любовь.

Домой он вернулся через несколько месяцев. Исхудавший, с осунувшимся лицом. Оказалось, что какой-то головотяп забыл о снабжении продуктами геологической партии, в которую пошел работать Анатолий. Дело свернули. Заработки оказались столь плачевными, что их не хватило даже на то, чтобы дождаться, пока будет укомплектована новая партия. На попутках, а где и пешком возвращался Анатолий домой по берегу Иссык-Куля, через Боомское ущелье.

– А знаешь, что ты шел путем Семенова-Тян-Шанского? – шутил отец, стараясь приободрить Толю. – Не беда, будет что вспомнить потом. Сиди теперь и готовься к экзаменам – путешествий пока с тебя хватит.

Он согласился. Составил себе новую программу для вступительных экзаменов и принялся за работу.

«Ничего, – успокаивал я себя, когда слышал его голос, доносящийся из кухни, – все будет хорошо, все еще впереди: и учеба, и работа, и счастье».

Цена выбора

Скоро мы расстались. Толя поехал поступать в тот же ГИТИС, а я – в Свердловск, на факультет журналистики Уральского университета. В Свердловск я поехал потому, что первый писатель, которого я увидел в жизни, был товарищ отца по редакции Сергей Бетев.

– Лучший факультет журналистики – в Свердловске, – тоном, не терпящим возражений, сказал он. – Поезжай, Урал сделает из тебя человека.

Я послушался и не жалею об этом. Я поступил учиться, а Толя – нет. Он написал мне:

22.07.56 г. Москва

Эх, Лешка!

Всю жизнь не везет мне. Как печать проклятия, лежит на мне трудность жизни.

Чтобы поступить в институт, нужны не только актерские данные. Бездарные люди с черными красивыми волосами и большими выразительными глазами поступили… Комиссия поверила им. Мне не верят.

Никто не верит. В этом моя беда. Для института нужна внешность, а потом все остальное. Комиссии нужно нравиться…

Сейчас я ничего не могу понять. Надо взглянуть на все со стороны. Если не возьмут в театр в октябре, пропадет цель и смысл существования. Во Фрунзе не поеду. Стыдно.

В театр его не приняли, хотя была хорошая рекомендация.

Работу он нашел такую, что и во сне не придумаешь. Где-то он прочел объявление, что нужны люди для выкорчевки пней, в болотах под Кинешмой. Поехал…

Домой он вернулся, как рассказывали мне родители, примерно в таком же состоянии, как и после геологической экспедиции. Отоспался, подкормился и пошел работать на завод сельхозмашин имени Фрунзе – ведь он был неплохой слесарь-инструментальщик. Он писал:

Привет, Лешенька!

Вот даже не знаю, с чего начать. Может быть, с того, что я стал лысеть? Это под Кинешмой вода такая была, какая-то противная. Да и старею…

Только сейчас почувствовал, насколько важен переломный момент в жизни, в формировании человека.

Вот не поступил в институт опять – и что-то во мне сломалось. Бросил писать дневник, стал какой-то безвольный. Читать стал мало, курю много. Ты смотри, следи за своим здоровьем, не кури. Следи за своим формированием, сейчас ты переживаешь важное время, поверь мне. Ну а я как-нибудь…

Толька

Встретились мы летом, когда я приехал на каникулы.

– Почему тебя не взяли? – спрашивал я.

– Я же тебе писал – берут красивых… или этих… иван-царевичей.

– Кого?

– Ну, похожих на артиста Столярова… «Цирк» помнишь?

– А монолог Арбенина ты читал?

К тому времени мы посмотрели «Маскарад», и камня на камне не осталось ни от оперетты, ни от оперы. Теперь для нас над всем театральным и киноискусством парил Николай Мордвинов, он был кумиром и звездой. Мне казалось, что Анатолий читает монолог Арбенина («А! Заговор… прекрасно…») просто замечательно. Не хуже самого Мордвинова. Я, конечно, не видел, что Толя во многом подражает знаменитому артисту.

Но дело заключалось не только в этом. Его не приняли в ГИТИС прежде всего потому, что он не подходил под колодку типажей, которые тогда были в моде. Герой-любовник? Нет. Простак? Что-то как будто есть – умеет быть естественным, даже смешным. Но этот нос, это удлиненное бледное лицо… нет, какой там простак. Неврастеник? Пожалуй. Но это амплуа изжило себя.

Да и глаза… Запавшие какие-то. Без сомнения, способен, но нам не подойдет.

Примерно по такой схеме шла оценка абитуриента Солоницына, и его не приняли в ГИТИС и в первый, и во второй раз.

Почему-то поступал он именно в ГИТИС: считал, что здесь и только здесь должен учиться. Каждый раз он доходил до третьего, последнего тура творческого конкурса, и, когда ему говорили «нет», он считал, что жизнь кончена. Но постепенно оттаивал…

Наговорившись о театральных делах, он стал рассказывать о заводе. Показал мне несколько стенгазет. Особенно он гордился сатирическим отделом «Шайба», который придумал сам.

Показал грамоту – на республиканском смотре он читал «Облако в штанах» и получил первую премию. Но разве это могло успокоить его?

Внешне он был энергичен, деятелен, а в глазах появилась печаль. Казалось, они спрашивали: почему меня не пускают к делу, которому я хочу отдать жизнь? Разве я бездарен?

Прощались как-то грустно.

Летом 57-го, снова приехав на каникулы домой, я застал Анатолия за неожиданным занятием – он готовил городской молодежный праздник. Оказалось, что его выдвинули на комсомольскую работу, что он инструктор райкома и вот-вот его переведут в горком.

Праздник молодежи удался. Мы посмотрели концерт художественной самодеятельности, потом был фейерверк, и Толе надо бы радоваться, что дело он организовал как следует, но лицо его было печальным.

Мы шли из «Звездочки» по тихим зеленым улицам. Было слышно, как трещали цикады.

– Знаешь, – сказал он, – комсомол хочет послать меня на учебу.

– А ты?

– А я решил попробовать поступить в ГИТИС еще раз… в последний. Если опять провалюсь…

– Ты не провалишься. Тебя обязательно примут. Но, если что-то случится, хотя я не верю, что случится, приезжай в Свердловск.

– Зачем?

– Там хороший театр. И в этом году при театре открывается студия. Остановишься у моего друга, он свердловчанин. Но все это я говорю на всякий случай…

В ГИТИС его не приняли и в третий раз. И вот мы встречаемся в Свердловске.

…Опять третий тур творческого конкурса. Толя вышел из репетиционного зала, где проходил экзамен. Я бросился к нему:

– Ну как?

– Погоди. Пойдем покурим.

Я видел, что он не может унять нервную дрожь. Мы стояли на лестничной клетке и жадно курили.

– Сейчас скажут… Предупредили, чтобы никто не уходил.

Принять в студию должны были двадцать человек, а до третьего тура было допущено втрое больше. Нервные смешки, предположения, домыслы звучали отрывисто, напряженно.

Вот стоит парень из Сочи – с роскошной цыганистой шевелюрой, с карими продолговатыми глазами – точь-в-точь как Толя описал в письме из Москвы. В светлом костюме, шарф переброшен через плечо. А на улице – ветер, дождь, слякоть.

Вот стоит белобрысый парень из Новосибирска. Похож на вопросительный знак. Толя прозвал его Гамлетом. Он ни капельки не волнуется, убежден, что его примут. И вдруг:

– Солоницын!

Толя вздрогнул и пошел к двери.

Я стоял ни жив ни мертв. Почему вызвали именно его? Что им надо? Неужели не примут? Нет…

А за дверью, как я узнал потом, происходило вот что.

Мнения по приему Анатолия разделились. В приемной комиссии сидели ведущие актеры театра, руководство. Это были разные люди. С одной стороны – Б. Ф. Ильин, народный артист СССР, гордость и слава Свердловского театра, К. П. Максимов, А. А. Ильин, ряд других великолепных актеров «школы переживания», традиционной для русского театра. С другой стороны, были в приемной комиссии и актеры, и руководители театра, которые держались иной позиции в искусстве – «школы представления». Им-то как раз Анатолий и не нравился.

– Мы решили попросить вас сделать еще один этюд, – сказал Борис Федорович Ильин. – Представьте, что вы в разведке. Вы тяжело ранены, а до заграждения из колючей проволоки осталось всего несколько метров. У вас есть кусачки и граната. Вам надо выполнить задание – сделать проход в заграждении. Понимаете?

Анатолий кивнул, снял пиджак, бросил его на стул и лег на паркет.

– Я подумал: зима, – рассказывал вечером Толя. – Ранена у меня не только рука, но и нога. На животе я уже не могу ползти, только на спине… Шарят прожекторы – замри. Во рту запеклось. Возьми снег и ешь его. Так. Вытри лицо. Тебе стало немного легче. Вперед, вперед… Врете, я буду актером. Я сейчас взорву эту проклятую проволоку, взорву раз и навсегда!

Анатолий подполз к самому столу, за которым сидели члены приемной комиссии. Им пришлось встать.

Кусачки не подчинялись разведчику, и он выронил их. Его ослепил свет ракеты, и он закрыл глаза. Скорчившись, придерживая гранату коленом, ослабевшей рукой он медленно подтягивал ее ко рту. И вот он ухватил кольцо зубами и, отчаянно дернувшись, рванул гранату.

– Впечатление было такое, как будто раздался взрыв, – рассказывал потом Константин Петрович Максимов, ставший учителем Анатолия. – Большинством голосов решили его принять…

Уральские зимы

В каждом русском городе, где есть драматический театр с традициями, историей, обязательно есть и артисты, особенно любимые зрителем. О них из поколения в поколение передаются предания, легенды. Такие актеры своим талантом освещают нашу юность, заставляют нас любить театр, искусство.

Сколько раз мне приходилось слышать: «Вот в наше время были актеры!» Лицо собеседника преображается, глаза начинают молодо блестеть, и ты с удивлением и радостью слышишь, как какой-нибудь актер N потрясал зал или актриса N ошеломляла красотой и грацией.

Актерами, о которых при жизни ходили в Свердловске легенды, были Борис Федорович Ильин и Константин Петрович Максимов. Разумеется, на свердловскую сцену выходили и другие замечательные актеры, но для нашего рассказа важны названные.

Ильин – трагик, социальный герой. Сирано, Паратов в «Бесприданнице», князь Валковский в «Униженных и оскорбленных».

Максимов был ближе, роднее – он играл людей, которых часто встречаешь в жизни. Даже в маленьком человеке, таком, как Карандышев в «Бесприданнице», он умел обнаруживать страдающую душу и боль.

Этому он учил и своего любимого ученика.

Уроки трагедийности Анатолий брал у Бориса Федоровича.

Почти каждый спектакль, в котором играл Ильин, Толя смотрел, стоя в портале сцены.

Борис Федорович был актером крупного социального масштаба. Роли он вел как будто бы ровно и скуповато, но обязательно к какой-то ключевой точке – страсть вскипала такой силы, что зал замирал в изумлении.

Именно так, на внутреннем переживании, без всякой показной внешней техники, готовясь к высшему моменту роли, учился играть Анатолий.

Многому его научил Адольф Алексеевич Ильин (однофамилец Бориса Федоровича) – актер самобытный, коренной уралец, и по стати, и по таланту. Может быть, потому они и подружились, что у них были общие черты характера – основательный подход к делу, трудолюбие, скромность.

Кроме того, Адольф Алексеевич Ильин – человек большой доброты и обаяния. Говорят, что крупные, сильные люди не могут быть злыми, и это, наверное, справедливо – по крайней мере в случае с Адольфом Алексеевичем.

Работая со студентами, он любил рассказывать реальные истории из жизни – у него и тогда был немалый опыт, в том числе и военный.

Анатолий учился не только в театре. Все свободное время он был или с нами, студентами университета, или с консерваторскими – они дружили курсами. Вот он и оказался в среде, где жили и бредили литературой, театром, музыкой.

Мы стали часто ходить на симфонические концерты. Каждый день перед сном, как «Отче наш», Толя учил полюбившиеся стихи. Память у него всегда была прекрасная, но он вытренировал ее до совершенства.

Однажды его пригласили на вечер в Политехнический институт модные тогда «физики» – ультрасовременные интеллектуалы. Они прослышали, что какой-то студиец неплохо читает стихи.

Каково же было их изумление, когда Анатолий, выйдя на сцену, сказал:

– Вечер построим так: я буду читать стихи, которые вы хотите услышать. То есть я готов выполнить любую вашу заявку.

Сначала это показалось бахвальством, но, когда Анатолий действительно стал читать стихи по просьбам собравшихся в зале, отношение к нему стало совсем иным…

Он, конечно, знал, какие стихи наиболее в ходу, что читает молодежь, и потому так уверенно вел себя – при его-то вечной стеснительности…

С необычайной серьезностью и нежностью читал он тогда «Некрасивую девочку» Николая Заболоцкого:

Мне верить хочется, что чистый этот пламень,

Который в глубине ее горит,

Всю боль свою один переболит

И перетопит самый тяжкий камень!..

Интеллектуалы были покорены.

Анатолий очень серьезно относился к каждой мелочи в своей профессии. Часами занимался гримом, каждое утро начинал с речевой гимнастики. Эти «бди-бде-бдо», скороговорки и сейчас у меня в ушах звенят:

На дворе трава,

На траве дрова…

Мы жили на частной квартире в маленьком деревянном домике. Во дворе действительно росла трава, а на траве – поленница дров. У студии своего общежития не было. У нас, в университете, было, но очень маленькое, новое только начали строить. Вот и приходилось одной из двух наших стипендий платить за квартиру, на вторую – жить. Как раз во время нашей учебы на долю отца выпали нелегкие испытания, и помощь от родителей была небольшой. Поэтому, когда приходилось особенно трудно, шли на Товарную – грузить. Или сколачивали ящики на кондитерской фабрике, или малярили, выполняли и другую работу. Выходили, например, с копьями в «Аиде», намазанные морилкой.

Особо удачными считались заказы с мясокомбината – там за работу давали не только деньги, но и колбасу. А однажды в коридоре университета ко мне подошла приветливая, симпатичная девушка из комитета комсомола, которую я запомнил навсегда.

Звали ее Нелли Крендель. Она сказала:

– Мы знаем, что тебе трудно. Хотим помочь. Есть работа. Пойдешь экскурсоводом в зоопарк?

Я вытаращил глаза.

– Не бойся, справишься. Главное, там работа после обеда – будешь успевать ходить на лекции.

Экскурсовод из меня получился неважный, потому что я в основном рассказывал про зверей то, что было написано на табличках, прикрепленных к клеткам. Тогда меня сделали руководителем кружка юннатов, и тут дело пошло. Мы повеселели, а тут еще брата стали приглашать на телевидение…

Об одном из этих суровых дней я расскажу особо.

А сейчас, поскольку речь зашла о телевидении, надо рассказать о Владимире Шамшурине, который потом стал кинорежиссером, лауреатом премии Ленинского комсомола. Он трижды снимал Анатолия в своих картинах.

Вот рассказ Владимира Шамшурина, который я записал во время работы над этой книгой.

«Я был рабочим на телевидении в Свердловске. Носил декорационные вставки, сколачивал их, разбирал. Смотрел, что делается вокруг.

А вокруг было много интересного: телевидение обретало силу, и каждый из режиссеров пытался что-то изобрести. Неважно, что иногда получались «велосипеды», зато ветер творческих поисков витал в тесном павильоне студии, где все – от режиссера и до меня, рабочего, – мечтали создать «нечто необыкновенное».

Я мечтал о ВГИКе, режиссуре в кино и усердно готовился к экзаменам, хотя работать приходилось и днем, и вечером. Но «в молодые наши лета», как известно, все успеваешь.

В один из зимних дней, составляя по заданию режиссера и оператора какие-то кубы из картона, я обратил внимание, что в сторонке стоит молодой человек в строгом черном костюме, с ясным, открытым лицом и внимательным взглядом голубых глаз.

У него были ранние залысины, и оттого лоб казался, может быть, слишком большим.

Увидев, что я на него смотрю, он улыбнулся мне приветливо, как давнему знакомому.

– Что за передачка? – спросил я у напарника, которого, как правило, нельзя было разыскать в павильоне – вечно он куда-то исчезал «на минуточку».

– А, очередная бодяга. Стишки. Эй, двери закрывай, тут вам не Черноморское побережье Кавказа!

В павильоне был «колотун», но вот включились осветительные приборы, стало повеселее.

– Толя, вы готовы? – спросила по трансляции режиссер передачи. – Можем начинать.

Молодой человек кивнул и вышел на освещенное пространство.

Почему-то он встал к камере спиной… Почему-то, широко расставив ноги, стал раскачиваться…

Колокола, гудошники…

Звон… Звон…

Он как будто раскачивал язык колокола. Взмахи становились все шире, все размашистей… И вот язык громадного колокола ударил о металл:

Вам,

Художники,

Всех времен!

Актер теперь как будто держал в руках нити от колоколов поменьше, которые звучат переливчато. Это он подчеркнул и голосом:

Вам, Микель-андже-ло,

Бар-ма, Дант!

И тут опять заговорил главный колокол:

Вас молниею заживо

Испепелял талант!

Актер повернулся к камере. Лица его как будто коснулось крыло вдохновения… Голубые глаза стали темными, глубокими.

Они как будто излучали свет.

Обычной возни в павильоне, шушуканья – как не бывало.

Забыли про все – слушали.

Я обратил внимание на заставку, которую держала в руках девочка-помреж. На картонке было написано: «Андрей Вознесенский. “Мастера”». И чуть ниже: «Читает Анатолий Солоницын».

Когда трактовая репетиция закончилась, я подошел к Анатолию и протянул ему руку:

– Большое спасибо, вы отлично читали.

Он смущенно улыбнулся.

Вечером, после передачи, я пригласил его к себе.

И вот мы идем по улице – вернее, не идем, а почти бежим: морозище ужасный, а пальтишки у нас на «рыбьем меху».

У меня отогреваемся, говорим о стихах, театре, кино – обо всем сразу. Я, чуть помявшись, к своему собственному удивлению, начинаю рассказывать, что собираюсь поступать во ВГИК.

Позже я узнал, что это вообще была особенность характера Анатолия Солоницына – сразу сходиться с людьми, доверяться им. Он никогда не был половинчатым в поступках – уж коли говорить, то начистоту, о самом главном, коли работать – так забыв обо всем на свете…»

Последняя студенческая зима выдалась особенно длинной и трудной. Теперь мы жили в общежитиях: я – в новом университетском, Анатолий – у студентов горного института, где студийцам выделили несколько мест. Но с деньгами все равно было туго, потому что подготовка к диплому поглощала время без остатка, не давая возможности где-нибудь подработать. А у отца ко всем его невзгодам добавилась еще одна: он сломал ногу и помогать нам не мог.

Жили мы дружно, коммуной, в нашей 111-й комнате. Все было общее, как в семье. Если у кого-то намечался «парадный выход», одевали сообща, отдавая все самое лучшее. Толя частенько бывал в нашей комнате. Еще мы собирались у нашего друга, свердловчанина Валерия Савчука. Мать Валерия, Людмила Семеновна, вдова известного уральского писателя Александра Савчука, принимала нас очень радушно. Варила нам супы в большущей зеленой кастрюле, по праздникам баловала пельменями. Мы нахваливали угощение и ели так, что за ушами трещало.

– Скоро уедете и забудете мои супы, – говорила Людмила Семеновна.

Мы клялись, что, если придется сиживать и в «Славянском базаре», все равно ее обедов не забудем.

Так оно и случилось.

Когда наступили выпускные экзамены, все вместе мы отправились в театр смотреть работы Анатолия.

И опять, как тогда, в школе, он поразил меня – был совершенно новым, неожиданным. В «Уроке дочкам» Ивана Андреевича Крылова – властным, мудрым отцом. В «Домике на окраине» А. Арбузова – лиричным, обаятельным…

Мои друзья купили связку баранок и надели ее на шею Анатолию – как лавровый венок. Он смеялся, а в глазах была вот-вот готовая сорваться слеза.

Отец сохранил некоторые наши письма той поры. Вот мое самое последнее студенческое письмо:

…Ну, дорогие мои, все. Теперь я уже молодой специалист. Я испытываю какие-то особенные, незнакомые чувства. У Брюсова есть строка: “Пять беглых лет как пять столетий…”

Спасибо, что вы не забывали о нас с Толей, делали для нас все, что могли…

Скоро к вам приедет Толя. Я был у него на дипломном спектакле. Играл он блестяще, как настоящий актер. У него большое будущее, об этом уже сейчас можно сказать вполне определенно. Он получил диплом с отличием – единственный в студии. Его оставили работать в театре как лучшего ученика.

Вы можете им гордиться – уже сейчас он добился многого. Через все невзгоды, неудачи он прошел, как подобает настоящему человеку, не согнув головы и добившись того, о чем мечтал…

Мы закончили с ним учебу в одно время, теперь начнем работать – у нас много сил, и мы стремимся к своей работе…

26 июня 1960 г.

Наследство

С годами в душе неожиданно просыпаются, казалось бы, давно забытые факты твоей собственной биографии. И предстают они совсем в ином свете – свете Христовой веры, которая, как маяк, освещает ушедшие в темноту годы.

Вот недавно и мне вспомнилась история нашей с братом юности, которую я и хочу рассказать. Потому что я совсем иначе стал понимать смысл того, что произошло с нами более полувека назад, когда я заканчивал факультет журналистики Уральского университета, а брат – театральное училище при Свердловском (ныне Екатеринбургском) академическом театре драмы.

Приближались новогодние праздники, но они не радовали сердце. Мало того, что у нас ни копейки не звенело в карманах, даже занять было не у кого. Все разъехались – кто на праздники, кто на преддипломную практику. Где-то я все же достал денег на хлеб и баночку килек в томатном соусе и пришел в общежитие к брату.

В просторной холодной комнате стояло семь аккуратно заправленных коек, лишь восьмая, крайняя, оказалась голой. Анатолий пристроил матрац к батарее парового отопления, и, прижавшись к ней спиной, закутавшись одеялом, что-то читал.

Он грустно улыбнулся, увидев меня, усадил рядом. Я расстелил газетку, нарезал хлеб, открыл баночку консервов. А Толя принес с общей кухни чайник, налил в стаканы кипяточку. Я обратил внимание, что он ест только хлебный мякиш, да и жует как-то странно, больше губами, чем зубами, по-стариковски. Репетирует? Но, вроде, стариков он не должен играть…

И тут я вдруг увидел, что очередной кусочек хлеба у него окрасился.

Неужели кровь? Показалось?

Я перестал жевать.

– Да, маленький (так он меня звал), – сказал он, заметив мой испуганный взгляд. – Гляди.

И он открыл рот, показывая зубы и десны.

Десны воспалены, кое-где видны маленькие красные точечки. Сомнений нет – это кровь.

– Да был, был у врача, – опередил он мой вопрос. – Надо есть фрукты, пить соки. Если нет возможности купить – есть хотя бы лук, чеснок. Ну, и общее питание должно быть по возможности усиленным… Такие рекомендации, дорогой мой…

Он не назвал свое заболевание, но мне и так стало понятно – цинга. И это в миллионном городе, в столице Урала, перед самым выпуском…

Я шел к себе в общежитие как мешком ударенный. Ближе и роднее брата у меня никого не было.

Из дома помощи не было – как раз в это время отца исключили из партии, уволили из редакции республиканской газеты. Он, коммунист ленинского призыва, с юности свято веривший в идеалы компартии, очень тяжело воспринял «разоблачение культа личности Сталина». С коллегами по редакции они собирались после работы, заходили куда-нибудь выпить, спорили, шумели. Кто-то донес, «пришили» «антисоветскую деятельность», всех разогнали – двух журналистов даже посадили в тюрьму. Заработков мамы, стенографистки-машинистки, едва хватало, чтобы самим свести концы с концами.

Я сидел один в своей общежитской комнате и раздумывал, что можно продать, чтобы срочно достать денег. Вытащил из-под кровати самое драгоценное – чемодан с книгами, накопленными за годы учебы.

Если все книги отнести в букинистический магазин, много не выручу, размышлял я. Но если удастся продать вот эту книгу, то можно, наверное, неплохо получить.

Я держал в руках «Четьи-минеи». Кожаный переплет, толстые, пожелтевшие страницы. Красные заглавные буквицы. Старославянская вязь, где каждая буковка – таинственна и завораживающе прекрасна…

Книга досталась мне по наследству. Когда умерла наша бабушка, Анна Христофоровна, мать ездила в Саратов на похороны. Потом делили то, что осталось от нее и от деда Кузьмы – дом, имущество. Мама взяла лишь Евангелие, подаренное деду от Синода Русской православной церкви, Акафист Святителю Николаю, дневник деда и вот эти замечательные «Четьи-минеи», то есть чтения о святых, поминаемых по дням и месяцам. Все это наследство деда Кузьмы, старосты собора в Саратове, мама отдала мне, посчитав, что именно я должен воспринять от деда его духовные ценности.

Эти «Четьи-минеи» я помнил с детства. С братом мы спали на огромном дедовом сундуке (у нас называли его «ларь»). Там бабушка, в доме у которой мы жили в детстве и которую называли Бабаней, хранила «выходную» одежду – деда и свою. И вот эти книги, которые и привезла мама после раздела имущества.

Когда мы были детьми, Бабаня по вечерам доставала из ларя «Четьи-минеи», бережно клала книгу на стол и просила старшую свою дочь Наталью почитать вслух. Мы тоже слушали, воспринимая жития святых как сказку. И, конечно, не понимая, что это были первые зерна, упавшие в наши души. Потом они проросли, дали свои всходы.

А сейчас я сидел над раскрытым чемоданом с книгами и решал, как поступить.

Выбрал я для продажи «Четьи-минеи», понимая, что за эту книгу могу получить хорошие деньги. Но, когда шел по холодным зимним улицам Свердловска, решил, что надо идти не в букинистический магазин, а в церковь.

Там ее место, больше подсознанием, чем сознанием, понимал я.

Церковь в народе называли «Ивановской» – она была единственной действующей в то время в Свердловске. По соседству, как водится, со стадионом. И когда мы ходили смотреть хоккейные матчи, я запомнил, что рядом находится храм.

Вот туда я и шел.

Я не знал, что раз «Ивановская», значит «Иоанновская», во имя Пророка, Предтечи и Крестителя Господня. К кому обратиться, как вести себя – ничего не знал. Да еще моя природная стеснительность сковывала, мешала. Но я шел, потому что надо было спасать брата.

Вот и церковь. Я снял шапку, зашел в притвор. Огляделся. Слева была приоткрыта дверь. Преодолев робость, я вошел в комнату. За столом сидел священник, что-то писал. Я запомнил, что он был в очках, с поредевшими рыжеватыми волосами на голове, такой же небольшой бородой. Он вскинул на меня глаза.

Я догадался поклониться.

– Что тебе, мальчик? (Я выглядел очень молодо.)

– Вот, посмотрите… – и я подошел к столу, вынул из студенческого чемоданчика «Четьи-минеи».

Он внимательно стал рассматривать книгу, потом также внимательно посмотрел на меня.

– А откуда у тебя эта книга?

Сбивчиво я объяснил.

– А почему ты решил ее продать?

Я, уже усаженный на стул, успокоенный немного, – священник оказался таким же человеком, как и все другие, а вовсе не суровым, неприступным, как мне казалось, – решил не таиться и рассказал все как есть.

Он, выслушав меня, полез в ящик стола, достал деньги.

Не помню, какую сумму он мне дал. Но это были немалые деньги. Потому что я, окрыленный, почти побежал на рынок, который находился неподалеку и купил хороший кусок мяса, фруктов. В «Гастрономе» я купил две трехлитровые банки сока – яблочного и томатного. Купил и бутылку «Гамзы» – в то время это болгарское вино было для нас самым доступным и самым вкусным. И со всем этим богатством я явился к Анатолию.

Вино мы оставили до Старого Нового года, а по хорошей отбивной съели. Запивали томатным соком и были счастливы.

Все деньги я отдал Толе. И он стал пить соки каждый день. А когда не надо было ходить на люди, ел чеснок и репчатый лук.

Дней через десять кровь перестала сочиться из его десен. И, когда наступил Старый Новый год, мы решили устроить пир, открыв бутыль «Гамзы» в плетенке.

Сидели на матраце, привалившись спинами к батарее. Было тепло и радостно. Мы понимали, что теперь защитим дипломы, начнем работать, и голодные дни кончатся. А самое главное заключалось в том, что можно будет заняться любимым делом.

Мы сдвинули стаканы.

– С Новым годом! – сказал я.

– С Новым Старым годом! – уточнил Толя.

Мы тогда не понимали, что празднуем Рождество Христово, что вступаем в новую для нас жизнь. Не догадались, что это Он спас нас.

Но твердо знали, что, если бы не дедово наследство, переданное нам Бабаней, а потом мамой, пропасть бы нам накануне выпускных экзаменов.

А маленькое Евангелие в твердом коричневом переплете, подаренное деду Кузьме, с надписью «От Священного Синода» и Акафист Николаю Чудотворцу 1893 года издания с вложенной в него иконой Богоматери «Милующая» на тонкой материи и надписью «В дар и благословение св. Афонской горы из Свято-Троицкого древняго скита» хранятся у меня и поныне как главные семейные святыни.

Дед Кузьма «руку приложил»

Тетрадь дедушки Кузьмы лежит передо мной на моем рабочем столе. Я бережно перелистываю страницы, слегка пожелтевшие по краям.

Страницы большого формата – теперь таких тетрадей не выпускают. Да и таких перьев, какими писал мой дед по матери Кузьма Осипович Ивакин, теперь тоже нет. И стальными перьями теперь никто не пишет.

А какой почерк у деда! С завитками начальных букв, с нажимом пера, чтобы выделить особо важные для деда слова. Сразу видишь, что писал человек с прилежанием и любовью до самой последней страницы, до самого последнего слова в своей заветной тетради.

Переписан им от руки и акафист Божьей Матери «Владимирской» – печатными буквицами, очень красивыми.

Я достал тетрадь накануне праздника «Никола зимний», когда чтится память святителя Николая, архиепископа Мирликийского, Чудотворца. Потому что хорошо помню, что в самом конце тетради деда Кузьмы записана история, связанная с этим великим угодником Божьим, который почитаем в нашей православной стране, как нигде в мире.

Давно хотел обнародовать эту историю, записанную дедом, да все никак не находилось времени. Но сегодня решился, потому что и эта тетрадь деда, и его «наследство» оказались известны и Анатолию и тоже повлияли на формирование его души, хотя и подспудно.

Поэтому достаю тетрадь из ящика стола, где у меня хранятся святыньки – и семейные, и подаренные, и привезенные из ближних и дальних паломнических поездок.

И, когда раскрываю тетрадь, вспоминаю эпизод из романа «Идиот» Достоевского, где князь Мышкин по предложению генерала Иволгина что-нибудь написать «на пробу» выводит:

«Смиренный игумен Пафнутий руку приложил».

Восхищенный генерал восклицает:

«О, да вы каллиграф!» – и теперь успокаивается, потому что знает, как избавиться от внезапно свалившегося на его голову дальнего родственника – можно пристроить его в какую-нибудь контору писцом, раз у него такой замечательный почерк.

Я радуюсь совсем по-другому, но в подражание князю Мышкину, своему любимому литературному герою, говорю про письмена деда:

«Дед Кузьма руку приложил».

Тетрадь начинается выписками из Житий святых, описаний календарных праздников на те дни, которые были наиболее значимы для Кузьмы Осиповича. Выпискам предшествуют замечания деда.

Например: «19 июля. В Житие Преподобного и Богоносного отца нашего Серафима Саровского видно, что он великий чудотворный старец, утрудненный в подвигах с поднятыми руками к небу, стоял на камне коленопреклоненный, приносил свою молитву Господу Богу».

Грамматика у деда своя – и по времени, и по особенностям характера, и по образованию. Дед начинал работать в железнодорожном депо Саратова поручным мастера, сам стал мастером, потом управляющий депо назначил деда помощником по охранной части.

Выписки из Житий соседствуют с сентенциями деда, свидетельствуют, что он не лишен дара размышления.

В живых я деда не застал. И фотографии, к великому моему сожалению, не сохранилось. Но о нем немного рассказывала Бабаня. Больше рассказывала мама, особенно после смерти Бабани, на похороны которой она ездила в Саратов.

В тетради есть запись деда о Николае Чудотворце, о том, что произошло лично с ним, Кузьмой Ивакиным, который в безбожные годы остался верен Христу, продолжая быть старостой одной из незакрытых церквей Саратова, уже не работая в саратовском депо.

Вот что записал дед Кузьма в конце своей тетради.

Привожу запись с небольшими исправлениями в некоторых местах по орфографии и пунктуации:

«Нечто и о себе пишу, великий грешник. За свою жизнь мне было явлено через Святого Николая Великого Чудотворца. В 1911 году. Он мне явился с Божею Матерью видимым образом. Среди дня на небе в рост человека в Святительской одежде. Как Святый Николай так и Божья Матерь. Долго я на это чудо смотрел, и оне скрылись в облаках.

Второе Чудо было в том же году, когда я шел за водой на площади около нашего дома. Святый Николай Чудотворец явился мне навстречу и просится к нам на квартиру. И смотрит мне в глаза. И вид его показался, как на иконе. И мне говорит, что я знаю, чем ты питаешься. Ты питаешься кашичкой.

Относительно квартиры я ему сказал, что у меня большая семья. А вот здесь живет немец, двое с женой, оне, может, тебя пустят.

А он мне отвечает: “Нет, я именно к вам хочу”.

Тогда я сказал ему, чтобы он подождал. Я спрошу у жены.

Когда я пришел домой и рассказал жене все подробно, а она и говорит: “Ступай скорее и зови его к себе”. И вот я тут же пошел на площадь и стал везде искать, и Святый Николай стал невидим.

Нельзя не верить этому чуду. Если бы это был простой обыкновенный человек, то откуда бы он узнал, чего я ем. Ведь я его в первый раз увидел. Но на иконе-то я его видел и молился и молюсь всегда.

Спустя несколько времени мы брали святые иконы из церкви. Жена и говорит: “Икону Святого Николая Чудотворца обязательно возьмите”. Но не случилось, даже маленькой иконы мы не взяли. А как пришли с иконами, то жена и говорит: “А вот он Святой Николай Чудотворец сам мне явился”. И показывает его иконку и говорит: “Я ее нашла около дома”. Тогда я от радости заплакал: “О, Святитель, батюшка, ты к нам явился, к великим грешникам”.

Тогда мы эту иконочку показали священнику отцу Николаю Тихову. И он сказал, что это вам милость от Бога.

Когда была в то время война, мы этой иконочкой благословили детей Ваню и Гришу, и их Святый Николай сохранил невредимыми.

Да, именно мне было знамений и чудес, всех не опишешь.

Это же, когда я умру, останется на память».

Этими словами записи в тетради деда Кузьмы и заканчиваются.

Вот по этим записям и по рассказам мамы я и Толя и составили портрет своего деда. Замечательно, что именно Акафист Святителю Николаю он хранил как главную святыню. А в Акафисте лежит на шелковой материи икона Богородицы «Милующая». Это такая святынька! Ведь на обороте иконки написано: «В дар и благословение св. Афонской горы из Свято-Троицкого древняго скита».

Значит, дед был на Афоне!

Я спрашивал у мамы: как дедушке удалось избежать тюрьмы, ссылки? Ведь он был помощником управляющего, близко общался с жандармами. А после, в советское время, не скрывал, что он православный, оставался старостой церкви, даже был на Афоне!

Мама объясняла, что в своем доме дедушка прятал революционеров, когда это требовалось. Это до революции. А после октября 17-го года прятал у себя белых офицеров, когда они скрывались от красных, пробираясь в Крым.

И потому дедушку не тронули ни красные, ни белые. Правда, пробовали арестовывать. Но Кузьма Осипович не зря близко знал жандармов, научился их приемам: как прятать людей, как и самому скрываться. Только чекисты подбирались к нему, он уезжал то в город Николаевск под Царицыным, то еще куда-то – к своим бывшим прихожанам храма, где он служил.

Это я понял, разгадав подпись под некоторыми записями в тетради: писано в городе Николаевске. И еще стало понятным, почему не любил он фотографироваться.

Но вот главное, что мы поняли, прочитав записи деда.

После того, как явился к нему с просьбой пустить в дом Святитель Николай, он стал принимать к себе всех, кто подвергался опасности – будь то хоть красные, хоть белые, хоть анархисты. Спасал всех без разбора. И потому и его не один раз спасали.

Да у него самого три сына пошли разными дорогами – старший, дядя Ваня, стал поручиком Белой гвардии, воевал, потом, после Гражданской, следы его затерялись.

Средний, дядя Гриша, воевал в Красной армии, после войны выучился на инженера-геолога, прожил долгую жизнь.

Младший, дядя Коля, стал киноактером – из Саратовского рабочего театра при паровозном депо втроем они поехали покорять Москву – Борис Андреев, Виталий Доронин, Николай Ивакин. По стопам дяди Коли пошел мой старший брат Анатолий.

И у меня есть надежда, что и мои записи, как и тетрадь деда Кузьмы, прочтут мои дети и внуки, и другая моя родня.

И, так же как и я, раскрыв старую тетрадь, они с радостным чувством скажут: «Это наш прадед Кузьма “руку приложил”. Это он сподобился воочию видеть Святителя Николая, Чудотворца».

«Суета и томление духа»

Но вернемся к тем дням, когда мы закончили учебу.

Кажется, мечта Толи сбылась – он стал профессиональным актером. Работа начиналась в театре, где он вырос, – чего же еще?

Но я не помню, чтобы Анатолий хоть когда-нибудь был самоуспокоенным. Наоборот, чувство неудовлетворенности сделанным, ощущение невыполненности той задачи, какую он ставил перед собой, жили в нем всегда, до самой последней роли.

Начался сезон, и его стали вводить на все эпизодические роли подряд – от комедийных, таких, как Четверг в «Белоснежке», до «положительных» героев. Самой большой работой был герой в пьесе Н. Погодина «Цветы живые».

Но эти «цветы живые» на самом деле были цветами мертвыми, потому что речь в пьесе шла о надуманной, а не реальной жизни. И зритель, и сами актеры понимали, что «бригада коммунистического труда», о которой был поставлен спектакль, есть стремление желаемое выдать за действительное. Жизнь народа текла совсем по другому руслу, чем то, по которому судорожно пытались направить ее власти предержащие.

И в театре царила та же атмосфера застоя, которая была характерна для всей общественной жизни страны, и Анатолий тяготился тем, что мечты о подлинно творческой жизни, о том искусстве, которому он решил посвятить свою жизнь, становятся все более далекими и недостижимыми. Его духовное состояние хорошо видно по письмам, которые я сохранил.

Лешенька!

На твое письмо отвечу позднее и подробно. Пока я сам не могу сказать ничего определенного о своей работе в театре. Это все очень сложно.

Премьеру “Цветов” сдал на пять. Говорят, что это удача в плохой пьесе. Как актеру роль дала много. Формируюсь.

Нам все-таки надо почаще быть вместе. Я без тебя скучаю. А ты? Пиши подробнее, ведь это твоя профессия – писать. А я так и не научился кропать, хотя зуд есть.

Хочешь, прочту тебе свое стихотворение?

Мир дому твоему…

Ты спи спокойно,

И сон тревожить твой

Не стану я невольно:

Я не приду.

Устал бороться я…

Мир дому твоему, любовь моя…

А вот еще экспромт, который я написал для этюда (взялся вести кружок самодеятельности):

Сначала думали, что он немой…

Этот рыжий мальчишка с черными глазами.

Отрубленная рука валялась на полу и еще скребла

землю, а он даже не сжал зубы.

Только без слез ревели глаза.

Он молчал: ни крика, ни стона.

Били, жгли железом, ломали кости…

Два месяца! Или два столетия?

Его водили туда, в ад, где мертвые болтали,

как старики, а он молчал.

Молчал.

Палачи стали бояться этого немого.

Однажды он уткнулся в солому и долго не шевелился.

Он умирал.

Врач утверждал, что он слышал,

как в агонии немой заговорил.

Он сказал: “Мама!”

Никто не знал, что умирающий, этот рыжий

пацан-разведчик, был сирота.

И когда он сказал: “Мама!”, может быть, он думал

о своей Родине? Да кто же был его матерью, как не

Родина?

Думали, что он немой…

Ну, ничего “зафитилил”? Это, конечно, для занятий. А иногда так хочется написать что-нибудь замечательное… А не получается. Ты старайся, Леша, чтобы у тебя получилось, понял? Трудись, трудись, еще раз трудись.

Толька.

29.4.1961

Лешенька!

Усадить себя за письмо – всегда мучительная вещь, потому что всегда неуверенность, что пишу самое главное или вообще нужное. Суворов в этом отношении нашел изумительную форму письма: “Жив, здоров, учусь. Суворов” – все коротко и ясно. Его стиль не сразу освоишь, но я надеюсь, что овладею им.

Новых ролей нет, если не считать, что мне дали эпизод (или роль?) Лучано в “Зерне риса”. Все делаю для театра, который мне так мало дает. Я почему-то ужасно устал. Страшно хочу домой – устал и скучаю напропалую.

Ну, хоп!

Толька.

Его состояние хорошо видели учителя, в особенности Константин Петрович Максимов. Он решился помочь Анатолию вот каким образом: начал репетировать с учеником роль, которую сам играл в театре, причем с успехом. Константину Петровичу казалось, что именно в этой роли должен раскрыться по-настоящему талант Анатолия. И он начал с ним работать…

Максимов решил передать Анатолию роль Ивана Петровича в спектакле «Униженные и оскорбленные» по роману Достоевского. Учитель решил, что именно этой ролью его любимый ученик утвердит себя в театре.

Сложностей было много. Но главная заключалась в том, что князя Валковского играл Борис Федорович Ильин. Надо было стать достойным партнером замечательному артисту – да и согласится ли он вообще на замену? К Максимову Ильин привык, а тут молодой человек… С претензиями… Да и надо ли ломать спектакль, который хорошо идет?

Видимо, Константин Петрович все объяснил Ильину. Видимо, Ильин, у которого был крутой характер, понял, о чем просил его Максимов, если согласился с тем, что партнером его будет вчерашний студиец, а не один из ведущих актеров театра.

И вот премьера – для Анатолия, спектакль-то идет давным-давно…

Я и сейчас вижу Ивана Петровича – как он мечется, всех пытаясь утешить, всем пытаясь помочь.

Сильной получилась сцена с князем Валковским – здесь Борис Федорович «наносил удар». Валковский говорил:

«Я люблю чин, значение, отель, огромную ставку в карты (карты ужасно люблю). Но главное, главное – женщины… и женщины во всех видах; я даже люблю потаенный, темный разврат, постраннее и оригинальнее, даже немножко с грязнотцой для разнообразия…»

Сколько же страдания, муки и ужаса было в этот момент на лице Ивана Петровича!

Думаю, что именно здесь наметилась главная, «капитальная», как сказал бы Достоевский, тема актера Солоницына – тема разбуженной совести.

«Суета и томление духа», как сказано в книге Экклезиаста, закончились открытием, найденной темой всего творчества актера.

Кино как волшебство

Падал снег, ветра почти не было, и мы, не торопясь, шли по главной улице Свердловска. Вот почтамт, куда летел то на свидание, то с надеждой на письмо или на перевод; вот Плотника, давшая начало громадному городу, замерзший пруд, а там, за площадью, – театр.

Прошло четыре года, как закончилась учеба, но мне, оказавшемуся снова здесь, в городе, который стал родным, кажется, что ничего не изменилось. Но, разумеется, в жизни каждого из нас произошло немало перемен.

Неподалеку от театра Анатолий получил комнату, и я с интересом рассматриваю его жилище. Все здесь он сделал сам: расписал стены в разные цвета (такая появилась мода), смастерил от двери до окна стеллаж – «стенку», как сказали бы сейчас, и сразу нашлось место и посуде, и одежде, и, главное, книгам. В комнате светло, уютно, а желтые занавеси, отделяющие «спальню», и такие же занавеси на окнах создают даже некий шарм.

– Молодец, – хвалю я его, – просто хоромы, не комната!

– Ну да. Вот только репетировать можно вполголоса – соседи ворчат. А так ничего.

Толя улыбается и показывает мне книги – он сумел собрать хорошую библиотеку. Понятно, почему у него опять нет зимнего пальто и всего один приличный костюм.

Потом мы смотрим фотографии – сыграл Анатолий немало, но роли все больше случайные.

«Униженные» уже не идут; роли, хотя бы близко приближающейся к Ивану Петровичу по значимости, – нет.

– Была, правда, одна ролька, – говорит Анатолий. – На телевидении, в короткометражке.

– Интересная?

– Увидишь сам.

Короткометражка называлась «Дело Курта Клаузевица».

…Случай сводит двоих раненых солдат – русского и немца, роль которого поручили Анатолию. Ситуация, в которой оказались герои картины, проявляет нравственные качества каждого. Перед героем Анатолия открывается прекрасная душа русского солдата, и это переворачивает все его представления о жизни.

Легко увидеть в этом сюжете некую литературность.

Но режиссер и актеры сумели преодолеть искусственность сюжета, напитать его жизнью…

Это был первый фильм молодого режиссера Свердловского телевидения Глеба Панфилова.

– Кино, – размышлял Толя, – такое странное искусство! Совсем не похоже на театр. Роль получается по каким-то своим законам. Кто их знает? Многие только притворяются, что знают. Поработать бы, разобраться… Но где и с кем? В театре ничего не предвидится. То, что делаю сам, – все же не то.

На столе лежал журнал «Искусство кино», я раскрыл его.

Ну да, это тот самый номер, в котором я только что прочел сценарий «Андрей Рублев». Прочел единым махом – новая, доселе неведомая мне жизнь открылась во всей чистоте и трагизме.

– Ты читал? – спросил я брата.

Он странно улыбнулся.

Торопясь, я стал нахваливать сценарий, а он продолжал тихо улыбаться и смотрел куда-то вбок.

Когда я умолк, он наконец взглянул на меня.

– А что бы ты сказал, если бы я взял и поехал в Москву? Заявился бы к ним: мол, так и так, сделайте хотя бы пробу. Может быть, я вам подойду… А?

Я сразу не нашелся, что ответить. Ехать в Москву к незнакомым людям, проситься на главную роль, да еще на такую! Не зная не только броду, но и не ведая самой реки…

– Это такая роль, за которую не жалко отдать жизнь… Не веришь?

Говорил он так, что я поверил.

Через пару дней мне стало ясно, что Анатолий один почти не бывает – то и дело к нему на огонек заходили самые неожиданные люди. Приходили «ученые мужи», рабочие театра, студенты, да кто только не приходил! И каждому он старался чем-то помочь, каждый считал его своим личным, единственным другом.

…Командировка моя заканчивалась, я улетал из Свердловска. Мы прощались, не зная, когда снова увидимся. Толя бодрился:

– Ничего, в Москву я все-таки слетаю… Будь что будет!

Так он и сделал.

Не один раз мы говорили с братом об этом его поступке. Не один раз актеры, особенно молодые, спрашивали его, почему никому не ведомый провинциальный актер был утвержден на центральную роль. Он и сам толком не знал, почему режиссер остановил выбор именно на нем.

Фотопробы получились удачными, и через некоторое время Анатолия вызвали в Москву. Были первая, вторая, третья кинопробы – через длительные паузы, через мучительные ожидания.

Позже он узнал, что играл слишком театрально – да и мог ли иначе? Но режиссер увидел, что эту театральность можно убрать во время съемок. Важнее всего для него оказалось соответствие душевного склада актера и персонажа. Весь худсовет был против утверждения Анатолия на роль. Даже многоопытный Михаил Ромм уговаривал молодого режиссера отказаться от выбора актера из провинциального театра. Тогда режиссер, чтобы еще раз проверить, поехал к реставратору, специалисту по древнерусскому искусству Савелию Ямщикову, который стал научным консультантом фильма. Тарковский разложил перед ними фотографии и спросил:

– Который из них Рублев?

Ямщиков указал на фото Анатолия.

Но все это брат узнал потом, много лет спустя, а пока он ходил в театр, играл никчемные роли и ждал, ждал, ждал.

В те дни мне позвонил из Свердловска студенческий друг.

Кто-то ему сказал, что брат утвержден. Я побежал на почту и дал радостную телеграмму. Письмо Анатолия радость мою погасило:

Леша!

Получил поздравительную телеграмму – спасибо.

Должен только огорчить. Твой восторженный друг принял желаемое за действительное. Меня не утвердили пока и, по симптомам, не утвердят.

Что всех взбудоражило? Мое желание играть. Я три раза вызывался в Москву на пробы, стал эдаким претендентом номер один, не более. Сегодня приехал один оператор московский и сказал, что весь худсовет против меня.

Но не беда! Подождем новых ролей – они будут.

В Свердловске (театральный мир болтлив) все поздравляют меня. Глупое положение. Я не утвержден, а все уверены, что буду сниматься. Встряска была хорошая – измотал нервы и деньги, взбудоражил всех друзей, родных, знакомых, театр, а море не зажег.

Ну, не беда! Пиши.

Крепко обнимаю, целую.

Толька. 24.01.1965 г.

Окончательно все стало ясно в апреле. Он мне рассказал:

– Я хорошо помню, как однажды вдруг проснулся глубокой ночью. Какое-то беспокойство владело мной. Что-то тревожное, невыразимое. Я встал, вскипятил чай, курил. Но странное чувство не проходило. С большим трудом дождался рассвета. Побрился, пошел в булочную. А когда возвращался домой, в подъезде столкнулся с почтальоншей, пожилой такой женщиной маленького роста. Она вручила мне телеграмму. Я прочел, что вызываюсь на съемки.

Вот его письма той памятной весны:

Леша!

Я уже десять дней в Москве. Брожу по музеям, Кремлю, соборам, читаю замечательную литературу, встречаюсь с любопытными, талантливыми людьми.

Подготовка.

Съемки начнутся 24–26 апреля во Владимире. Как все будет – не знаю. Сейчас мне кажется, что я не умею ничего, ничего не смогу, – я в растерянности. Меня так долго ломали в театре, так долго гнули – видимо, я уже треснул. Я отвык от настоящей работы, а в кино, ко всему, еще особая манера.

Слишком много сразу навалилось на мои хилые плечи. Я не привык носить столько счастья, носил всегда кое-что другое.

Ну, посмотрим! Целую, обнимаю.

Толька. 20.04.1965 г.

Леша!

Вот и выкроил время черкнуть тебе пару слов о своем житье. Съемки еще не начались. Передвигают их без конца. Теперь срок первых дублей – 8–10 мая.

Финальная сцена. Начинаю с конца – такое может быть только в кино! Хожу по владимирским соборам, читаю. Все заняты делом – съемки-то фильма уже идут, а я жду своей участи. В общем, предоставлен сам себе.

Утверждение на роль шуму наделало много, а мне, бедному, прибавилось ответственности. По Москве ходит слух о новоиспеченном таланте, все ждут необыкновенного. Вся группа ждет первых съемок со мной, ждет – вот выдаст! А я-то и не выдам. Ха-ха.

Вот разговоров-то будет.

Во Владимире будем числа до десятого. Потом, видимо, будет Суздаль. Хоть покатаюсь – посмотрю.

Обнимаю.

Толька. 7.05.1965 г.

Леша!

Что же ты меня совсем забыл? Я вам редко пишу – так это мой порок, моя ахиллесова пята. А ты-то, писака?

До 4–5 июля буду во Владимире, можешь черкнуть прямо на гостиницу. А лучше всего бы – взял и приехал. Когда у тебя отпуск? Помог бы мне.

Мои дела похожи на… да ни на что они не похожи. Трудно безумно. Надо все начинать сначала. Всему учиться заново. Меня учили добиваться смысла, смысла во всем, а киноигра – это высшая, идеальная бессмыслица. Чем живей, тем лучше. Надо жить, а не играть – это и легко, и очень трудно…

Вчера посмотрел весь отснятый мой материал.

Сидел в просмотровом зале и был похож на комок нервов. Посмотрел и понял – идет внутренняя ломка.

Есть уже терпимые кусочки, но еще идут они неуверенно, зыбко. Надо продолжать работать…

Ну, обнимаю, целую.

Толька. 22.06.1965 г.

…И вот я во Владимире. Толя обнимает меня, улыбается.

А лицо худющее, бледное, как после болезни. Длинные волосы упрятаны в кепку и под воротник пиджака.

– Зачем это? – удивляюсь я.

– Понимаешь, лысину на макушке закрываю нашлепочкой, а остальные волосы, то есть их остатки, – мои, – он смеется. – Так лучше, живые волосы получаются. На днях я зашел в магазин, один парень говорит: «Гляди-ка, попы стали за булками ходить». Вот и купил кепку.

Мы заходим в гостиницу, и я сразу вижу, что стандартный номер вовсе и не номер, а рабочий кабинет: мебель поставлена по-своему, на столе книги, на стенах репродукции «Троицы», «Спаса», несколько великолепных фотографий со съемочной площадки – по привычке Толя уже успел «обжить» свое жилище. Маленький столик он быстро накрывает, и все, что нужно, у него под рукой.

– Ты как будто тут долго жить собираешься…

– Долго, – он смотрит на меня серьезно. – Такой ролью нельзя заниматься между делом. Вот что я решил… Буду со съемочной группой все время, до последнего дня работы.

– А театр?

– Из театра я уже уволился.

– Как?

– Вот и в группе такой же вопрос задали: мол, а что ты будешь делать после фильма? Знаешь, Леша, мне показалось, что этот мой шаг произвел впечатление на Тарковского… Кажется, у нас начали складываться нормальные отношения – после того как он посмотрел материал финальной сцены. А то мне все казалось – вот сейчас позовет и скажет: «До свиданья, вы нам не подошли». Да ты ешь. У тебя-то как?

Мои дела кажутся мне мелкими и совсем неинтересными.

– Да что там у меня. Скажи, что он за человек?

– Сам увидишь. Сегодня вечером будем смотреть материал. Я попросил, чтобы ты был со мной. Всячески тебя нахваливал. Он пригласил нас к себе. Потолкуем.

Поздно вечером в кинотеатре я впервые в жизни смотрел не фильм, а материал будущего фильма. Это была та сцена в гречишном поле, когда Феофан Грек уговаривает Рублева приступить к работе, а тот отказывается, потому что еще не решил, как и что надо писать. А потом они говорят о Христе, о России, о смысле самой жизни…

Склонившись ко мне, Анатолий тихонько шептал текст – я и не знал, что материал показывается немым, а озвучание происходит потом, на студии. Разобраться, как играют актеры, было трудно. Я понял лишь одно: сцена снята очень выразительно, ее пластика максимально приближена к живописной работе самого высокого класса. Но как эта сцена будет взаимодействовать с другими? Надо ли актерам так житейски, почти хроникально существовать в кадре? Я ждал открытых эмоций, взрыва чувств, то есть игры… А видел совсем иное.

Мы шли в гостиницу вдвоем, и брат задал сакраментальный вопрос:

– Ну как?

Я сказал о том, что думал. Толя прерывисто вздохнул.

– В том-то и дело, Лешенька, что в кино нельзя играть. Он мне каждый день говорит, что все должно быть внутри, в душе, а внешнее выражение – предельно лаконичное, предельно, понимаешь? Я и сам этого никак не могу понять. Понял лишь одно: кино и театр – совершенно разные искусства. Абсолютно разные. Понять бы еще, что такое кино! Он-то понимает.

– Ты ему веришь?

– Да.

Признаюсь, Андрей Тарковский сильно занимал мое воображение. Ведь с первой же картины он получил мировое признание. Именно этот режиссер поверил в моего брата, добился его утверждения на главную роль в картине, которая, судя по сценарию, обещала быть незаурядной.

Анатолий волновался. Волнение передалось и мне. Про себя я решил: ну, заведу такой разговор, чтобы не ударить в грязь лицом. Покажу, что и мы не лаптем щи хлебаем.

Нас встретил человек невысокого роста, по виду почти юноша. Жесткие черные волосы, жесткая черная щеточка усов.

Очень темные, с блеском глаза.

Он заговорил о чем-то житейском, но очень быстро разговор переключился на литературу. Я только что прочел «По ком звонит колокол» и был в восторге от Хемингуэя. Спросил, нравится ли ему роман. Он улыбнулся насмешливо:

– Это вестерн.

Кажется, от удивления у меня открылся рот.

– Вам не понравилось?

– Что значит «не понравилось»? Я же говорю: вестерн. Такая американская литература, где все ясно, как в аптеке.

Вот это да! Он рисуется или говорит искренне?

Тогда я заговорил о повести Стейнбека «О мышах и людях» – недавно прочитал ее в журнале. Может, такая литература ему больше по душе?

– Это написано еще хуже. Игры в психологию, – он посмотрел на брата. – Понимаешь, Толя, интересно искусство, которое касается тайны. Например, Марсель Пруст.

Он стал пересказывать сцену из романа «В сторону Свана».

Мальчик едет по вечерней дороге. Три шпиля собора в глубине долины по мере движения путника поворачиваются, расходятся, сливаются в одно, прячутся друг за другом. Мальчик ощущает странное беспокойство, оно томит его душу. Почему? Что его мучает? Мальчик приезжает домой, но беспокойство не проходит. Тогда он садится к столу, записывает свое впечатление.

И душа его успокаивается.

– Понимаешь, Толя? – говорил режиссер, увлеченный рассказом. – Тут прикосновение к тому, что не передается словами. И в нашем фильме мы будем идти в эту же сторону. Труднее всего придется тебе, потому что твой герой примет обет молчания. Понимаешь?

Анатолий слушал режиссера с напряженным вниманием, впитывая, как губка, все, что тот говорил.

Речь зашла о кино, и этот по виду такой молодой человек стал размышлять глубоко и сильно. Он развивал мысль о том, что фильм не должен пересказывать сюжет. У кино – свой язык. Надо отыскивать свою пластику, ритмы и через них, а не через театральные диалоги открывать человека. Сейчас предстоит показать жизнь человека, который без остатка отдает свою душу Богу.

Слова были как будто хорошо знакомы и в то же время совершенно новы.

Когда мы вернулись в комнату Анатолия, брат сказал:

– Он ставит такие задачи, что мозги плавятся. Не знаю, выдержу ли. Эх, кино… Помнишь, у Бальмонта: «Поэзия как волшебство». Похожую формулу и мой режиссер внедряет: «Кино как волшебство». Он-то чувствует себя способным на создание великой картины. А я никогда так себя не почувствую.

– Вот и хорошо. Что мне в твоем мэтре не понравилось, так это его самоуверенность.

– Ну, бывают свойства и похуже… Спи, завтра съемка…

Притяжение

Мы вышли из автобуса и огляделись.

– Сюда, – Толя показал вправо, и мы пошли к невысоким деревянным домикам, за которыми возвышались каменные своды дворца Андрея Боголюбского.

Было тепло и тихо. Деревенская улица очень напоминала наш Двенадцатый Вокзальный проезд в Саратове, и я сказал об этом.

Толя улыбнулся:

– Да, Леша, это наше, родное. И как подумаю, что мог всего этого не увидеть, – он показал на дворец, – прямо страшно становится. Мы как в темноте живем, ничего не знаем и не помним. Знаешь, кто такой Андрей Боголюбский? Только не ври.

– Не знаю.

– Вот. А ведь это великий человек переломного времени. Закат Киева, возвышение Владимира, сюда переносится центр Руси. Стой. Мы с тобой поднимаемся по ступенькам, которым почти восемьсот лет. Да не торопись, здесь он полз, когда его убивали.

– Кто убивал?

– Да их человек двадцать было, а главарем, как пишет летописец, был Петр, зять Кучки. Они к князю ворвались, стали бить его мечами, а было так темно и тесно, что закололи своего. Представляешь, как страшно убивали! Ушли, а потом слышат стоны – поняли, что не добили князя. Стали его искать по кровавым следам, нашли. По-моему, князь Андрей как раз тут и сидел… Петр-предатель отсек ему руку. А рядом стоял Анбал, ключник, то есть самый доверенный человек… Да ты прочти «Убиение Андрея Боголюбского» – мороз по коже!

Мы вошли во дворец. Обычное запустение царило там, но слова брата заставили меня иначе смотреть на мертвые камни.

– Этот самый Анбал, – продолжал Анатолий, – у князя Андрея вечером меч украл. А меч был святого Бориса, который предпочел смерть, но на старшего брата руку не поднял. Вот тут какой клубок.

– Очень уж кровавый.

– А ты как думал. Это же Средневековье, борьба за трон. А мы историю привыкли представлять по оперным спектаклям. Вот и Тарковского уже начали бить: зачем жестокость показываешь?

От дворца Андрея Боголюбского мы пошли к храму Покрова на Нерли. Анатолий повел меня не по туристской дороге, а через поле, по тропе. Вился над нами жаворонок, пел горластый. Небо было ясным и синим, а впереди, на взгорке, стояла белая церквушка. Я не понимал, зачем мы идем к ней – такой маленькой, казалось – обыкновенной.

Анатолий ничего не говорил, шел впереди, не оглядываясь.

Лишь однажды остановился и сказал:

– Смотри вперед внимательно, – и показал на церквушку.

Идти было хорошо, потому что все вокруг дышало покоем, теплом.

Церковь приближалась, становилась все выше и выше, и вот тут душа моя дрогнула. Я во все глаза смотрел на церковь – она становилась все белей, все звонче, все прекрасней… Ее стройность была нежной, почти неземной.

Мы подходили к храму все ближе и ближе, и чудо продолжалось. Теперь я видел не церквушку, а творение великих зодчих, которое неведомо почему было величаво и скромно одновременно.

Анатолий оглянулся, увидел слезы в моих глазах и радостно улыбнулся.

– Вот где душа-то русская поет… Ах ты, девушка моя, красавица… – он разговаривал с храмом, как с живым существом.

Долго мы не уходили от храма. Я думал: как же посреди жестокости, кровавой междоусобицы могло вырасти это чудо?

Теперь яснее мне становился замысел фильма, характер героя, который Анатолию предстояло воплотить на экране. Понятней стали и мучения брата, его сомнения в своих силах, в самой возможности показать иконописца, способного на такой духовный подвиг. Ведь шедевры Рублева и храм Покрова на Нерли – явления одного духовного ряда.

Прошло много лет с той поры. И вот я читаю воспоминания Николая Гринько, «батьки Гринько», как называл Николая Григорьевича Анатолий. Написал их замечательный актер по моей просьбе.

«…Нашим основным эпизодом в картине было объяснение Андрея и Данилы Черного (моя роль) перед уходом из Андроникова монастыря. Гонцы сообщают Рублеву, что великий князь призывает его расписывать храм. Андрей соглашается, невольно радуясь, что именно его призывает великий князь. На какое-то время он забывает обо всем другом – в том числе и об учителе Даниле Черном. А ведь им предстоит расстаться. Данила и Андрей дороги друг другу, а тут между ними возникает отчуждение. Для Данилы, разумеется, обидно, что его обошли, что ученик даже не посоветовался с ним, а сразу дал согласие делать работу. С другой стороны, радостно, что к Андрею пришло признание.

Андрей в келье у Данилы просит принять исповедь. Он уже понимает, что допустил оплошность, что своей поспешностью ранил душу учителя. Он начинает говорить, заботясь лишь об одном, – нельзя, чтобы нить, связывающая их, оборвалась.

Весь эпизод надо было сыграть с той простотой и задушевностью, которые исключают сентиментальность. Речь должна была идти о родстве высшего порядка – духовном братстве.

Я, уже привыкший к необычайной требовательности режиссера, уже снявшийся в его “Ивановом детстве”, с тревогой смотрел на молодого дебютанта. Сможет ли он выполнить непростые задания режиссера? Мне очень хотелось, чтобы у него все получилось.

Включились осветительные приборы, заработала камера. И с такой сердечностью, с такой робостью и любовью зазвучал Толин голос, что сразу же отозвались самые лучшие чувства, какие есть во мне… Сами собой полились слезы…

Не зная, куда деть руки, Рублев тер пальцами стол.

Пальцы у Толи были длинными, как у пианиста. Камера Вадима Ивановича Юсова все видела. Свет был поставлен “рембрандтовский” – черное пространство вокруг персонажей, высветленные, с черно-серыми оттенками лица…

И эти Толины пальцы, и светлые, с затаенной болью глаза, и свет лучины, и голос его, и собственные слезы – все помню, все…

Сейчас, когда думаю об этом эпизоде, мне он кажется просто пророческим – в самом начале нашей дружбы была заложена горечь прощания.

Его природное обаяние было главным подспорьем в работе.

А если говорить о его чисто актерских способностях, то я бы выделил трудолюбие.

Анатолий Солоницын был для режиссеров идеальным исполнителем. Потому что ради работы он готов был на любое самоотречение.

В “Андрее Рублеве” герой Солоницына дает обет молчания. Анатолий более месяца не произносил ни единого слова.

Когда Рублев заговорил – в самом финале новеллы «Колокол», в эпизоде с Бориской (а до этого он хранил обет молчания), – слова должны были вырваться, родиться, а голос должен звучать хрипло, надтреснуто. Конечно, режиссер мог озвучить этот эпизод, пригласив какого-нибудь пожилого актера. Но Анатолий считал, что артист обязан все делать сам. Толя перевязал себе горло шарфом и так ходил перед озвучанием, и финальные фразы у него действительно родились и прозвучали с особой силой, выстраданностью, болью и надеждой…»

«У него как у человека было одно удивительное, редкое качество – притяжение, – рассказывает актер Михаил Кононов. – Как будто он был окружен особым полем, вроде магнитного, и это поле притягивало к себе. Хорошо помню, как я приехал на съемки во Владимир. Не знаю, как случилось, но только с первой же съемки я потянулся к нему, как, думаю, тянулись к нему и другие люди. Причем замечу, что его окружали хорошие люди. И это не случайно. Потому что мы всегда ищем идеал – и в жизни, и в искусстве. Например, мы стремимся посмотреть великую картину. Подолгу стоим около нее. Приобщаемся к миру художника…

Таким же притяжением обладают и книги. Это все свет одухотворенности. Человеческие качества Анатолия были как раз такими.

Я это почувствовал больше интуитивно, чем осознанно. Мы стали с ним необходимы друг другу.

Я не могу сказать, как говорят некоторые: “И вот с этого момента мы подружились”. Нет. Не было каких-то слов об этом, все произошло само собой, очень естественно и органично.

Однажды я смотрел телефильм, или это была телепередача, не знаю. Детям задавали один и тот же вопрос: что вы больше всего любите и что не любите? Удивительно было услышать, что дети более всего не любят зазнаек, тех, кто выпячивается. Точно таким же был Анатолий, для него органически были отвратительны люди, которые служат ради почестей, наград. Самоотдача во имя людей – вот что он понимал и принимал в искусстве. Свою работу он не мыслил без такой самоотдачи. Это качество, как я думаю, вообще характерно для русского человека… Бескорыстие, честь, совесть – эти понятия как-то естественно в его жизни всегда стояли на первом месте. Во имя утверждения этих идеалов он, я думаю, и выбрал профессию актера. Мне приходилось наблюдать разных актеров разных поколений, но редко я видел, чтобы кто-то понимал назначение актерского дела так, как Анатолий. Конечно, он никогда не говорил об этом, просто сама его жизнь, сами работы были ответом на вопрос: как надо жить актеру, для чего работать? Его бескорыстие, духовность и помогли ему создать те образы, которые, я думаю, долго будут жить в киноискусстве. Вообще я думаю, что без этих качеств всякое искусство – а не только кино – невозможно…

Об актере Солоницыне писали мало. Но я уверен – чем больше будет проходить времени, тем чаще к его творчеству будут обращаться, и значение его работ будет возрастать. Потому что духовность притягательна…

Часто говорят, что актер – как дитя. Но вот сохранить эту детскость удается очень немногим. Этим качеством Анатолий обладал в высшей степени.

Характерно, что его любили люди самых разных профессий: писатели, фотографы, художники, инженеры, врачи. Он мне как-то рассказывал, что один знаменитый артист однажды швырнул в лицо театральному сапожнику обувь, которую тот неважно сшил. Этот случай так потряс Анатолия, что он запомнил его на всю жизнь. Артист был хорошим в профессиональном смысле, но для Анатолия с той минуты он просто перестал существовать.

В то время, когда актеры мечутся между телевидением, театром и съемочной площадкой – и считают это нормальным делом, а некоторые даже гордятся, Анатолий уволился из театра, чтобы заниматься только одной ролью, одной! С тех пор и я так поступаю, если у меня в руках оказывается серьезная роль. А как же иначе?

После “Рублева” мы с Толей встретились на другом фильме, у Глеба Панфилова, когда он снимал “В огне брода нет”. И опять Анатолий работал с полной самоотдачей. Режиссеры, конечно, должны быть ему благодарны – очень редко встретишь такого актера, который бы не спорил, не возмущался чем-то: текст там не тот или на площадке что-то не так – капризный актер всегда найдет, к чему придраться…»

Фильм «В огне брода нет» критика дружно хвалила. Дебют молодого режиссера на большом экране оказался успешным. Состоялся и еще один дебют – актерский. Имя Инны Чуриковой стало широко известно.

Мне вспомнилось, что рассказывал Анатолий. Когда он приехал на пробы, то встретил озабоченного, даже как бы сердитого Панфилова. Анатолий знал, что роль комиссара Евстрюкова писалась с расчетом на него. Но после проб режиссер держался замкнуто. Однажды он пригласил Анатолия к себе. Одна стена была сплошь увешана фотографиями молодых женщин. Размеры фотографий были обычными для фотопроб. Все стало понятным: режиссер не решил, какая из актрис будет играть главную роль. Спросил, кого бы Анатолий взял на главную роль. Анатолий долго выбирал, смотрел внимательно… Потом показал на одну из фотографий.

– Ты ее знаешь? Видел в кино? – спросил режиссер.

– Нет, не знаю.

– А почему выбрал?

– Не знаю…

– Как не знаешь? Выбрал почему-то?

Анатолий удивился, что Панфилов спрашивает с таким пристрастием. Потом режиссер сказал, что именно эта актриса, Инна Чурикова, ему больше всех и нравилась.

«У него эта черта была, – продолжает Кононов, – обязательно помочь другим, потому что ему-то помогли, в него-то поверили…

Да и не только это. Он думал об искусстве, о высшем его идеале. Кто, например, мог бы отказаться от такой роли, как Гришка Распутин? А он отказался, потому что видел – есть актер, способный эту роль сыграть лучше. Актер был никому из кинорежиссеров не известен в то время. Это сейчас все прекрасно знают Алексея Петренко. А Толя, работая с ним рядом, взял и совершил поступок: рекомендовал актера на главную роль в такой фильм! И прекрасно, что Элем Климов прислушался, сделал «Агонию» с Алексеем Петренко…»

…Легкий ветер прогуливается по комнате, шевелит занавески.

Осторожно протискивается в дверь собака Дунька и смотрит на хозяина умными глазами. Как будто понимает, что Михаилу непросто вспоминать.

«Стало расхожей фразой говорить о том, что фильмы стареют.

Так-то оно так, да не совсем. Меняются технические приемы, жизнь изображается более правдиво. Но что именно изображается, какие именно человеческие переживания? Если это, допустим, комиссар Евстрюков, которого играл Толя, или Таня Теткина, или мой герой, потрясенный красотой души неказистой девушки; если вся картина о том, как духовность преображает людей, мир, то, я думаю, такая картина долго будет нужна людям. Спор Евстрюкова и Фокича, где они говорят о революции, где Евстрюков почти физически страдает от того, что «в огне брода нет», – одна из самых сильных сцен в картине. Сколько лет прошло, а я и сейчас вижу его лицо, глаза, слышу голос Евстрюкова… А как он уходит из санпоезда?..»

Эту сцену и я хорошо помню. Движения Евстрюкова лихорадочны, он спешит занять место в проходящем мимо санпоезда отряде. Таня Теткина кричит: «Игнатьич! Как же мы без тебя?» Но он не оглядывается, поправляет шашку, не знает, куда деть седло…

«Дурень, это ж пехота, куда ты с седлом?» – говорит ему кто-то из солдат, но Евстрюков не слышит, занимает его совсем другое – не отстать, идти туда, со всеми, в бой, и тогда сомнения отступят…

Красноармейский отряд кажется нам потоком революции.

Евстрюков подчиняется ритму марша. Поток поглощает его, уносит…

«У Анатолия шло постоянное внутреннее накопление, поэтому он оказывался готовым к тому, чтобы играть разные роли, – говорит Кононов. – Он много читал, размышлял, поэтому, когда получал новую роль, то был готов на новые траты душевных сил. Самое главное для него было – это работа. Ради роли он бросал насиженное место, уезжал. Так он оказался в Новосибирске, потом в Таллинне. Он знал, что я мечтал сыграть Эрика Четырнадцатого в пьесе Стриндберга. Уговорил режиссера, дал мне телеграмму. Я прилетел в Таллинн. Спектакль поставить не удалось, зато нам удалось встретиться, вдосталь наговориться.

В обычной, бытовой жизни он был просто беззащитен. Приедет на съемку, ему скажут: “Нет мест в гостинице”. – “Ну и не надо”, – ответит. Другой бы все перевернул, а Толя – улыбнется как ни в чем не бывало…

Не секрет, что работать в кино сложно, сложно и сберечь в себе лучшие качества, “не растерять их на дороге жизни”, по выражению Гоголя. Никакая грязь, никакие дрязги не приставали к Анатолию – он перешагивал через них, шел своей дорогой.

На мой взгляд, он больше принадлежал кино, чем театру. Кинокамера лучше передает жизнь души, оттенки переживаний человека, что было особенностью актера Солоницына. Душа его была открыта всему доброму, прекрасному, высокому.

Я был рад каждой встрече с ним, потому что невольно как бы заряжался от него новой энергией. Да я ли один?

Это не дружба. Это выше дружбы. Это духовное проникновение друг в друга. Дружба – это более низкая категория, по моим понятиям. Со временем, может быть, люди найдут слово для определения таких отношений, а пока слово еще не найдено.

Я определяю эти отношения словом “притяжение”. Мы находимся далеко друг от друга, на каком-то расстоянии, но мы понимаем друг друга, мы тянемся друг к другу…

Притяжение… Нити его – самые крепкие, самые надежные в отношениях между людьми».

Сокровенный смысл «Андрея Рублева»

После того, как, наконец, фильм «Андрей Рублев» вышел на экраны страны, и я смог его посмотреть, впечатление было столь сильным, что память о нем навсегда осталась в моем сердце.

Время от времени я вновь возвращаюсь к этой картине, по праву занявшей свое место среди лучших классических произведений киноискусства всех времен и народов.

О том, какие преграды были на пути фильма к нашему зрителю, написано немало, и я не буду повторяться. А вот о сокровенном смысле и тайне преподобного Андрея Рублева, к которой прикоснулись и Андрей Тарковский, и Анатолий Солоницын, и некоторые другие создатели фильма, если и сказано, то как-то вскользь. Или говорится в «общечеловеческом» плане, а не в христианском, православном понимании смысла картины. А именно подход с этой позиции дает понимание сокровенного содержания фильма.

Непонимание, или сознательное замалчивание сути фильма неудивительно: фильм выходил во время безбожного режима коммунистической партии. Это потом либеральные реформы привели к признанию творчества Тарковского, его восхвалению.

Но о религиозном смысле «Андрея Рублева» опять предпочли умолчать даже самые серьезные наши критики. И потому позволю себе остановиться на этой теме, так как она чрезвычайно важна для понимания творчества и Андрея Тарковского, и его любимого актера.

Сначала, хотя бы кратко, надо сказать о самом великом русском иконописце и иконописи.

Об Андрее Рублеве биографических сведений очень мало.

Это объяснимо. Принимая монашество, человек отсекает от себя мирскую жизнь, всецело посвящая себя служению Богу. Он выполняет беспрекословно все послушания, которые ему даются уже с новым, монашеским именем. На иконах не ставятся подписи авторов – это бы противоречило монашескому служению. Указание летописца, что росписи и иконы были созданы «чернецом Андреем Рублевым и его сотоварищи», свидетельствует о значительности события, которое выделили особо. Понимание значимости иконописи в нашей стране, а потом и мире пришло в конце XIX века, когда в России иконопись открыли заново. У людей того времени как бы спала с глаз пелена, и они увидели во всей неповторимой красоте русскую икону, которая есть «окно в небо», «умозрение в красках» о Боге и Божественной надмирности, как писал в своих знаменитых «Трех очерках о русской иконе» философ и писатель князь Евгений Трубецкой.

То же самое произошло и в 60-х годах ХХ века – снова перед изумленным народом нашим и перед всем миром во времена так называемой «оттепели», когда одновременно усилились и хрущевские гонения на церковь, предстала во всем величии и красоте русская икона. Все, от самых тонких знатоков живописи реалистической школы до приверженцев авангарда, вдруг увидели, что икона – одно из самых красочных созданий живописи, что в ней соединилось, казалось бы, несоединимое: аскетизм и необыкновенная радость.

После выхода в свет книги Владимира Солоухина «Черные доски» многие кинулись по деревням собирать иконы. Большинство понимали и продолжают понимать иконы как произведение искусства, предметы старины. И лишь немногие видят в иконописи проявление веры народа, его национального самосознания, так ярко выразившееся в творениях великих русских «богомазов», писавших иконы для богослужения, для молитвенного предстояния пред Господом, Христом-Спасителем, Богородицей и святыми угодниками.

Именно в это время Андрей Тарковский и Андрон Михалков-Кончаловский написали киносценарий «Андрей Рублев».

Анатолий подарил мне на память полный текст сценария.

Это внушительная книжка в твердом синем переплете. Машинописный текст почти на триста страниц. (Фильм существенно отличается от сценария.) С предисловием, которое сегодня как нельзя лучше говорит о том времени. В нем есть и лукавые, и заставляющие о многом задуматься слова. Например, говорится, что «…сейчас, когда борьба двух идеологий – буржуазной и коммунистической – достигла наивысшего напряжения, борьба за народность искусства становится вопросом первостепенного значения, мы хотим создать фильм об истоках и прогрессивной сущности русской национальной культуры».

Ну, понятно, что «о борьбе идеологий» сказано, чтобы сценарий приняли. Так делали все: сначала надо было показать, что ты «свой», а не «буржуазный». А потом и «проталкивай» свои идеи и образы.

Но вот и другой момент предисловия:

«Сам процесс созревания замысла и последующего создания иконы носит ярко выраженный реалистический характер, чуждый какой бы то ни было “божественности”».

Неужели так действительно думали авторы?

Вряд ли. Конечно, они знали, что монах не может писать икону без веры, без молитвы. Конечно, они видели летописный рисунок, где Андрей Рублев изображен пишущим Божественные лики, а за спиной его стоит ангел, который водит рукой иконописца.

Да, Тарковский только постигал христианские идеи, но в процессе работы он не мог не проникнуться духом и силой веры.

Это неизбежно. Мне неоднократно приходилось наблюдать, как менялись люди при возведении храмов. Приходили к православию архитекторы, крестились проектировщики, иначе вели себя строители. Куда-то исчезали и грубость, и сквернословие, появлялись высокая ответственность и строгость в работе. Это были видимые приметы изменения поведения людей, а какая работа шла в душе – ведомо одному Богу.

Все творчество Андрея Арсеньевича Тарковского есть строительство Храма души. И отчетливо это строительство началось с «Андрея Рублева».

Есть режиссеры, которые могут делать что угодно – мюзикл, детектив, историческую драму и т. д. Причем с позиций абсолютно разных. Пример тому – друг юности Тарковского, вместе с которым они писали сценарий «Рублева».

Андрей Арсеньевич – противоположный пример. Он строил один и тот же дом – одни и те же «блоки» этого дома создавались в разных фильмах: в «Андрее Рублеве» оказался фундамент (торжество Воскресения); в «Солярисе» – взыскание совести; в «Зеркале» – покаяние перед смертью; в «Сталкере» – недостижимость счастья без твердой веры и так далее.

Еще раз вернемся к предисловию сценария «Андрей Рублев», чтобы увидеть, что путь ко Христу заложен уже здесь:

«Одним из главных героев нашего сценария является гениальный художник – Андрей Рублев, творчество которого являет собой ярчайший пример служения народу и его идеалам в условиях татарского ига и жестоких внутренних междоусобиц».

Как же выразить эти идеалы «гениального художника», обойдя его веру, его главное творение «Троицу»? И каковы эти идеалы? Ведь как ни старайся, а не обойдешь того главного, что есть в «Троице», «единой и нераздельной», животворящей, являющейся краеугольным камнем православной веры.

К пониманию этого смысла и шел Андрей Тарковский, а вместе с ним и Анатолий. Путь им предстоял тернистый. Когда сценарий приняли, надо было пройти и период съемок – ведь съемочный материал просматривали надсмотрщики со студии, вмешиваясь в творческий процесс. Затем шла приемка после монтажа фильма, опять сыпались замечания и «поправки». Потом шла сдача фильма в Госкино, опять надо было отстаивать свою позицию, получать удары, иногда прямо в сердце. Поэтому Андрей Арсеньевич, когда его спрашивали: «А что ты хотел сказать вот этим эпизодом? Этим кадром? Фильмом?» или отмалчивался, или говорил: «Смотрите на экран. Там все сказано». Надо было иметь сильный характер, волю, понимание того, что ты занят ответственным, серьезным делом, творчеством, нужным и твоей душе, и твоему народу, чтобы выстоять, пройти до конца по избранному пути.

Слава Богу, у Тарковского эти качества были, а актер, которого он выбрал на главную роль, был готов к самопожертвованию. И это режиссер увидел, потому и выбрал Анатолия на главную роль.

То, что о Рублеве было мало известно, развязывало руки режиссеру, давая широкий простор для творческого осмысления идеи. Смысл картины Тарковский дал в художественной, иногда прямо поэтической форме, нигде не сбиваясь на штампы «биографического» фильма. Нигде он не становился в позу назидательную, которая так была характерна для стилистики кино советского периода. Он не разжевывал содержание, творил по той художественной правде, которая основывается на глубине переживания актеров, изобразительной пластике, экономных средствах изображения, дающих пищу уму и сердцу. «Для отчета» он снимал фильм о «великом художнике», а на самом деле – о монахе и иконописце. Не о «месте художника в жизни общества», как он сам заявлял в интервью (отчасти он так и думал), а о несокрушимости веры русского человека, который идет к спасению души через страдания. Возможно, Андрей Арсеньевич не до конца понимал сокровенный смысл того, что он создавал со своими единомышленниками. Но посыл, устремление его творчества в тот период, может быть подсознательно, были именно религиозными, православными. Об этом говорит весь художественный строй фильма, вся его художественная правда. Андрей Тарковский, если и не знал этой мысли философа Евгения Трубецкого, то интуитивно воплотил именно ее.

«Без всякого сомнения, мы имеем здесь две тесно связанные стороны одной и той же религиозной идеи, – писал знаменитый своей мудростью и глубиной веры философ, размышляя о феномене русской иконы. – Ведь нет Пасхи без Страстной седмицы и к радости всеобщего Воскресения нельзя подойти мимо Животворящего Креста Господня. Поэтому и в нашей иконописи мотивы радостные и скорбные».

Так получилось и в фильме – вслед за жестокими сценами, за которые громили Тарковского, следует свет торжества веры и силы духа народа, выразителем которых выступают в фильме Андрей Рублев и колокольных дел мастер Бориска.

Но и это еще не весь смысл великой «Троицы» и всего творчества Андрея Рублева, которого наша церковь прославила как святого.

«Икона – явление той самой благодатной силы, – писал Трубецкой, – которая некогда спасла Россию. В дни великой разрухи и опасности преподобный Сергий Радонежский собрал Россию вокруг воздвигнутого в пустынных лесах собора Святой Троицы. В похвалу святому преподобному Андрей Рублев огненными штрихами начертал образ триединства, вокруг которого должна собраться и объединиться вселенная. С тех пор этот образ не переставал служить хоругвью, вокруг которой собирается Россия в дни великих потрясений и опасностей. От той розни, которая рвет на части народное целое и грозит гибелью, спасает только та сила, которая звучит в молитвенном призыве: «Да будем едины, как и Мы».

Вот эта сила выражена в «Троице» преподобного Рублева. И она есть в фильме. Весь он снят на черно-белой пленке, а в финале вдруг возникает цвет – идут «Троица», «Благовещение», другие иконы и их фрагменты из «праздничного чина» Андрея Рублева. И возникает симфония радости, торжества Воскресения, победы творчества над серым и грязным бытием, в которые был загнан и русский народ, и его духовный выразитель.

Сейчас, когда прошло полвека со времени съемок фильма, отчетливо видно, что при всей талантливости авторов, особенно Андрея Арсеньевича Тарковского, многое им подсказала интуиция, то неосознанное и не выразимое словами, что вело их к созданию шедевра киноискусства.

Верующие люди в таких случаях говорят: «Господь ведет», и это точно выражает смысл происходящего.

Фильм, как церковная фреска, состоит из новелл. В одной из них, названной «Феофан Грек», есть эпизод, о котором никто из критиков не писал. И в документальных фильмах о Тарковском об этом эпизоде и его значении – ни слова. А между тем это ключевая сцена в понимании фильма. Это спор Андрея Рублева с Феофаном Греком, который в картине показан мудрым, признанным мастером, но скорбящим, легко раздражающимся стариком.

«Добро! – злится он. – Да ты Новый завет-то вспомни. Иисус тоже в храмах людей собирал, учил их, а потом они для чего собрались? Чтоб Его же и казнить! “Распни, распни!” – кричали лисе этой. А ученики? Все разбежались! Иуда предал. Петр отрекся. И это еще лучшие!»

Рублев отвечает не очень убедительно. Но потом начинает говорить все более сердечно, все проникновенней становятся его слова. Передо мной монтажный лист фильма, который я сохранил. Вот эпизод, где записан монолог Андрея Рублева, который постепенно уходит за кадр. А в кадре мы видим русскую Голгофу.

Позволю себе процитировать этот монолог с некоторыми сокращениями:

«Ну, конечно, делают люди и зло. И это горько…А фарисеи эти на обман мастера – грамотные, хитроумные. Они и грамоте-то учились, чтобы к власти прийти, темнотой народа воспользовавшись. Людям просто напоминать надо, что люди они, что русские, одна кровь, одна земля. Всегда найдутся охотники продать тебя за тридцать сребреников. А на мужика все новые беды сыпятся: то татары по три раза за осень, то голод, то мор, а он все работает, работает… Несет свой крест смиренно, не отчаивается, а молчит и терпит, только Бога молит, чтоб сил хватило. Да разве не простит таким Всевышний темноты их? Сам ведь знаешь: не получается что-нибудь или устал, намучился, а вдруг с чьим-то взглядом в толпе встретишься, с человеческим, и словно причастился, и все легче сразу. Разве не так? Вот ты про Иисуса говорил. Ведь Иисус от Бога – значит, всемогущ. И если умер на кресте, значит, и предопределено это было. И распятие, и смерть его – дело руки Божьей… А он сам, по доброй воле покинул их, показав несправедливость или даже жестокость».

А в кадре между тем мы видим русского Христа, который несет крест и идет на распятие. Все происходит очень буднично, вокруг течет привычная жизнь. Процессия небольшая, она движется окраиной деревни. Вот девочка смотрит на этого странного человека в посконной рубахе, который несет крест. Девочка улыбается. Вот всадник проскакал. Зима, наш Христос в лаптях, русоволосый, конечно же, голубоглазый, хотя изображение черно-белое, как в документальном кино. Вот мимо какая-то баба гонит корову. За Христом идут Мария Магдалина, Скорбящая Мать, еще несколько человек в зипунах, в зимних шапках. Вот стражники привязывают Христа к кресту. Забивают гвозди. Крест поднимается на горе. Все становятся на колени. Свершилось – Христос распят.

И в это время завершается монолог Рублева.

«Ты понимаешь, что говоришь? – восклицает Феофан. – Упекут тебя, братец, на север иконки поновлять за язык твой». «Что, не прав я? – возражает Рублев. – Сам же всегда говоришь, про что думаешь».

Эта сцена «аукается» со сценой в разграбленном соборе, в новелле «Набег», когда у сожженного иконостаса в видении Андрею является Феофан.

«Русь, Русь… Все-то она, родная, терпит. Все вытерпит. Долго так еще будет?» – спрашивает Андрей, имея в виду, что свой же князь навел татар на Владимир, своих же предал, отдал на разграбление и позор народ свой. Вот к чему приводит рознь, вот что значит отступить от единства Троицы, единосущной и нераздельной…

«Не знаю, – отвечает Феофан. – Всегда, наверное», – и смотрит на уцелевшие части иконостаса. – А все же красиво все это! – с тихой радостью говорит он, и глаза его лучатся. Тихо улыбается и Андрей. Потом возвращается к действительности. «Снег идет, – говорит он. – Ничего нет страшней, когда снег в храме идет».

Да, ничего нет страшней. Но из этих-то страданий и родится спасение души, спасение народа.

Последняя новелла фильма – «Колокол». Она о юном мастере Бориске, который якобы знает секрет колокольной меди. Все мастера повымерли от разорения Руси, холеры. И великому князю приходится брать Бориску для отливки колокола. Никакого секрета, разумеется, он не знает, все делает по наитию, да еще так, как запомнил, что делал отец. И вот после тяжкого, изнурительного труда, страха, что ничего не получится, что колокол-то и не зазвонит, в кульминационной сцене фильма все ждут первого его удара. И раздается звон – и народ радостно откликается на него. Это победа русского духа, исполнение Божьего промысла, который вел и подростка, и преподобного Андрея, и весь народ.

Невольно вспоминается стихотворение Федора Тютчева «Эти бедные селенья», где прямо утверждается, что «всю тебя, страна родная, в рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя».

И эти роскошно одетые итальянцы, с разговора о колоколе легко переходящие на игривые реплики по поводу красивой девушки, которую они заметили в толпе, словно иллюстрируют точное наблюдение поэта:

Не поймет и не заметит

Гордый взор иноплеменный,

Что горит и тайно светит

В наготе твоей смиренной.

А Бориска, которого так проникновенно воплотил на экране Николай Бурляев, идет в сторону, опускается на землю и рыдает. И тут подхватывают его руки Рублева, он утешает юношу и говорит: «Ну что ты, такой праздник для людей устроил, а еще плачет. Ну все, все… Пойдем по Руси, ты колокола лить, а я иконы писать».

Так и сам Андрей Тарковский, еще не зная глубины веры во Христа, лишь прикоснувшись к ней по увлекшей его теме, достиг в своем фильме той высоты, которой достиг его экранный Андрей Рублев, принявший на руки мальчишку-мастера.

Так он выразил то сокровенное, что лежит в существе «Троицы» – преодоление страдания радостью о Воскресении, непременной победе добра единением.

Так и Анатолий поступал по велению сердца, вопреки всем трудностям. Мечта, казавшаяся несбыточной, сбылась. Неизвестный актер из провинции сыграл главную роль у режиссера уже с мировой известностью.

Конечно, и здесь можно смело сказать: «Его Господь вел».

А в бытовой жизни Тарковский увидел в этом молодом, рано начавшем лысеть провинциальном актере что-то, что тогда не понимал и режиссер, да и сам молодой актер. Увидел, что перед ним исполнитель того самого заповедного, сокровенного, того, что ждала и требовала душа.

Вот так все сошлось, и вопреки еще многим и многим трудностям, которые часто казались непреодолимыми, родился фильм, по сути своей родственный идее, заложенной в «Троице» преподобного Андрея Рублева.

Взгляд

Донскую землю я увидел вечером. Тяжелое солнце медленно опускалось к пашне, как бы истомившейся после напряженного труда. Стерня говорила о еще недавнем движении комбайнов, машин. Но то тут, то там земля опять была приготовлена к работе.

Поля лежали просторно, широко, взбираясь на холмы, опускаясь и становясь ровными, и казалось, что на свете вообще нет ничего иного, кроме вот этой бескрайности, слегка закругляющейся у горизонта, – как на картинах Петрова-Водкина.

В Вешенскую из Ростова я ехал автобусом и все смотрел, смотрел на пашни, овраги, холмы и, конечно, думал о певце этой земли – Шолохове. В то лето 70-го в Вешках снимался фильм по его рассказам. Одну из главных ролей играл Анатолий. Я решил провести с ним отпуск. В чемодане лежала первая книжечка моих рассказов – я вез ее брату. Но, конечно же, была и тайная мысль: может, повезет повидать великого писателя.

Темнело, шум мотора и мерное покачивание убаюкивали, но я не спал. Думал об этой земле, о брате. С Анатолием мы не виделись больше года, и я на разные лады представлял нашу встречу и улыбался. Конечно, были письма, но разве в них все расскажешь.

Тем более что Толя все стремился к «суворовскому» стилю.

После фильма «В огне брода нет» он вернулся в Свердловск. Ситуация в театре не изменилась – к нему по-прежнему относились как к способному ученику, не более. Но долгое ожидание однажды закончилось: его пригласили в Новосибирск играть Бориса Годунова в пушкинской трагедии.

Анатолий, не раздумывая, сразу же поехал.

16.02.1969

Леша!

Так долго не писал тебе, что даже не знаю, с чего начать – и в работе, и дома масса всякого важного и неважного накопилась. Начну с того, что сижу в самолете и лечу в Москву на премьеру “Андрея Рублева” – 18 февраля в Доме кино. Фильм пробился-таки! Четыре года прошло, как закончили картину. А сколько лет еще понадобится, чтобы фильм вышел на экран? Ну, теперь хоть надежда есть! Кроме того, Алов и Наумов хотят попробовать меня в роли Хлудова – они экранизируют “Бег” Булгакова. Ну, в Москве все выясню, хотя поверить в это трудно. К Кулиджанову на Раскольникова (поехать на пробы фильма “Преступление и наказание» я советовал брату настоятельно, но он считал, что роль “ушла” от него по возрасту. – А. С.) я ехать не думал – нереально. Причем ты, старичок, наивно думаешь, что в кино у меня все гладко, – недругов у меня немало. Многие считают, что Рублев – не моя работа…

В театре “Годунов” (будет рецензия в “Театре”). Играю еще Голубкова в “Беге”, готовлю Синцова в “Живых и мертвых”.

Квартира приобретает жилой вид – правда, влезли в долги. Устаю смертельно. Дочурка, то бишь твоя племянница, растет, ходит уже помаленьку.

Холода здесь такие, что даже такой терпеливый человек, как я, завыл. Из-за мороза люди приобретают какой-то жутковатый вид. Приезжал к нам погостить Миша Кононов. Он сейчас улетел вместе с Инной Чуриковой и Панфиловым в Венгрию. Предлагают сниматься на Свердловской киностудии в главной роли, но я отказался, так как сценарий плохой.

Про дочь пишу скупо, потому как расплываюсь весь и эпитеты одни будут. Пока чудная девонька… Много забот, много тревог, но есть минуты, за которые не жаль отдать всю жизнь.

Ну, а у меня все в неизвестности. С одной стороны, меня уже знают, с другой – я никому конкретно не нужен.

Вот так и болтаюсь. Целую.

Толька.

Нужен он оказался Владимиру Шамшурину и Валерию Лонскому, выпускникам ВГИКа. Они приступали к дипломной работе и готовились снимать «Коловерть» – одну из новелл фильма «В лазоревой степи» по «Донским рассказам» Шолохова. Вот почему летом Анатолий жил в Вешенской.

…«Икарус» шел уверенно, ровно, но я так и не заснул. За окном автобуса посветлело. На рассвете степь выглядела совсем иначе, чем вчера. Громадное пространство дышало свежестью и желанием жить. Это было видно по росному блеску трав, лету птиц, ветру, окатывающему меня через приоткрытое окно, по сиянию молодого солнца.

Автобус поднялся на взгорок, и я увидел берега, поросшие ивняком, синий изгиб реки, и сердце как бы выдохнуло: Дон.

На противоположной стороне реки раскинулась станица.

И сразу я отыскал взглядом шолоховский дом, знакомый по многочисленным фотографиям.

С праздничным настроением отправился через мост в просыпающуюся станицу. Нашел гостиницу.

Худой, будто насквозь прокуренный дежурный долго смотрел книжку с записями приезжих, а потом сказал, что брат тут не живет. Значит, квартируется у кого-то из станичников.

Будить незнакомых людей я постеснялся и присел на диванчик, поставив рядом чемодан. Дежурный зевал, кашлял, почесывался и время от времени поглядывал на меня. Видя, что я сижу спокойно и ничего не требую, стал расспрашивать: что да как?

– А-а, знаю, чей ты брат, – неожиданно сказал он. – Видал его. Такой лысоватый. А как лысину ему закрыли да усы приклеили – стал настоящий казак.

– Может, вспомните, у кого он живет?

Дежурный подумал и сказал:

– Простудили они его. Потому он в больнице.

– Как простудили?

– А так. Поливали водой, будто, значит, дождь. А погода была дрянная. Ты поверни направо и ступай до самого конца улицы – там как раз больница.

Да, всякую я предполагал встречу, но только не такую…

В палате лежало человек восемь. У кого рука перевязана, кто за живот держится, а у одного молодца был крепко подбит глаз.

Анатолий лежал с воспалением легких. Опять исхудал, опять нос стал как будто еще больше…

– Ничего, для роли это даже хорошо, – он улыбался. – А то есть артисты с загривками, как у бычков. Изображают голодающих революционеров.

– И шевелюры носют модные, – подхватил парень с подбитым глазом.

– Во – знаток! – донеслось с соседней койки. – Все знает. Особливо про любовь.

Раздался гогот, улыбался и парень – стало ясно, что пострадал он из-за любовного соперничества.

…Анатолий поправлялся быстро, но все же уходили драгоценные дни, отпущенные на съемки, и он, недолечившись, стал работать.

Играл он Игната – казака, который устанавливал в станице советскую власть. Налетела банда, схвачен Игнат. Каково же ему узнать, что верховодит бандой младший брат. Приказывает расстрелять Игната…

В эти дни снимали последнюю ночь Игната перед казнью.

К хате, где со своим другом ждет Игнат утра, приходит жена с сыном. Поднимает парнишку и через плетень передает его отцу – проститься. Часовой резко поворачивается: нельзя! Игнат смотрит на часового. Берет сына и прижимает его к себе. Потом возвращает матери…

Как всегда, к съемке долго готовились. Съемка особая, «режимная» – ночью. Важно умело установить свет, рассчитать движение камеры по рельсам, чтобы все снять без перебивок, одним планом.

Молодые режиссеры долго «разминали» эту сцену. Объясняли, что надо передать дыхание этой бескрайней степи, как дыхание самой жизни, ради которой завтра идти умирать Игнату. Говорили и другие правильные слова. Толя внимательно слушал, кивал.

Ночь выдалась прохладная, земля была сырая. Анатолий сидел на ящике, кутаясь в какой-то старый, задрипанный бушлат.

Мне показалось, что этот бушлат существует еще со времен шолоховского Давыдова. В кадр Анатолий должен был войти босиком, в исподнем белье. Пока шли репетиции, подготовка к съемке, мне было поручено подавать Толе этот самый бушлат и ботинки.

Наконец, все было готово.

Первый дубль. Часовой повернулся слишком резко.

Второй дубль. Часовой повернулся нормально, но не на том месте, где нужно.

Третий дубль. Осветитель не вовремя поправил прибор.

Еще дубль. Камера почему-то качнулась…

Раздражение, нервозность нарастали, как бы витали в самом воздухе. Как же тут сосредоточиться? Как думать о жизни и смерти?

Я наблюдал за братом, но не мог понять, что он чувствует сейчас. Скорее всего – усталость. Мне же хотелось одного – чтобы все закончилось. Ясно, что Толя замерз, ясно, что болезнь может вспыхнуть завтра же…

Команда режиссера. Анатолий пошел к плетню. Остановился часовой. Анатолий повернул голову, и глаза его наполнились какой-то просветленной решимостью… Это были совсем не его глаза. Он смотрел на часового недолго, но так, что нельзя ему было запретить попрощаться с сыном.

– Снято! – крикнул в мегафон Владимир Шамшурин.

Я бросился к Анатолию, стал кутать его в бушлат.

– Не торопись, – сказал он. – Как, получилось?

– Да, да, – я подталкивал его к автобусу, совал ему термос с горячим чаем.

Собрались нескоро, хотя все спешили. Но вот, наконец, поехали к станице.

Режиссеры обсуждали план завтрашней съемки. О чем-то шушукались, посмеиваясь, молодые гримерши. Ворчал на своих ассистентов оператор. Толя молчал. Я думал: что же произошло? Почему поведение Анатолия перед камерой оказалось иным, чем во время репетиций, первых дублей? Мне даже показалось, что Толя и сам не предполагал, что так поведет себя во время съемки.

Мне показалось, что взгляд его выразил нечто большее, чем прощание с сыном, чем безмолвный разговор с часовым.

Как же все это происходит? По каким законам?

Автобус бодро ехал по ночной дороге. А черная степь и черная ночь были как сама тайна жизни, и лучи фар освещали только накатанную колею.

Пределы

Утром, направляясь к Дону, я увидел странного человека: он был в шортах, в майке, сплошь исполосованной надписями и увешанной разнообразными значками. Значки украшали и летнюю шляпу – наподобие тех, какие носят наши солдаты, служащие в южных районах страны.

Я поприветствовал незнакомца – больно интересен он был. Не останавливаясь, поглядывая на часы, он попросил проводить его до гостиницы. Объяснил, что совершает пеший переход между Софией и Москвой. В Вешенской у него встреча с Шолоховым. Путешественник оказался болгарским журналистом, который по пути следования дает репортажи в свою газету.

Распрощались до вечера. Я подумал: «М-да… А попадет ли он к Шолохову?»

В тот август Михаил Александрович был очень занят. Самые разнообразные депутации, в том числе и чрезвычайно ответственные, одна за другой прибывали к нему. Молодые режиссеры пообещали взять меня с собой к писателю, но ему было не до кино…

Болгарского журналиста звали Христо. Уверенный, что Шолохов примет его с ходу, он даже телеграммы о своем прибытии не дал, не говоря уже о предварительной договоренности.

Вечером я застал Христо в том доме, где мы жили с Анатолием. На столе стояла громадная сковорода жареных маслят – в тот год их было очень много в сосновых лесопосадках за станицей. Толя разливал по стаканам «Солнцедар» – увы, кроме этого вина, ставшего потом нарицательным обозначением «чернил», никакого другого напитка в Вешенской не было.

Анатолий пригласил к себе Христо, чтобы тот не отчаивался и приятно провел время, – Толя откуда-то уже узнал, что болгарскому журналисту «ничего не светит» в смысле встречи с Шолоховым, и поэтому все заботы о путешественнике взял на себя.

– Понимаете, мне дорог не то что день – каждый час… Я график путешествия готовил три года… У меня медицинские наблюдения… Редактор строг… Что же делать, ребята?

Да, положение Христо было «хуже губернаторского», но Толя его успокаивал: ничего, завтра все будет в порядке…

Христо пригубил «Солнцедара», и лицо его перекосилось – в Болгарии кто же не знаток вин…

– Прости, Христо, завтра мы найдем хорошего вина… Грибочки вот ешь, – вовсю старался Толя. – А для начала, знаешь что? Дай репортаж о съемках нашего фильма.

Глаза Христо заблестели – сам-то он не догадался о таком репортаже.

На другой день Христо был деятелен – всем интересовался, всех расспрашивал, потом закрылся в своем номере – писал репортаж. Толя успокоился – ну, вроде все в порядке. Утром, когда поехали на съемку, Христо не было видно. Не появился он и днем. Значит, решили мы, он у Шолохова.

Христо пришел вечером, грустный и расслабленный.

– «Солнцедар», – сказал он, – какое поэтическое название…

Толя не выдержал и засмеялся. Усадил Христо, стал рассказывать какую-то веселую историю. Он умел это делать, да еще с показом – я до сих пор жалею, что для Анатолия не нашлось комедийной роли.

Христо смеялся, печаль его как рукой сняло. Потом говорили о кино, литературе и, конечно, не могли обойти книги Шолохова.

– Анатоль, а что тебе больше всего у него нравится? – спросил Христо. – Ты его любишь?

Толя помолчал, улыбнулся задумчиво.

– Знаешь, Христо, для меня настоящее искусство начинается там, где писатель или художник раздвигают границы уже известного о жизни. Вот наши историки знали, например, что мудрого Бориса Годунова не любил народ. А почему? Пушкин дал свой ответ: потому что его власть основана на крови. Обрати внимание: на крови всего одного ребеночка! Когда я играл Годунова, для меня как актера, да и как человека важнее всего было показать, как болит совесть у человека, как она не дает ему покоя – у него больная совесть, нечистая, а это значит, что любить его народ не может. Понимаешь? Вообще эта тема одна из очень важных для русского искусства. Достоевский, например. Помнишь, о чем спрашивает Иван Карамазов Алешу, когда рассказывает ему о Великом Инквизиторе? Нет? Он спрашивает, согласился ли бы Алеша построить всемирное счастье, если бы надо было зарезать всего одного ребеночка. И Алеша отвечает: нет, не согласился бы. Об этом и Шолохов говорит, только по-своему, конечно. Для меня самая сильная сцена в «Тихом Доне» – это когда Григорий валится на землю и рыдает, не в силах забыть зарубленного им молоденького красноармейца. Ты пойми: Григорий, рубака-казак, воин, столько всего прошел и вдруг – мучается, места себе не находит, как только вспомнит этого красноармейца. Он страдает точно так же, как Годунов, нисколько не меньше, понимаешь? И как Иван Карамазов, потому что Иван хоть и не убивал рукою, но убил идеей своей – фактически направил на убийство Смердякова. Григорий совсем не философ, но душа его, природа сама такова, что он не может не понять, что вершит несправедливое дело… Он интуитивно философ, потому и страдает. Шолохов показал, что так называемый «простой человек» может испытывать такие же чувства, такие же страдания выносить, как царь, как философ, понимаешь? Вот ведь в чем сила Шолохова, и как же его не любить…

Притихший Христо во все глаза смотрел на Анатолия. Я думаю, он не предполагал, что актер может рассуждать о таких проблемах.

Говорили еще и о другом, но память сохранила именно это.

Христо ушел, а мы еще долго не спали. Вышли на улицу покурить. Ночь была прохладная и звездная.

– Как подумаешь, сколько тут всего на Дону было, голова кругом идет, – сказал Толя. – И как все же хорошо, что нашелся художник, который сказал об этом… Я думаю, на этой земле не мог не родиться Шолохов. Писал вроде про обыкновенных казачков, а душою вышел за пределы земли…

Вечером следующего дня в столовой мы встретили Христо.

– Толя! – закричал он. – Сюда, я тебя жду…

Лицо его так и лучилось от радости: он побывал у Шолохова. Рассказывал о встрече, восхищался писателем… Опять долго говорили, потом обменялись адресами и расстались.

Вот так, как будто бы случайно, появлялись у Анатолия друзья. Он завел толстенькую записную книжку, куда вносил адреса и телефоны людей, с которыми подружился. Я не поленился и подсчитал его адресатов: их оказалось более тысячи.

– Печально, но только после очень серьезных потрясений мы начинаем понимать суть вещей, суть жизни, – как-то сказал мне Владимир Шамшурин. – Я не мог предположить, что в Анатолии жила такая громадная любовь к людям – она разрушала пределы, выходила на уровень каких-то непривычных понятий…

В 1980 году, когда я снимал детективную ленту «Тайна записной книжки», где Анатолию была поручена одна из центральных ролей (главарь подпольной шайки Мартын Мартынович), вдруг узнаю, что Толя дал согласие сниматься в короткометражке у выпускника ВГИКа. Я воспринял эту новость с возмущением: как же – я режиссер «Мосфильма», доверил ему главную роль, а тут какой-то вгиковец…

Анатолий мне совершенно спокойно сказал:

– Володя, вспомни, как ты сам начинал, а?

Пришлось лишь развести руками и построить график работы так, чтобы Анатолий мог работать и у нас, и в «Дебюте» (короткометражка «Бумеранг»).

Для Анатолия это был принцип жизни – обязательно помогать начинающим, если к нему обращались с просьбой. Снимался он у начинающего Глеба Панфилова, у начинающего Никиты Михалкова («Свой среди чужих, чужой среди своих»), у многих других режиссеров, которые делали первые шаги – в том числе и в нашей первой картине с Валерием Лонским…

Прошло лето, ударили первые дожди. Почти вся группа улетела в Москву, остались самые необходимые люди для съемки последнего кадра: Игната и друга его ведут на расстрел, мимо поваленных тополей, к обрыву. Они, коммунисты, идут спокойно, чуть наклонив головы. Стоп-кадр останавливает их движение. А потом мы видим мальчишек, голяком забегающих в Дон. Брызги летят от них во все стороны, сверкают, как жемчуг…

Удивительное место нашли для финального кадра режиссеры. Я помню, как Валерий Лонской привез меня на это место поваленных тополей и спросил:

– Ну как?

Я был оглушен.

Почему эти тополя упали? Или их спилили? Нет, следов насилия не было видно, тополя как бы упали сами по себе… Сами по себе? Но почему?

Ответа я не нашел. Не нахожу его и сейчас.

Мимо этих убитых тополей шли к обрыву Игнат и его друг.

Шли спокойно, понимая, что их жизнь отдана правому делу.

И когда я думаю о брате, который ушел из жизни столь рано, я вижу эти поваленные тополя, этот крутой берег Дона и двух людей, которые спокойно идут к обрыву, понимая, что их долг на земле выполнен – до конца.

Конечно, можно было бы еще многое сделать в жизни, но вот они, вскинутые ружья, вот он, обрыв реки. Ничего не поделаешь, надо прощаться с жизнью. Что же может согреть душу, дать ей силу перед смертельной минутой?

Я думаю, ощущение того, что предел обыкновенного тобой переступлен. Предел бытовой, обывательской жизни. Предел обломовской созерцательности. Предел премьера – любимчика публики, который абсолютно уверен, что он гениален и схватил самого Бога за бороду. Предел уверенности, что ты во всем разобрался – даже в «проклятых вопросах». Предел…

Да есть ли конец им, пределам? И разве есть конец у жизни шолоховского Игната из небольшого рассказа «Коловерть»?

Я думаю, что жизнь его, как и других героев великого писателя, поднимается от донской степи к тем звездам, которые мы видели с братом, когда сидели на лавочке у хаты, курили и думали о Шолохове, о болгарском журналисте Христо, о нашей жизни и еще о том, что будет с нами завтра.

В человеческом космосе

Анатолий был абсолютно неспортивным человеком. Ничего у него не получалось – особенно в играх с мячом.

В Саратове, на нашей Октябрьской улице, на углу, в старом деревянном домике, помещалась сапожная мастерская. Среди сапожников были молодые ребята, которые любили футбол не меньше нашего. Примерно раз в месяц, предварительно договорившись, мы играли с сапожниками в футбол.

Когда я заходил в мастерскую на переговоры, одноногий дядя Сережа, старший среди сапожников, смотрел на меня со злобой.

– Опять явился, ирод? – грозно говорил он. – А ну мотай отсюдова!

Но я не уходил, потому что гнев дяди Сережи был во многом напускной, да и ребята быстро вступались за меня:

– Да ладно тебе, дядя Сережа! Сами обувку и починим.

– Ты же сам футбол любишь, дядя Сереж…

Молотки стучали веселей, в мастерской уже витал азарт борьбы, и дядя Сережа бурчал больше для приличия, особенно в тот момент, когда я, дав знак ребятам, первым начинал выбирать обувь для футбольной игры. Такая привилегия мне была за то, что я играл в нападении, центровым.

Мостовая у нас была булыжная, упадешь или зацепишься при ударе – завоешь. Но все равно «рубились» всерьез. Иногда доходило и до горячего. Однажды меня так «подковали», что я месяца два лечил подбитую коленку.

В тот раз в нашей команде не хватало игроков. Толя вернулся с работы, глядел, как мы готовимся к игре.

– Возьмите меня, – попросил он так, что отказать было невозможно, хотя мы прекрасно знали, что играть он совсем не умеет. – Хоть на воротах постоять…

Помню, счет был равный, и матч заканчивался, потому что темнело. Ничья для нас была равносильна победе – мы же «шкеты», а сапожники – взрослые люди.

Но вот кто-то из сапожников несильно пробил по воротам.

Толька как-то нелепо подставил руки, и мяч, коснувшись его ладоней, влетел в ворота.

Игру мы продули, и я так разозлился на брата, что несколько дней с ним не разговаривал. С тех пор он больше не просился к нам в команду…

И вот прилетаю в Таллинн на премьеру спектакля по пьесе Леонида Андреева.

Пьесу «Тот, кто получает пощечины» я, разумеется, прочел. Из разговоров по телефону знал и то, каково будет решение спектакля: сцена будет представлять закулисную часть цирка, где пылятся сваленные в угол декорации, висят качели, которые по ходу действия будут раскачиваться высоко, а с них предстоит прыгать; прыгать надо и с бокового помоста, установленного метрах в двух от зеркала сцены, причем прыжок заканчивать кульбитом.

Я летел к брату и вспоминал пропущенный мяч от сапожников, и как «торчком» плавал Анатолий, и прочую его неспортивность.

Каково же было мое удивление, когда по ходу спектакля Анатолий выполнял трюки так, что вполне мог сойти за циркового артиста. Откуда что взялось?

И прыжки, и кульбиты, и качание на качелях (у меня дух захватывало, когда он пролетал над зрителями), – все это делалось пластично, уверенно, как бы играючи…

Потом не один раз приходилось мне точно так же удивляться. В «Анютиной дороге», играя начальника продотряда, он научился ездить верхом; в «Телохранителе» – карабкаться по скалам, как альпинист. А однажды, когда в фильме предполагалось, что он поведет машину, Анатолий сдал экзамен и получил водительские права.

Каждая роль как будто включала в действие дополнительные, никому не известные резервы, и все у него получалось. Наверное, секрет тут в той громадной ответственности, с какой он подходил к каждой роли.

Может быть, поэтому он иронически относился к актерам, которые специально занимались верховой ездой, фигурным катанием и т. д. Он считал, что все эти навыки должны приобретаться по ходу дела, в работе над ролью. Что они всего лишь подспорье в постижении сути характера персонажа.

Забавным получился у него разговор в актерском отделе «Мосфильма», когда он пришел туда, чтобы встать на учет.

Сердитая дама, как он рассказывал, дотошно выспрашивала его, заполняя анкету:

– Какими языками владеете?

– Только русским.

– Какими видами спорта занимаетесь?

– Никакими.

– Может быть, фехтование?

– Я плохо фехтую.

– А верховая езда?

– Нет, не занимался специально.

– А какими музыкальными инструментами владеете?

– Никакими.

– Поете?

– Нет, я драматический актер.

– Простите, что же тогда вы умеете? – возмутилась дама.

– Я умею играть, – ответил Анатолий. – В театре, а теперь вот и в кино.

…Кончился спектакль, мы шли по зимним таллиннским улочкам. Он опять жил в гостинице, с женой и дочкой. Опять окунулся в совершенно неустроенный быт, в долги.

Зато играл роль, которая ему очень нравилась.

Роль действительно замечательная…

Некто, которого будут звать Тот, приходит в цирк наниматься на работу. Он в черном пальто, цилиндре. Лицо тоскливое – это особенно заметно в пестром мире цирка. Он здесь чужеродное тело, это сразу видно. «Вы не туда пришли, – объясняют ему. – Кем вы у нас будете? А может быть, клоуном?»

И начинается травля чужака. Тота перебрасывают из стороны в сторону. Кресло под ним ломается. Он падает, изумляется, ничего не может понять…

Ему дают пощечины. Еще, еще… И он догадывается – так надо. Что ж, говорят взгляды цирковых актеров, может у нас работать. Даже находка! Глядите: и на пощечины не обижается, понимает, что его надо лупцевать! Ну-ка, а если ударить его посильней? Молодец, не злится!

Тот становится клоуном, его приняли в цирк. Теперь на лице его маска – он набелен и нарумянен. Он пригодился в цирке, он стал артистом… Голос его не изменился, но мы слышим, что он страдает, мучается. Особенно когда к нему приходит любовь.

Ее зовут Консуэло. Она красива, легка, изящна, как и положено верховой наезднице. Как же он не понимает, что она лишь играет с ним, веселится, видя, как он любит ее? Ему бы надо бежать от нее, как от огня, но он трогает огонь руками, всем телом, душою – и сгорает.

Спектакль очень хвалили сдержанные на похвалы таллиннские газеты. Про одного из рецензентов, который написал, что «в лице А. Солоницына театр приобрел большого мастера и, возможно, актера исключительной трагической силы», Толя, улыбаясь, сказал:

– По-моему, этот человек просто давно не видел хороших спектаклей. Я ему посоветовал поглядеть на Юри Ярвета – вот кто настоящий артист… Знаешь, если мне повезет, я буду вместе с ним сниматься. Ролька небольшая у меня, но какая интересная!

По опыту я уже знал, что «рольками» Толя зовет и центральные роли. Но тут образ, который предстояло создать Анатолию, был действительно невелик по сценарному объему. Когда же я посмотрел фильм, то понял, что в структуре картины герой занял одну из ключевых позиций.

Фильм назывался «Солярис». Режиссер – Андрей Тарковский.

Занимательность, фантастичность повести Станислава Лема почти начисто исчезли в картине. Остался лишь сюжетный ход: в пространствах космоса, над незнакомой планетой Солярис находится Межпланетная станция. Несколько ученых-землян пытаются понять тайны Соляриса.

На станции появляются «гости» – живые, вполне земные существа, которые когда-то невольно повлияли на жизнь ученых.

В картине эта особенность загадочной планеты переосмыслена столь сильно, что занимательный сюжет превратился в сюжет философский.

– Человек обречен на познание. Все остальное блажь, – говорит Сарториус, герой Анатолия.

Но эти «блажь», «остальное» – как раз и мучают его. Поначалу кажется, что Сарториус лишен сомнений. Но вот он видит, что страдания Криса Кельвина (это главный герой фильма) – нешуточные. Та женщина, Хари, которая на Земле была женой Криса, а теперь послана на станцию Солярисом, лишь в самом начале была копией землянки, «матрицей», по выражению Сарториуса. Теперь она как бы проходит очеловечивание, и ей достаются страдания. Крис опускается перед ней на колени. Как раз в этот момент прорывается душа Сарториуса.

– Встаньте! Немедленно встаньте! – кричит он Крису. И когда тот поднимается с колен, с болью говорит: – Дорогой вы мой… Ведь это проще всего…

Оказывается, Сарториус переживает чужую боль как свою.

Он – человек, в нем жива совесть. В картине доктор Снаут говорит Крису:

– Ты понимаешь Толстого? Его мучения по поводу невозможности любить человечество вообще… Ну вот я тебя люблю…Но любовь – это чувство, которое можно пережить, но объяснить нельзя. Объяснить можно понятие, а любишь то… что можно потерять… себя… женщину… До сегодняшнего дня человечество, Земля были попросту недоступны для любви, ты понимаешь, о чем я? Нас ведь так мало! Всего несколько миллиардов – горстка! А может быть, мы вообще здесь только для того, чтобы впервые ощутить людей как повод для любви, а?

Образ Сарториуса оказался очень важным в понимании картины: вопрос о человеческом критерии не может быть решен путем лабораторного анализа крови. Человеком является тот, кто обладает мерой добра и зла, нравственным чувством, способностью к любви и самопожертвованию. Именно поэтому Хари – человек.

И это понимает Сарториус. Пусть она построена из нейтрино, но она любит. Пусть она наделена бессмертием – она все равно ищет и находит способ умереть ради любимого.

Так жесткий «физик», рационалист Сарториус, человек, который постоянно толкует о том, что только работа, познание оправдывают жизнь, оказывается втянутым в сферу нравственных проблем, в космос любви.

Роль Сарториуса Анатолий очень любил. Он считал, что это одна из лучших его работ в кино.

Скоро он получил еще один киносценарий, где тоже речь велась о любви. Правда, не в космических, а в градостроительных масштабах. Поначалу сценарий так и назывался – «Градостроители», но потом автор дал ему иное название – «Любить человека». Этот сценарий Сергей Герасимов писал в расчете на индивидуальность Анатолия.

– Представляешь, Герасимов пригласил меня к себе, – рассказывал Анатолий. – Я зажат, не знаю, о чем говорить. А он держится приветливо, шутит. Достает из стола фотографию и протягивает мне: «Посмотрите». Смотрю – я. Видимо, моя фотопроба, потому что костюм дореволюционного покроя, совсем недавно мне предлагали одну такую роль… «Ну что? – спрашивает Герасимов. – Похож?» – «На кого? На вашего героя?» Он улыбнулся, говорит: «Да, ведь это мой отец». Почему-то на меня это сильно подействовало, и я решил сниматься, хотя не был уверен, что роль Калмыкова – моя.

Вот одно существенное замечание режиссера, о котором упомянул журналист «Советского экрана» (№ 1, 1972): «Когда я спросил Сергея Аполлинариевича, что было бы, если, скажем, по каким-либо причинам Солоницын не мог играть эту роль, он ответил: «Значит, не стал бы ставить этот фильм. Так же, как не было бы фильма «У озера», если бы Лену Бармину не играла Белохвостикова и директора комбината Черных – Шукшин. Других исполнителей быть не могло».

Работать с Герасимовым было непросто. Анатолий рассказывал:

– Он ставил ясные и четкие задачи. И вот однажды мне показалось, что как-то уж больно все просто. А роль хотелось сделать как можно интересней. Мы заспорили. Герасимов сказал: «Хорошо, делайте так, как вы хотели». И всем сказал: «Вот видите, актер не побоялся режиссера, заставил меня изменить большой эпизод».

Сняли. Он говорит: «Прекрасно». А глаза хитрые. Лишь потом я понял, почему. Когда смотрели материал, я увидел, что идеально выполнил то, что ему нужно. Вот тебе и «простые» задачи…

Анатолий пригласил меня на съемку. В просторном павильоне студии Горького работали сразу две группы. За основной площадкой расположились свердловские документалисты, которые делали фильм о Герасимове. Режиссер держался так, будто никто за ним не наблюдает: иронизировал, напевал. Старая актриса, игравшая эпизодическую роль, все время путала текст, никак не могла запомнить три фразы. Но и это не огорчало режиссера. Он терпеливо поправлял актрису, подбадривал ее. Вообще съемка была организована замечательно. Все команды выполнялись мгновенно, никто не спорил, не путался под ногами, как у Шамшурина и Лонского, встреча с которыми была еще так свежа в моей памяти. Но вот странность – в этой идеально организованной съемке актерам было как будто неудобно.

Пожилая актриса наконец сказала свой текст правильно.

Анатолий повел меня в буфет, спросив обычное:

– Ну как?

– Да нормально. Ты такой красавец – прямо спасу нет.

– Тише ты, – одернул меня Толя, а человек, стоявший в очереди впереди нас, повернул голову и лукаво улыбнулся. Его лицо показалось мне таким знакомым, что я чуть было не поздоровался, но вовремя вспомнил, что нахожусь на киностудии. Все же не терпелось спросить, кто это, но тут к Анатолию подошел невысокий худощавый человек с густыми, рано поседевшими волосами, с грузинскими усами и в очках. Он серьезно и значительно стал говорить о том, как хорошо Анатолий снялся в последней картине. Толя мялся и не знал, куда деть руки: он всегда чувствовал себя крайне неловко, когда его хвалили, а тут смущался даже больше обычного.

Человек, стоявший впереди, явно потерял к нам всякий интерес и даже хмыкнул, когда похвалы в адрес Анатолия оказались в превосходной степени.

– Кто это был? – спросил я брата, когда мы вышли из буфета.

– Да так, режиссер один.

– Нет, тот, что стоял впереди нас.

– Ты разве не узнал? Это же Шукшин. Все никак не могу с ним познакомиться… – Анатолий показал на табличку, прикрепленную к двери одной из комнат студии. Там было написано: «Печки-лавочки».

Много позже, как-то побывав в гостях у Алексея Ванина, постоянного шукшинского актера, Анатолий спросил его:

– Что же Макарыч меня ни разу не пригласил сниматься?

– Он тебя побаивался. Говорил, мол, слишком умный… А вообще-то к тебе он хорошо относился.

Фотография Шукшина стояла у Анатолия на книжной полке, рядом с фотографией еще одного режиссера, которого он очень любил. Это была Лариса Шепитько.

…Многие зрители запомнили Анатолия как раз по роли архитектора Калмыкова. Чувства этих зрителей хорошо выразила наша мама: «Ты там такой хороший, сыночек. Прилично одет, красивый. Жена такая хорошая».

Анатолий смеялся. Он знал, что мама пришла в ужас, когда увидела его в роли фашиста в фильме «Зарубки на память». Что ж, наконец-то угодил вкусу родителей. Вздыхал: новая роль, наверняка, опять не понравится маме…

Клоун Тот, Игнат из шолоховских «Донских рассказов», наш современник Калмыков – какие разные образы, какие разные характеры! Но именно в умении создавать разные характеры, как бы выхваченные из человеческого космоса, и видел Анатолий свой актерский долг, актерский профессионализм.

Любимый город

Анатолий находился в приподнятом состоянии духа. С тихой радостью смотрел он на величественно-торжественные ансамбли Ленинграда в белом кружеве легкого снега, который медленно падал – как с колосников в театре.

Любимый город

Может спать спокойно, —

тихонько напевал он, чуть иронически улыбаясь над собой.

– Не могу привыкнуть, что стал ленинградцем, – говорил он мне. – Все кажется, что в командировке и завтра надо будет уезжать отсюда. А не хочется… По-моему, нет прекрасней города…

– Никуда ты не уедешь. Вот рванешь пару-тройку ролей, и дадут тебе квартиру в самом центре, вот увидишь.

– Господи, ты так и будешь всю жизнь носить розовые очки. Ну, пошли в общагу?

Его поселили в театральное общежитие. Кроме Толиной семьи, там жили еще двое новобранцев Театра имени Ленсовета.

Каждому было дано по комнате. Но жизнь шла на кухне: здесь обедали, ужинали, мечтали, спорили, и дух искренности, дружбы, надежды на счастье и успех витал над столом, который выдвигался на середину…

Мне пора было уезжать, но я все тянул с отъездом: уж очень хорошо было находиться в прекрасной атмосфере товарищества, среди талантливых людей. В Ленинград я приехал на совещание молодых литераторов Северо-Запада. Мою первую книжку похвалили и рекомендовали меня в члены Союза писателей. Я с восторгом рассказывал Анатолию о писателях, которые поверили в меня: Вере Казимировне Кетлинской, Анатолии Пантелеевиче Соболеве, Радии Петровиче Погодине.

Приходил Арсений Сагальчик (это он опять пригласил Анатолия работать вместе), приходил Игорь Владимиров с Алисой Фрейндлих. Смеялись, рассказывали всякие истории, мечтали.

Какие были планы!

«Дядя Ваня»!

«Живой труп»!

Сагальчик опять заговорил об «Эрике Четырнадцатом»…

«Наконец-то Толя нашел свой театр, – радостно думал я. – Кончились его скитания».

Увы. Чем больше проходило времени, тем очевидней становилось, что творческие устремления руководителя театра и актера Солоницына идут по разным путям. Для веселой комедии с песнями и танцами, для остроумной западной пьесы или для современной лирической драмы нужны были не такие артисты, как Анатолий Солоницын. Специально поставить спектакль для Анатолия Владимиров не решался и поэтому занимал артиста в ролях случайных. Стало повторяться то же, что и в Свердловске, с той лишь разницей, что у Анатолия была одна любимая роль, которую он играл дольше, чем прежде играл Ивана Петровича в «Униженных и оскорбленных», – роль Виктора в «Варшавской мелодии» Л. Зорина.

Пьеса эта ставилась во многих театрах. И всюду она была гастрольной для ведущей актрисы театра. Вторая роль, Виктора, лишь помогала героине выглядеть во всем блеске.

Как правило, Виктор изображался эдаким «простым парнем», вполне симпатичным в юности, но постепенно обнаруживающим свою дурную натуру: карьеристские соображения побеждают в нем человека.

Анатолий дал роли иные краски…

Я попросил Леонида Зорина вспомнить тот спектакль. Драматург написал:

«Этот крутолобый редковолосый человек резко отличался от своих коллег уже тем, как выглядел. Казалось, на плечах его была тяжкая ноша и ему непросто было ее нести. Какая-то тайная забота мерцала в его колючем тревожном взгляде.

Когда мы беседовали о роли Виктора, я сказал: «Сыграйте то, что в вашей жизни не сбылось». Он посмотрел на меня внимательно, побледнел и ответил: «О, это страшно будет».

С Алисой Фрейндлих у них сложился отличный дуэт. Она – «хрупкий, незащищенный цветок» и он – ранимый, неспокойный, сильно чувствующий несовершенство мира, но сознающий и собственное несовершенство, человек ограниченных возможностей и одновременно обостренной совести, – оба они сильно воздействовали на зрителя. Быть может, оттого так отчетлива память об этом артисте, что уж очень впечатляющей была встреча с самим человеком, личность стояла вровень с даром».

Алиса Фрейндлих дорожила спектаклем, но все же «Варшавская мелодия» игралась редко, потому что спектакль был поставлен задолго до прихода Анатолия в театр. Новых интересных ролей Анатолий не получал. Опять он стал думать о том, что надо искать свой театр…

Не было интересных ролей и в кино. Но вот ему привезли сценарий приключенческого фильма. Однажды обжегшись на такого рода роли, он начал читать сценарий с опаской. Но чем дальше читал, тем больше ему сценарий нравился. Название было такое: «Свой среди чужих, чужой среди своих». Режиссер – выпускник Высших режиссерских курсов Никита Михалков.

Я боялся, что задумывается очередное кинозрелище с выстрелами, погонями и прочей атрибутикой занимательно-развлекательного кино.

– Во-первых, речь тут идет о вере в человека, – спорил со мной Анатолий. – А для меня это очень важно. Во-вторых, эти ребята говорят о дружбе, которую не сокрушить никаким обстоятельствам. Разве это неинтересно?

– И все-таки попахивает «сочинением на тему», – упорствовал я.

– Не без того. Но ты не знаешь Никиту. Это очень талантливый человек. Увидишь, у него будут прекрасные актеры, прекрасная группа. Да и фильм он сделает хороший.

Анатолий оказался прав. Появился не только интересный приключенческий фильм. Появился режиссер со своей индивидуальностью. Это был еще и фильм-дебют Юрия Богатырева. По-новому открылось дарование Сергея Шакурова, Александра Кайдановского.

Анатолий сыграл секретаря губкома Василия Сарычева. От выправки, манеры держаться, взгляда Сарычева веет убежденностью и силой. Это коренной русский интеллигент, пришедший в революцию. За его плечами культура, несгибаемая вера в высокий нравственный идеал человека. И потому, какие бы тяжкие обвинения ни падали на друга его революционной молодости, Сарычев лишь чуть улыбается: что вы, разве тот, кто вершил революцию, может изменить? И, глядя на Сарычева, мы понимаем, что он и его друзья не подведут никогда, ни при каких обстоятельствах…

Убежденный, что маленьких ролей нет, Анатолий берется и за эпизоды, но несколько раз промахивается. Он играл эпизоды и потом, добиваясь серьезных удач. Но в тот ленинградский период удач не было: незначительны сами по себе фильмы, в которых Анатолий снимался.

Есть, правда, исключение.

Именно в это время к съемкам своей первой картины приступил режиссер Алексей Герман.

«Рабочее название фильма было «Операция “С Новым годом!”», – вспоминает актер Владимир Заманский. – Зрителю фильм стал известен через пятнадцать лет, когда он вышел в прокат с названием «Проверка на дорогах». Я снялся почти в шестидесяти картинах, но «Проверка» – самая дорогая для меня, а роль в ней – самая любимая. Конечно, когда мы снимались, ни я, ни Анатолий, ни Ролан Быков, ни другие актеры, думаю, не предполагали, в каком фильме они работают. В кино вообще никогда не знаешь наперед, что получится, а тут – дебютант режиссер, сценарий довольно обычный, ничем особо не выделяющийся.

Правда, с первых же съемок многие из нас почувствовали, что к режиссеру мы попали своеобразному – сразу же видна была особенность Алексея Германа: во всем добиваться максимальной, я бы даже сказал, документальной правды. Я думаю, именно поэтому фильм полюбил зритель и невзлюбили чиновники от искусства, тормозившие его выход на экран: в фильме возникает правда жизни и в бытовых деталях, и, самое главное, в философских и нравственных позициях героев. Почему, например, герой Анатолия Солоницына, майор Петушков, не верит моему герою, добровольно пришедшему в партизанский отряд с покаянием? Не только потому, что у Петушкова погиб сын. Боль утраты сжигает Петушкова, он заряжен ненавистью ко всему миру сразу, не только к немцам. Он никому не верит, ему надо всем мстить. В каждом подозреваемом он уже заранее видит врага. Иное отношение к моему герою у командира отряда, которого сыграл Ролан Быков. Душа его мудрее, она в состоянии отделить добро от зла во всяком человеке.

Правильно писали, что в герое Быкова много от капитана Тушина, героя войны 1812 года. В тех эпизодах, где происходит столкновение командира отряда и Петушкова, Солоницын и Быков создают мощное эмоциональное поле, и волнение не может не передаться зрителю. Фильм, я думаю, получился потому, что всем главным героям дано было сыграть серьезную, психологически достоверную драму. А у моего героя финал трагический.

Съемки фильма мне очень памятны. И не только потому, что тогда я сыграл свою лучшую роль в кино. Я работал среди ярких, талантливых людей, один из которых на долгие годы стал моим другом, – это был Анатолий Солоницын.

Когда наконец состоялась премьера фильма в Доме кино, в Ленинграде, к Анатолию подошел режиссер Театра Аркадия Райкина Р. Суслович. – Послушайте, сколько вам лет? – спросил он. – Сорок два? Откуда же вы можете знать таких людей, как ваш майор-особист? Поразительно! Вы знаете, что меня брал именно такой человек, как ваш герой! Ну просто один к одному! Поразительно!

Анатолий растерянно улыбался и не знал, что ответить…

Когда я приезжал в Ленинград, мы с ним подолгу гуляли. Он хорошо знал город, рассказывал мне о нем. То мы с ним ходили по привычному пути Раскольникова, то дорогой самого Достоевского к его последней квартире на углу Кузнецкого переулка и Ямской. И вот однажды, в одну из таких прогулок, он мне сказал, что его приглашают играть Гамлета в Театре имени Ленинского комсомола в Москве. Режиссер – Андрей Тарковский.

Я обрадовался, но глянул на брата, и восторг мой сразу поутих: в его глазах лежала глубокая печаль.

– Не хочу, понимаешь, не хочу уезжать из Ленинграда, – сказал он. – Я здесь привык, я здесь хочу жить…

– Да зачем уезжать-то? «Стрелой» будешь ездить на спектакли, вот и все. Сколько актеров так ездят на съемки из Ленинграда в Москву, а потом обратно – на спектакль.

– Знаю, знаю… А вот ты знаешь, как Ефим Копелян назвал «Стрелу»? Нет? «Утро стрелецкой казни», понял?

– Толя, да ведь ради Гамлета…

– Не в этом дело.

– А в чем? – искренне удивился я.

Глаза его сделались еще печальней.

– Семья развалилась, вот что…

Он помолчал, а потом заговорил, и, чем больше он объяснял мне суть, тем больше я понимал, что семьи нет, что там – пепелище и что ему опять предстоят скитания, общежития, гостиницы, публичное одиночество.

– Спасение только в работе, – сказал он. – Да ты не вешай носа – ради Гамлета я все вынесу, все!

Ужинали в ресторане, и «по заказу известного артиста» удалые ребята пели:

Прощай, любимый город,

Уходим завтра в море…

Они очень старались и оттого портили хорошую песню.

Найти Шекспира

1976 год. Анатолию исполнилось сорок два года, а жизнь надо было начинать как бы сызнова.

Его поселили в общежитии Театра имени Ленинского комсомола, рядом с Бауманским рынком. Теперь соседей было не двое, как в юности, а четверо. Молодые, горластые, полные сил и жажды славы ребята облепили Анатолия: каждому хотелось поближе познакомиться с этим странным, даже несколько загадочным артистом, который приехал работать в молодежный театр.

Уже одно только распределение ролей вызывало обостренный интерес к спектаклю. Как театрального актера Анатолия в Москве не знали, но ждали от него многого. На роль Офелии была назначена Инна Чурикова, облик которой совершенно не соответствовал привычному представлению о героине. На роль Гертруды из Театра имени Моссовета приглашалась Маргарита Терехова, которой по ее внешним данным скорей надо было играть Офелию, а не мать Гамлета. Для чего все это делается? Может быть, у режиссера совершенно новое прочтение «Гамлета»?

Тарковский, как обычно, почти не говорил о своем замысле, а если и говорил, то столь иносказательно, что понять его было очень трудно. Он вообще выработал особую манеру разговора: официально отвечал в самой общей форме, а знакомым – в покровительственно-шутливой манере: «Да ведь это Шекспир, старик. Ну как ты не понимаешь? Все очень сложно».

Дважды во время репетиций «Гамлета» я приезжал в Москву и оба раза заставал Анатолия подавленным, растерянным.

Брат не любил говорить о том, что еще не сделано, тоже отделывался общими словами. Обычно я не надоедал, но в этот раз, видя его тяжелое состояние, пристал:

– Да что ты киснешь? Первый раз, что ли, с ним работаешь? Что такого особенного он задумал? Как будто «Гамлет» первый раз ставится, в самом-то деле!

– Ты прав, ничего особенного он не придумал. Просто восстанавливает текст Шекспира.

– Как это – «восстанавливает»? Ты хочешь сказать, что переводы далеки от первоисточника?

– Конечно. Для этого достаточно почитать подстрочный перевод Михаила Морозова. Этого человека Маршак назвал «полпредом Шекспира на земле».

– И что?

– А то. Пастернак, например, писал стихи по канве Шекспира. Взять Офелию. Она так же борется за власть, как и все остальные. Она вовсе не ангел, а дочь царедворца.

– Допустим. Что дальше?

– Дальше то же самое и с другими.

– А Гамлет какой будет?

– Какой-какой. Увидишь. Нет, спектакль-то получится, если я им не напорчу.

– Опять! Сколько можно себя казнить!

– Нет, Леш, правда. Сил совсем нет. Я никогда так не уставал. Иногда думаю: зачем все это? Для чего и для кого? Бросить бы, уехать…

– Ну что ты все ноешь? Сам еще в Свердловске мечтал о Гамлете. А теперь…

– А теперь пошел бы на весоремзавод. Представляешь, в какой я сейчас был бы цене? Весы ремонтирую торгашам, везде свой – «дорогой-любимый». Знаешь, сколько мяса ты бы увозил в Самару?

Я невольно засмеялся.

– Перестань. Что хочет сказать спектаклем Тарковский?

– Очень трудно объяснить. Вот пойдем к нему в гости, ты и спроси.

– А на Таганке ты видел «Гамлета»?

– Нет. Высоцкий, Леш, такой актер… Очень легко попасть под его влияние. Потом посмотрю, когда выйдет наш спектакль.

В коридоре послышался громкий смех. Это пришли с репетиции молодые актеры. Дверь комнатки Анатолия была прямо против кухни. Там парни затеяли борьбу – все равно как школьники после уроков. Как же Толя работает?

– Ночами, Леша, когда они успокоятся, – ответил Анатолий на мой вопрос.

– Толя! – крикнул кто-то. – Я котлетки принес, не желаешь ли?

Анатолий встал.

– Идем, не отстанут…

На другой день мы пошли в гости к Тарковскому.

Он встретил нас приветливо, завел в просторный кабинет.

Его сын сидел у рабочего стола и листал какой-то огромный альбом.

– Поклонники подарили, – сказал Тарковский. – Это Дюрер. «Седьмая печать» вполне могла быть навеяна этим офортом. Нравится тебе, Толя?

Анатолий разглядывал офорт Дюрера «Всадник, смерть и дьявол».

– Нравится, Андрей Арсеньевич.

С первого знакомства и до последней встречи Анатолий называл Тарковского по имени-отчеству. Тарковский не один раз протестовал, но Анатолий стоял на своем: этим он подчеркивал, что относится к режиссеру как к учителю, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Он считал Андрея Тарковского гениальным художником, говорил об этом и на публичных выступлениях, и в частных беседах. Но это не мешало ему видеть недостатки Тарковского как человека.

– А все же это «роман с направлением», как сказал бы Достоевский. По-моему, «Седьмая печать» – самый слабый фильм Бергмана.

«Седьмой печати» я в то время не видел, но хорошо помнил, как Анатолий в деталях пересказывал мне эту картину, которая потрясла его.

– А вот к вам Бергман относится иначе, – сказал я. – Вы, конечно, читали его интервью в «Литературной газете»?

– Нет, я газет не читаю, – сказал Тарковский несколько испуганно, а его жена, накрывавшая на стол, посмотрела на меня с повышенным интересом.

– Бергман говорит, что, как перелистывают заново страницы любимой книги, так он снова и снова смотрит «Рублева». Еще он говорит, что из наших режиссеров вы ему ближе всех.

Тарковский улыбнулся:

– Между прочим, Толя, наш спектакль хочет записать на видео одна английская компания. Ведутся переговоры. Может быть, поедем в Лондон. У тебя как с иностранными языками?

– Да мне дай Бог русский как следует знать…

– Надо учить, Толя. Вообще художнику надо больше ездить, видеть, – он стал рассказывать о заморских чудесах – с юмором, весело.

Мне вспомнился один критик, которого я слушал на семинаре. Этот критик – немолодой, многоопытный, угрюмый по виду, отвечая на вопросы, отказал Тарковскому в таланте на том основании, что в его фильмах нет даже намека на улыбку. «Человек, лишенный юмора, – мрачно сказал критик, – это посредственность». И зал притих.

Тарковскому приходилось выслушивать мнения о своих работах и похлеще, и он, как говорил мне брат, болезненно реагировал на критику, хотя делал вид, что она его совершенно не волнует. Может быть, поэтому он научился говорить о своих работах как о произведениях, сделанных каким-то другим человеком.

Я слушал, смотрел на Тарковского, на брата, поражаясь полной противоположности их отношения к своим делам: если Анатолий весь был как бы соткан из сомнений, бесконечных вопросов к самому себе, работы свои называл «рольками», то Тарковский являл собою почти абсолютную уверенность в том, что он делает все как надо. По крайней мере, такое он производил впечатление.

Актеры очень ценят волевых режиссеров. «Этот знает, чего хочет», – с уважением говорят они.

Профессия, конечно, наложила свой отпечаток на характер Тарковского. Свою незащищенность, ранимость он умело прикрывал категоричностью, иногда даже резкостью суждений. Не любил он и объяснять свои замыслы – особенно когда натыкался на непонимание, директивные приказы чиновников от кино.

Да и надо было скрыть глубинный, религиозно-нравственный смысл его фильмов. Много лет он вынашивал замысел экранизации «Идиота» Достоевского. Рассказ должен был вести Достоевский – эта роль предназначалась Анатолию. Еще он должен был играть Лебедева – того человечка, который крутится вокруг Рогожина, а потом и князя Мышкина.

Но замыслу Андрея Тарковского так и не суждено было осуществиться. А какие потрясающие проекты возникали у него потом! Он мечтал о фильме «Гамлет», хотел поставить, уже на Западе, фильм о Франциске Ассизском, мечтал о своем театре. И все это могло стать фактом искусства, все могло воплотиться и на экране, и на сцене, если бы не было того диктата партии, власти, которая всех нас загоняла в «определенные рамки», часто нестерпимо давила…

Как же больно обо всем этом говорить! И все же таланты наши трудились вопреки давлению сверху, пробивались к свету, создавали такие могучие произведения искусства, которые потрясали мир…

В общежитие мы вернулись поздно, улеглись валетом на Толиной тахтушке.

– А все же Гамлета буду играть я, – сказал Анатолий. – И не где-нибудь, а в Москве. Для русского актера это посерьезней, чем играть в Лондоне или Париже…

Не знаю, волновался ли я так когда-нибудь, как в тот февральский вечер, на премьере «Гамлета». Как будто мне самому предстояло выйти на сцену.

…Черная ночь медленно растекалась, и на подиуме, выдвинутом к авансцене, произошло какое-то движение. Покрывало колыхнулось, руки любовников сбросили его.

Это Клавдий и Гертруда.

На галерее, замыкавшей сцену, показались тени стражников, охраняющих Эльсинор.

Трижды пропел петух.

Действие набирало разбег. Вот Горацио привел Гамлета, чтобы показать ему Призрак.

Гамлет в черном камзоле, в высоких сапогах. Волосы его светлы, лицо сосредоточенно. Он готов познать тайну – уже не юноша, а человек в расцвете сил и лет, спокойный, знающий цену и себе, и людям.

Тайна открыта. Душа Гамлета содрогнулась. Одну за другой узнает он мерзости Эльсинора, видит мать в любовном угаре, короля-фата, пьяного, блудливого…

А вот и Офелия.

Ее появление вызывало почти шоковую реакцию.

Да, она дочь своего отца, лукавого царедворца. Да, она, как все эти люди, бьется за свое место под солнцем, за Гамлета, который должен стать ее мужем и королем. Но чтобы она выглядела такой…

Впрочем, если согласиться с тем, что Офелию используют как приманку и что она согласна на такую роль, почему бы ей не стать любовницей Гамлета?

Позже я узнал, что знаменитый английский режиссер Гордон Крэг, приезжавший во МХАТ на постановку «Гамлета», именно так трактовал образ Офелии. «Она похожа на того несчастного поросенка, которого ставят на берегу Нила для ловли крокодилов. Она действительно жалкая девушка», – объяснял Крэг Станиславскому. Станиславский, согласившись с Крэгом, все же не решился из чистой девушки, к которой привык наш зритель, делать «приманку».[2]

Идею Крэга реализовали его ученик Питер Брук и актриса Мэри Юр. Но Тарковский пошел по этому пути еще дальше.

В начале трагедии она была чувственной, даже грубой, а в сцене безумия происходило преображение: Офелия Инны Чуриковой становилась возвышенно одухотворенной.

Знал ли Тарковский о Крэге, Питере Бруке, так трактовавших образ Офелии? Даже если и знал, то нет ничего дурного в том, что, опираясь на традицию выдающихся режиссеров нашего века, он бесстрашно шагнул вперед.

«Мышеловка».

Бродячие актеры готовятся разыграть сцену убийства короля.

Чувственная, с привкусом вульгарности музыка. Барабанный бой подчеркивает накаляющуюся страсть. Обольстительная, в красном трико, танцует на подиуме Маргарита Терехова. Крутится вокруг нее король – его изображает тот же актер, что играет Клавдия.

Преступники сами показывают, как они совершили убийство. Эффект достигался поразительный, в зале вспыхнула овация.

Но что же Гамлет? Почему он не действует, когда вокруг рушится мир? Тихий, сосредоточенный, он все думает, думает, словно придавил его камень, который он не может сбросить с плеч.

Здесь традиция Станиславского видна в полной мере. Как и традиция Качалова, игравшего Гамлета в спектакле великого режиссера.

«Качалов сводит Гамлета с пьедестала, на который поставили его столетия, – написал Валерий Брюсов, откликаясь на спектакль Станиславского. – В исполнении Качалова датский принц – самый обыкновенный человек… То, что произошло с Гамлетом, по толкованию Качалова, – не более как обыкновенное житейское происшествие, какие случаются не так редко.

Качалов старается как можно проще произносить все монологи Гамлета».

Именно по этому пути шли Андрей Тарковский и Анатолий Солоницын, стремясь максимально приблизить Гамлета к зрительному залу. Биограф Качалова Н. Чушкин написал: «… он был думающий, а не действующий Гамлет», и это как будто сказано о герое спектакля Театра имени Ленинского комсомола.

Любопытно, что как раз за это наша критика ругала Анатолия. Те критики, которые не приняли Гамлета Анатолия, главный аргумент формулировали почти слово в слово, как Н. Чушкин, только не в положительном, а в отрицательном смысле.

Конечно, в 1977 году вовсе не восстанавливался спектакль Станиславского 1911 года. Нет, была опора на традицию, а на ее основе – движение вперед, со своей, глубоко оригинальной концепцией.

Одной из самых впечатляющих сцен спектакля была сцена объяснения Гамлета с матерью.

Вот он заходит к ней. Лицо искажено страданием. Он высказывает все, что мучило его душу. Он не обвиняет мать, он страдает вместе с ней, мучаясь несовершенством человека:

Стыдливость, где ты? Искуситель-бес!

Когда так властны чувства над вдовою,

Как требовать от девушек стыда?

Мать истерзана, убита:

Гамлет, перестань!

Ты повернул глаза зрачками в душу.

Страдание очищает и мать, и сына.

Конец. Подиум, который был брачным ложем, сценой, троном, теперь стал могилой. И вдруг…

– Смотрите! – вскрикивает кто-то, и все видят, как Гамлет поднимается. Тихая улыбка на его лице. Он протягивает руку и поднимает Лаэрта, Клавдия, мать, гладит всех, прощая.

Вот почему он не вступал в борьбу. Он знал, что будет убивать, знал, что станет таким же, как они, властители Эльсинора, если начнет действовать. А теперь, когда все кончено, дух его освобожден, и он может обнять, как брата, даже Клавдия.

Трижды поет петух, видение исчезает…

…После премьеры в крохотной комнатке Анатолия разместилось человек десять. Были здесь друзья-свердловчане, специально приехавшие на премьеру, были и случайные люди. Режиссер сразу же после спектакля уехал домой.

Все поздравляли Анатолия, провозглашали здравицы в его честь. А он никак не мог прийти в себя – был бледен и отрешен.

Среди общих похвал кто-то сказал, что в спектакле не хватает накала чувств.

Анатолий встрепенулся:

– Да если бы режиссер разрешил, от моих страстей кулисы бы рухнули! – голос его зазвенел. – Но в том-то и дело, что наш Гамлет совсем другой! А, да что говорить! Я играл плохо. Если бы у меня были хоть какие-то условия… Хоть какой-то свой угол… Мне же почти не давали работать! – неожиданно слезы полились из его глаз. – Я бы сыграл в сто раз лучше!

– Толя, успокойся, ну что ты!

– Толенька, да ты играл великолепно…

– Нервы ни к черту, – он вытирал слезы, но они никак не останавливались. – Извините… Да не надо меня успокаивать! Ничего, это только первый спектакль… Еще посмотрим…

Роль Гамлета оказалась последней театральной работой Анатолия. В тетрадке, где он делал записи для себя, есть выписка из дневника Жюля Ренара:

«Шекспир, Шекспир! Ты всегда говоришь: “Шекспир!” Шекспир в тебе – найди его».

Нет ничего дороже

О встрече мы договорились по телефону. Я нашел дом, где она жила, вошел во двор и сразу увидел ее – она была очень приметна. Длинные желтые волосы, узнаваемое с первого взгляда лицо, порывистость гибких движений. Ее сын играл в песочнице, а она за ним наблюдала.

Впереди меня шли мужчина и женщина.

– Смотри, Маргарита Терехова! – сказал с энтузиазмом мужчина.

– Тише! Ну что ты уставился, идем, – женщина почти силой затащила своего спутника в подъезд.

Я подошел и поздоровался. День теплый, во дворе тихо, и меня вполне устраивает разговор именно здесь.

– «Гамлета» видели? – спрашивает она.

– И на съемках вас видел, в подмосковном Тучкове, помните?

– Да-да, припоминаю… А нравится вам «Зеркало»?

– Нравится. Я знаю, что Тарковский считал «Зеркало» лучшим своим фильмом.

Она еще задает вопросы, и впечатление такое, что не я приехал ее расспрашивать, а она меня. Но скоро я привыкаю к ее стремительным вопросам, и она, кажется, привыкает ко мне, потому что начинает говорить спокойней и по существу.

– Я знала, что Анатолий будет сниматься в «Зеркале». Кино такое, что сразу не поймешь, что к чему. Тем более Тарковский не говорил мне о том, чем завершится судьба моих героинь – я ведь играла две роли, матери и жены. Честно признаюсь: многое из того, что говорил режиссер, я не понимала. Толя мне очень помог.

Он держался просто, как давний товарищ. А эпизод был сложным, я боялась, что у меня ничего не получится. Толя очень располагал к себе – шутил, подбадривал. С ним было легко…

…Мария сидит на прясле, на краю поля, не отрываясь, смотрит в сторону дороги. Посредине поля растет куст, там дорога поворачивает. В поле появляется человек, скрывается за кустом.

Мария загадывает: «Если он появится слева от куста, то это он, если справа, то не он, и это значит, что он не придет никогда».

«Он» – это муж. Быть может, убит на войне или просто-напросто нашел другую женщину.

Прохожий выходит слева от куста. Лысоват, одет, несмотря на жаркий день, в просторный чесучовый костюм, с саквояжем…

Он беспричинно улыбается и начинает говорить с Марией так, будто давно и хорошо ее знает. Она не понимает, по какому праву он так свободно разговаривает с ней.

– Я сейчас мужа позову, – говорит Мария.

– Да нет у вас никакого мужа, – отвечает он уверенно, садится рядом с ней, прясло ломается, и они падают на траву. Он заразительно смеется:

– Как интересно упасть рядом с красивой женщиной!

И вдруг начинает рассуждать:

– А вам никогда не казалось, что растения чувствуют, сознают, может быть, даже постигают? И деревья, и вот тот куст никуда не бегают… Это мы все бегаем, суетимся, пошлости говорим…

Она ничего не понимает. Видит, что он поцарапался.

– У вас кровь.

– Пустяки, – он как будто возвращается к жизни, улыбается.

– Вы приходите к нам в Томшино. У нас даже весело бывает.

Размахивая своим саквояжем, он уходит по тропе, скрываясь за тем же кустом, из-за которого появился.

Неожиданно налетает порыв ветра – наклоняет траву…

Как будто вздохнуло пространство. Как будто движение судьбы материализовалось в этом порыве ветра…

– Вроде ничего не произошло, верно? – вспоминает Терехова. – А на самом деле? Что-то такое возникло в воздухе, что-то как током душу пронзило… Я помню, что вся сцена была снята одним планом. Вы понимаете, что это такое? Камера все время движется, потом никакие склейки при монтаже не нужны. И дубль был всего один. Это же настоящая школа мастерства!

Я киваю, вспомнив, как однажды Анатолий мне сказал, что именно этот эпизод разбирал на занятии Сергей Герасимов, втолковывая ученикам, насколько сильной может быть изобразительная пластика киноязыка.

– А как он работал над Гамлетом! – продолжает вспоминать Маргарита Терехова. – Для него не существовало ничего, кроме роли. Я играла Гертруду. Признаюсь, у меня было мало спектаклей, которые бы я так любила и так хотела играть, как «Гамлета». Театр Ленинского комсомола, где шел этот спектакль, был на гастролях в Ереване. Инна Чурикова заболела, и играть Офелию было некому. Вторая исполнительница роли Гертруды в театре была, и мне предложили ввестись на роль Офелии.

Надо было видеть, как работал со мной Анатолий. Оберегал от житейских неурядиц, посторонних разговоров, стараясь все сделать так, чтобы я сосредоточилась на роли. Во время спектакля он по собственной инициативе суфлировал мне и сделал это естественно и хорошо. Его природная скромность исключала всякое панибратство, с ним я чувствовала себя уверенно, знала, что он поможет и защитит. Когда я думаю о нем, я вспоминаю «Гамлета», вспоминаю съемку в тот летний день в Подмосковье. В поле растет одинокий куст, Анатолий скрывается за ним, и теперь я понимаю, что уходит он навсегда…

Я тоже помню тот летний день.

«Тучково», – сказал мне брат по телефону. Название это я услышал впервые, оно ни о чем не говорило, как, скажем, Абрамцево, Переделкино. Я сидел в электричке у окна. Летний день медленно потухал. Пейзажи за окном были тихие, после московской суеты это ощущалось особенно. Сейчас я увижу брата… Странно: чем настойчивей мы стремились к тому, чтобы жить в одном городе, одним домом, тем настойчивей жизнь растаскивала нас в разные стороны. Но встреч у нас отнять никто не мог. Электричка остановилась, я вышел из вагона и огляделся. Теперь мне предстояло ехать автобусом до сельхозтехникума, который находился где-то неподалеку от поселка. Там и обосновалась съемочная группа. Пока я выяснил, как добираться до техникума, пока ждал автобус, стемнело и похолодало.

Автобус ехал медленно. Оказалось, что в техникум он не идет, что от развилки дорог мне надо будет добираться пешком.

Пьяный дядька, без рубахи, в грязной майке, все пытался затянуть песню, его товарищи, пьяные чуть меньше, обрывали его.

Но вот наконец развилка дорог, автобус скрылся в темноте, стало тихо.

Я шел пешком по дороге, освещенной луной. Недвижно стояли хлеба, высокие и темные.

Впервые за день я подумал, что могу не встретиться с братом: может, иду не туда? Да и как разыщу его ночью?

Я попытался успокоить себя тем, что обычно всегда его находил. Однако тревога не проходила. Дорога поднялась на взгорок, впереди я увидел огоньки. Вспомнились мне шпили Марселя Пруста, о которых когда-то рассказал Тарковский.

Я подошел к двухэтажному каменному дому, нашел комнату Анатолия. До меня донеслось: «Нет, совсем не так! Просто тебе интересно, ты посмотрел…»

Я постучал. Толя открыл дверь, увидел меня, засмеялся, обнял…

– Как добрались? – спросил Тарковский. – Можно было заблудиться.

– Да, но все получилось нормально. Сейчас шел по дороге и вспоминал Марселя Пруста. Помните, вы как-то рассказывали?

– Да-да, Пруст… Такой камерный и в то же время фундаментальный. Как раз к этому я сейчас и стремлюсь. Вам повезло: завтра будем снимать очень интересный эпизод. Должны подъехать журналисты…

Он ушел. Мы с братом остались одни.

– Посмотришь, как здесь красиво. Он здесь вырос. Дом построил точно такой, каким его запомнил. Он даже мать свою собирается снять, представляешь? Ну садись, будем вечерять.

С утра, до съемки, мы отправились погулять. Прошли сосновый бор, вышли к берегу реки. Она была маленькая и тихая, но с высокими берегами. Через подвесной качающийся мост шел белоголовый мальчик. Он вежливо поздоровался с нами.

Мы остановились на мосту, Толя показал вниз:

– Смотри.

Вода была чистая, она медленно текла, расчесывая длинные зеленые водоросли. Водоросли плавно выгибались, двигались, как живые.

– Они в «Рублеве» сняты, – вспомнил я.

– Верно. Знаешь, все же детские впечатления – самые сильные. Вот видишь, он здесь рос, поэтому в который раз сюда возвращается. Без этого нельзя: любой талант с копыт летит, если потеряешь родную речушку, вот эти водоросли… Даже Бунин увял.

Разве мы могли подумать тогда, что через семь лет судьба отделит Андрея Тарковского от этого деревянного подвесного моста, от зеленеющих на том берегу купав, от соснового бора, от поля, в котором растет одинокий куст…

Разве можно было подумать, что одна и та же смертельная болезнь настигнет Анатолия в Москве, а Андрея Тарковского на чужбине? Господи, как много они могли бы сделать! Как мало лет прожили они на этом свете…

А в тот день мысли были о жизни. И была она прекрасна.

– Да… – Анатолий вздохнул. – Помнишь, Тузенбах в «Трех сестрах» говорит: «Какие красивые деревья, и, в сущности, какая должна быть около них прекрасная жизнь!» Ничего дороже этого нет, ничего…

Мы вернулись в сосновый бор, там заканчивалась подготовка к съемке.

Маргарита Терехова смеялась, слушая режиссера. Он сидел в шезлонге в ковбойской шляпе, в рубашке с короткими рукавами, в белых брюках до колен. Мы подошли и сели рядом, на траву.

– Смотрели соляристику, – сказал Толя.

– Что смотрели? – не поняла Терехова.

– Водоросли в реке, – сказал Тарковский. – Они чем-то похожи на наш Солярис. И на твои волосы, Рита. Репетируем.

Включились осветительные приборы. Режиссер объяснил еще раз, что надо делать актерам, как двигаться в кадре. Сказал Анатолию, что в тот момент, когда Прохожий поднимется с земли и начнет философствовать, слезы непроизвольно должны политься из его глаз.

Съемка началась, все шло так, как заранее было определено режиссером и оператором. Анатолий упал с треснувшего прясла, поднялся, заговорил о деревьях, травах… Лицо его изменилось, стало каким-то странным. Как будто он говорил о тайне, ведомой только ему…

– Снято, – сказал оператор. – У меня все в порядке.

– А где же слезы? – спросила Терехова удивленно.

Тарковский, расставив ноги, замер. В глазах его было удивление, даже растерянность. Погасли осветительные приборы, сразу стало сумрачно. Режиссер понял, что Анатолий передал состояние своего героя тоньше, глубже – и без всяких слез…

– Снято, – сказал он и потрогал усы. – Все свободны.

На другой день мы прощались.

– Куда ты теперь? – спросил Тарковский Анатолия.

– Поеду с роликами…

– М-да… Моя бы воля, я бы тебе не только концерты, но и сниматься у других режиссеров запретил. Где ты сейчас живешь?

– Да вы не волнуйтесь, у меня есть друзья.

– Деньги-то у тебя есть? Если нет – занимай, никто тебе не откажет. Я, например, третий год в долг живу. И ничего, как видишь. Вот даже ковбойскую шляпу купил.

– Мы с братом такие же купим.

– Да, Толя, как насчет моего предложения? Ты думал? Погоди, не улыбайся, я ведь серьезно…

– Нет, Андрей Арсеньевич, это не для меня.

– Все же подумай. Осенью она должна приехать в Москву…

Когда мы расстались с Тарковским, Толя объяснил:

– Он хотел меня женить на одной богатой американке.

Она от его фильмов без ума.

– Значит, и от тебя тоже?

Мы смеялись, развивая мысль о том, как бы зажил Анатолий, женись он на этой самой богачке, о которой Тарковский сказал, что она и собой хороша, и в кино понимает.

Волшебная флейта

Во время работы над «Гамлетом» Анатолий встретился с ярко одаренной женщиной: это была режиссер Лариса Шепитько. Она пригласила Анатолия сниматься в роли полицая Портнова. Повесть В. Быкова «Сотников» я читал, но, сколько ни напрягал память, Портнова вспомнить не мог. Посмотрел повесть – действительно, не этот персонаж занимал воображение писателя. Я решил, что Анатолий будет сниматься в очередном эпизоде. Видимо, по доброте душевной не мог отказать режиссеру.

Тем более что это – женщина, да еще, как он говорит, умница, талант… Когда я посмотрел фильм, понял, почему Анатолий так хорошо говорил о Ларисе Шепитько, – она сняла действительно замечательную картину.

– Для меня кино не профессия, – сказала она в одном из интервью, – а способ существования в жизни. Есть круг проблем, мимо которых я как человек не могу пройти, и я обращаюсь к ним в работе, я их по-своему осмысляю, у меня появляется желание поделиться размышлениями с другими людьми.

Анатолий очень тяжело переживал гибель Ларисы Шепитько и ее друзей по искусству в автомобильной катастрофе во время съемок «Матеры». Говорил, что считает творческим счастьем встречу с ней.

«Две вещи не переставали меня удивлять в Ларисе Шепитько во время нашего знакомства, – писал Валентин Распутин в «Слове о Ларисе Шепитько». – Я пытался понять их, разгадать и не мог. Впрочем, объяснение тут может быть только одно: это было свойство натуры не только очень талантливой в своем деле, но и натуры особенной, выделенной среди многих и многих высокой, точно дарованной духовностью. Не знаю, много ли таких людей среди нас, – должно быть, очень мало. Как правило, судьба не дает им жить долго (они ее хорошо чувствуют), и в этом тоже какой-то свой смысл, который мы не можем или не хотим разгадать. Мы принимаем их за таких же, как мы, а они нечто иное.

Они, похоже, и в мир-то приходят, чтобы показать, каким должен быть человек и какому пути он должен следовать, и уходят, не выдерживая нашей неверности: неверности долгу, идеалам, слову – вообще нашей неверности. Но память о них и помогает, должно быть, оставаться нашей совести».

У нее было точное чутье на первоклассную прозу. Поэтому она и остановила свой выбор на «Сотникове». Но это была не экранизация буквы произведения. Дух повести Василя Быкова, нравственная проблематика, исследование таких понятий, как долг, верность Родине, предательство, страх перед смертью, – вот что занимало режиссера. На уровень философского обобщения выводилась, казалось бы, простая история о том, как два партизана пошли добывать еду для отряда, как попались полицаям, как вели себя на допросе и перед смертью. Это очень важно: поведение на допросе. Вот почему такая фигура, как полицай Портнов, становится важной в фильме.

Уже потом, когда Ларисы Шепитько не стало и когда слава о «Восхождении» широко разнеслась по всему миру, я однажды попросил Анатолия рассказать о первой встрече с ней.

– Сначала я думал, что это будет очередной фильм «про войну». То есть перепев уже сказанного. И вот мы встретились, стали разговаривать… Не столько про фильм, сколько про жизнь вообще. И я сразу почувствовал в ней очень интересного человека. Я, конечно, не мог тогда предположить, какой ролью станет для меня Портнов. Я лишь догадывался… Но интуиция мне подсказывала, что фильм может получиться значительный, во многом новый… Она показала мне три части готового материала, и я окончательно убедился в том, что передо мной очень талантливый человек. Тогда я стал работать на полную катушку – искать, думать, мучиться, и роль увлекала меня все больше и больше… А потом стало жаль, что работа кончилась…

Портнов – это предатель, добровольно работающий у фашистов. Он не просто жесток. У него даже есть философия. Он объясняет Сотникову, что перед лицом смерти все высокие понятия улетучатся, как дым, останется лишь животная жажда жить.

«Ну что еще есть у человека?» – спрашивает Портнов. «У меня есть отец, мать, Родина, – спокойно отвечает Сотников. – Понял ты, мразь?»

Портнов снисходительно и с какой-то презрительной ухмылкой нажимает на кнопку и вызывает палача: «Гоманюк…»

Но, когда и после пыток Сотников не ломается, когда идет на казнь, не склонив головы, Портнов начинает метаться. Трудно забыть кадры, когда он, в черной шляпе с опущенными вниз полями и в черном пальто, в сапогах, хочет пристроиться к группе немцев-офицеров, а они становятся так, что он оказывается вне их группы. Портнов смотрит на Сотникова и видит, что тот отказывается от помощи Рыбака, сам восходит на эшафот.

Не забыть и слезу мальчишки, которого вместе с другими жителями деревни заставили наблюдать казнь. Мальчишка в буденовке, а на буденовке след от звезды. Сотников замечает взгляд мальчишки и пытается улыбнуться ему, и в это время жизнь его обрывается.

Поединок Сотникова и Портнова превратился в философский спор о жизни, о ее смысле, о человеческом предназначении.

Через несколько лет я увидел у Анатолия фотографию: счастливая, в вечернем платье, с цветами, Лариса Шепитько стоит на сцене рядом с Анатолием. Это – на премьере «Восхождения».

– Подарили, – сказал брат. – Знаешь, был вечер ее памяти в Политехническом. Я был занят, снимался. Приехал на вечер прямо в гриме Достоевского, но опоздал – уже шел какой-то ее фильм. Так досадно… И ей не успел сказать, что отношусь к ней как к прекрасному режиссеру, прекрасной женщине, и всем ее друзьям, поклонникам – тоже. Почему так? Почему мы при жизни скупы на доброту, на хорошие слова? И почему так щедры после смерти? Беда…

«Когда мой сын вырастет и захочет узнать, какой я была, я хотела бы, чтобы он посмотрел “Восхождение”», – сказала Лариса Ефимовна одному журналисту.

А актер? Может ли он так сказать? На своем инструменте, своей волшебной флейте, он играет ведь очень разные мелодии…

Анатолий играл Гамлета и предателя Портнова – характеры прямо противоположные друг другу. Он находился в поре творческой зрелости, и, думаю, ему уже были подвластны для воплощения любые человеческие типы.

Но одно дело мнение мое, брата, другое – главного режиссера театра. М. А. Захаров не стал занимать Анатолия в других спектаклях театра, которым руководил. Это и неудивительно: его пристрастия лежали совсем в ином художественном русле.

Теперь все знают рок-оперы Захарова и композитора Рыбникова – «Звезда и смерть Хоакина Мурьетты», «“Юнона” и “Авось”».

И. Владимиров, М. Захаров были склонны к музыкальным спектаклям на драматической сцене.

Петь в микрофон и танцевать Анатолий не захотел. Когда Инна Чурикова ушла в декретный отпуск, «Гамлет» стал идти редко, а потом и вовсе был снят. Анатолию надо было уходить.

Помню, как в Свердловске он прекрасно читал «Замечали – по городу ходит прохожий?..» Леонида Мартынова:

…На потертых диванах я спал у знакомых,

Приклонивши главу на семейных альбомах.

Выходил по утрам я из комнаты ванной.

«Это гость, – вспоминали вы, – гость не незваный,

Но, с другой стороны, и не слишком желанный…»

– Вы надолго к нам снова?

– Я скоро уеду!

– Почему же? Гостите. Придете к обеду?

– Нет.

– Напрасно торопитесь! Чаю попейте.

Отдохните да, кстати, сыграйте на флейте.

Да! Имел я такую волшебную флейту.

За мильоны рублей ту не продал бы флейту…

Именно так все и было. Друзья, их потертые диваны, знакомые друзей, гостиницы – когда приглашали сниматься.

Я в то время стал все чаще думать о том, что надо возвращаться на Волгу. Хотел в Саратов, но интересную работу мне предложили в Куйбышеве, и я согласился, потому что города эти во многом похожи и не так далеко друг от друга находятся. При желании можно было на пароходе отправиться по Волге и в Горький. В Куйбышеве всегда был неплохой драматический театр, и я стал уговаривать Анатолия ехать к нам. Он было согласился, но тут одно за другим пошли хорошие предложения от кинорежиссеров: он стал сниматься у А. Алова и В. Наумова в «Тиле Уленшпигеле» в роли рыбника Йоста, потом его пригласили на роль доктора Павлова в советско-болгарский фильм «Юлия Вревская», потом режиссер Ю. Егоров предложил ему главную роль в фильме на современную тему «Там, за горизонтом». Анатолий опять с головой ушел в работу, переезжая из одной киногруппы в другую. Роль Гамлета оказалась его последней театральной работой…

Г а м л е т…Вот флейта. Сыграйте что-нибудь.

Г и л ь д е н с т е р н. Принц, я не умею.

Г а м л е т. Пожалуйста.

Г и л ь д е н с т е р н. Уверяю вас, я не умею.

Г а м л е т. Но я прошу вас.

Г и л ь д е н с т е р н. Но я не знаю, как за это взяться.

Запись на полях его рабочего экземпляра пьесы: «Я умею играть, но что же вы перепутали меня с простым инструментом?»

Дача

Редкое лето мы не съезжались на дачу к отцу. Впрочем, «дача» – несколько громко сказано. Выйдя на пенсию, отец вступил в садоводческое товарищество, которое организовали журналисты и писатели, купил сборный финский домик и принялся за дело. Сложностей было тьма, но отец не сдавался. Особенно удручал вид садового участка: это были почти сплошные камни у подножия горы. Утоптанная дорога – бывший скотопрогонный тракт – шла как раз посередине отведенной под сады земли.

Но «глаза страшатся, а руки делают», – любила приговаривать наша Бабаня, когда мы поливали ее сад-огород, таская ведрами воду.

Главным энтузиастом строительства дачи был Анатолий. Корчевать камни, ставить домик он принялся с азартом. Шутил, дурачился, изображал, таская камни, «героя на рудниках».

Мы покатывались со смеху, а мама меньше жаловалась и спокойней отдавала распоряжения. Спали в шалаше, на сене, и чудо как хорошо спалось.

Сразу за нашим участком начинались холмы, волнами уходящие к горам. Внизу гремела Ала-Арча, ледяная, быстрая, ворочающая во время разливов и таяния снегов громадные валуны.

Ущелье замыкала гряда великолепных гор со снеговыми шапками.

Отец любил подчеркивать, что тут, в киргизском Алатау, любая вершина выше Эльбруса.

На второе-третье лето склон горы, где трудились садоводы, было не узнать. На месте голой, выжженной солнцем земли зеленели плодовые деревья, кусты малины, смородины… Отец то и дело повторял свое излюбленное, слышанное нами, по крайней мере, раз тридцать:

– Тут палку в землю воткни – завтра она зазеленеет. Только дай воду и не забудь взрыхлить землю.

– Работай, «теоретический садовод», – обрывала его философствования мама. Она, как командир, на каждый день ставила перед нами задачи: сегодня сделать ступеньки, окучить картошку, подрезать усы земляники и прочая, и прочая…

«Теоретическим садоводом» отец стал после «теоретического охотника». С молодости любивший охоту, отец и потом все собирался когда-нибудь вырваться поохотиться, но дело сводилось к покупке очередных «Охотничьих просторов» или «Охотничьих рассказов».

Теперь в дачном домике появились две полки с книгами и брошюрами по всем вопросам, связанным с садово-огородным делом. В газетах отец выступал как специалист по вопросам сельского хозяйства. Да и вырос он в деревне. Поэтому освоить дело практически ему не составило труда. Более того, когда его сад стал подниматься и бурно плодоносить, к нему потянулись за советами гордые соседи: как известно, каждый садовод-огородник считает, что у него все растет лучше, чем у других.

Маме стало не до острот. Однако новое имя отцу придумал Анатолий: «Латифундист».

Вечерами собирались на веранде, сделанной своими руками, и смотрели «широкоформатное кино»: на закатах, особенно после дождя, небо полыхало такими красками, которым позавидовал бы и Рерих. В горах быстро меняются теплые и холодные массы воздуха и небо расцвечивается такими невозможными красками, что дух захватывает.

А потом зажигались звезды, висели они низко, как спелые яблоки.

Пили чай из самовара, вспоминали «семейный юмор».

Отец, коньком которого были постановочные, часто критические статьи, время от времени пытался «подпустить» лирики.

Однажды он написал:

«По голубому небу плыло облачко. Словно споткнувшись, оно остановилось».

«Облачко» из статьи вычеркнули.

Отец очень удивился: «Разве это плохо?» Вставил «находку» в следующий материал.

Опять вычеркнули. Тогда он «споткнувшееся облачко» использовал в зарисовке.

На пятый, что ли, или на шестой раз мама, работавшая машинисткой, побежала к редактору: «Оставьте “облачко”! Я больше не могу!»

Вид у мамы был столь отчаявшийся, что редактор сжалился.

Вспоминали и другие смешные истории. Анатолий оттаивал, набирался сил. И дело, разумеется, было не только в том, что мама старалась изо всех сил, чтобы он поправился. В Анатолии жило обостренное чувство семьи – может быть, самое сильное в нем. Он именно мечтал о своей семье – чтобы было «семеро по лавкам», чтобы вот так, как у отца, собираться за одним столом…

Я недоумевал: как женщины этого не видят? Или настолько одичали, что предпочитают провести вечер с «секс-символом», чем с человеком, который будет верным и преданным мужем на всю жизнь? Да что женщины, роман откроешь, где герой – артист, или в кино, или на сцене, – какие они, артисты-то? Обязательно соблазнители, проходимцы. Обязательно отобьют девушку у «хорошего простого парня». Прямо наваждение какое-то.

Как будто среди актеров нет серьезных, нравственных людей.

Самым любимым отдыхом Анатолия были занятия по дому – в каких бы захолустных каморках его ни поселяли, он умудрялся придать им уютный, иногда даже импозантный вид. В разные цвета расписывал полы, стены, строгал, сам делал стеллажи, полки… Любил ходить по комиссионным магазинам. Покупал старые стулья, другую мебель, а потом придавал ей такой вид, что друзья ахали: где купил? За границей, конечно? Или в антиквариате?

Но более всего он любил расписывать кухонные доски. С ними он просто творил чудеса.

Кухонные доски он покупал разного формата и расписывал их так, как ему хотелось. Технику придумал свою: прямо из тюбика выдавливал краску, рисуя по доскам узоры. А потом, как душа ему подсказывала, завершал работу: или выжиганием, или клеил бижутерию, иногда наносил разводы из копоти… Доски получались просто замечательные. В них, как в зеркале, неожиданно проявился его чистый, светлый взгляд на мир… Говорила добрая, открытая людям и красоте душа.

Анатолий любил дарить свои доски. Наш друг, замечательный уральский художник Геннадий Мосин, подарок Анатолия повесил у себя в доме на самом видном месте. Да и не только Мосин считал доски Анатолия превосходными.

Тарковский, когда уезжал за границу, обязательно выпрашивал у Анатолия несколько досок для подарков. И слышал восторженные отзывы и от Антониони, и от Феллини, и от других знаменитостей, с кем встречался Андрей Арсеньевич.

И приезжал, и уезжал Анатолий внезапно. Только задумаем какое-нибудь «грандиозное» дело, вроде навеса над верандой, как вдруг телеграмма. У киноработников всегда «горит», все надо делать скорей-скорей, сию минуту. Выработался даже особый тип среди директоров групп, ассистентов режиссера (это по преимуществу женщины). Они умеют проходить сквозь стену, доставать птичье молоко. Сначала мама умилялась, даже несколько заискивала перед этими людьми, а потом стала их тихо ненавидеть.

…Роли, которые Анатолий сыграл в это время, были разными. Он выделял рыбника Йоста в «Тиле Уленшпигеле».

– Понимаешь, разобраться в природе зла не менее интересно и важно, чем в природе добра, – говорил он. – Ведь если конфликт между хорошим и очень хорошим, то это будет не произведение искусства, а манная каша для дистрофиков. Особенно настаивают на показе только хорошего, как правило, конъюнктурщики, люди серые и бесталанные. Они очень оперативно «откликаются». Чтобы дать им по рукам, надо, конечно, иметь смелость. И мужество. А если добро сталкивается со злом, значит, есть настоящий конфликт. Хочешь не хочешь, а надо хотя бы заявить проблему. А если начинаешь играть негодяя, то надо отыскать причину, почему он стал таким. Чаще всего злобным становится человек, совершивший какую-то гадость – вольно или невольно… Рыбник в романе – вообще олицетворение зла, и мне было интересно создать образ, который читался бы и как философское обобщение…

Примерно так он рассуждал. Картина режиссеров Алова и Наумова во многом ему нравилась – стилем, колоритом эпохи, серьезностью изображения человеческих страстей. Жаль, что в окончательном варианте фильма роль Рыбника оказалась сильно «урезанной».

Сразу за нашей дачей поднимался довольно высокий холм, и, забравшись на него, мы любили сидеть и смотреть на долину, зеленеющую внизу, на горы, вид которых никогда не надоедал.

Вспоминали, говорили о будущем…

– Ролька одна будет у меня интересная, – сказал как-то Анатолий, – настоящее приключение!

– Ты будешь отважный герой-разведчик. Взломаешь сейф, пройдешь сквозь огонь, воду и медные трубы…

– Почти угадал, – он улыбался. – Вода будет, труба тоже… И сейф… Только я не стану его открывать, скажу монолог перед закрытой дверью – и уйду.

– Сказка, что ли? Можешь яснее сказать?

– Яснее пока сказать трудно… Но знаешь, чем это приключение будет отличаться от других? Нет? Тем, что охоту за нашими героями будет вести совесть! Вот так. Батька Гринько будет играть такого многоопытного профессора, Саша Кайдановский – проводника нашего, а я буду писателем… Так что сейчас, можно сказать, изучаю материал, – он толкнул меня и засмеялся: – Пошли, Толстоевский!

Батькой еще с первого своего фильма Анатолий звал Николая Григорьевича Гринько. Этого замечательного артиста он очень любил, и тот платил ему тем же.

Речь Толя вел о «Сталкере». Предполагалось, что съемки будут в Средней Азии, где-нибудь в пустыне. Но Тарковский, как обычно, принял неожиданное решение, выбрав натуру в болотистой местности под Таллинном, где находилась заброшенная электростанция.

Телеграмма пришла, как всегда, внезапно, и в тот же день Анатолий улетел в Москву.

«Сухой тоннель»

…Туман клочковатый, на глазах тающий в сером воздухе, насквозь пропитанном водяной пылью. Земля грязная, в мелких лужицах, а там, за клочьями тумана и серой массой воздуха, – смутные очертания вагонов, какие-то строения, переплетения железнодорожных путей.

Среди этой серости, грязи совершенно чужеродным телом выглядит роскошный автомобиль, матово поблескивающий черной лакированной поверхностью. Пришельцами из другого мира выглядят и два человека, стоящие у машины, – философствующий нетрезвый мужчина в длинном черном пальто и эффектная, в палантине, высокая женщина с надменным лицом.

Анатолий играл вот этого изверившегося, изработавшегося модного писателя. Спутницу, вероятно, писатель только что прихватил на каком-нибудь светском рауте.

Сейчас должен подойти проводник – здесь проводника зовут Сталкером, – и они отправятся в путь, в Зону.

Зона возникла от падения небесного тела. Там с людьми происходят странные приключения: если доберешься до Комнаты и войдешь в нее, сбываются твои потаенные мечты. Но у Комнаты есть загадочная особенность: она осуществляет именно потаенные мечты, те, которые являются сутью твоей натуры.

Ты можешь предполагать, что ты порядочный, хороший человек, идешь в Комнату, например, для того, чтобы спасти брата, а Комната выдает тебе груду золота. Именно так случилось со сталкером по кличке Дикобраз. О Дикобразе сказано, что после приговора Комнаты он повесился.

Сталкер – это не просто проводник. Это специалист по Зоне, знаток ее особенностей и тонкостей. От повести Стругацких «Пикник на обочине» в фильме осталась лишь фабула. Режиссер поместил героев в нарочито прозаическую обстановку, отказавшись от фантастической атрибутики, от действия, столь напоминающего американские фантастические романы. По сравнению, скажем, с «Солярисом» «Сталкер» – это полное освобождение от экзотики, сосредоточенность на внутреннем мире героев. Их поведение определяется грозными вопросами совести: кто ты есть? Зачем пришел в этот мир? Чего хочешь – золота, славы или чего-то иного, связанного с жизнью духа?

Не сразу поймешь, что три героя фильма – это три ипостаси современной цивилизации. Сталкер олицетворяет собою веру, Писатель – культуру, Профессор – технократию.

Вот они впервые встретились все вместе в какой-то пристанционной забегаловке… Первые вопросы друг к другу, первое приближение к существу характеров…

В одном из павильонов «Мосфильма» шло озвучание этого эпизода. Предполагая, что работа продлится час-другой, Анатолий предложил мне побыть с ним, чтобы потом вместе отправиться к нашему другу. Я согласился, уселся в уголке павильона.

«Начали», – раздалась команда режиссера, который сидел за пультом, отгороженным от павильона толстым стеклом.

На экране возникло изображение. Николай Гринько, Александр Кайдановский, Анатолий встали у микрофонов, около которых на пюпитрах лежали листки с текстом.

П и с а т е л ь…Вот прочитает мои книжки какой-нибудь умный мальчик и в один прекрасный день заорет на весь мир про голого короля… А пройдет еще сто лет, и какой-нибудь авторитетный идиот объявит меня гением. И такие случаи бывали…

П р о ф е с с о р. Господи! И вы все время об этом думаете?

П и с а т е л ь. Боже сохрани! Я вообще очень редко думаю. Мне это вредно…

П р о ф е с с о р. Наверное, невозможно писать и при этом все время думать, как ваш роман будет читаться через сто лет.

П и с а т е л ь. Натюрлих! Но, с другой стороны, если через сто лет его не станут читать, то на кой хрен его писать? Скажите, профессор, ради чего вы впутались в эту историю? Зачем вы идете?

П р о ф е с с о р. Н-ну… что может физику понадобиться в Зоне? А вот что нужно в Зоне писателю? Модный писатель, женщины, наверное, на шею вешаются гроздьями.

П и с а т е л ь. Вдохновенье, профессор! Утеряно вдохновенье. Иду выпрашивать.

П р о ф е с с о р. То есть вы исписались?

П и с а т е л ь. Что? Пожалуй… В каком-то смысле.

С т а л к е р. Простите. Пора.

Я привел не весь текст эпизода – он начинался с разговора у машины, но ту часть записали быстро – с двух-трех дублей.

Ушла актриса, игравшая светскую красавицу, потом ушел Кайдановский, потом и Гринько. Режиссер не отпускал только Анатолия, снова и снова заставляя его произносить текст. Запись теперь шла частями, по фразам, даже по отдельным репликам. Анатолий произносил текст на разные лады, с разными оттенками, но режиссеру ничего не нравилось. Он то и дело выбегал из-за пульта в павильон, подходил к Анатолию, объясняя, что ему нужно:

– Ну, он изверился в себе… и в то же время язвит… Никому не верит, продолжает сомневаться… Понимаешь, в жизни наступает такой момент… Да разве ты не знаешь, Толя?

– Знаю.

– Ну вот. Давай попробуем еще.

Новая запись. Опять режиссер входит в павильон:

– Не то, Толя, совсем не то… Как же тебе объяснить…

– Да не надо мне ничего объяснять. Давайте писать.

Запись. Опять режиссер недоволен. Так продолжалось два часа, режиссер объявил перерыв.

В коридоре нас ждал Николай Григорьевич Гринько.

– Толя, не понимаю, чего он от тебя хочет.

– Ничего, батька, сейчас все будет в порядке.

– Да и так все в порядке. Как вы считаете, Леша?

– По-моему, Толя все делает очень хорошо, – сказал я искренне.

Гринько склонился к нам, заговорил шепотом:

– Он и сам не знает, чего добивается… Вспомни, Толя, как поступил Саша…

– Так ведь это Саша. Пойдемте перекусим.

– Нет, я пойду в гостиницу. Готовлю себе сам… Послушай меня, Толя…

– Не беспокойтесь, Николай Григорьевич…

Гринько улыбнулся своей особенной, почти детской улыбкой, развел руками и ушел.

– Вот так и работаем, – печально сказал Анатолий. – Саша со съемок уезжал. Потом за ним гонца посылали. Знаешь, сколько раз приходилось каждый план переснимать? И не только из-за брака пленки. С начала съемок и до сего дня группа сменилась полностью – кроме актеров, разумеется. А операторов было три. Целая история. Идем.

Запись продолжалась еще три часа. Я поражался какому-то отчаянному терпению Толи. Потому что уже не раз и не два в дело встревали звукорежиссер, техники. Они были язвительно-нервны, насмешливы. Один из них прямо сказал, что на запись надо приглашать профессиональных людей. Анатолий стоял, опустив голову.

Звукорежиссер пытался остановить запись, давал советы Тарковскому, но тот все его слова пропускал мимо ушей.

Смена подходила к концу.

Еще один дубль…

Тарковский выбежал из-за пульта в павильон:

– Слушаем! Включилась запись…

Голос Анатолия был глубоким, скорбным, насмешливым и саркастичным… Он вбирал в себя столько оттенков, столько нюансов, каких не было ни в одном из предыдущих дублей. Голоса других актеров показались мне плоскими, однотонными… Но ведь это так и надо для эпизода!

– Вот, умеешь ведь! – Тарковский улыбался. – Натюрлих? Ах, Толя, плохо у тебя с иностранными языками. А вот с русским – замечательно! – он хлопнул в ладоши: – Смена окончена!

Мы вышли в коридор, закурили.

– Как? – спросил Толя.

– Понимаешь, сначала мне хотелось набить ему морду. Мне казалось, что он просто издевается… С другими актерами так, как с тобой, не работает, а на тебя навалился… Но, Толя, последний дубль действительно получился прекрасным!

– Вот-вот, другие-то не могут столько терпеть, ты это верно заметил. А надо терпеть, Леша, профессия такая… Знаешь, не пойдем мы ни в какие гости, очень лечь хочется.

Ехали мы на студийной машине. Тарковский шутил, смеялся. Вел он себя так, как будто не было тяжелейшей смены, как будто он ни с кем не спорил и не вступал в острейший конфликт, который в любую минуту мог обернуться скандалом. Но страсти кипели внутри, никто не взорвался, если не считать выпадов техников.

– Ну, до завтра, – попрощался режиссер. – Учти, Толя, там текст сложнее. А может быть, и проще! – он засмеялся и вышел из машины. Одет он был в лыжную шапочку с помпончиком, в приталенный тулуп, в сапожки. Усы воинственно топорщились, а глаза блестели.

Когда-то мальчишками мы с восторгом смотрели фильм «Путешествие будет опасным» – так в нашем прокате назывался знаменитый вестерн Джона Форда «Дилижанс». Там индейцы ведут охоту за белыми, которые совершают рейсовое путешествие в дилижансе. До последней минуты зритель не знает, что будет с пассажирами.

В «Сталкере» «охоту» за человеком, как точно определил Анатолий, ведет совесть.

Герои прорвались, рискуя жизнью, в Зону. Они садятся на какую-то брошенную дрезину, едут… Бесконечно длинный план – герои смотрят по сторонам, камера внимательно наблюдает за Писателем. Лицо его как будто равнодушно, измучено похмельем, невзгодами, сомнениями… Но в глубоких глазах есть еще и любопытство первопроходца, и удивление, и ожидание: что же там, за дымкой, за рассеивающимся туманом – неужто действительно необыкновенная страна? Неужто действительно в мире существует чудо? Неужто можно стать его свидетелем?

П и с а т е л ь. Послушайте, Чингачгук, вы ведь проводили сюда много людей…

С т а л к е р. Не так много, как мне хотелось…

П и с а т е л ь. Ну, все равно, не в этом дело. Зачем они шли сюда? Чего они хотели?

С т а л к е р. Скорее всего… счастья…

П и с а т е л ь. Везет же людям. А я вот за всю свою жизнь ни одного счастливого человека не видел…

Герои все дальше уходят в Зону, все напряженней, все мучительней их путь. Все острее, злее и обнаженней их споры.

Они останавливаются перед какой-то трубой, из которой, вырываясь, хлещет грязная пенная вода. Надо перейти эту воду – как через реку Стикс.

С т а л к е р. Ну вот и сухой тоннель.

П и с а т е л ь. Ничего себе – сухой…

С т а л к е р. Это местная шутка. Обычно здесь по шейку.

Писатель погружается в воду первым – раскидываются по воде, как крылья, черные полы его пальто… Он вообще всюду идет первым – так почему-то хочет Сталкер.

Вот они оказываются в тоннеле. По грязным лицам катится пот, дыхание прерывисто, в глазах и ожидание беды, и страх загнанного зверя, и надежда.

Сталкер, обманывая Писателя, опять заставляет его идти первым, Зона пропускает Писателя, он остается жить. И вот тут-то, когда кончилась игра со смертью, Писатель обнажает душу.

П и с а т е л ь. А вам дозарезу надо знать, чья это выдумка – Зона. Какая разница? Что толку от ваших знаний? Чья совесть у них заболит? Моя? У меня нет совести. У меня есть только нервы.

Обругает какая-нибудь сволочь – рана. Другая сволочь похвалит – еще рана. Душу выложишь, сердце свое выложишь – сожрут и душу, и сердце. Мерзость вынешь из души – жрут мерзость. Они же все поголовно грамотные, у них сенсорное голодание… И все крутятся вокруг: журналисты, редакторы, критики, бабы какие-то непрерывные… И все требуют: давай, давай!..

Как много пришлось выстрадать Писателю. Как изменилось его представление о жизни, о самом себе – с той минуты, когда он вошел в Зону…

Любители приключений, фантастики были разочарованы в «Сталкере». Многим критикам картина показалась скучной, затянутой. Иное отношение к фильму было у тех, кого интересовала проблематика нравственная, религиозная, кто понимал, что жизнь бездуховная есть смерть.

Николай Григорьевич Гринько рассказал:

– «Сталкер» снимался трудно. Большие партии отснятого материала ушли в брак – «кодак» оказался испорченным, передержали его на складе. И вот когда, казалось, преодолели самые сложные эпизоды – нате, начинайте сначала… Менялись операторы-постановщики. Ушли многие другие члены съемочного коллектива. А Солоницын, готовясь – в очередной раз – лезть в грязь, воду, только острил, смеялся над собой. Очень тяжелым был эпизод «сухой тоннель». Монолог перед Комнатой Анатолий провел с болью, подлинным страданием, очень сильно.

И подумалось: вот ведь до каких трагедийных высот мог подниматься артист, когда его не обуживали, не загоняли в рамки «концепций», схем… Но в то же время надо помнить, что Тарковский всегда стремился к хроникальности, малейший наигрыш вызывал у него острую неприязнь. Он считал, что Ролан Быков и Иван Лапиков в «Андрее Рублеве» работают не в ансамбле, который он создавал, выбиваются из общей ткани фильма. А работы Быкова и Лапикова как раз и нравились критике, привыкшей к тому, чтобы актер «выдавал» на-гора страсть… Хочу остановиться на таком парадоксе. В своих публичных выступлениях Анатолий развивал мысль о том, что актер – это исполнитель воли режиссера, это инструмент, с помощью которого режиссер создает художественное произведение. Он ставил творчество актера в прямую зависимость от режиссера, считал актерскую профессию вторичной.

Но в том-то и парадокс, что, снимаясь у совершенно разных режиссеров, он сильно вел свою тему в искусстве. Это была тема разбуженной совести, высокой духовности, которая пронизывает жизнь человека и заставляет жить по своим, особым законам.

Даже играя роли так называемых отрицательных персонажей, он вызывал их на суд совести, доказывая от противного обязательность духовности в человеке. Он всегда стремился к правде. Правда – вот что было главным в его жизни и творчестве. Правда образа, правда – как основа всего…

Когда закончилась работа над «Сталкером», Анатолий неожиданно прилетел на дачу. Рядом с ним стояла высокая, стройная молодая женщина. У нее было чистое, милое лицо, тихий взгляд ясных голубых глаз.

Смущаясь, Анатолий сказал:

– Знакомьтесь, это Светлана, моя жена.

Казалось, что он, как герой фильма, прошел через «сухой тоннель». Но только в отличие от Писателя обрел счастье.

Кино как молитва

На последних годах жизни Андрея Арсеньевича Тарковского мне хочется остановиться особо. Причин здесь несколько: главная в том, что стремительно завоевавший мир Интернет дал возможность высказываться обо всем на свете, в том числе и о кино, разным «блогерам», иногда имеющим и миллионную аудиторию, со своими «мнениями» о фильмах Тарковского. Безапелляционность, невежество, категоричность суждений этих блогеров такова, что оторопь берет.

О фильмах и творчестве Андрея Арсеньевича написано много, но наиболее серьезные книги вышли за рубежом, а наши, отечественные, – малыми тиражами. Поэтому голоса серьезных кинокритиков тонут в суетной «популярной» интернетовской болтовне. Тем отрадней было в последнее время прочесть большое интервью сына Андрея Арсеньевича и посмотреть его замечательный документальный фильм о творчестве отца, привезенный им в Москву в 2019 году.

«Я хотел создать контакт между ним и публикой без всяких фильтров. Такое ощущение, что за все эти годы книги о нем словно заслонили его самого. Было здорово дать ему еще один шанс высказаться от первого лица», – говорит Андрей Тарковский-младший.

И фильм, и интервью Андрея Андреевича затрагивают вопросы бытия человека на земле с Богом и без Бога, миссии киноискусства, и потому нельзя обойти их стороной, и хочется продолжить разговор на эти вечные и всегда актуальные темы.

Благодаря Анатолию мне посчастливилось не только присутствовать на съемках, но и встречаться с Андреем Арсеньевичем. Несколько раз подробно беседовать с ним, говорить о кино, литературе, творчестве в целом. Я уже тогда понимал, что встречаюсь с выдающимся человеком. Но более всего на меня действовали оценки Толи, когда мы разбирали его роли или говорили о Тарковском. Толя неизменно повторял с убежденностью: «Пойми, Леша, он – гений».

Эти слова брата казались мне преувеличением, данью уважения к режиссеру, который сыграл главную роль в определении его судьбы: Толя был любимым актером режиссера, его своеобразным «талисманом». После «Рублева» ни один последующий фильм Тарковского, снятый в нашей стране до его отъезда за границу, не обходился без актера Солоницына. И, чем взрослее я становился, чем больше размышлял о фильмах и самом режиссере, тем больше понимал, что Анатолий прав. Я смотрел и читал все, что писалось о Тарковском у нас и за рубежом, особенно после того, как стало доступно большинство источников после «перестройки».

Один за другим уходили из жизни друзья и товарищи, уже иначе стал оцениваться их вклад в литературу, кино, искусство. Продолжались споры, менялись оценки их творчества, но внимание к Тарковскому не угасало. И пристальней стали теперь смотреть на наследников: а что же явят собой они, оправдают ли надежды, которые на них возлагали?

«Жертвоприношение» – последний фильм Тарковского, ставший его завещанием, – заканчивается титром:

«Посвящается моему сыну Андрюше. С надеждой и утешением. Андрей Тарковский».

И вот «Андрюша», уже человек с сединой на висках, сидит перед камерой и отвечает на вопросы бойкого тележурналиста из новомодных блогеров, «приколистов», но, слава Богу, все же достаточно осведомленного в вопросах киноискусства и сдержанного в своих вопросах, касающихся жизни родителей Андрея Андреевича. И чем дольше шло это интервью, тем больше возникала симпатия к сыну Тарковского, тем больше он располагал к себе и скромностью, и выверенностью ответов на непростые, а порой и каверзные вопросы. И главное, в ответах сына было глубокое понимание сущности творчества отца, популяризацией которого он занимается уже много лет, живя во Флоренции, где сосредоточен большой архив, доставшийся ему по наследству.

И еще больше меня обрадовал документальный фильм Андрея Андреевича, сделанный так, будто сам отец продолжает разговор с нами и сыном – в той излюбленной манере Андрея Тарковского, где пластическая выразительность каждого кадра выверена до совершенства, несущего в себе силу поэзии самого высокого полета – как в стихах у его деда, Арсения Александровича Тарковского, или как у Бориса Леонидовича Пастернака.

О поэзии говорится в интервью, она предстает и в документальном фильме сына. Разумеется, он не смог подробно ответить на те многочисленные и настойчиво повторяющиеся заблуждения в оценках фильмов отца. Формат его публикаций иной. И потому, думается, есть повод высказать ряд важных, на мой взгляд, суждений.

Прежде всего о том, что же такое, по существу, поэтическое кино Андрея Тарковского. Поэт Серебряного века Константин Бальмонт определил поэзию как волшебство, и этот термин как-то прижился в критике – я повторил его в одной из глав этой книги. Но при всей своей красивости термин этот «хромает», о чем неоднократно говорил Андрей Тарковский. Он был категорически против всякого рода красивостей; наоборот, высоко ценил аскетичность, документальность киноязыка. Поэтичность он понимал как образность, которая рождается из подробностей самой жизни. Образность Тарковского рождается из подробностей самой жизни, понимания бытийной сути вещей. Он сумел, как никто, самым простым бытовым вещам придать образный смысл. Пластика его изображений основывается на глубинном понимании бытийной сути вещей и событий, которое проистекает из христианского восприятия жизни.

«Символ», который подлежит расшифровке и который надо разгадывать, как ребус, Тарковский называл «символятиной», примитивизмом. И он совершенно прав. В его понимании поэзию кино можно определить как волшебство только в том смысле, если изображение и его смысл не игрушечные, сказочные, а преображенные духовным смыслом.

Вот, например, эпизод из фильма «Солярис». В кадре возникают таз и кувшин, которые видит во сне астронавт Крис. Ему является его мать. Она умывает его, отчаявшегося, потерянного, запачканного, – вспомните Донатаса Баниониса в этом эпизоде. И таз, и кувшин уже воспринимаются не как бытовая подробность, а именно как высокая поэзия – без ложных и примитивных «символов». Конечно, есть и другая поэзия, «громкая», «эстрадная», с сюжетом повествовательным, с гражданским пафосом. Но режиссер цитирует стихи отца для того, чтобы подчеркнуть, какой поэтический язык он выбирает. Именно высокую поэзию он воплощает изобразительно:

И речь по горло полнозвучной силой

Наполнилась, и слово «ты» раскрыло

Свой новый смысл и означало: царь.

На свете все преобразилось, даже

Простые вещи – таз, кувшин, – когда

Стояла между нами, как на страже,

Слоистая и твердая вода.

Я специально выделил два бытовых слова. Хочется и дальше цитировать это прекрасное стихотворение, которое при описании возвышенной любви совершенно неожиданно кончается так:

Сама ложилась мята нам под ноги,

И птицам было с нами по дороге,

И рыбы подымались по реке,

И небо развернулось пред глазами…

Когда судьба по следу шла за нами,

Как сумасшедший с бритвою в руке.

Эти стихи сам Арсений Тарковский читает в фильме сына «Зеркало». Любовь здесь показана уникально: любимая от кровати горизонтально поднимается на воздух, парит, становится неземным существом. Вот что значит истинная любовь – так понимает ее смысл кинорежиссер. Не как животные любят люди друг друга, что из фильма в фильм показывают нам радетели «сексуальной свободы», – а это возвышенный акт зачатия новой жизни. Но любовь отца, поэта Арсения Тарковского, была не первой: он полюбил замужнюю женщину, ушел из семьи, оставив жену и двух малолетних детей. И потому у стихотворения такой трагический финал. Тут есть и «слоистая вода», которая из фильма в фильм будет визуально изображаться.

Сквозь эту воду, как через время, через страдания, любовь, века, будет у режиссера Тарковского проходить всё, что он хочет сказать людям.

А разговаривает он, как истинный поэт, со всем миром сразу. Через свое детство, взросление – как в «Зеркале», затем разговор ведется уже со всей Землей – в «Солярисе», с судьбой Земли и Людей – и в «Сталкере», и в его последних фильмах «Ностальгия» и «Жертвоприношение».

По этому пути идут герои всех фильмов Андрея Тарковского, к этому же центру идет и сам режиссер. Как же труден и тернист этот путь! Но иным у настоящего поэта, кинорежиссера, художника он быть не может.

Андрей Андреевич в интервью из всех фильмов отца наиболее близким ему назвал именно фильм «Сталкер».

В трех пространных видео модного блогера речь ведется именно о «Сталкере». Здесь наиболее полно выражены те оценки фильма и всего творчества Андрея Тарковского, которые противоречат основным художественным принципам самого режиссера. И потому подробнее остановимся на смысловых центрах этой выдающейся кинокартины и разберем, что же пишет и показывает модный блогер.

Мы уже знаем сюжет фильма – на Земле возникла некая Зона, загадочная, с необъяснимыми событиями, которые происходят внутри нее. И там есть некая Комната, в которой исполняются любые желания. Зона, как непонятая людьми, охраняется военными. Нарушителей сажают в тюрьму или убивают на месте.

В Зону все-таки водит по особой договоренности проводник – он и есть Сталкер. На этот раз он ведет в Зону Писателя и Профессора. Имен Сталкер просит не называть. И скоро нам становится понятно почему: Писатель – это представитель всех гуманитариев сразу, Профессор – всей науки. Путь в Зону, к заветной Комнате (у Стругацких там находится Золотой Шар) и составляет сюжет картины.

Но кто же такой Сталкер, этот странный человек, который не может жить без Зоны? Хотя жена в истерике бьется, не пуская его в Зону, грозится бросить его, выставляя свой главный аргумент: именно из-за того, что муж Сталкер, дочка родилась мутантом – ходить она не может.

Ответ на этот вопрос, кем же на самом деле является Сталкер, и составляет суть той полемики, порой очень острой, которая и по сей день вспыхивает с новой силой. Как вот сейчас, после интервью и фильма Андрея Андреевича Тарковского.

Многие киноведы уже нового времени, когда стало возможным говорить то, что думаешь, определили Сталкера как именно проводника, которому вручены кем-то способности выбирать тех, кого можно водить в Зону, а кого нет. Сталкер берет с собой людей много пострадавших – так он определяет Писателя и Профессора.

Зона очень опасна и непредсказуема, она ведет себя так, как в данный момент чувствуют люди. Мы не можем знать, минуем ли мы смертельно опасные ловушки Зоны, расставленные в самых неожиданных местах. Самая опасная из них – Мясорубка. Так на местном жаргоне назван тоннель в виде металлической трубы, а за дверью в конце его – нечто вроде большой ямы, залитой мутной водой, с металлическими лесенками с обеих сторон ямы.

Очень немногие критики отважились назвать Сталкера священником, который ведет не в Комнату, а в Храм, к Богу. А яма с водой – это якобы крещенская купель.

Наш блогер, скрупулезно изучивший и сам фильм, и историю его создания, и философские взгляды автора фильма, в своем видео в пух и прах разбивает эти определения. Он подробно расшифровывает значение символов, что как раз в полной мере противоречит самой поэтике кино, о которой мы говорили выше. Сталкер, по определению блогера, – служитель черной силы, и потому не к Храму он ведет, а в ад.

Посмотрим на доказательства ученого критика, который все изучил, все «железно» аргументировал. И пришел к нелепому выводу.

Вот герои наши на отдыхе после сурового испытания. Сталкер спит и видит сон. В это время нам показана та самая слоистая вода, о которой мы прочитали у Арсения Тарковского. Под водой лежат разные предметы: вот металлическая тарелка, вот часть знаменитого Гентского алтаря с изображением Иоанна Крестителя, вот шприц в железной коробке, вот какая-то пружина… Замечательно снятая панорама заканчивается стволом орудия – от танка, наверное…

В этих предметах критик увидел не что иное, как всю историю человечества. По тарелке пробежала тень – это отделение света от тьмы (по книге Бытия Библии); тарелка с рисунком дерева на ней – это создание Творцом растительного мира; рыбки в аквариуме – это рождение животного мира; часть алтаря – это минувшая эпоха христианства, а ствол орудия – это конец цивилизации, уничтоженной неразумными людьми.

Допустим, так можно расшифровать эту изумительную поэтическую панораму. Но беда в том, что наш ученый подходит к «расшифровке» с линейкой и циркулем, не понимая, что перед ним поэзия, выраженная средствами кино. Тут «аршином общим не измерить», по слову поэта, и главное, по его же слову, надо верить. Тогда и поймешь суть показанного, увидишь гибель нашей цивилизации, которая выбрала ложный путь, забыла, что она часть Божиего замысла, о чем неоднократно писал и говорил Андрей Тарковский.

Не поняв этого, наш ученый городит одну глупость за другой. Наши герои легли на отдых, оказывается, в тех же позах, что и ученики Христа святые апостолы Петр, Иаков, Иоанн на иконе Преображения Господня. Но там, где должен быть Христос, сияющий и преображенный, явленный Своим ученикам в сиянии Божественной славы, – Его нет, там болотная чернота, из которой появляется собака.

На приемке фильма «Сталкер» режиссера спрашивали: «Андрей, а что значит собака, которая пристает к Сталкеру?» – «Да ничего не значит, – отвечал он. – Просто собака, вот и все».

Можно понять чиновников от кино, которые искали «скрытые смыслы», «фиги в кармане», боясь всего на свете по чисто политическим соображениям – «как бы чего не вышло».

Но сегодня-то зачем «аналитикам» в видеоблогах, размещенных на популярном сайте в Интернете, эту самую собаку объявлять «черным пуделем», явившимся Фаусту, то есть Мефистофелем? Почему в этой собаке не увидеть «просто собаку», которая прибилась к Сталкеру в Зоне? «Не бросать же ее», – говорит он жене. Собака у Тарковского присутствует во многих фильмах, и везде она являет собой родной дом, любимое, дорогое. Но ученому аналитику надо, чтобы собака вела в противоположную сторону от родного дома. Но в фильме-то собака ведет именно к дому!

Нелепость этих «расшифровок», кощунство, в которое впадает, сам того не замечая, ученый критик и вся его аргументация дается тоном, не терпящим возражений. Как некая ученая данность.

Покажи такую аргументацию Андрею Арсеньевичу, он бы очень огорчился. Да, панорама снята замечательно, но вывод из нее следует совсем иной. Да, это остатки порушенного мира. Да, часть алтаря – действительно мировой шедевр работы великого Яна ван Эйка. Но почему же наш критик не заметил главного?

Ведь Сталкер, проснувшись, шепотом читает молитву, те бессмертные стихи из Евангелия от Луки, где ученики, встретив воскресшего Христа по дороге у местечка Эммаус, не узнали Его! Шепот услышали и Профессор, и Писатель и с великим удивлением смотрят на Сталкера – оказывается, он верующий! Молится!

Напомню, что фильм снимался в советское время, когда верующие люди считались темными, отсталыми. Почти безумными. Сталкер такой и есть: он не от мира сего, блаженный, вот в чем секрет. Андрей Тарковский выбирал жанр якобы научной фантастики и в «Солярисе», и в «Сталкере». На самом деле это никакая не научная фантастика, а поэтическое кино, авторское, именно Андрея Тарковского, которое дает ему возможность сказать о глобальных проблемах – о том, что ждет мир, какие мы сейчас есть и что с нами будет, если мы не узнаем Христа Спасителя.

Вот куда – к центру души, в котором Христос, – ведет Сталкер Писателя и Профессора — то есть представителей человечества.

В панораме, которую мы пристально рассмотрели вместе с ученым критиком, есть одна важная деталь, мимо которой он прошел: листок календаря.

На нем дата: 28 декабря.

А в ночь с 28 на 29 декабря 1986 года в Париже, на чужбине, Андрей Арсеньевич Тарковский скончался.

Провидческий кадр, поразительный. Недаром Тарковский говорил о том, что что он снимает в кино, потом реализуется в его жизни.

Но слона-то наш скрупулезный ученый как раз и не приметил.

«Впервые мне дали прикоснуться к трансцендентному», – записал Андрей Тарковский в своем дневнике. То есть сказать о непознанном, необъяснимом, Божественном. Критики часто приписывают авторам идеи и смыслы, каких вовсе нет ни в фильмах, ни в книгах. «Подтягивают» под свои теории доказательства. Но все они, эти доказательства, чаще всего оказываются просто нелепыми – в лучшем случае. А в нашем – и прямо противоположными авторскому замыслу.

Но вот герои фильма оказываются у заветной Комнаты. Они прошли все, даже смертельно опасные ловушки. Даже Мясорубку, которую редко кто проходит. «Вы хорошие, прекрасные люди», – говорит им Сталкер. И предупреждает, что они должны подумать о всей своей жизни, выбрать желание, которое соответствует самым сокровенным желаниям души.

Чтобы его слова были понятны, он приводит, конечно же, стихи.

Их написал брат Сталкера по кличке Дикобраз, прекрасный поэт. Поэт погиб, сталкер Дикобраз, не сумев спасти брата, повесился.

Стихи, конечно же, Арсения Тарковского. Они теперь, благодаря фильму, стали широко известны – даже на музыку положены:

Вот и лето прошло,

Словно и не бывало,

На пригреве тепло,

Только этого мало.

Стихи о том, что всё вроде в жизни получилось, но поэту почему-то «этого мало»:

Жизнь брала под крыло,

Берегла и спасала,

Мне и вправду везло,

Только этого мало.

Почему же «мало»? Что же хочет объяснить Сталкер своим спутникам? А вот что: есть заветное, тайное, к чему стремится душа, что находится в самом центре ее… Непостижимое, но желанное…

Но стихи не успокаивают Писателя, а вызывают гнев, который выплескивается на Сталкера. Он обвиняет его в жульничестве, называет даже «гнидой», которая по какому-то праву решает, кому жить, а кому нет. Он вспоминает тот момент, когда тянули жребий, кому идти первому через Мясорубку. Сталкер оправдывается, плачет, объясняя, что это решение не его, а Зоны, что надо слушаться ее, иначе не вернуться назад…

Писатель отвечает, что в эту Комнату он не пойдет. Потому что откуда же ему знать, какие у него в душе сокровенные желания. Вот Дикобраз хотел спасти брата, а получил дикобразово – кучу денег. Потому и повесился. А Профессор, оказывается, в своем рюкзачке нес миниатюрную атомную бомбу, чтобы взорвать Комнату: вдруг появятся новые наполеонишки, которые возжелают править миром? Сталкер пытается отнять рюкзачок у Профессора. Вот тут Писатель и бьет его, швыряет в лужу.

Удивительная по драматическому накалу сцена. И Александр Кайдановский (Сталкер), и Анатолий Солоницын (Писатель), и Николай Гринько (Профессор) не играют свои роли, а живут той жизнью, будто они и не актеры вовсе, а именно те люди, которые пришли к Комнате и захотели получить Ключи Небесные от врат Рая.

Я подробно расспрашивал брата и о фильме, и об этом эпизоде.

– Тарковский говорил с тобой о Боге? – спрашивал я.

– Да, и не один раз.

– А что говорил? Он верующий?

– Конечно. Но это разговоры слишком интимные, чтобы их пересказывать. А перед съемкой ему от актеров надо было добиться того состояния, в котором находятся герои. Вот что главное. И об этом были частые разговоры. Состояние, понимаешь?

– У тебя, что, – отчаяние?

– Да, отчаяние. Когда я сижу на краю колодца и говорю, что читатели переделали меня, а не я их. Сделали меня по своему образу и подобию. Вот тебе сценарий, возьми на память. Это девятый вариант, но и он на съемочной площадке подвергался изменениям. Стругацкие никак не могли понять, чего же Тарковский от них хочет.

– А ты понял?

– Да, кажется. Впрямую он не мог им сказать о Боге. Понимаешь, Лешенька, мы ведь на самом деле не знаем, чего хотим. Какое сокровенное желание сидит в нашей душе. А помнишь, в Свердловске я с эстрады читал Франсуа Вийона?

– Конечно!

И он прочел:

Я знаю, как на мед садятся мухи,

Я знаю Смерть, что рыщет, все губя,

Я знаю книги, истину и слухи,

Я знаю все, но только не себя.

После «Рублева» Анатолий стал носить нательный крест, и я очень боялся, что кто-нибудь донесет на него и ему запретят сниматься в кино. Но крест как раз и берег его. Мы в то время были стихийно верующими, невоцерковленными. Но это, как я выяснил, как раз и надо было Тарковскому. Для того, чтобы Анатолий передал истерзанную душу Писателя, который понимал, что без Бога нельзя, но так и не обрел Его. Вот в чем была «смертельная ловушка» и для героев фильма, и для их исполнителей. И для самого режиссера.

В кино Анатолий сыграл 47 ролей, столько лет и прожил, но роли Андрея Рублева и Писателя из «Сталкера» были его самыми любимыми. И, на мой взгляд, лучшими.

Не обрел Бога, как Писатель, и Профессор. В финале картины он развинчивает свою бомбу, бросает ее части в воду. Он понял, что убивать надежду у людей нельзя, нельзя отнять и веру.

И у Сталкера в том числе.

Вот они снова в той «забегаловке», что и перед началом своего путешествия за Ключами Небесными. Снова у стойки. За Сталкером приходит жена и уводит его домой. На своих плечах он несет дочку – Мартышку, как любовно они ее называют. Жена укладывает его в постель, успокаивает, говорит, что она готова пойти с ним в Зону, раз даже самые лучшие, по утверждению Сталкера, Зоны недостойны. Он отвечает, что сталкерам-то как раз и запрещено входить в Комнату. Потому что они, при знании всех тайн, всех ловушек, все же не могут знать, достойны ли они получить те самые Ключи Небесные или нет. Сталкер – это лишь проводник, и все. Он не Дикобраз, как утверждает, нагородив еще одну чудовищную нелепость, ученый блогер.

Сталкер, скорее, во многом сам Автор, который идет к Богу, уже много знает о Нем. Но лишь в конце своего пути узнает, дал ли ему Господь Ключи Небесные или нет.

Важно еще сказать о самых последних кадрах фильма.

Мартышка сидит одна в комнате и взглядом своим двигает по столу стакан, банку. Ей возможно творить неземное, не свойственное обычным людям.

И в этот момент за окном дома Сталкера проезжает поезд. Можно предположить, что и от стука колес предметы движутся по столу.

За кадром начинает звучать «Ода к радости» Бетховена. Гениальная музыка говорит о том, что наступит на Земле эра счастья, великой радости пришествия Бога. Но Божественную музыку пытается заглушить стук колес, который тоже нарастает. Это дает нам понимание того, что прогресс человечества мешает нам всем, ведет нас к испытаниям, которые показала нам Зона, но так и не вразумила людей.

Но Вера, Надежда, Любовь – неистребимы, не заглушить их никаким грохотом, как бы он ни мучил нас.

У фильма «Сталкер» и истории его создания множество «толкователей». Тем более что здесь не надо много знаний. Важно лишь «отметиться» при утверждении расхожих слухов и домыслов. О некоторых из них спрашивал Андрея Андреевича и тот интервьюер, о котором мы говорили в этих заметках.

Расскажу о том, что знаю из «первых рук». И что думаю по этому поводу.

Первое. О том, что нельзя прикасаться к тайному, запретному, по утверждению «магов» и прочих предсказателей.

Как раз Тарковский во всех своих фильмах и прикасался к «запретному, тайному». Но рассматривал эти «тайные» стороны души человека с позиций христианина, а не разнообразных «целителей», «магов», которые в 1990-е годы наводнили нашу страну, принявшись нас «вразумлять». Тарковский, конечно, и ими интересовался, даже устроил сеанс лечения моего брата у небезызвестной Джуны. Но это была лишь попытка хоть что-то сделать для любимого актера. Ведь в нашей душе, особенно в смертельно опасные минуты, часы, все же живет это вечное «а вдруг»?

«Вдруг» не помогло – рак сделал свое дело. Но Анатолий скончался, конечно, не от того, что снимался в «Сталкере». Хотя многие пишут, что съемки были «в гиблом месте». Да, условия съемок действительно были очень тяжелыми. Но вся группа страдала и от сырости болота, и от нездорового воздуха на заброшенной электростанции под Таллинном. У Анатолия с детства были слабые легкие, и, конечно, снимаясь в мокром черном пальто, когда надо было не один раз шагать чуть не по горло через мутную воду, он не прибавлял себе здоровья. Тем более, что его актерским кредо было всегда точно выполнить задачу режиссера. Тем более любимого. А Тарковскому и нужны были такие исполнители.

Кроме Анатолия и Николая Гринько мало кто именно так вел себя на съемочной площадке. Кайдановский спорил. И совсем уж вздорно повел себя оператор Георгий Рерберг. Но об этом чуть позже. Сейчас же надо сказать, что очень многие фильмы снимались и снимаются в сложных условиях, как климатических, так и по художественным задачам. Так что «Сталкер» – рядовой случай.

Что же касается судьбы моего брата, то как раз на «Сталкере» он обрел свое счастье – встретил большую любовь, нашел свою суженую – гримера Светлану, женился на ней и прожил после «Сталкера» пять счастливых лет, в которые пережил и счастье рождения сына Алеши. Снялся еще в пяти фильмах, сыграл две заветные главные роли – Достоевского в фильме «26 дней из жизни Достоевского» и Гамлета в пьесе Шекспира, поставленной Андреем Тарковским в театре «Ленком».

Что же касается конфликтов на съемках, то они действительно были. Во-первых, сам режиссер мучительно искал форму воплощения сценария. Он терпеливо, настойчиво вытравлял из сценария всё, что относится к научной фантастике. В результате получился сценарий по Тарковскому, а не по братьям Стругацким. Супермен Сталкер превратился в Блаженного, человека с поэтической душой, которая чувствует присутствие Бога. Как почувствовал это сам Андрей Тарковский, сделав перед уходом из жизни земной такое признание в своих дневниках, названных «Мартирологом»: «Вера – это единственное, что может спасти человека».

Замечу еще, что мучительно искалась и «натура» для фильма. Сначала предполагались съемки в пустыне Средней Азии. Затем остановились на месте под Таллинном, где находилась заброшенная электростанция. Большая партия материала, снятая на дефицитной в то время пленке «Кодак», оказалась бракованной. Оператор, признанный мастер Георгий Рерберг, объяснял, что это или заводской, или студийный брак пленки, допущенный при ее проявке. А свою вину отрицал. Конфликт с режиссером усилился еще и по личным мотивам – оператор повел себя так, что режиссер вынужден был с ним расстаться. Приглашенный новый оператор, побыв в группе совсем немного времени, дальше работать отказался: задачи, которые ставил перед ним режиссер, оказались для него слишком сложными. И только третий оператор, Александр Княжинский, сумел, по сути дела, снять заново весь фильм.

«Мосфильм» и его генеральный директор Николай Трофимович Сизов пошли на беспрецедентный шаг – фактически разрешили режиссеру снять совершенно новый фильм, списав деньги, истраченные на многие месяцы съемок и подготовки к ним. В результате фильм делался три года. Нигде – ни в Америке, ни в Европе – режиссеру не разрешили бы снимать фильм, как снимали у нас в стране. Когда Андрей Тарковский оказался на Западе, он очень быстро это почувствовал.

В интервью Андрея Андреевича, конечно же, спросили о семейных делах, о взаимоотношениях родителей. Ведь у нас то и дело раздавались и раздаются голоса, что во многих неурядицах жизни Тарковского виновна жена режиссера, что она такая да эдакая. Сын достойно ответил и на этот вопрос: его мама была верным и надежным помощником отца, взяла на себя все бытовые хлопоты и умело справлялась с ними, какими бы они ни были подчас трудными и, казалось, непреодолимыми.

Сын помнил и выполнил Пятую заповедь: «Чти отца и матерь свою, дабы продлились дни твои на земле».

И сейчас он выполняет эту заповедь, занимаясь популяризацией творчества своего великого отца, точно определив назначение его творчества: «Кино как молитва».

Перед кончиной в Париже Андрей Арсеньевич Тарковский дал интервью французскому журналисту Шарлю де Баранту. Цитатой из этого интервью я и закончу эту главу.

«Шарль де Барант: почему христиане иногда говорят: “Христос – единственный ответ”?

Андрей Тарковский: Вера – это единственное, что может спасти человека. Это мое глубочайшее убеждение. Иначе что бы мы могли совершить? Это та единственная вещь, которая, бесспорно, есть у человека. Все остальное – несущественно».

Герань в окне

У Светланы была комнатка в Люберцах. Здесь когда-то жила ее бабушка. Родители Светланы жили через дорогу.

Стоило Анатолию появиться здесь, как сразу же он стал своим человеком. Родители Светланы, особенно отец, Евгений Фирсович, души в нем не чаяли. Сразу и навсегда они полюбили его.

В комнатке повернуться было негде, но ничего, поворачивались. Все окно закрывала старая герань. Светлана хотела отдать ее кому-нибудь, но Анатолий ужаснулся: «Да ты что, такую красавицу?» Оставил он и портрет деда Фирса в молодости (потом они познакомились), а все остальное место на стенках занял своими досками. И комнатка наполнилась светом, радостью. Словно понимая все это, словно в благодарность за любовь, крупными красными цветками зацвела старая герань.

Какое хорошее было настроение! Какими прекрасными казались Люберцы: и железнодорожная станция Мальчики, где, как мне сказали, работали когда-то ребята-колонисты, бывшие беспризорники; и стандартно-одинаковые магазины-«стекляшки»; и типично районный Дворец культуры с близлежащим стадионом… Все казалось милым и симпатичным, потому что я видел: брат обрел наконец то, о чем мечтал, – настоящую семью.

И в магазинах, и в кафе, и у киосков Анатолия узнавали, и я иногда слышал: «Наш, люберецкий», – произнесенное не без гордости…

В это время Анатолий познакомился с режиссером Вадимом Абдрашитовым, лауреатом Государственной премии СССР.

Шли съемки фильма «Поворот», и режиссеру нужен был исполнитель на эпизодическую, но важную для картины роль.

«Помню, я пригласил Анатолия к нам в группу, – вспоминает Вадим Абдрашитов. – Я обратил внимание, что он находился в особенном настроении… У него какая-то радость? В группе был Александр Миндадзе – киносценарист, с которым мы всегда вместе, и разговор стал общим. Мы рассказывали о нашем «Повороте». Анатолий внимательно слушал, а потом неожиданно сказал:

– А у меня, братцы, сын родился. Алексей, – и засмеялся, счастливый.

В тот же день мы решили, что в нашем «Повороте» Анатолий Солоницын будет играть одну любопытную роль…

Напомню, кто это такой – Костик.

Наши герои – молодые супруги, их играют Олег Янковский и Ирина Купченко, – возвращаясь из отпуска на машине, сшибают пожилого человека. Нелепо, случайно, но – факт есть факт, и нашим героям надо держать ответ. Человек умирает, герою Олега Янковского грозит тюрьма. Начинается его одиссея – он ищет себе защитников среди родственников пострадавшего. И вот находится такой человек – ну, прямо само радушие. Улыбается, успокаивает, все обещает устроить. На самом-то деле ничего у него за душой нет и помочь-то он не может, зато, как паук, чувствует свою власть над людьми и упивается ею. Делает это, однако, с улыбочкой, с эдаким обаянием простачка… Вот наши герои приглашают Костика в ресторан. И тут-то Костик раскрывается до конца: пьет, жрет, лапает жену героя и все продолжает быть как будто даже обаяшкой… Эпизод? Да. Но какой трудный!

И я, и Миндадзе видели «Восхождение» Шепитько и были потрясены тем, как Анатолий Солоницын сыграл предателя Портнова. Мы поняли, что актер сейчас находится в такой поре, когда может сыграть какой угодно характер. Вот бы уговорить Анатолия сыграть Костика…

Через день мы встретились в нашей группе и стали рассказывать Анатолию о Костике.

Он увлекся мгновенно – это было видно по его лицу. Ему сразу понравилась роль – своей нестандартностью.

Началась работа. Надо было видеть, с какой увлеченностью работал Анатолий. В группе как будто появился дополнительный аккумулятор – так все зарядились его энергией. И с каким неподдельным интересом следили за Анатолием, когда он выходил на съемочную площадку…

Мы с Миндадзе не могли нарадоваться: эпизод идет! Потом, когда смотрели материал, убедились, что Анатолий сыграл не просто хорошо, а блестяще. Впоследствии критики нашли, что в нашей картине что-то есть, заслуживающее внимания. И никто не обошел эпизод, сыгранный Анатолием, – все писали о нем, и писали с восторгом… Думаю, это справедливо, потому что у Анатолия получился просто концертный номер – в самом хорошем смысле этого слова. Вот так бы относиться актерам, пусть даже трижды лауреатам, к эпизодическим ролям, вот так бы понимать общий замысел создателей фильма…

Анатолий был в приподнятом, радостном настроении, и это помогало ему работать. Позже я узнал, что работать он может с такой же самоотдачей в любом состоянии… Но об этом чуть позже. А пока, когда заканчивались съемки, мы много говорили, шутили… Подружились, стали следить друг за другом. Он видел наши картины, мы – его. Каждая его работа была заметной, будь то роли в кино, будь то «Гамлет» на сцене театра… Я все время видел, что он работает с огромным напряжением сил, с чувством особой взыскательности. И, конечно, нам с Александром Миндадзе очень хотелось, чтобы он когда-нибудь сыграл у нас большую роль…»

Если сценарии, которые предлагали прочесть Анатолию, ему не нравились, и он отказывался от съемок, то у него появлялась возможность выступать с концертами. Еще со Свердловска он начал готовить моноспектакли: «Слово о полку Игореве», «Фауст», «Вечер забытых поэтов»; были у него программы по творчеству Леонида Мартынова, Николая Заболоцкого, Владимира Луговского.

Выступления он строил как программу из двух отделений.

Сначала читал, показывал фрагменты из моноспектаклей, потом, во втором отделении, говорил о своих работах в кино, демонстрировал фрагменты из фильмов, отвечал на вопросы.

Признаюсь, редко я встречал подобные выступления киноактеров. Приходилось бывать на вечерах известных артистов. Один из них вел вечер так: «Что бы мне вам такое рассказать… Ну, посмотрите фрагмент, а я пойду чайку попью». И все это с улыбочкой такой довольной: мол, я перед вами живой, вот вам и подарок.

Случалось, что Анатолий выступал после таких «мастеров экрана». Ему задавали вопросы: «Почему ваши товарищи халтурят?» Он выгораживал актеров, как мог. Если его донимал кто-то из дотошных зрителей, требующих «отмщения», он говорил: «Ну, хорошо, я поработаю за моего товарища», – и давал концерт на два, два с половиной часа…

Сохранились записки с вопросами к Анатолию и его ответы – вернее, заготовки ответов.

Мне кажется уместным привести некоторые из этих вопросов и ответов: они показывают, что думал артист о своей работе, как определял цель и назначение искусства.

Вопрос. Режиссер Лариса Шепитько – очень красивая и женственная. Удивительно, как она сняла такую картину, как «Восхождение». Ваш Портнов так удачен, что просто отталкивает зрителя. Это ваша заслуга или Шепитько? Или вместе взятых?

Ответ. Тот, кто следит за творчеством Ларисы Шепитько, не удивился ее успеху. Это вдумчивый, очень серьезный художник, который от фильма к фильму набирает высоту. У нее был замечательный фильм «Крылья». А теперь вот – «Восхождение».

Конечно, это большая редкость, что женщина – режиссер, да еще такого масштаба, да еще красивая. Но ведь любой талант – это редкость, уникальность. И ее пример вовсе не означает, что завтра у нас появится десять новых красавиц режиссеров. Слава Богу, что есть Лариса Шепитько, и будем гордиться ею.

В создании образа Портнова, конечно, ее заслуга прежде всего. Теперь о том, что «Портнов так удачен, что отталкивает зрителя». У него, у зрителя, часто существует стереотип по отношению к актеру. Часто зритель отождествляет актера и его роль.

И если актер играет Штирлица, к примеру, то негодяев ему играть возбраняется.

Нет, в том-то и дело, что актер должен уметь играть все.

В этом как раз и состоит особенность его профессии – уметь играть. Если я буду играть только героев, то я быстро заштампуюсь, и мне как актеру придет конец. Вы можете спросить: а как же быть с амплуа? Отвечу: в кино актер должен уметь расширить свой диапазон как можно шире, вот и будет амплуа – киноактер.

А если я буду нести зрителю только свое лицо и свой характер, то я, конечно, могу считать себя актером, но только каким? На мой взгляд – плохим. Посмотрите, например, что происходит с Аленом Делоном. Его талант, внешние данные – уникальны. Но что происходит? Кого бы он ни играл – убийцу или, наоборот, полицейского, используется один и тот же набор средств. Получается кино для девочек, которые пришли посмотреть на Алена Делона. Это коммерческое кино, которое никакого отношения к киноискусству не имеет. А вспомним, что мог Делон: «Рокко и его братья», «Затмение». Вот к чему может привести безжалостная эксплуатация внешних данных. На мой взгляд, сильно напортила нам, актерам, мода, пришедшая с Запада, – играть «со своим лицом». Мол, играть ничего не надо, надо нести свою «личность», как Габен, например, вот и все. При этом как-то забывается, что такая глыба, как Габен, мог себе позволить оставаться внешне как бы одним и тем же, меняя при этом характеры своих персонажей.

Но, однако, положа руку на сердце, скажу, что даже Габен при этой манере играть без грима часто повторялся. А его Жан Вальжан в «Отверженных» – на мой взгляд, просто неудача…

Вопрос. Что вы более всего цените в партнере? С кем наиболее интересно играть?

Ответ. Ценю я преданность делу, надежность, тактичность.

Актеров, которых я полюбил, я уже называл. Теперь к ним прибавились Александр Кайдановский, Маргарита Терехова, Юрий Богатырев. Актеры, которые оказали на меня влияние, – это Николай Мордвинов, Николай Симонов, Василий Ванин. Уникальным актером был Евгений Урбанский. Из зарубежных актеров на меня повлияли Чарльз Лоутон, Тосиро Мифунэ – особенно люблю его в роли Красной Бороды.

Вопрос. Вы не собираетесь стать режиссером, как это модно сейчас?

Ответ. Нет. Я люблю свою профессию и никогда ей не изменю. Можно, конечно, стать режиссером, заставить о себе говорить… Только зачем? Вспомним Пастернака:

Цель творчества – самоотдача,

А не шумиха, не успех,

Позорно, ничего не знача,

Быть притчей на устах у всех…

Из поездок он летел в свою люберецкую комнатушку как на крыльях. Скорее к жене, сыну… Туда, где цветет в окне старая герань.

«Человек есть тайна…»

Мы стояли на кухне, у открытой форточки. Это было единственное место в квартире, где разрешалось покурить.

Анатолий глубоко затягивался, выпуская дым в форточку, – для этого ему приходилось задирать голову и чуть привставать на цыпочки. Точно такие же движения проделывал и я.

– Представляешь, играть Достоевского! – глаза его блестели с лихорадочной решимостью. – Да тут свихнуться можно в два счета. От чувства ответственности. Но сценарий, Леша, сценарий… Ничего не буду говорить, сейчас сам прочтешь… А я пока займусь ужином.

Я вернулся в комнату, сел в кресло, за прекрасный письменный стол (первая семейная покупка) и раскрыл сценарий. Он назывался «26 дней из жизни Достоевского».

Сидеть за столом удобно. У стола полированная поверхность с инкрустацией, ножки гнутые, с бронзовыми нашлепками. Кресло в меру комфортное, в меру рабочее. Светит лампа с конусообразным шелковым абажуром теплого желтого цвета. На стол ложится мягкий световой круг.

Здесь, на каких-то четырех-пяти метрах, «держава» Анатолия: сидя в кресле, он разучивает роли, размышляет, читает… Не один раз, лежа на тахте, я видел, как он это делает, как меняется его лицо, как он шепчет слова роли, как входит в образ, совершенно забыв про меня… Не то что в юности, когда он выгонял меня из комнаты и закрывал дверь…

В противоположном углу комнаты прекращает тарахтеть холодильник. Он трясется, вздрагивает и замолкает на какой-то промежуток времени. Как пес, который вылезает на берег из воды и шумно отряхивается. Читаю я быстро, и скоро перевернута последняя страница сценария.

Я помнил эту историю из жизни Федора Михайловича Достоевского. После смерти первой жены, Марии, в пору отчаянной, горькой любви к Аполлинарии Сусловой, поклоннице его таланта, решительной, порой сумасбродной женщине, Достоевский оказался по уши в долгах. В это время умер его любимый брат Михаил, и заботы об осиротевшей семье Федор Михайлович взял на себя. На себя взял он и долги по журналу, который они вели вместе с братом. Когда он кинулся за границу, вдогонку за Аполлинарией Сусловой, его настигло еще одно горе – страсть к рулетке…

Вот в какой ситуации Федор Михайлович берет у издателя Стелловского деньги, заключая с ним кабальный договор, по которому обязуется дать роман в десять листов. Если же к концу месяца рукопись он не представил бы, то все написанные произведения – и настоящие, и будущие – передавались бы в безвозмездное пользование Стелловскому. На что тот и рассчитывал.

Чтобы выпутаться из этого ужасного положения, Достоевский попросил Ольхина, известного петербургского профессора, прислать к нему хорошую стенографистку: Федор Михайлович надеялся диктовкой ускорить работу над романом.

Ольхин прислал лучшую свою ученицу – двадцатилетнюю Анну Сниткину.

За 26 дней Достоевский продиктовал свой знаменитый роман «Игрок». Эти же 26 дней были началом любви Федора Михайловича и Анны Григорьевны, любви, которую оба пронесли до последней секунды жизни.

Таков был «материал», как любят говорить кинематографисты. Сама жизнь писателя, эти его 26 дней давали прекрасный, точно рукой первоклассного сценариста построенный сюжет для фильма.

К сожалению, сценаристы упустили ряд очень существенных моментов судьбы Достоевского, увлеклись «параллельным монтажом» – изображением самой повести «Игрок» и злоключениями героя романа Алексея Ивановича. В фильме эти эпизоды оказались самыми слабыми.

Но об этом позже, а сейчас вернемся в маленькую люберецкую комнатку. Светлана увела Алешку к родителям, и у нас с братом появилась возможность обо всем всласть поговорить.

В люберецком «шалаше» был, конечно, рай, но больно тесный. Да еще двое соседей – где тут поработать над ролью, обрести покой и тишину? Надо было устраиваться на работу, в штат, чтобы получить жилье. И тут его вызвал генеральный директор «Мосфильма» Н. Т. Сизов и предложил работать в Театре-студии киноактера. Артисты этого театра снимаются на «Мосфильме» по первому требованию любого штатного режиссера. Отказываться от роли можно лишь в исключительных случаях.

Анатолий понимал, что теперь придется играть всякие роли, но в штат пошел, потому что в обозримом будущем появилась возможность получить квартиру.

Не прошло и недели, как Н. Т. Сизов снова вызвал Анатолия и попросил помочь группе «26 дней из жизни Достоевского» – из этой группы ушел исполнитель главной роли народный артист СССР Олег Борисов. Была снята почти половина фильма, но творческие установки режиссера и актера, разные в самом начале работы, теперь окончательно разошлись…

Просьбу генерального директора, который проявил к артисту и внимание, и заботу, просьбу режиссера, в фильмах которого снимались любимые с детских лет артисты, Анатолий отклонить не мог.

Анатолий знал, что картина будет сниматься в жесткие сроки – план есть план, кино – это еще и производство. А ему как актеру всегда нужен был разгон, время для того, чтобы освоиться с ролью… Во многом не устраивал Анатолия и сценарий.

Но ведь речь-то все-таки велась о Достоевском! Не было писателя, которого Анатолий любил бы больше. Да и как актер он начался именно с Достоевского, с «Униженных и оскорбленных».

За всю историю кино Достоевский изображался лишь один раз – в немом фильме «Мертвый дом» (режиссер В. Федоров).

Сценарий написал Виктор Шкловский. Достоевского сыграл прославленный мхатовец Николай Хмелев. Еще сохранились фотопробы Василия Шукшина в гриме Достоевского…

Картина снималась к юбилею – 1981 год по решению ЮНЕСКО объявлялся годом Достоевского (160 лет со дня рождения писателя, 100 лет со дня смерти). И это накладывало дополнительную ответственность на исполнителя главной роли…

А творческий контакт с режиссером? Если он не получился у такого первоклассного актера, как О. Борисов, то что будет у него, Анатолия?

Сомнения были мучительны, но все же Анатолий приступил к работе – верх взяли любовь к Достоевскому, чувство благодарности к людям, которые помогли ему, поверили в него.

– Пока ничего путного не получилось, – говорил Анатолий. – Мне не хватает времени… Сегодня я здесь лишь на день – Алешку приехал повидать. А так живу в гостинице, напротив «Мосфильма». Лупим по две сцены подряд… Вечно эта гонка, а почему? Да, как ты думаешь, какая сцена, по-твоему, центральная?

Я задумался.

– Может быть, когда он рассказывает Анне Григорьевне о своей гражданской казни?

– Сначала и я так думал. А вот тот эпизод, когда он приходит к Сниткиной, а там ее жених, студенты… Когда они к нему с претензиями…

– И где он падает в припадке?

– Да.

– Мне показалось, что похоже на сцену из «Идиота», в гостиной у Епанчиных, где Мышкин разбивает вазу.

– Наверное… Но Анна Григорьевна видела, как он падает в припадке, и, может быть, тогда-то и решила его любить всегда, потому что увидела глубину его страданий – в том числе и физических.

– Да я не спорю. Сцена хорошая. Когда ее будете снимать?

Он тихо улыбнулся.

– Уже сняли. Знаешь, это пока единственное, что мне кажется неплохим…

Лицо его опять осветилось – как от чистого пламени, которое словно бы зажглось в его душе и отсветом пало на щеки, глаза…

– Выкладывай, что у вас там было. Вижу по глазам.

– Только ты не болтай никому, понял? – всегда он начинал с этих слов, когда хотел сказать мне что-нибудь важное. И я все хранил в тайне, как он и просил, – до той поры, пока не взялся писать эту книгу.

– Понимаешь, они мне стали аплодировать. Вся группа. В кино это не принято, это вроде как против правил приличия. А они хлопали, и Зархи никому не сделал замечания. Потом еще один дубль – и опять аплодисменты. Глупо, конечно. Но ребята сказали, что не смогли сдержаться. Ну вот, хвастаюсь… Но я чувствую и без аплодисментов, что сцена эта получилась. Стал нащупывать характер… Однако стоит сказать себе: «Это Достоевский», как сразу кажется, что играю совсем не то…

На следующий день в павильоне «Мосфильма» я пристроился за камерой, чтобы никому не мешать и все видеть. Вот появился Анатолий в гриме Федора Михайловича – рыжеватые усы и борода, сократовский лоб… Темно-коричневый, в мелкую клеточку сюртук, такого же цвета панталоны, белье белоснежное, галстук… Все так, как записала в дневнике Анна Григорьевна, а что-то как будто и не так… Да, есть только намек на сходство…

Снимался тот эпизод, когда к Достоевскому приходит полицейский офицер и приказывает делать опись имущества за неуплату долгов.

– Да объясните же мне наконец, что все это значит? – вскрикивал пораженный Анатолий, и лицо его менялось, бледнело, принимая вид беззащитный и обескураженный. И в то же время внутренняя убежденность, что он ни в чем не виноват, и что его гнусно дурачат, и что он не позволит этого, была написана на его лице.

– Господин Стелловский, с коим имеете вы форменный контракт, – отвечал офицер, – отнесся к нам в часть с тем, что ежели не вернете ему в ближайшее время долга, то заключить вас в долговую тюрьму, а имущество пустить с молотка.

– Как в тюрьму? – прошептал Анатолий, и тут во мне будто кто-то вскрикнул: «Похож!»

Режиссер Александр Зархи похвалил Анатолия и объявил съемку оконченной.

Анатолий переоделся, и мы пошли в гостиницу.

Такая же стандартная комнатка, как и в гостинице «Владимир» почти двадцать лет назад… Только на стене висит репродукция не «Троицы», а портрета Федора Михайловича… Да, как будто жизнь началась сызнова…

Анатолию было сорок пять лет.

Как и его герою, когда тот в 1866 году диктовал «Игрока».

Как и его герой, Анатолий после семейной катастрофы сделал предложение девушке, которая была вдвое моложе.

Как и его герой, Анатолий встретил ответную любовь – она преобразила всю его последующую жизнь.

А разве работал Анатолий не в сходных обстоятельствах?

«Вот, приходится роман на почтовых гнать», – говорит в сценарии Федор Михайлович Анне Григорьевне.

Как «на почтовых» снимался и фильм.

Срочно надо было сдавать вступительный взнос на кооперативную квартиру – Анатолий оказался в долгах как в шелках.

Я сказал обо всем этом брату.

Он улыбнулся:

– Думаешь, они об этом знают? Взяли-то меня как серьезного, надежного профи, вот и все.

– Но все же удивительно…

– Перестань. Это твои литературные натяжки. Лучше скажи: похож я на Достоевского? В гриме?

– Похож, только сначала надо привыкнуть.

– Это ничего… К нему вообще надо долго привыкать: все время ошеломляет, – он раскрыл тетрадку и прочел: «Человек есть тайна. Ее надо разгадывать, и ежели будешь разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком», – Анатолий закрыл тетрадь.

– Представляешь, ему было семнадцать лет, когда он написал это – брату, в письме. Семнадцать лет, а уже все про человека понял.

Вот ведь что… С какой личностью дело-то имеем…

«Почтовые» в срок примчали картину. Напряжение работы Анатолий выдержал, но устал так, как никогда раньше не уставал. Когда я приехал на премьеру, то застал его больным – он старался не выходить из дому.

«Парадная» премьера, с представлением группы зрителю и т. д., уже прошла. Я попал в Дом кино на очередной просмотр нового фильма. Но Александр Григорьевич Зархи все же вышел на сцену и сказал о картине несколько пояснительных слов.

– Мне сказали, что Анатолий Солоницын здесь, в зале. Но он человек скромный, поэтому и не вышел сюда, на сцену… Надо ли говорить, как наша группа обязана ему…

Анатолий сидел, сцепив пальцы и опустив голову. И вот в тот момент, когда должен был погаснуть свет, Анатолий вдруг резко встал – как будто в нем внезапно распрямилась стальная пружина.

– Дом кино! – высоко, почти фальцетом выкрикнул он, обращаясь не к случайным посетителям, а к профессиональным людям кино. – Если вы любите Достоевского так, как я… Если вы понимаете, кем он был и кто он есть для России, – глаза его неожиданно заблестели от слез, – и если вам когда-нибудь придется делать фильм о нем, – он выбросил руку вперед, показывая на экран, – постарайтесь это сделать лучше, чем сделали мы!

Он сел, дыша прерывисто, как после марафона.

– Толя, успокойся, ну что ты… Ну зачем ты вскочил?

Свет погас, по экрану пошли титры.

– Не знаю… Тяжело как-то… Я пойду… Буду ждать тебя там, внизу, – и он, согнувшись почти пополам, чтобы никому не мешать, направился к выходу.

Я хотел пойти следом, но стремление посмотреть картину пересилило.

Шел фильм, и мне казалось, что на белом полотне разыгрывается не столько судьба Федора Михайловича, сколько судьба брата, который, чтобы никто об этом не догадался, надел костюм прошлого века, отрастил усы и бороду и назвался писателем. В этом фильме, как ни в каком другом, Анатолий был самим собой – в чувствах, интонациях, жестах… Как будто ничего не играл.

Анну Григорьевну Сниткину в фильме сыграла актриса Евгения Симонова, лауреат Государственной премии СССР. Она рассказала:

«Я познакомилась с ним задолго до того счастливого момента, когда мы встретились на съемочной площадке. Нас подружил Александр Кайдановский, и в ту первую встречу, приглядываясь к Анатолию, поражаясь многим его человеческим качествам, я подумала: “Вот бы когда-нибудь сыграть вместе!” Потом он стал для меня дорогим человеком – таким же, как и мой учитель Катин-Ярцев. И вот, когда я приехала по приглашению Александра Григорьевича Зархи на съемочную площадку фильма о Достоевском, каково же было мое изумление, радость, счастье – я узнаю, что буду играть с Солоницыным и с Катиным-Ярцевым!

Кому неизвестно, что мало на земле рождалось таких женщин, как Анна Григорьевна, – способных на такое самопожертвование, такое служение, такое понимание своего мужа, своей и его судьбы…

Хорошо сказано у поэта: “…больше российской словесности так никогда не везло”. Действительно, трудно в мировой литературе найти такую жену у писателя, какой была Анна Григорьевна…

Я вглядывалась в черты Анатолия Солоницына, стараясь увидеть в нем то, что было присуще Достоевскому. И находила человеческое сходство, находила! Анатолий всю жизнь был неустроенным человеком в быту, да и не похож он был внешне на артиста.

Был абсолютно без позы, не мог ничего добиваться, ничего требовать, не мог – не хотел просто, не считал, что это прилично. Ему было негоже просить то, что другие брали без стеснения. Мне, которая ему в дочери годилась, говорят: Женя, извини, завтра за тобой не придет машина, потому что шоферы выходят на работу в восемь, а тебе надо быть раньше. А ему: Толя, а ты приедешь, как обычно. А он жил в Люберцах. Он женился, жил в коммунальной квартире, и то не в своей. Интеллигентный, добрый невероятно совершенно, образованный, очень тонкий человек, выдающийся артист. Я спросила: “А как вы обычно едете?” – “Как? Никак. На электричке”. Александр Кайдановский всегда его ругал за это, он с ним ссорился жутко, считал, что для Солоницына это непозволительно: “В электричке, в давке? Почему? Как это так? Пусть такси оплачивают. Это не может быть так”. – “Я приеду, приеду, – говорил Анатолий, – только Сане не говори, пожалуйста, он будет расстраиваться”. Вот такой это был человек…»

Фильм «26 дней из жизни Достоевского» представлял наше советское кино на 31-м Международном фестивале в Западном Берлине.

Вот что писали газеты: «В фильме выделяется игра Анатолия Солоницына. В сочетании с искренней непосредственностью Евгении Симоновой все вместе приоткрывает занавес над таинством создания гениальных художественных произведений, над личностью великого человека, которым восхищается весь мир» («Дивельт»).

«Большой успех выпал на долю нашего фильма “26 дней из жизни Достоевского”» («Советская культура»).

Памятный приз «Берлинале» – «Серебряный медведь» присужден Анатолию Солоницыну за лучшее исполнение мужской роли.

«Думаю, что присуждение высокой награды нынешнего фестиваля по праву отмечает исключительно проникновенное мастерство, своеобразную манеру подачи такой сложной личности, как великий русский писатель-философ», – сказал мне итальянский кинорежиссер Марко Беллоккьо.

Мне довелось поговорить и с известным актером «Шиллер-театра» Герхардом Хаазе. Он сказал: «Если мне придется воплощать образ Достоевского, я многое возьму у Солоницына. Поистине чудесный фильм. Мне очень импонирует и работа Евгении Симоновой, создающей образ, полный обаяния, доверчивости, искреннего самопожертвования».

После выхода фильма на экран, после того страшного дня, когда Анатолия не стало, Александр Зархи написал:

«Встретились мы с Анатолием Солоницыным ненадолго, всего на один фильм – “26 дней из жизни Достоевского”, всего на одну роль – Федора Михайловича Достоевского. На долю актера выпала благородная и нелегкая задача. Но, судя по прессе, по многочисленным письмам в его адрес, по премии “Серебряный медведь” на фестивале в Западном Берлине за лучшее исполнение мужской роли, не один я остался ему благодарен за его участие в фильме…»

«Остановился поезд»

В конце 1981 года я получил от Светланы телеграмму:

«Срочно приезжай Анатолий серьезно болен».

На следующий день я был в Люберцах.

Анатолий лежал на тахте, под теплым одеялом, с книгой в руках. Исхудал так, что нос стал как будто длиннее, а глаза шире.

Был выбрит, и кожа на его лице показалась мне совсем как у ребенка.

– Не делай страшных глаз. Это мы просто разыграли тебя, понял? Скучно мне одному, вот и решили вызвать тебя.

Светлана на этот юмор никак не отреагировала и, как мне показалось, поторопилась уйти:

– Все в холодильнике, разберетесь. Извините, но я тороплюсь на студию. Не забывай про лекарства, Толя.

– Ладно. Девчатам привет.

Светлана гример. В ее цехе к Анатолию отношение особенное – он там вроде как свой. Я подсел поближе к брату.

– Ну?

– Да ничего особенного. Оттяпали половину легкого. Понимаешь, там образовался нарыв, вот и пришлось делать операцию.

– Что за дичь? Ты же перед отъездом в Монголию прошел полное обследование.

– Да я и сам удивился. Мне объяснили, что процесс был скрытый. А когда я брякнулся с лошади, все сразу обнаружилось.

– Как это нарыв может быть скрытым? Что за чушь?

– Ну что ты пристал? Я врач, что ли? Наверное, бывают такие нарывы, раз говорят.

– Наверное…

Смутная тревога поселилась во мне. Мелькнула догадка, что, пожалуй, тут другая болезнь, но Анатолий уже говорил о фильмах, о только что прочитанных «Воспоминаниях» Аполлона Григорьева. Незаметно для себя мы «въехали в философию», как любил говорить Достоевский. Потом он рассказал, что случилось в Монголии на съемках фильма. В степи лошадь понесла, Анатолий долго не мог с ней справиться. Упал. Сначала думал, что грудь болит от ушиба. Боль не проходила и после приезда в Москву.

Когда он обратился к врачам, его сразу же положили на операцию…

Анатолий на удивление быстро набирался сил, и скоро мы прогуливались вокруг дома и щурились на солнышко, как коты. С каждым днем прогулки наши становились все длинней, и Анатолий все чаще говорил, что пора приниматься за дело. Шла весна – веселая, дружная, и хотелось действовать, совершать что-то значительное…

– Рвануть бы веселую, комедийную рольку… Ей-богу, я бы сумел. Зрители бы животики надорвали. Ты же знаешь, как я умею придуриваться. А если в комедийную роль вложить большой смысл, что получится, а? Только где бы взять такой сценарий?..

Роль ему предложили не комедийную, а остродраматическую. Это опять был эпизод, но он взялся за него с удовольствием: хотелось работать, да и образ был интересен.

В фильме «Мужики!..» (режиссер И. Бабич) Анатолий появляется на считанные минуты. Тем не менее его герой остается в памяти – очень уж он необычен. А когда он идет по перрону, глядя на сына, отданного чужому человеку, горло внезапно перехватывает – столь велико «эмоциональное поле», созданное артистом.

В это время к новой картине приступал Вадим Абдрашитов.

Он не забыл, что именно Анатолия хотел снять в большой роли.

«Начиналась работа над картиной «Остановился поезд», – рассказал режиссер. – Опять предстояло решать проблему: выбирать и утверждать актеров. Мы с Александром Миндадзе (автор сценария. – А. С.) мучительно относимся к выбору актера. Как ты его ни приближай к своему замыслу, своим идеям, все равно индивидуальность актера скажется, так как это живой человек и именно он создает образ. И вот мы остановились на Анатолии Солоницыне. Он должен был играть в нашей картине журналиста Малинина. Но нам было сказано, что он серьезно болен, что у него была операция на легких. И мы просто потерялись…

У нас, кроме Анатолия, серьезных кандидатур на роль Малинина не было. И вдруг я случайно узнаю, что Анатолий поправляется, чувствует себя хорошо. Я решил его вызвать, он приехал.

Выглядел он неважно. Рука не поднималась, бледен, двигался с трудом… Он сказал, что занимается специальной гимнастикой.

Я дал ему читать сценарий. А когда я это делаю, я не говорю, какая роль предполагается для актера. Он прочел, говорит: «Ясно, я буду играть следователя». Мы стали разговаривать, я рассказал ему о замысле картины. Я ему сказал, что надо сыграть роль человека, который молчит, который видит, что происходит вокруг него. Роль журналиста Малинина поначалу ему не очень понравилась, но потом он увлекся.

Мы понимали, что Анатолий болен, что у нас будут сложности. И все-таки мы решили снимать именно его.

Съемки должны были проходить в Пущине, летом. Там удивительный воздух, удивительная природа. По сути дела, это курорт среднерусской полосы. И мы постарались сделать все возможное, чтобы у Анатолия были идеальные бытовые условия.

Конечно, идеальными они не стали, но все-таки в Пущине было хорошо.

Анатолий уехал в Пущино на месяц раньше съемок и жил там. Ему нравилось Пущино. Он поправлялся на наших глазах.

Когда начались съемки, мы так составили график занятости Анатолия, чтобы давать ему небольшую ежедневную нагрузку. Снимали Ермакова (О. Борисов), а потом Малинина и так чередовали. Хотя Анатолий нам такого повода для его неполной загрузки не давал. Наоборот, он сразу активно включился в работу. И чувствовал себя, кажется, неплохо – особенно к концу съемок.

Сказалось пребывание на свежем воздухе, строгий режим. С ним в номере жил его друг, кандидат медицинских наук Владимир Шинкаренко. Он постоянно наблюдал Анатолия.

Мы много общались – пили чай, разговаривали… Ну, жизнь в экспедиции – эти бесконечные посиделки…

Анатолий был общителен, мил. Ведь все складывалось непросто. И его внутреннее состояние – он же понимал, что болен не простудным заболеванием; и атмосфера внутри картины – столкновение двух людей с достаточно сложными характерами.

А Анатолий был просто гений выдержки. Деликатность, интеллигентность поведения – всегда, даже в самых сложных обстоятельствах…

Шли съемки. Толя вроде бы легкий человек, но чрезвычайно пристальный, такого въедливого характера, когда дело касалось роли, приспособлений, – такой он требовательный, тщательный был в работе.

Вот эта выдержка, самоотдача в работе заставляют меня сказать следующее: я не знаю, как он себя чувствовал. Может быть, он действительно чувствовал себя хорошо, а может быть, чувствовал себя плохо, но так тщательно это скрывал, что мы ничего об этом не знали. Ничего показного у него не было ни в чем, поэтому он не играл «выдержку», а вел себя как всегда – естественно, просто, душевно… Однако, что он в это время испытывал, не знал никто, так я теперь думаю.

У него была громадная работоспособность. Способ съемки был тяжелый. Два человека живут в гостинице – следователь и журналист. Как они могут разговаривать? Стоя или сидя друг против друга. Наши 500 метров разговоров Борисова и Солоницына могут служить прямо-таки энциклопедией разводки двух актеров в условиях маленькой комнаты. Снимали в реальной гостинице – и так и сяк, приборы сюда, приборы туда… И при всем при этом Анатолий ни разу не пожаловался, ни разу не проявил неудовольствия, хотя всем уже опротивели съемки в гостинице.

Всем хотелось на природу…

Стали привозить материал, мы его смотрели вместе с Анатолием. Он был из тех актеров, которым можно смотреть снятые кадры. А есть актеры, которым этого делать нельзя – особенно актрисам. Им кажется, что они недостаточно красивы, и вот они начинают корректировать. А Толя был человек, который объективно воспринимал материал. И вот я вижу план, который неплохо бы переснять… Вдруг он говорит мне:

– Вадим, а вот этот план давай переснимем.

– Толя, ты болен… И опять в гостинице…

– Ничего.

Я общался со многими актерами, но редко встречал таких умных собеседников, как Анатолий Солоницын. И что замечательно, он был человек с юмором, что трудно было предположить, когда близко не знаешь его… А как интересно было с ним работать!

Вот начинаешь говорить, разминать сцену… У него становится детское, доверчивое лицо… Он сидит как ребенок, слушающий очень интересную историю… И видишь, как меняется его лицо… Я просто физически чувствовал, что в эти минуты в его душе шла работа… Это были прекрасные моменты раскрытости души. Незабываемые моменты!..»

Во всех фильмах Вадима Абдрашитова обязательно есть психологическая дуэль, которая предполагает как бы равную правду борющихся сторон. Отсюда неоднозначность смысла картин, глубина характеров персонажей.

В фильме «Остановился поезд» дуэль ведут следователь и журналист. Случайно они поселились в одном номере гостиницы, но совсем не случайны их жизненные позиции, точки зрения на один и тот же дорожный инцидент: они выражают определенные взгляды, бытующие в современной жизни.

Следователь Ермаков считает, что авария на железной дороге произошла по причине расхлябанности, безответственности – начиная от стрелочника, который поставил под товарный вагон один башмак, а не два, как положено, и кончая руководителями, мирящимися с повседневным нарушением правил движения.

Журналист Малинин думает иначе: надо не искать виновного, так как уже ничего не исправишь, а прославить подвиг машиниста Тимонина, который ценою своей жизни спас пассажиров. Это хотя бы даст пользу жене Тимонина, его детям. Кто же прав?

Актерски задача непростая.

Анатолию надо было играть с Олегом Борисовым – тем самым актером, который, не завершив съемки, ушел из картины «26 дней из жизни Достоевского». Что ни говори, а психологическая сложность работы этих двух артистов была. К счастью, они очень быстро нашли общий язык и подружились.

«Самый выразительный план у Анатолия в картине – это, на мой взгляд, финальный план, – сказал режиссер. – Вот открыли памятник, вот идут пионеры… Малинин смотрит на них…

Он понимает, что теперь никакому следователю не докопаться до обстоятельств аварии. Да и нужно ли это? Здесь стоят люди…

Люди, которых я не могу обвинить глобально… Не может же быть прав один следователь, а все остальные – неправы. Дети, например. И вот все эти размышления читаются на лице Анатолия Солоницына, хотя он молчит. Он смотрит на пэтэушников и понимает, что это будущие Тимонины и что, когда надо, они поступят точно так же… Малинин ходит и думает о будущем… Это просто поразительно, сколько может выразить взгляд человека – такого, каким был Анатолий Солоницын…»

Осенью Анатолия уговорили на три дня слетать в Минск.

Там, на «Беларусьфильме», режиссер Б. Луценко экранизировал пьесу Янки Купалы «Разоренное гнездо». Роль Незнакомого, во многом аллегорическая, олицетворяла собой человеческую совесть, ее веление идти и бороться за торжество справедливости.

Была и загадка появления Незнакомого на пепелище крестьянина, и жизнь, и дом которого растоптали богатеи.

По замыслу режиссера, Незнакомый должен был походить на Янку Купалу. Сделали грим – и Анатолий оказался очень похож на знаменитого белорусского писателя. Такая удивительная «актерская» внешность у него была – лицо даже под легкими мазками грима менялось, приобретало нужные для картины черты…

Сохранилась фотопроба Анатолия на роль Гоголя – там он как две капли воды похож на великого писателя…

Роль Незнакомого оказалась последней в жизни Анатолия.

Текст этой роли во многом передает отношение артиста к жизни.

Опять произошло слияние роли и актерского характера. Этот небольшой текст мне хочется привести полностью.

Развалины. З о с ь к а одна.

Появляется Н е з н а к о м ы й.

З о с ь к а. Што это? Кто?

Н е з н а к о м ы й. Не бойся, сестра моя! Я свой человек, хоть и прихожу не званы, не сланы.

З о с ь к а. Кто ты?

Н е з н а к о м ы й. Кто я? Я уже ж человек. А что больше нужно знать, если не это?

З о с ь к а. Что же вам нужно?

Н е з н а к о м ы й. Мне ничего не нужно. Я не из тех, что приходят что-то взять, а из тех, что с собой нечто доброе приносят.

З о с ь к а. Я вас боюся, человече. Вы некий такой дивный.

Н е з н а к о м ы й. Не бойся, сестра. Я лист, сорванный с того самого дерева, что и вы, что и многие мильены подобных. Ветер свободных принес меня сюда, на вашу руину. Хотел бы с тобой и с братом твоим поговорить.

З о с ь к а. Никого нет дома, а я сама ничего не знаю.

Н е з н а к о м ы й. И ничего знать не надо, а что надо – я скажу, а ты это брату передай. Слушай, сестра! Скликается сход великий, и все браты и сестры должны на этот сход явиться.

З о с ь к а. Кто скликает?

Н е з н а к о м ы й. Сам по себе скликаетца. Никто не знает, от кого наказ вышел, а все, где только клич слышат, вздымаются и идут.

З о с ь к а. А если кто не пойдет?

Н е з н а к о м ы й. Кто сам не пойдет, над тем проклятье зависнет, так как на сходе жизнь мильёнов будет решаться, а в таких великих делах и один человек может собой сюда и туда перетянуть.

З о с ь к а. И я должна идти на сход?

Н е з н а к о м ы й. Да, сестра моя…

З о с ь к а. А куда идти?

Н е з н а к о м ы й. Совесть и желание счастья себе и другим дорогу покажут.

З о с ь к а. Та-ак! Я пойду, я должна куда-нибудь идти отсюда. Тут так страшно.

Н е з н а к о м ы й. Иди, сестра моя. И брата за собой веди, а я пойду до других клич кликать…

З о с ь к а задумывается, а Н е з н а к о м ы й тем временем уходит, минует развалины, засыпанные первым снегом, уходит дальше, дальше – по белой дороге, к горизонту…

Так заканчивалась последняя, сорок седьмая, кинороль Анатолия Солоницына.

Творческая судьба его завершилась.

«Я всего лишь трубач»

(последние разговоры)

В Минске Анатолию стало очень плохо. Самолетом его отправили в клинику Первого московского медицинского института – туда, где ему делали операцию. Болезнь, которую пока еще не может победить человечество, вступила в свой страшный, завершающий этап: метастазы ударили в позвоночник. Боли при этом человек испытывает очень сильные, и Анатолий при всем его мужестве и терпеливости не сдерживался – кричал.

Когда, вызванный телеграммой, я вошел в больничную палату, он робко улыбнулся: мол, прости, что опять беспокою… Ему только что сделали обезболивающий укол, и он мог говорить.

– Защемление нерва… Называется остеохондроз – слыхал? Да еще радикулит, будь он трижды неладен. – Такова была официальная врачебная версия для больного. – Только уколами и спасаюсь.

Лежал он в отделении клинической хирургии, и я по-прежнему не знал, что с ним происходит на самом деле.

Он рассказал о съемках в Минске. Вместо обещанных трех дней эпизод снимали больше недели. Был ветер, снег… Кино, что поделаешь. Было холодно, простыл, вот и приступ…

В палате была Светлана, она слушала молча, с отрешенным лицом. Улыбка ее выглядела какой-то неестественной.

Пришел студенческий друг Анатолия – Владимир Шинкаренко. Когда-то он ходил в драматический кружок, которым руководил молодой артист театра Солоницын. Теперь Володя стал научным сотрудником Всесоюзного института общей патологии, кандидатом медицинских наук.

Поговорили, повспоминали… Анатолию принесли ужин, и мы с ним распрощались до завтра.

На улице шел снег. Он летел косо, крупными хлопьями, и машины без устали работали, разгребая его. Взъерошенная ветром рябь Москвы-реки была почти черной, и снег как будто боролся с этой пугающей чернотой, как будто хотел прикрыть ее.

Напрасно.

Река ненасытно съедала снег, он растворялся в ней мгновенно.

Сквозь летящий снег неожиданно я увидел купола собора Новодевичьего монастыря: он находился рядом с клиникой. Но стоило отойти чуть подальше, и снежная завеса скрыла и собор, и кирпичную стену, окружающую монастырь и кладбище.

Мы зашли поужинать в ресторан гостиницы «Юность».

Когда-то, работая в молодежной газете, я, приезжая в Москву, останавливался здесь…

Ресторан был почти пуст. Только красивые кавказцы с великолепными усами пили шампанское и смеялись чему-то.

– Леша, – очень серьезно сказал Володя. – Толя серьезно болен.

– Я понимаю.

Глаза у Володи большие, чуть навыкате. Он может смотреть долгим немигающим взглядом.

– Нет, ты не совсем понимаешь, в чем дело. Только не волнуйся, выслушай спокойно. По крайней мере, постарайся… Соберись, хорошо?

– Хорошо.

– Дело в том, что Толя болен смертельно. Вылечить его нельзя. Он умрет.

И тут прозвучало название этой болезни – короткое, как удар хлыста.

Володя говорил ровным голосом. Раньше он был практикующим врачом и научился этому – сообщать самые страшные известия.

Я видел его умное, интеллигентное лицо, длинные пальцы, которые вертели мельхиоровую вилку, видел белую накрахмаленную скатерть, пузатые фужеры, в которых пузырился нарзан.

Все предметы были такими, как обычно. Все было, как обычно: и ресторан вокзального типа, и обязательные кавказцы с шампанским, и официант, которого надо ждать и который ведет себя так, будто он, по крайней мере, лорд из английского парламента, а его, видите ли, заставляют тарелки носить…

И вдруг я понял, что и люди, и предметы теперь существуют как бы в ином измерении – до слов Володи Шинкаренко и после них.

– Умереть он может в любой момент, – продолжал говорить Володя. – Я думаю, тебе надо вызвать родителей.

– Да-да, – и голос у меня стал какой-то другой.

Наконец пришел официант с закусками. А вот и водка.

Володя – положительный герой. Он не выпивает, не курит, не ходит на хоккей и футбол, а изучает в свободное время иностранные языки. Водка противна и Светлане, и мне приходится пить одному.

– Что же вы раньше-то молчали?

– Надеялись, что Толю можно будет спасти.

– Надеялись… Выходит, вся ваша медицина гроша ломаного не стоит.

– Леша, ты не понимаешь сложности задачи.

– Конечно, не понимаю… И не пойму никогда. Как это можно заниматься работой, когда знаешь, что она никуда не годится?

Нависает пауза, и я не знаю, о чем говорить… Да, я обидел Володю, надо извиниться.

– Налей, – говорит он.

Володя выпил водку, как воду. Не поморщился, даже не нахмурился.

– Мне немного легче, потому что я сталкиваюсь с этим не в первый раз. Вы должны знать, что будет дальше, – он подождал, пока Светлана вытрет слезы и успокоится. – Сейчас начнутся метания, поиски чудес, вплоть до знахарок. Постарайтесь сделать так, чтобы не было мракобесия. Врачи называют эти занятия «успокоительным для родственников». В этом есть правда… В таком состоянии больных обычно отправляют домой. Вам придется научиться делать уколы – сестра может приходить лишь два раза в день, а боли возникают внезапно…

– И сколько же времени все это продолжается?

– Обычно около года. Бывает, чуть раньше, бывает, чуть позже. Точно сказать тут нельзя. Но вы должны быть готовы ко всему самому страшному уже сейчас, вот в эту минуту…

– А он знает?

– Нет, разумеется. Когда у человека есть надежда, он борется, и жить ему легче. Но Толя такой человек… Он все поймет сам – если уже не понял.

Так. Все правильно. Надежда дает силы, и смерть встретить легче. Да-да, как легко говорить об этом… Неужели я не могу не реветь? Надо же успокоить Светлану. Неужели я не могу сдержать себя?

– Налей мне еще, – попросил Володя.

…Неплохой кооперативный дом построили «Мосфильму».

Неподалеку от студии, рядом с речонкой Сетунькой. На одиннадцатом этаже Анатолий получил квартиру. Это произошло в канун нового, 1982 года. Занялись устройством жилья, и эти хлопоты немного приглушили боль.

Но вот и устроились, и все бумажки оформили и заштемпелевали, вот и телефон установили с помощью неотразимых Владимира Басова и Ролана Быкова…

А дальше?

Анатолий все понимал, однако убеждал каждого, кто приходил к нему, что у него тяжелая форма радикулита. Да еще остеохондроз – есть такая болезнь…

В один из этих дней пришел Андрей Тарковский. Анатолий его очень ждал. Потому что уже был написан и утвержден сценарий фильма «Ностальгия», в котором главная роль предназначалась Анатолию. Кто-то из актеров, побывав у Толи, проболтался, что уже достигнута договоренность с итальянцами о совместной работе над будущим фильмом, что Тарковский собирается ехать в Рим буквально на днях. Конечно, Толя знал, что не поедет на съемки, но все же… А вдруг станет легче, особенно к весне? А вдруг все-таки можно будет сниматься, пусть в последний раз?

Сценарий Анатолию нравился. Радовало, что он написан специально для него, хотелось увидеть Рим, Флоренцию…

Когда позвонил Тарковский, Анатолий буквально ожил. Я умыл его, сделал обезболивающий укол, переодел брату рубашку.

Тарковский, как мне показалось, нисколько не переменился. Все такой же ироничный и уверенный в себе. Вел он себя так, как обычно ведут себя с больными, стараясь их развлечь какими-нибудь веселыми историями. Не помню уж почему, но разговор зашел о шампанском. Тарковский весело и подробно стал рассказывать, как благодаря русским гусарам и драгунам, которые завезли из Парижа шампанское мадам Клико в Россию, эта самая мадам нажила огромное состояние, стала известна всей Европе…

Толя смеялся.

После этой байки я вышел из комнаты, чтобы не мешать разговору. Но довольно скоро Толя окликнул меня, попросил ручку.

Еще летом он купил «Воспоминания» Аполлона Григорьева – один экземпляр предназначался для Тарковского, и сейчас Толя написал на титульном листе книжки: «Андрею Арсеньевичу с глубоким почитанием. Анатолий Солоницын».

– Спасибо, Толя, спасибо, – Тарковский встал, – Ну, пойду.

Я проводил его до двери.

– Здесь горный мед… от Сергея Параджанова. Надо давать по столовой ложке в день. Говорят, помогает.

– Хорошо, – как-то безнадежно сказал я, и он это почувствовал, но ничего не сказал, и дверь за ним закрылась.

Какая-то особая тяжесть навалилась на меня. Видимо, я понял, что это была последняя встреча режиссера и его постоянного актера: они почти двадцать лет проработали вместе. Не скрою, тогда мною завладело чувство отчаяния, обиды – ну разве так прощаются друзья по общему делу? За время смертельной болезни заглянуть к своему актеру лишь один раз, вот так, на полчасика…

Я прошел на кухню, схватил сигарету…

Потом, когда пришли горькие, отчаянные дни, когда я был оглушен смертью брата, я редко думал о Тарковском. Но через время, когда боль немного улеглась, когда я смог заниматься своими делами, по «голосам» стали доноситься известия об Андрее Арсеньевиче. Вот на фестивале в Каннах. «Ностальгии» не дали Гран-при только потому, что член жюри – наш режиссер – проголосовал против своего земляка. Горько об этом говорить, но этим режиссером был Сергей Бондарчук. Тарковский выступил с заявлением: он понял, что ничего хорошего его не ждет дома, что работы он опять никакой не получит. И он принял решение остаться на Западе.

О судьбе Андрея Арсеньевича после «Ностальгии» написано сейчас достаточно много. Я хочу здесь сказать лишь об одной поразительной подробности его судьбы. В своем дневнике Тарковский написал: «Я умираю от той же болезни, что и Солоницын».

Конечно, тем весенним днем, уезжая из Москвы, не думал он о том, что жить ему на этом свете осталось всего четыре года, что фильмов будет всего два, что Брежнев и присные даже не ответят на его письмо о воссоединении семьи. Нам всегда кажется, что жизнь будет еще долгой, что много еще чего впереди, – и больше мы надеемся на лучшее.

Не увидели мы на экране ни «Идиота», ни «Бесов», ни «Гамлета» в постановке Тарковского – многого не увидели, что мог бы сделать наш русский гений. Но и сделал он достаточно для того, чтобы навсегда остаться в истории мирового искусства.

Весной Анатолию неожиданно стало легче. С пластмассовой табуреткой мы выходили из дому. Шли полегонечку, останавливались. Он садился на табуретку, смотрел на солнце. Щурился.

Лицо его опять похудело, щеки запали. А в глазах появилось особое выражение – как будто он узнал что-то такое, чего мы, простые смертные, не знаем. Иногда он смотрел на меня с хитрецой.

Иногда – с благодарностью и мудростью: мол, держись, братка…

Мол, спасибо тебе. И не надо ничего говорить. Недаром же он был актером, про которого режиссеры говорили, что он умеет молчать.

– Знаешь, чтобы нам повеселее было, давай болтать. Ты задавай вопросы – какие хочешь. А я буду отвечать. Возьми магнитофон… Может, тебе моя болтовня пригодится, а?

Я понял, что он решил попрощаться и со мной, и с друзьями, и с миром.

Когда Анатолий был в состоянии размышлять, говорить, я включал магнитофон. О многом говорили и без магнитофона – и на улице, и дома, когда оставались одни.

Я хочу привести некоторые его мысли – по важным вопросам жизни и творчества. Думаю, портрет Анатолия тогда получится четче…

– Знаешь, у Френсиса Бэкона есть поразительные слова…

Вот они, послушай: «Я всего лишь трубач и не участвую в битве… И наша труба зовет людей не ко взаимным распрям или сражениям и битвам, а, наоборот, к тому, чтобы они, заключив мир между собою, объединенными силами встали на борьбу с природой, захватили штурмом ее неприступные укрепления и раздвинули границы человеческого могущества»… Представляешь, семнадцатый век!

– Да, замечательно, но вот только про «борьбу с природой»…

– Это надо понимать как познание тайн природы, а не так, как нынче толкуют о сохранении природы…

Разговор постепенно увлекал его, и он забывался. Казалось, никакой болезни нет, просто он прилег отдохнуть, а вставать не хочет, и вот мы болтаем, как обычно… Опять на «вечную тему» – о том, что такое актерская профессия…

– Ну и пусть меня считают «пижоном», «оригиналом». Но от своей точки зрения я не отступлюсь. Актер – это функция. Конечно, функция эмоциональная, мыслящая, но функция.

Актерская секция Союза кинематографистов провела дискуссию о нашей профессии. Я выступил. Там почти все были против меня.

Все называют себя личностями, художниками… Помню, еще в пятидесятые годы я прочитал статью Льва Свердлина – он ратовал, чтобы вообще работать без режиссера. А вот Константин Петрович Максимов, как ты помнишь, учил нас как раз противоположному – полностью подчиняться режиссуре. С тех пор я всегда старался придерживаться этого принципа. Ну, сам подумай. Кто такой актер? Художник – это человек, который создает произведения искусства, то есть делает картину, или кинокартину, или спектакль… А актер? Он лишь часть в общей конструкции режиссера.

– Но разве актер не создает образ? Разве он не участвует как полноправный член творческого коллектива в создании произведения искусства?

– Участвует. Но он только помогает режиссеру. Думаю, высшая степень актерского профессионализма заключается в том, что я идеально точно выполняю задание режиссера. Пусть даже самого плохого, а у нас таких пруд пруди… Но я как актер все равно обязан подчиниться его замыслу.

– А как же тогда быть со стремлением выразить общественный, личный идеал? Со стремлением утвердить какую-то идею?

– Помнишь, я тебе рассказывал, что получилось у меня на съемках фильма «Любить человека»? Когда я невольно выполнил его, режиссера, установку?

– Ну и что? Просто режиссер оказался опытней тебя. Вот один из критиков как-то верно написал: тема творчества Солоницына – это тема встревоженной совести. И действительно, если посмотреть твои основные работы, то можно понять – в твоих образах, их судьбе речь идет о людях, у которых есть совесть и которые хотят жить по совести. Так как это согласуется с той мыслью, о которой ты постоянно говоришь, что актер – функция?

– Видимо, это происходит подсознательно… Видимо, режиссеры чувствуют, что на такую-то роль именно я гожусь, а не кто-то другой.

– Но выходит, это закономерность? Выходит, что такова общая тенденция нашего кинематографа – раз нужен такой актер, как ты, столь разным режиссерам? Разумеется, есть и другие устремления, потому есть и другие актеры.

– Верно. Вот у плохих режиссеров даже хорошие актеры играют плохо. А у хороших режиссеров даже посредственные актеры играют хорошо. Почему? Да потому, что когда хороший актер приходит к плохому режиссеру, он получает плохие задачи. А у хорошего режиссера в его атмосфере даже плохой актер раскрывается, потому что сами идеи режиссера, текст сценария «вывозят» артиста…

– Ты, по-моему, больше говоришь о технике работы.

– О профессионализме. В нашей профессии вот что получается. Режиссеры нередко делают халтуру за счет совестливых людей. Артист ведь хочет верить и верит до последнего, что даже из посредственной роли у него что-то получится. Но это самообман. Из плохой роли никогда хорошей не будет. Это все равно что взять и заорать: «Идемте искать алмазы во дворе «Мосфильма».

Но ведь там нет алмазов, это все знают. Я этот пример люблю повторять, извини, если уже говорил…

– А если актер понимает, что роль не его, что фильм будет плохой, и идет сниматься…

– То он заведомо совершает бестактный, бессовестный поступок. И его ничем нельзя оправдать. Ни семьей, ни тем, что заработок нужен. Однако тут много ловушек… Ну, например… Есть режиссеры – просто прекрасные люди. Но плохие профессионалы. И вот видишь, что у такого режиссера собирается замечательная группа. Как же тут быть, если тебя приглашают сниматься?

Я не мог отказаться от роли в фильме «Один шанс из тысячи», хотя наперед знал, что фильм будет посредственный. Здесь перевес взяло личное отношение к режиссеру. А должно быть творческое… Есть и другие ловушки. Например, я отказываюсь сниматься. Раз, два. А если на третий меня уже никто не пригласит? Вот тут надо иметь терпение, мужество… Вообще, с какой стороны ни возьми, ото всех зависишь. Может быть, поэтому многие относятся к актерам чуть ли не с презрением…

– Ну почему… Вспомни, как Гамлет встречает актеров.

– Гамлет – исключение.

– Но мы же знаем, что исключение и составляет правило. Есть обывательское представление о профессии актера, а есть понимание ее подлинной сути.

– Да, конечно… Но иногда мне кажется, что профессии актера как таковой нет вообще… Ее придумали… На сцену и в кино так много людей идут ради тщеславия. Женщины особенно. Да и мужчины немногим лучше. Жажда славы, поклонения… Еще хуже, когда эти качества выставляются напоказ как добродетели.

На днях-то, вспомни, смотрели по телевизору… Этот режиссер прямо сказал, что «скромность – прямой путь к забвению». Выходит, мы просто обязаны быть нескромными, что ли? Да еще и улыбался, балбес, очень довольный собой…

– Но ведь не только тщеславие выводит людей на сцену и в кино. Вот у тебя какие были побудительные мотивы?

– Ты имеешь в виду Тину Григорьевну? Она заставила меня выучить отрывок из «Войны и мира», а я не хотел, потому что считал, что зазубривание есть глупость… Потом выучил, чтобы отвязаться… Потом уже необходимо было выступить, потому что слово дал… Она, конечно, поступила как умный педагог – решила посмотреть, на что я способен. Она как будто предчувствовала во мне актерские способности…

– С того момента у тебя и родилась мечта стать актером?

– Может быть.

– А когда ты раз за разом не попадал в вуз, что тебя заставляло идти на экзамены снова и снова?

– Хотел заниматься искусством. Помнишь, мы сидели с тобой на кухне, когда я вернулся из Москвы, и ты спросил: «Что теперь будешь делать?» Я ответил: «Я думаю, что нигде не принесу людям столько пользы, как в актерской профессии»…

– То есть в то время ты твердо определил, кем тебе быть в жизни? И где лучше всего раскроются твои способности?

– Да. Я, конечно, не знал, что в актерской профессии столько шелухи… Например, актера называют «личностью» только ради того, чтобы ему польстить… Бывает так, бывает. Вообще, в актерской среде много фальши, неискренности… Сыграет какой-нибудь посредственный актер крупного начальника – вот тебе и «личность». Николай Симонов играл Протасова. Это что, не личность? А сколько глупости нагорожено про так называемую современность… Вот у Достоевского прочел. Посмотри, там закладка… Да, вот:

«В том-то и признак настоящего искусства, что оно всегда современно, насущно-полезно. <…> Искусства же несовременного, не соответствующего современным потребностям, и совсем быть не может. Если оно и есть, то оно не искусство. <…> начиная с начала мира до настоящего времени, искусство никогда не оставляло человека, всегда отвечало его потребностям и его идеалу, всегда помогало ему в отыскании этого идеала, – рождалось с человеком, развивалось рядом с его исторической жизнию и умирало вместе с его исторической жизнию. <…> Оно всегда будет жить с человеком его настоящею жизнию, больше оно ничего не может сделать. Следственно, оно останется навсегда верно действительности».

Вот и весь вопрос о современности. Для меня современно то искусство, когда оно хорошо, качественно. С точки зрения профессионализма.

– Какие фильмы ты относишь к этому рангу?

– Ну, например, «Жанну д’Арк» Брессона. Из наших – «Мать» Пудовкина…

– А из современных?

– Мне неловко говорить, так как в некоторых из этих фильмов я снимался… Я, разумеется, очень субъективен. Но взять хотя бы «Пастораль» Иоселиани. Это же изумительный фильм… Очень мне нравится Элем Климов – по-моему, он мог бы поставить «Мастера и Маргариту»… У него есть все данные для этого– он может сделать и гротеск, сатиру, и выткать тонкий психологический рисунок… Теперь ведь в режиссуру лезут все кому не лень. У меня спрашивали: «А вы не хотите стать режиссером?» Я отвечал: «Не хочу». Потому что в режиссеры идут из актеров кто побойчее, кто понахальней. Мол, а я что, хуже? И не понимают, что быть режиссером – это значит быть философом, это значит иметь что-то такое сказать людям, что ты выстрадал, вызнал в жизни, а не красиво развести актеров в кадре или взять мегафон в руки и орать толпам статистов: «Туда! Сюда!» Чаплин, по-моему, как-то верно сказал, что есть бездарные режиссеры, которые на съемках чувствуют себя полководцами… Это тщеславие, возведенное в чудовищную степень… Иногда мне хотелось такому режиссеру дать подзатыльник, чтобы поставить его на место… Настоящих режиссеров, конечно, единицы. Это Вадим Абдрашитов, Никита Михалков, Алексей Герман. Я жду фильмов Болота Шамшиева, Толомуша Океева, целой плеяды грузинских режиссеров – братьев Шенгелая, Резо Эсадзе… Это те режиссеры, которые создают киноискусство. А есть кинокоммерция.

– Ты начал о «Мастере и Маргарите»…

– Да, мне как-то приснилось, что Элем Климов снимает этот фильм. А Лариса Шепитько, его жена, играет Маргариту…

И я играл. В жизни не угадаешь кого… Финдиректора Римского. Помнишь сцену, когда он один в варьете, и Бегемот с Азазелло начинают его сводить с ума? Бегемотом был Миша Кононов, а Азазелло – Ролан Быков. Мне было и смешно, и страшно… Я проснулся, посмеялся, а сам весь в поту – превращения этих чертей были жутковатыми. Закурил, стал думать… Конечно, сыграть бы Понтия Пилата – вот было бы счастье актера… И какую-нибудь комедийную роль тут же – ну, например, председателя акустической комиссии Аркадия Аполлоновича Семплеярова. Помнишь, на вечере Воланда он требует «разоблачений» фокусов?

– Помню. Фагот его просьбу выполняет – говорит, что вчера вечером он был не на заседании акустической комиссии, а у одной актрисы. Вот тебе и «разоблачение».

– Да-да. А Воланд кто был, знаешь?

– Нет, конечно.

– Марлон Брандо… Ну, ладно, размечтались…

– В кино ты снимался почти двадцать лет. Не один раз тебе приходилось играть людей творческого труда. Это случайно?

– Не знаю… Но я с радостью брался за эти роли; по-моему, тут большое значение имело то, что наш предок – летописец и иконописец, отец – журналист, ты – писатель.

– Когда я узнал, что наш пращур Захар Солоницын был летописцем, я испытал чувство гордости. А ты?

– Конечно! Это помогло мне бороться за первую мою роль в кино, играть ее… Снимали во Владимире, Суздале, Пскове, Андрониковом монастыре… И мне казалось, что там же ходил и Захар Солоницын… Меня еще поразило то, что я тогда, в пору юности своей, в пору овладения профессией, в Андрониковом монастыре случайно натолкнулся на могилу Федора Волкова.

– Я сейчас подумал, что не знаю, какой твой любимый цвет. Я спросил тебя об этом на улице, когда мы грелись на солнышке, а ты не ответил…

– Я задумался… Потом обратил внимание, с какой тоской на меня посмотрела женщина… Ладно. У меня нет определенного любимого цвета. Сначала мелькнул желтый, а потом я подумал: почему желтый? Понимаешь, каждый цвет красив… Я вспомнил свои доски. У меня бывало желание – после трудных репетиций, после спектаклей или съемок – расслабиться, и я брался за доски… У меня было желание расписать обыкновенную кухонную доску. Я брал краски, которые раньше были закуплены, и вдруг видел, что из тех красок, которые у меня были раньше, осталось всего несколько. Или есть только одна. Но если было желание писать, то эта единственная краска – зеленая, к примеру, – мне очень нравилась. Я находил разную бижутерию, стеклышки, начинал расписывать, клеить, монтировать бижутерию и создавал нечто. И единственная краска начинала звучать… Интересно, что именно такие доски больше всего и нравятся. Вот сейчас вспомнил Бараташвили. Знаешь его стихотворение о синем цвете?

– Знаю, но не наизусть. Прочтешь?

– С удовольствием…

Цвет небесный, синий цвет,

Полюбил я с малых лет.

В детстве он мне означал

Синеву иных начал.

И теперь, когда достиг

Я вершины дней своих,

В жертву остальным цветам

Голубого не отдам.

Он прекрасен без прикрас.

Это цвет любимых глаз.

Это взгляд бездонный твой,

Напоенный синевой.

Это цвет моей мечты.

Это краска высоты.

В этот голубой раствор

Погружен земной простор.

Это легкий переход

В неизвестность от забот,

И от плачущих родных

На похоронах моих.

Это синий, негустой

Иней над моей плитой.

Это сизый, зимний дым

Мглы над именем моим.

(Перевод Б. Л. Пастернака.)

…Как много дано поэзии! Как много дано большому таланту! В самые трудные минуты жизни меня спасала именно поэзия.

Часто, задумываясь над ролью, не находя ответа на вопросы, я обращался к любимым поэтам и у них находил ответы. «Любите живопись, поэты», – сказал Николай Заболоцкий. А я бы сказал: «Актеры, любите поэзию!» Да-да, именно ей дано быть рулевым в жизни, она всегда помогала мне…

– Ты бывал по меньшей мере в ста городах. Какой из них твой самый любимый, я тоже не знаю.

– Много поездив, я более всего полюбил Ленинград.

– А вот с понятием «Россия, Родина» – какой город встает перед глазами?

– Такого города не возникает.

– Может, деревня, пейзаж?

– Вспоминается Волга, Зеленый остров под Саратовом. Снится и вспоминается Саратов, но по-настоящему я полюбил Ленинград. А понятие «Родина» – это более чем город, это Владивосток – Брест, Мурманск – Кушка. Я бывал в этих городах, я пересек все пространство великое наше с севера на юг, с востока на запад, да еще в других самых разных направлениях. Другой такой потрясающей страны нет нигде в мире.

– Тебе приходилось работать на весоремзаводе, на заводе сельхозмашин, ты был слесарем-инструментальщиком, были у тебя и другие рабочие профессии. Опыт работы в этой среде помог тебе в актерском деле?

– Этот опыт формировал меня как человека. Как личность. Но, когда я слышу, что вот, мол, я работал на заводе и это помогло мне проникнуть в суть художественного творчества, я рот открываю от удивления. Эти люди просто-напросто врут.

– А что помогло понять суть профессии? Что давало возможность играть совершенно чуждый характер? Например, Портнова в «Восхождении»? Или рыбника Йоста в «Легенде о Тиле»?

– Это вопрос неоднозначный. На него не ответишь, как на вопрос: «Кто ваш любимый композитор?» На эту тему надо размышлять не один год.

– Это процесс подсознательный?

– Да, тут вообще много неразгаданного. Критики, да и многие режиссеры пользуются фразеологией, совершенно не вдумываясь в смысл понятий. Если я слышу: «Ищите зерно», то хочется ответить такому режиссеру: «Я не петух, и никаких зерен я искать не буду».

– В одном из интервью Феллини говорил: «Работая с актером, я помогаю ему вспомнить то состояние, движение, какое у него было однажды, и, вспомнив, вернуть на экран». Такой метод хорош?

– Этот метод мне самый близкий. Но тут режиссеру и актеру надо очень хорошо знать друг друга. Иначе ничего не выйдет.

– Критики ставят такие вопросы: что характерно сегодня для работы актера над ролью: ход «от себя – к образу» или «от образа – к себе»? Перевоплощение или исповедь? Игра или самовыражение?

– Профессия актера, как и игра актера, не может быть вечной исповедью. Исповедоваться можно раз, ну два. А дальше начнется повторение уже сказанного, то есть актерская смерть.

С моей точки зрения, существует игра. И не может быть иначе, тогда мы бы не были актерами. Сегодня я, например, играю человека нашей идеологии, а завтра – врага. Поэтому я стою за игру и не считаю, что есть что-то другое в моей профессии. Конечно, вопрос о том, к каким внутренним перестройкам приходится прибегать в работе над ролью, – сложен. Сергей Никоненко как-то мне говорил, что перед самыми серьезными кусками роли ему необходимо подурачиться, рассмешить себя, рассказать анекдот.

Это ему помогает играть серьезные роли. У меня совсем иной подход. Я, наоборот, пытаюсь по театральному углубиться, сосредоточиться. Бывают неожиданности, которые никак не объяснишь. Например, в работе над историческим образом вдруг может помочь самая современная книга. И наоборот.

…В юности я большое значение придавал техническим вещам. Я трудно приходил в театр, кино и поэтому решил доказать – может быть, себе больше, чем другим, – что могу быть не просто актером, а хорошим актером. Поэтому я так серьезно относился к гриму, тренировал память, помнишь, учил на ночь по стихотворению… Ежедневно занимался дикцией, «обживал» костюмы… Сейчас я думаю, что все это были мои наивные заблуждения по поводу профессии актера. Пойми меня правильно: все это необходимо актеру в начале пути, это азбука. Но вовсе не она имеет решающее значение для перевоплощения. Может быть, прав Шарль Дюллен, когда он пишет, что, уезжая в пригород Парижа, валяясь на траве и наблюдая травинки, он ближе оказывался к сути образа, чем в то время, когда учил текст… Да разве и у меня не было моментов, когда мне казалось, что ничего не выйдет?

– Я только и помню тебя таким. Ты вечно твердил: «Не получается…»

– Да, я всегда шел от противного. Разогревал себя до такого состояния, когда возникала злость: да что такое, неужели не выйдет? Всегда надо было преодолеть чудовищно высокий барьер… Странная, очень странная работа… Но людей так тянет к ней. И может быть, потому, что я сталкивался с хвастунами, фанфаронами, я всегда старался вести себя как можно скромней, чтобы не опорочить, а поднять авторитет своей работы… Сколько раз приходилось «зализывать раны», когда приходилось выступать на тех же площадках, где до меня выступали кинозвезды. Это не пустые слова – «выдержать испытание славой». Многие у нас не выдержали, скисли совершенно. Зато как прекрасно сознавать, что среди твоих коллег есть такие люди, как батька Гринько, Владимир Заманский, Алексей Баталов… Какие замечательные люди!

А как многому учат нас примеры Шукшина, Высоцкого… Да, непросто прожить в искусстве, ой как непросто… Чтобы о тебе вспомнили с уважением, а может быть, и с любовью…

Разговоры наши начинались в самое разное время и так же неожиданно заканчивались. Или он уставал, или начинались боли… Да и неудобно было приставать с вопросами. Пока Анатолий сам не просил включить магнитофон, я этого не делал.

Однажды я застал его с микрофоном в руке. Магнитофон был включен, но Анатолий спал. Видимо, он хотел записать какую-то мысль, но сил не хватило. Я спросил, что он хотел сказать.

– Понимаешь, я хотел поговорить о надежности… Это то качество, которое я стал более всего ценить в людях. У человека должна быть определенность, мне важно знать, какой позиции этот человек держится… Вот что я хотел сказать… И еще… Если все большее количество людей будет утверждать нравственный идеал, Земля будет все более и более прекрасной… Это так важно…

Послесловие

В поисках одного портрета

Писать о брате я не мог, хотя меня многие об этом просили. Рана была незаживающей – ведь я потерял самого близкого человека. Мне всегда казалось странным, когда братья враждуют, ненавидят друг друга. Ну, в художественном произведении – ладно, там вражда часто нужна для фабулы. Но в жизни-то? И много раз я думал, что если буду писать о брате, то напишу о том, как братья любили, как помогали друг другу.

Конечно, было очень обидно, что сообщение о кончине брата (именно сообщение, а не некролог) дала только «Вечерняя Москва», а «Советская культура» – заметку А. Зархи о том, что «актер А. Солоницын очень помог в создании фильма “26 дней из жизни Достоевского”». Такой эзопов язык был тогда очень в ходу. О Тарковском и упоминать даже было запрещено, потому что он остался за границей и официально считался нашим врагом. А как писать о Толе и не рассказать об их двадцатилетней творческой дружбе?

Но шло время, и постепенно стали складываться главы книги-повести, которая теперь перед вами. Она была закончена в 1988 году, когда многое определилось и встало на свои места. Оказалось, что мне дано досказать то, чего не успели сказать дорогие мне люди, и прежде всего старший брат.

Правда, первое издание оказалось сильно сокращенным.

Прошло семнадцать лет с тех пор, как не стало брата. Наступил май 1999 года.

Снова весна, лед сошел по Волге, снова грачи свили гнезда на старых липах больничного сада, что неподалеку от моего дома.

Долго я собирался съездить в город Богородск, что в сорока километрах от Нижнего Новгорода, где мы с Анатолием родились. Очень хотелось увидеть и село Ошминское, где была амбулатория нашего деда – Федора Солоницына, деревню Зотово, где родился отец и которую основал иконописец и летописец Захар Солоницын.

Звали родственники, сотрудники музеев, друзья-писатели из Нижнего, но все не получалось. Прежде бывал – но только в Горьком, да и то по служебным делам.

И вот наконец поездка удалась. Пенсионер из Нижнего Новгорода В. М. Ковязин за свой счет решил изготовить памятную доску и установить ее на родине своего знаменитого земляка. Были письма, телефонные разговоры, хлопоты, и вот наконец все устроилось.

Поезд приходит в Нижний рано утром, но я встаю задолго до прибытия и все смотрю в окно и чувствую себя, как в те годы, когда подъезжал к Москве, ожидая встречи с братом, надеясь на какие-то радостные события.

Перрон вокзала. Узнаю давнего друга, идущего к нашему вагону, узнаю Ковязина (он прислал фотографии).

Среди встречающих выделяется высокий, плечистый юноша, с лицом несколько удлиненным, с таким знакомым очерком глаз, носа, рта… Вот он улыбнулся, увидев меня в окне, и я улыбнулся ему в ответ.

«Ну, здравствуй, Алеша, здравствуй, Алексей Анатольевич, давно мы не виделись. И как хорошо, что ты приехал, нашел время, отложив все дела…»

Вслух я говорю совсем другие слова, интересуюсь, хорошо ли он доехал, как встретил его мой друг, а сам рассматриваю Алешу и не могу не отметить, что с годами он стал еще больше походить на отца.

Алеше той весной исполнился 21 год, он занимался следственной работой, заочно учился в юридическом.

В редакции «Нижегородских новостей», где через некоторое время начинается пресс-конференция, я вижу, с каким нескрываемым любопытством журналисты смотрят на Алексея.

Он немногословен, сдержан, скромен. Во всем его облике, в выражении глаз есть и обаяние юности, и мужская сила.

Когда мы идем по коридорам редакции, я ему говорю:

– Здесь работал твой дед, Алексей Федорович. Он был ответственным секретарем «Горьковской правды». Покажу тебе дом, в котором мы жили. Мама рассказывала, что на одной лестничной площадке с нами жил Валерий Чкалов, недолго, правда. Вообще Нижний тебе покажу.

Рядом с редакцией – часовня святой Варвары-великомученицы. Заходим, зажигаем поминальные свечи. Сегодня – память Георгия Победоносца. И воина Анатолия, который, видя мученическую кончину Георгия, не отрекшегося от веры, тоже встал на путь Христа и тоже принял мученический венец.

– А нет ли у вас иконки воина Анатолия? – спрашиваю я у монахини с приветливым, добрым лицом.

Она долго ищет иконку, сокрушается, что ее сейчас нет. Но в ту минуту, когда мы уже прощаемся, монахиня иконку находит.

Радостно отдает ее нам, приглашает приходить еще и так смотрит на Алешу, будто знает, что мы пришли помянуть его отца, а потом воздать ему должное в родительских местах.

Когда мы ехали в Богородск и смотрели на разлив Оки, на лесное заречье, так хорошо видное в этот чистый, дождем умытый майский день, Алеша рассказал мне:

– Не знаю, было ли это на самом деле, или приснилось…

Как будто мы с отцом стоим на берегу реки, и он бросает камешки так, чтобы они летели по поверхности воды, отскакивая.

– В детстве мы соревновались, кто больше «напечет блинов» – так это у нас называлось.

– …А потом я кидаю, и у меня получается. А потом отец кидает еще. И улыбается мне.

– А потом?

– А потом берет меня за руку, и мы уходим… Если я увижу эту речку, я ее сразу узнаю.

…Краеведческий музей в Богородске расположен в старом парке. Здесь небольшие пруды, воздух чист, в нем улавливаешь горчащий запах черемухи. Листочки берез, кленов так нежны и чисты, что хочется сравнить их с ладошками младенца, а светло-зеленые пупырышки на кончиках елей – как огоньки весны, которые горят так приветливо и ласково.

У здания музея полукругом встали школьники, взрослые – это мои земляки, богородчане. Жаль, нет актеров, которые так хотели приехать, да не смогли по причине совсем отощавшего кошелька; жаль, нет друзей Анатолия, которые рвались сюда, но что-то их задержало. Жаль, нет дочери Анатолия Ларисы – ее тоже задержала в Москве какая-то причина…

Но не об этом мне надо думать сейчас, когда открывается памятная доска, – мне же сейчас говорить, а я не знаю, что скажу.

И почему перехватывает горло, почему я, тысячу и один раз выступавший в аудиториях и по телевидению, где работал и в молодые годы, и в последние годы у себя в Самаре, где вел авторскую программу, – почему я чувствую, что сердце у меня мечется, как дачная мышка, за которой гонялся мой кот Колбасин? Мышке удалось удрать, вот и про сердце я забыл – слова нашлись. А потом Вячеслав Ковязин, Алеша и я дернули за веревочку, и белое полотно упало, и все мы увидели доску из черного мрамора и лицо Анатолия в образе Андрея Рублева.

На доске надпись:

30 августа 1934 года

в г. Богородске

родился великий русский актер

АНАТОЛИЙ АЛЕКСЕЕВИЧ СОЛОНИЦЫН

Конечно, говорились слова об истоках, родне, которой у каждого из нас немало. Но одно дело слова, другое – живая встреча.

В районном центре Тоншаево, в краеведческом музее, где была у нас одна из таких встреч, директор музея Татьяна Колесникова развернула перед нами лист ватманской бумаги длиною (я потом дома специально измерил) в один метр семьдесят сантиметров.

На этом листе предстало перед нами древо рода Солоницыных, идущее от Захара Солоницына. Трудились над этим листом сотрудники музея чуть ли не неделю, а родословную собирали и выстраивали более десяти лет. Названо и установлено 765 имен.

Конечно, толчком для этой работы стала судьба Анатолия, но тоншаевцев уже интересовал сам род Солоницыных, в котором помимо Анатолия оказалось немало ярких личностей.

Краеведы-энтузиасты воссоздали это древо не из тщеславия, не из гордыни, а благодаря святому чувству, которое дает человеку осознание своей Родины, своего места в истории Отечества. И не будь этого «животворящего чувства», по слову Пушкина, то «заглохла бы нива жизни».

Татьяна Колесникова привезла нас в село Ошминское. Установлено место, где был похоронен Федор Иванович Солоницын.

За подвиг его – ведь он погиб, спасая от тифа больных, – за то, что не пощадил жизни своей «за други своя», похоронили его в ограде храма, а на амбулатории укрепили памятную дощечку с его именем.

Казалось бы, что главное, ради чего приехали сюда, сделано. Ну, ради приличия надо заехать в деревню Зотово, все же обещали. Никак не мог подумать, что именно здесь, в этой деревне, переживу минуты, каких никогда не переживал.

Встретили хлебом-солью у въезда в деревню – человек пятьдесят. И все это были Солоницыны.

Хлеб-соль поднесла Анна Константиновна Солоницына. Ей 84 года. Она помнит и деда – Федора Ивановича, и моего отца.

Оказывается, он перед смертью именно Анне Константиновне написал письмо с просьбой позаботиться о могиле Федора Ивановича.

Учитель физики из Тоншаевской средней школы Николай Анатольевич Солоницын, потомственный краевед, показал нам место, где Захар Степанович и Зот Безденежных вырыли колодец и одними топорами построили дом. Оттого такие дома и названы «срубовыми». Дом не сохранился, а вот второй, построенный рядом, стоит и по сей день. Собирается Николай поставить здесь «сотоварищи» избу-часовенку в память о Захаре Солоницыне.

Есть и еще одна достопримечательность деревни Зотово.

Ближайшая церковь от дома новоселов была в Тоншаеве. Замаливать грехи Захар Степанович ходил по своей тропе – он прорубил ее через глухой лес, который стоял тогда здесь стеной.

Она жива и по сей день и называется «Захарова тропа».

Застольничали в доме Василия Петровича Солоницына. Он – «старейшина» в деревне, ему 77 лет. Прошел всю войну, вернулся в родную деревню в 49-м.

Заговорили о войне, и Василий Петрович сказал, что в Зотово не вернулись с войны тридцать шесть Солоницыных. Им у въезда в деревню стоит обелиск – там-то как раз нас и встречали.

В деревне это место называется Лобное. Когда решаются какие-то важные для деревни дела, все собираются именно здесь.

Дом Василия Петровича был полон гостей, но всем нашлось место.

Помянули усопших, выпили по чарке.

А потом выпили и за живущих.

Когда распрощались и сели в машину, я взглянул на Алешу.

Лицо его было бледным, глаза горели.

– Никогда не думал, что у меня столько родни, – сказал он. – Теперь дорогу сюда знаю.

Когда ехали к Нижнему, вспомнилась мне весна 82-го года.

У нас с Толей был друг – талантливейший уральский художник Геннадий Сидорович Мосин. Внезапно он тоже заболел – рак желудка. У него проходила персональная выставка в Москве, на которую он пригласил и нас. Мы поехали, хотя Толе было очень тяжело.

После выставки приехали к дому, в котором жил Толя. Геннадий Сидорович, выйдя из машины, сказал:

– Ну, Толя, может быть, больше не увидимся. Давай поцелуемся на прощание.

– Ну, как не увидимся. Там-то, – Толя показал пальцем в голубое весеннее небо, – там-то мы обязательно встретимся!

И улыбнулся.

…Анатолий мне часто снится, и всегда хорошо. Мы подолгу разговариваем, что-то обсуждаем.

«А почему ты решил, что я умер?» – спрашивает он меня.

Нет, брат, для меня ты всегда живой и новое издание книги тому доказательство.

1988–2019–2021

Анатолий Солоницын

Слушайся своего сердца

Письма, дневники, стихотворения

Эта тетрадь нашлась среди текстов ролей, вариантов сценариев, записей к выступлениям, писем – всего того, что остается после смерти артиста и чаще всего выбрасывается в мусоропровод.

И все же эта тетрадка уцелела.

В ней – стихи, дневниковые записи, наброски. Они сделаны в то время, когда Анатолий учился в театральной студии Свердловска (таких записей больше всего). Но и потом, когда он снимался в фильмах «Андрей Рублев», «Солярис», когда в театре играл Бориса Годунова и Гамлета, он иногда открывал тетрадь. Правда, теперь это были не набело переписанные строки, а записи на листочках, когда к нему приходили образы, сюжеты, и он торопился их записать. И, конечно же, думал, что потом, потом все обработает, сейчас главное – сделать «зарубку на память».

Мотаясь по гостиницам от города к городу, от съемочной площадки к театру и обратно, иногда он делал записи и в пути. Письма тоже писал в пути.

Здесь помещены выдержки из писем Анатолия родителям и мне.

Из писем к родителям

28.07.57

Здравствуйте и не удивляйтесь!

Я в Свердловске вторые сутки.

С 1 октября буду сдавать экзамены в студию Свердловского драмтеатра. Завтра схожу на киностудию и попытаюсь устроиться. С деньгами туго. Завтра решительный день. Через два дня напишу, как обстоят дела.

Ваш путешественник, артист, аферист, вымогатель денег и проч.

Р.S. В студию принимают от 17 до 23 лет!!! – мой потолок.

28.07.57 г. – Всемирный фестиваль, в знаменательный день пишу.

07.01.60

Здравствуйте, дорогие мамуля и папулька!

250 рублей получили 31 декабря. Они спасли нас от голодного Нового года, который мы провели у Валерки Савчука. Было весело, прекрасно.

Живем по-прежнему, если не считать сессию, которая уже наступила. Леша готовится сдавать философию, а я – речь. На днях отыграл премьеру «Маленькой студентки» Погодина. Говорят, неплохо. Занят сейчас ужасно. Идут школьные каникулы, и в театре по два спектакля в день, в которых я занят. Читать времени нет совсем.

Да, Леше дали готовить диплом в «Уральском следопыте» – будет писать серию очерков. Редактор принял его очень хорошо. Леша рад. Здоровье вроде ничего – еще терпит.

Обнимаю, целую. Не унывайте и не ругайтесь.

Скоро все будем вместе.

Толька.

<Без даты>

Папуля, мама!

Сел все-таки за письмо. Не волнуйтесь, оно не будет длинным.

Как мне надоел этот город без звезд, без солнца, без неба! Луна только иногда пролезет сквозь копоть и дым, покажет свою оборотную сторону, и – снова отвратительный и душный потолок без цвета.

Слава Богу, я расстаюсь с этим казематом на три месяца.

1 июля отбываем в Харьков. Потом – Днепропетровск, до 3 сентября. В сентябре – отпуск.

Новых ролей нет. В «Океане» Штейна дали рольку старшины Задорного. В сущности – эпизод. Что будет дальше – не знаю. Чувствую – начинаю крепнуть и становлюсь увереннее, но сомнения… разве уйдешь от них?

Мамуля! Успокойтесь, я не болею. Чуть-чуть плохо с нервами, но подлечусь. Ведь нервы – это болезнь века. Улицу перехожу только на перекрестках. Переходя, сначала смотрю налево, а дойдя до середины – направо. Все в порядке

Вообще увлекся чтением с эстрады – выступаю довольно часто.

Валера Савчук, Володя Купченко и Леня Ероховец[3] собираются в поход. Пойдут пешком к Черному морю. Изучают жизнь – вот как!

Живу у тети Люси Савчук. Она всем вам передает приветы. Какая женщина! Живу без забот и треволнений – все мне стирает, гладит, штопает и т. д. Чем ее отблагодарить?

От Валерки – салют!

Ну, стоп.

Целую и обнимаю вас всех.

28.06.61. Свердловск

Мамуля, папуля!

Кажется, опять я давно не писал. Но телеграммами отделываться не собираюсь. Просто занят – все выходные дни отнимают съемки в кино и кружок. А тут еще с одним из наших заслуженных артистов (Адольфом Алексеевичем Ильиным.) задумали написать пьесу. Писательство, видно, в крови и дает о себе знать.

Толька

13.12.62 г. Свердловск

Мамуля и папуля!

…Съемки проходят не совсем удачно. У меня многое не получается – приходится много работать. Коротко о сценарии фильма. Фильм трехчастевый, для телевидения.

Немецкий десант попадает в засаду. Спасается маленькая группа, укрывается в землянке, в лесу. Один из немцев уходит в лес хоронить умершего от тифа товарища. В землянке остается один больной и Курт Клаузевиц (я) – тоже больной, но не сильно. В землянку заходят русские. Обезоруживают меня, дают табак, хлеб и уходят к себе в часть, чтобы послать наряд за нами. По дороге немец убивает этих двух русаков. Я – дезертирую. Становлюсь пацифистом. И немецкий полевой суд меня за дезертирство расстреливает.

Вот и весь детективный сценарий. Но написан он неплохо, и фильм должен получиться. В сюжете не передашь замысла (вспомним сюжет «Горя от ума).

На днях пришло три-четыре фотографии пробных. Роль главная, сложная по внутренней жизни.

Завтра с утра снова съемки. Что получится – не знаю. Напишу.

В театре все обстоит более или менее нормально.

Папа! Я после того телефонного разговора страшно обрадовался за тебя – и что панфиловцев поднял[4], и что кирять перестал. Захотелось обнять тебя крепко – ведь можешь! Ведь и кирять можно, но в меру и для удовольствия.

Мамуля! Как Ваш многоуважаемый ишас? Ха-ха! Большущее спасибо за фото и марки. Приветы всем-всем. Крепко Вас целую и обнимаю.

Толя

15.08.65

Папуля, мама!

Вот уже у меня было пять съемочных дней[5]. Я уже видел себя на экране в течение 1 минуты – это начало. Собой пока недоволен. 25 мая приехала ко мне Лапа. Не выдержала. Она в Свердловске даже заболела от разлуки – врачи прописали ей встречу со мной – вот она и приехала. 6 июня она уезжает в Свердловск.

Успокоилась немножко – теперь поедет работать и готовиться к экзаменам в институт.

Сейчас пока простой: нет погоды – нужно солнце, а идет дождь. Играть в кино труднее, чем в театре.

Переучиваюсь на ходу. Вообще-то, мне совсем нелегко и не совсем сладко. Ну, не беда! Будем бодаться!

Толя

08.08.65

Папуля, мамуленька!

Пишу из деревни Сельцо. Это – глубинка. Почти никакой связи с «Большой землей». Кроме небольшого ларька с консервами и довоенной помадкой, здесь ничего нет. Все – как сто лет назад.

Снимаем языческую деревню. По-прежнему каждый кадр дается кровью и потом.

С мертвой точки театральности и зажатости я сдвинулся, но до кинопрофессионализма еще далеко. Работаю. Какой получится роль, не знает никто. Несколько раз видел свой материал на экране – кое-что получилось, кое-что нет. Все – в неизвестности.

Относятся ко мне хорошо. Многому учат. Короче – идет «черная» работа, которую я люблю.

Толя

12.10.65

Мама, папуля!

Во Владимире уже идет снег. Полгода жизни прошло в этом древнем городе. На днях едем во Псков.

Не было еще ни одной сцены, которая далась бы мне легко или просто. Трудно. Трудно от сознания, что от тебя зависит успех картины. Я не привык к такой ответственности. Меня в театре 8 лет принижали и вбивали в голову одну мысль – ты человек с ограниченными данными и не претендуй на большее, чем тебе дают. Выбили почти всю уверенность в себе, заставляли подчиняться штампам. Теперь все это надо вырезать из себя – значит учиться заново.

Основные сцены еще впереди – и как я их сделаю, не знает никто. И неизвестно, успею ли созреть до трудных сцен.

У меня во Владимире был Леша. Мы о многом говорили, многое вспомнили. Просто побыли вместе. Свозил его в Суздаль – поглядеть красоту русскую, древнюю. Уехал он в Калининград с желанием работать и пробивать свою книжку. Решили летом собраться все вместе во Фрунзе, а потом на Иссык-Куль!

Целую и обнимаю крепко-крепко.

Толя

30 ноября 1965. Москва

Мама, папуля!

Вот я уже и в Москве. Живу в гостинице «Бухарест» – это напротив Красной площади. Номер у меня одинарный, нормальный. А может быть, я уже привык к гостиничной жизни и мне все равно, какой он – только бы я был один, чтобы никто не мешал мне работать и чтобы было тихо.

Работа очень тяжело идет. Могу не справиться. Самые сильные и самые сложные сцены у меня в Москве. От этих сцен зависит успех или неуспех роли. Волнуюсь страшно. Многое не получается. Это не моя мнительность – меня этому не учили, а учиться сейчас, на ходу, очень тяжело. Выручают меня только нервы да еще воля.

Об одном прошу Бога – чтобы помог сыграть эту роль.

Ну, да все впереди, посмотрим.

Папуля!

Ты написал мне хорошее, настоящее письмо. Оно очень помогло мне. Ты прав – без философии нельзя. То есть без серьезной мысли, глубину которая дает.

Фотографию нашего предка я отдал увеличить и, как только будет готова, вышлю тебе увеличенный портрет летописца и иконописца нашего!!!

С Ларисой все хорошо. Видимся с ней два-три раза в неделю – встречаемся, как влюбленные, на улице, в общежитии у нее или у меня в гостинице. Смех. Ну, не беда!

Обнимаю, целую крепко-крепко.

Толька

А уж после съемок – точно во Фрунзе!

<Без даты>

Мамуля, папуля!

Живем отлично. Денег пока не надо. Иссык-Куль прекрасен. Палатка отличная. Столовая рядом. Магазин близко. Погода переменная. Жена пилит мало. Машем ручкой. Целуем, обнимаем. Привет всем от великого зав. турбазой КИРИМА.

Ваши Толя, Лара

27.10.1966

Мамуля, папка!

Хотел написать длинное письмо – обо всем, но кажется, можно обойтись и коротким. Все ясно, все просто.

Ильин переехал в Минск и срочно вызвал меня выручать спектакль – за один день я ввелся, довольно удачно. Думал, что отыграю ряд спектаклей, актер выздоровеет – и все, я снова вольный казак. Оказалось все сложнее. С приглашениями в кино никто не торопится – ленинградская проба откладывается до февраля – марта месяца, а есть я хочу каждый день. Короче, мне предложили работать в Минске. Обещают интересные роли, в марте – мае обещают дать квартиру. Я махнул рукой и согласился.

Получил роль Ярового в «Любови Яровой», буду играть в паре с главным любовником этого театра – очень хорошим актером.

Живу пока на частной квартире у довольно милых старичков.

И еще новость: Калининградское телевидение оплатило мне дорогу – я ездил в Калининград, повидал Лешу, его семью. У них все нормально вроде.

Целую Вас всех. Привет от Ад. Ал. и его Нелли.

Толя

28.12.1966

Мамуля, папка!

Лариса должна приехать на Новый год, тогда поговорим о переезде. Пока мы не разобрались – пока я не утвердился в театре. Роль сказочника у меня получается неудачной – доставил радость моим минским коллегам. Но не беда – будем бодаться.

Фильм хотят прикрыть – он сейчас в ЦК на обсуждении. Придираются к нему страшно, но и хвалят – короче, все в стадии решения.

Целую, обнимаю крепко-крепко.

Толя

Из писем брату

28.02.65 г. Свердловск

Малыш!

Я получил твое письмо.

Со дня на день жду официального отказа с объяснением. Большого худсовета еще не было, но закулисную жизнь я отлично знаю, мне передавали, что Тарковского переубеждают, приводят актеров и заставляют пробовать их.

Ну, не беда! Не повезло – так не повезло. Непробивные мы парни – это ты верно заметил. Поговорить бы с тобой очень хотелось обо всем. Нет все-таки лучшей дружбы, чем братство!!!

…Я тут неделю провалялся – похудел страшно. Торчит один нос. Долги не тают, а растут. Воровать, что ли, начать – иначе просто не прожить. Второй год не могу купить себе костюм! Житуха.

Целую.

Толька

<Без даты>

Малыш, привет!

Письма твои получил. Сейчас идет съемка языческой деревни. Живу в деревне Сельцо – это недалеко от Владимира.

…Чуть освоился. Работать все равно трудно. Многому научился. Недавно просматривали отснятый материал – финальную сцену с Бориской. Это – моя первая удача.

Сразу вздохнул свободней, сразу стал работать уверенней.

Но трудности еще впереди.

С Тарковским и Юсовым почти сработались. Но как сыграю роль в целом – никто не знает. Полный мрак.

Видимо, после съемок приеду к вам дней на 15–20.

Всех я вас крепко обнимаю, целую.

Толька

15.08.65 г. Сельцо

Леша!

Письмо тебе отправить не удалось – здесь, в Сельце, зарядили дожди и связь с почтой прервалась. Вот и пролежит оно еще дня три-четыре.

Со мной творятся удивительные, мне самому непонятные вещи. То ли мой неврастенический характер дает знать о себе, то ли нервы стали сдавать. А может быть, это неудовлетворенность той жизнью, которую я уже прожил? Я впервые понял цену времени. Мне скоро 31. Все реже и реже меня что-то удивляет, что-то заставляет радоваться. Все чаще грусть, все навязчивей беспокойные мысли. Иногда я очень сильно чувствую, что мои силы задавлены грузом лени и быта, задавлены обстоятельствами. Я не могу пожаловаться на отсутствие воли, даже составляю программы своих занятий, своих перспектив, но выполнить их почти невозможно: мешающих центров гораздо больше, чем помогающих. Последнее время у меня появилось желание написать одну вещицу – складывалась она у меня годами, абсолютно непроизвольно. Я не могу определить ее жанра, сюжета, идеи – я только знаю и верю в ее искренность и необычность. Но желание всегда строптиво и одиноко: живу я среди людей, в основном мешающих мне, – я с удовольствием бы ушел в поле, в лес и писал, но третий день идет дождь и связывает людей в своих каморках. Третий день нет съемок.

Видимо, странно – мысли мои не заняты Рублевым– сейчас более реальным, чем иллюзорные потуги писательских извилин. Но писать хочется, и ничего поделать с собой не могу…

Целую всех.

Толька

Снег, снег, снег…

Неспокойный…

Бросился в глаза, метнулся к губам

И умер на них.

…чудак…

Снег, снег, снег…

Руки в карманах, папироса в зубах.

Ноги меряют мостовую.

Тын, тын, тын…

Это часы на башне?

Или мысли?

Тын, тын, ты…

Ты! Ты!

Грустно. До смерти.

И зубы в обнимку.

Снег, снег, снег…

Кто-то сказал: «Плохо!»

Это – про меня.

Плохо?

Имеет значенье?

Тын, тын, ты, ты…

Взгляд на полу.

На столе сигарета

жжет пальцы и дымит.

Раскрытая дверь.

В руках письма, телеграммы.

Мысли, как весна.

Снег, снег, снег…

Тепло.

Одиноко.

Тоскливо.

Из дневников

2.03.59

Каждый человек иногда хочет высказаться, вынуть из души все и успокоиться. Хотя бы на время успокоиться. Особое испытываешь желание посоветоваться, проверить себя, когда к тебе приходят, как старые знакомые, простые мысли, уже когда-то посещавшие тебя. Как тяжело тогда быть одиноким. Плохие, ночные мысли: зачем я живу? Кто я? Кем я буду? Почему так тяжело?

18.03.59

День рождения К. П. Максимова[6]. Я люблю этого человека больше всех в нашем театре.

20.04.59

Сдал Великарова[7]. Все хвалят, а мне кажется, зря.

Сделал, в общем, мало. Честно говоря, я много сил положил, много работал, но сейчас вижу – мало.

21.04.59

Сегодня хотел позвонить в Москву на последние деньги, но сдержался – завтра мастерство, а голодный я уже не могу работать – начинается нервный смех, и были уже голодные обмороки. Жизнь!

02.10.59

Сегодня почувствовал, что снова начинаю втягиваться в учебу. После трехмесячного перерыва понадобилось почти две недели разбега.

Страсть к книгам не угасает – жаль только, времени мало и быт заедает. Тратить два-три часа на поиски денег и очередь в столовой. Чувствую себя значительно лучше – цинга прошла совсем, но кашель иногда беспокоит…

…Как сложно и трудно быть актером! Смысл этих слов понимаешь только тогда, когда ощутишь их. «В театре надо быть талантливыми, – сказал классик, – только они получают истинное наслаждение и что-то делают для искусства». Да, он где-то прав. Упорство, трудолюбие, терпение – половина гения, но с другой половиной ты должен родиться.

16.11.59

Как быстро человек отвыкает и вновь привыкает к обстановке, ранее чужой. Так не заметишь, как пройдет жизнь! В 25 лет начинаешь понимать, насколько она коротка. Четверть века… из них года четыре – осмысленные, остальные – порывы, мечты, донкихотство.

02.12.59

Устаю. Репетиции, массовки. Окончательно пришел к выводу, что массовки хуже всего на меня действуют – на сцене находиться несколько секунд, а выхода ждешь часами. Пробую учить стихи, читать – бесполезно. Все время подходят, мешают, говорят.

15.04.60

Никогда не знаешь, чего тебе больше всего не хватает в жизни, и только с годами начинаешь понимать – времени.

Двуликость людей театра волнует меня все больше и больше. Говорят одно, делают – другое. Врут друг другу и даже самим себе. В театре бытует выражение – «завоевать положение». Завоевать! Положение!!! Сколько мерзости в этих двух словах, влезших в искусство с черного хода! Сколько талантов испохабила, изломала и убила эта бытующая и процветающая жирная формулировка современного театра!

Я пришел в театр не завоевывать, а творить, работать!

30.08.62

Я работаю в Свердловской драме. Идет беспокойная жизнь. Обрастаю квартирой и бытовыми друзьями. Играю эпизоды.

Мне сегодня 28.

Раньше я подводил итоги, смотрел вперед. Сейчас – жду. Сам не знаю чего. В голове мечутся мысли, вопросы. Много-много вопросов. Вероятно, век ответов будет позднее.

28.11.62

Снимаюсь в телевизионном фильме «Дело Курта Клаузевица». Главная роль. Сценарист и режиссер Глеб Панфилов. Работаю с увлечением.

17.12.62

Мне страстно хотелось бы видеть в жизни добро, чистоту, любовь, а в глаза лезет обман, сердце натыкается на ложь и подлость, а вместо любви кругом царит животная похоть!

20.05.63

Хочу людям делать только добро. Даже если останусь один. Броню на сердце надеть не могу, да теперь и не надо.

Хочу делать людям добро.

13.10.65

В моей жизни мало светлых пятен. Мне кажется, их нет совсем. Когда я начинаю думать о себе – я раздвоен, растроен, расчетверен. Кто его знает, когда я бываю искренним и когда ложным. Ведь даже в работе я не бываю самим собой – иногда я люблю искусство, иногда работу в искусстве, и порой не знаю, что мне ближе. Кажется, я несу чушь! Не знаю. Мир, в который мы попали, чересчур сложен для нас (я не беру на себя смелость говорить за всех и оговариваюсь – для меня). Мне тяжело нести груз Великого.

Ноги подкашиваются. Мне невыносимо тяжело.

Май 1966

Богема. Прикиношная, притеатральная публика. Самовлюбленные эгоисты, сами ничего не значащие и не делающие, боящиеся затеряться в этом мире. Плюхаются в это болото, в этот разговорный водопад, и – их несет, несет быстро и стремительно – вниз.

Болезнь эта порождает низкие желания и хотения, зависть, ненависть, она лишает человека чувства достоинства, чувства ответственности, прежде всего – перед самим собой.

…Я не предаю идеалов юности. Стремлюсь к одному – заставить себя жить ими, как бы романтичны они ни были, как бы несвоевременно они ни звучали.

Юность – это единственная болезнь, которой я хотел бы болеть всю жизнь.

Я мало изменился. Это мое достоинство – может быть, единственное. Книги, друзья помогают мне глубже понять жизнь. Становиться лучше. Чуть-чуть лучше. Даже незаметно. Просто надо развивать в себе хорошие качества: снисходительность к людям, доброту, желание помочь им. Тогда все вернется к тебе сторицей. Наступит гармония добра, а не зла.

07.10.66

Я недаром создал себе микромир из друзей и из приятелей – меня часто обманывали и надували. И плохие мысли – это мои разочарования в людях.

24.11.66

Из поступков складывается жизнь. Их можно оправдать. Но ведь оправдать можно все. Сейчас оправдывают – мол, были такие обстоятельства, надо было держать всю интеллигенцию в концлагерях, время такое! А кто вернет миру повесившуюся Марину Цветаеву? При чем тут обстоятельства?

Есть люди, и от них все зависит. Надо знать, кого слушать. Я слушаюсь своего сердца. И как только начинаю считать, рассчитывать – все рушится.

Из мелочей не складывается жизнь. Меня в этом мещане не убедят. Жизнь складывается из больших кусков, а мелочь – всегда мелочь!

…А жизнь ведь проста. Она, правда, не всегда сахар, но простоту жизни надо понимать сердцем, а не головой.

Сердце никогда не усложняет жизни. Сердце у человека одно, а извилин в голове – миллиарды. Голова рождает сложности. Слушайся своего сердца.

…Я романтик. Худой Дон Кихот, который верит в дружбу, в любовь, в честность и верность.

Взамен я редко что-нибудь получаю.

Вечером – роль.

Часто, разговаривая сам с собой, удивляюсь складности мыслей об избавлении от всех тягот и забот, дум. Смерть – успокоительное, это – награда за всю твою жизнь, за кровь и пот, это – отдых, бездумный и прекрасный.

…Приехал Герасимов. Бодр, полон энергии, сил, замыслов. Репетировали сцену первой ссоры. Внимание – только героине. Рассказывал о защите кандидатской прототипа моего героя. Я еще раз убедился – сила и напор, самолюбивые устремления толкают таких людей наверх – к власти, деньгам, безделью. Заражаюсь его импульсами – еще не потерял надежду сделать роль приличной и живой.

Грудь готов разорвать. Сжигает что-то меня внутри. Уже несколько месяцев нет покоя.

Купил 10-литровую бутыль для вина. Хочу привезти Тарковскому и Юсову хорошего вина. Завтра вырвусь в Массандру. Важно перешагнуть свою фантазию, чтобы не застрелиться. И – нельзя молчать. Молчание – подобно смерти: можно взорваться изнутри. Только работа – спасенье. Только – работа. Святая святых. Она оправдывает все – даже жизнь.

В Зеленой тетради

Уставшая правда.

_____

Раздача сердца.

_____

Мое сердце не как лед, оно – как снег: мягкое и холодное.

* * *

Проходишь в засаленном легком пальто

Десять сибирских зим,

А рядом с тобой продавец эскимо

Имеет свой дом и ЗИМ.

* * *

Мне тяжело понимать, что любовь

уезжает на допотопном экспрессе

куда-то в галактику городов,

в мир безымянных звезд,

из которого трудно вернуться.

* * *

Ветер! Как я люблю тебя, ветер!

Ты уносишь страданья и заставляешь

дышать полной грудью.

Дождь.

Его можно встретить везде.

Он всегда грустный и одинокий.

Редко кто любит его неровную

походку и серый костюм.

Мало кто пройдется вместе с ним

по асфальту улиц, по бульварам

и площадям.

Его многие не любят.

Не любят за независимость,

за неподчинение, за свободу.

Мягко и нежно он стучится

к людям в сердце,

но его не хотят пустить туда.

От него бегут, прячутся, закрываются,

иные стараются его не заметить.

Быть может, поэтому он грустит,

становится холодным и взгляд его

устремляется в землю – ему больно.

И он хочет быстрее пройти

сквозь строй людей. Быстрее, быстрее…

Он разгоняет толпу, шумит, темнеет

от горя и обиды и бежит все сильнее.

В эти минуты он красивый, великий,

но беспомощный.

С места на место кочует он

по земле, ища пристанища,

где бы его полюбили.

Тучей носится он по свету

и, увидев людей, бросается к ним,

но все отвергают его дружбу.

Только иногда Великий Влюбленный

или трудолюбивый земледелец

обнимают его, радуются ему.

Эти минуты счастливые и редкие…

И он, пасмурный и хмурый, стекает

со шляп и плащей прохожих,

прогремит по водосточным трубам,

уныло и устало скатывается с листьев.

Это конец – он уходит.

Уходит грустный и одинокий

искать пристанища, где бы его полюбили.

* * *

Как мы теперь веселы и счастливы!

Спасибо.

Мы, все трое. Настолько разные, непохожие.

С разными вкусами и привычками.

Когда-то мы не знали друг друга.

И жили каждый своими заботами, стремились

каждый к своей цели.

А теперь мы все вместе, веселы и счастливы!

Спасибо.

Один из нас хотел быть честным.

Он трудился, не гнул спину, и прям был его взгляд.

Он был свободен и независим.

Другой хотел любить.

Любить нежно и глубоко, страстно и чисто,

один раз.

Третий хотел учиться. Сократ и Гюго, Дарио

и Бальмонт,

Менделеев и Дарвин, Толстой и Ковалевская

были его друзьями. Он хотел знаний.

Тогда мы шли каждый своим путем.

А теперь мы все вместе, веселы и счастливы!

Спасибо.

Мы жили рядом с людьми

такими же разными, как мы.

Они стояли кругом нас.

Честный говорил им правду в глаза,

влюбленный – любил свою девушку

и не замечал их.

Ученый грустно смотрел на всех.

Как далеки мы были друг от друга тогда!

А теперь мы все вместе, веселы и счастливы!

Спасибо.

Один из нас болеет чахоткой. Он пишет любимой:

«Прощай, уже харкаю кровью».

Другой сошел с ума. Он ходит, ходит

и твердит, твердит:

«Прежде чем строить, надо быть честными!

Прежде чем строить, надо быть честными!»

И плачет.

Третий умирает.

Он что-то читает и пишет.

Потом долго лежит, закрыв глаза.

И мы все вместе, веселы и счастливы!

Спасибо.

* * *

Теперь она «пошла по рукам»,

ее истаскали грубые и пошлые.

Говорят, она доживает последние дни.

Измученная, истрепанная.

Она родилась в дороге

среди могучих и сильных людей.

Юная, прекрасная, шагала она рядом со всеми,

подбодряла стариков и сжигала

сердца молодым.

Все были опьянены и шли за ней

туда – в даль.

Дорога, солнце изнуряли людей, подрывали силы.

Старики уже с грустью смотрели на молодую.

Юноши – восхищались

и несли ее на руках.

А люди и время шли…

Привалы участились – людей

потянуло на отдых.

А дорога уходила за горизонт.

На одной из стоянок девушку

схватили пьяные и грязные руки.

Она закричала. Ей заткнули рот

и унесли в кусты.

А люди и время шли!

Сердца молодых прятали красивую,

защищали.

Но ее выслеживали и уносили, заткнув рот.

Старики кричали и бездействовали.

Молодые, стиснув зубы, грозно молчали.

А время все шло и шло…

Теперь она «пошла по рукам»,

ее истаскали грубые и пошлые.

Имя ей – Правда.

Говорят, она доживает последние дни.

Измученная, истрепанная.

* * *

Где они? Где?

Ведь они не вымерли, не исчезли

с земли, ведь они ходят рядом…

А я уже не вижу их.

Страшно.

Страшно!

Все бежит из-под ног, мечется,

все – кусает.

Я запутался в своих мыслях,

я уже не вижу вокруг

честных, хороших людей.

Где они? Где они?

Ведь они не вымерли?

Не исчезли с земли?

Ведь они где-то рядом?

Песенка о дороге

Мы начинаем с того,

Что уходим.

Уходим —

И кажется нам,

Что мы убегаем

От горя, от рабства —

Бежим навстречу ветрам.

Как долго надо идти!

Как много надо пройти,

Чтобы в конце пути

Вернуться к себе.

Домой.

Идем по дороге,

Пыльной и жгучей,

Палящей дорогой судьбы.

И кажется нам,

Что нет нас могучей,

И счастья хочется нам.

Мы бодро шагаем

А ветер сильнее,

До счастья – рукою подать,

И кажется нам,

Что его, как ветер,

Можем крепко обнять.

Как долго надо идти!

Как много надо пройти,

Чтобы в конце пути

Вернуться к себе.

Домой.

Идем по дороге,

Палящей и пыльной.

Идем по дороге,

Идем – в никуда.

А счастье твое

Стоит на пороге,

Откуда ушел

Навсегда.

Как долго надо идти!

Как много надо пройти,

Чтобы в конце пути

Вернуться к себе.

Домой.

Творческая история

Основные театральные роли

Свердловский театр драмы

1960 – Иван Петрович («Униженные и оскорбленные» Ф. Достоевского)

1963 – Четверг («Белоснежка и семь гномов»)

1964 – Лапченко («Иркутская история» А. Арбузова)

Новосибирский театр драмы «Красный факел»

1969 – Голубков («Бег» М. Булгакова)

1970 – Карл Хуммель («Герой Фатерланда» Л. Кручковского)

1970 – Борис Годунов («Борис Годунов» А. Пушкина)

1970 – Монахов («Варвары» А. Горького)

1970 – Экзюпери («Любимая женщина Сент-Экзюпери»)

Таллиннский театр русской драмы

1971 – Клоун Тот («Тот, кто получает пощечины» Л. Андреева)

1971 – Журналист («Гостиница “Астория”» А. Штейна)

1973 – Клоун Тот («Тот, кто получает пощечины» Л. Андреева)

Театр им. Ленсовета, Ленинград

1973 – Виктор («Варшавская мелодия» Л. Зорина)

1974 – Лужин («Преступление и наказание» Ф. Достоевского)

Театр им. Ленинского комсомола, Москва

1977 – Гамлет («Гамлет» У. Шекспира)

Всего Анатолий Солоницын в театрах сыграл более ста ролей.

Фильмография

1966 – Дело Курта Клаузевица (реж. Г. Панфилов, Свердловское ТВ) – Курт Клаузевиц

1966 – Андрей Рублев (реж. А. Тарковский, «Мосфильм») – Андрей Рублев

1967 – Анютина дорога (реж. Л. Голуб, «Беларусьфильм») – Командир

1967 – В огне брода нет (реж. Г. Панфилов, «Ленфильм») – Иван Евстрюков

1968 – Один шанс из тысячи (реж. Л. Кочарян, Одесская киностудия) – Капитан Мигунько

1970 – В лазоревой степи (Коловерть) (реж. В. Шамшурин, В. Лонской, «Мосфильм») – Игнат Крамсков

1971 – Проверки на дорогах (реж. А. Герман, «Ленфильм») – Петушков (вышел на экраны в 1985 г.)

1972 – Гроссмейстер (реж. С. Микаэлян, «Ленфильм») – Отец Хлебникова

1972 – Зарубки на память (реж. Н. Гибу, «Молдовафильм») – Ромус Чербуну

1972 – Любить человека (реж. С. Герасимов, Киностудия им. Горького) – Дмитрий Калмыков

1972 – Принц и нищий (реж. В. Гаузнер, «Лентелефильм») – Лорд Сент-Джон

1974 – Солярис (реж. А. Тарковский, «Мосфильм») – Сарториус

1974 – Агония (реж. Э. Климов, «Мосфильм») – Полковник

1974 – Зеркало (реж. А. Тарковский, «Мосфильм») – Прохожий

1974 – Под каменным небом (реж. И. Масленников, «Ленфильм» – Норвегия) – Полковник Хофмаер

1974 – Последний день зимы (реж. В. Гаузнер, «Лентелефильм») – Михаил Соловцов

1974 – Свой среди чужих, чужой среди своих (реж. Н. Михалков, «Мосфильм») – Василий Сарычев

1975 – Доверие (реж. В. Трегубович, «Ленфильм») – Шотман

1975 – Воздухоплаватель (реж. А. Вехотько, Н. Трощенко, «Ленфильм») – Анри Форман

1974 – Между небом и землей (реж. В. Харченко, «Молдовафильм») – Полковник

1975 – Наследники (реж. А. Прошкин, «Экран») – Алексей Быстров

1975 – Память (реж. Н. Досталь, «Мосфильм») – Профессор Буров

1975 – Там, за горизонтом (реж. Ю. Егоров, «Мосфильм») – Василий Бочажников

1976 – Восхождение (реж. Л. Шепитько, «Мосфильм») – Портнов

1976 – Легенда о Тиле (реж. А. Алов, В. Наумов, «Мосфильм») – Рыбник

1977 – Пока стоят горы (реж. В. Михайлов, «Мосфильм») – Следователь

1977 – А у нас была тишина (реж. В. Шамшурин, «Мосфильм») – Петруха

1977 – Память (реж. Г. Никулин, «Ленфильм») – Военврач

1977 – Сумка инкассатора (реж. А. Балтрушайтис, «Ленфильм») – Иван Тимофеевич

1977 – Юлия Вревская (реж. Н. Корабов, «Мосфильм», «Заигрални филм» (Болгария)) – Доктор Павлов

1978 – Поворот (реж. В. Абдрашитов, «Мосфильм») – Костик

1978 – Предвещает победу (реж. Г. Полока, Киностудия им. Довженко) – Вершинин

1978 – Трасса (реж. Н. Трощенко, «Ленфильм») – Сливин

1979 – Сталкер (реж. А. Тарковский, «Мосфильм») – Писатель

1979 – Телохранитель (реж. А. Хамраев, «Таджикфильм») – Султан Назар

1979 – Бумеранг (Творческое объединение «Дебют», «Мосфильм») – Шериф Маклейн

1979 – 26 дней из жизни Достоевского (реж. А. Зархи, «Мосфильм») – Достоевский

1979 – Из жизни отдыхающих (реж. Н. Губенко, «Мосфильм») – Чикин

1979 – Сергей Иванович уходит на пенсию (реж. С. Шустер, «Мосфильм») – Знакомый дочери

1979 – Таинственный старик (реж. Л. Макарычев, Киностудия им. Горького) – Кондратий

1979 – Он (Творческое объединение «Дебют», «Мосфильм») – Харден

1981 – Мужики!.. (реж. И. Бабич, «Мосфильм») – Художник

1981 – Тайна записной книжки (реж. В. Шамшурин, «Мосфильм») – Мартын Мартынович

1981 – Шляпа (реж. Л. Квинихидзе, «Мосфильм») – Отец Ани

1982 – Остановился поезд (реж. В. Абдрашитов, «Мосфильм») – Игорь Малинин

1983 – Великая судьба (реж. Г. Жигжидсурэн, «Монголкино») – Бакич

1983 – Раскиданное гнездо (реж. Б. Луценко, «Беларусьфильм») – Незнакомый

Об авторе книги

Алексей Солоницын – писатель, киносценарист. За более полувека работы в литературе и кино в Москве, Санкт-Петербурге, Самаре, Калининграде, Нижнем Новгороде и других городах вышло более 50 книг его прозы (включая переиздания).

По его сценариям снято более 40 документальных фильмов.

Наиболее известные книги – романы «Звезда вечерняя», «Свет, который в тебе», «Самарское Знамя», повести «Врата небесные», «Там человек сгорел!», «Ангеловы столпы», «Убить поэта».

Лауреат первых Всероссийских литературных премий им. св. князя Александра Невского (Санкт-Петербург), философа Ивана Ильина (Екатеринбург), св. Серафима Саровского (Нижний Новгород).

За сценарии и режиссуру документальных фильмов «Первое движение души», «Златые горы», «Груня», «Земной ангел», «Захарова тропа» стал лауреатом международных и всероссийских кинофестивалей.

Анатолий Солоницын – школьник. Саратов

Захар Степанович Солоницын, летописец и иконописец.

Вторая половина XVIII века,

Фоторепродукция автопортрета

Дедушка – Федор Иванович Солоницын, сельский врач. 1919

Анатолий с отцом Алексеем Федоровичем. 1935

Анатолий и Алексей с родителями. Фрунзе, 1953

Николай Ивакин, родной дядя, киноактер

Тина Григорьевна Пивоварова – учитель русского языка и литературы в школе № 8

г. Фрунзе

В роли Отца в дипломном спектакле «Урок дочкам». Свердловск, 1960

Студенческие этюды Анатолия

Свердловский драматический театр

Первые выходы на профессиональную сцену

Писатель Иван Петрович в спектакле «Униженные и оскорбленные» Ф. Достоевского. 1960

«Анатолий Солоницын сыграл практически во всех фильмах Андрея Тарковского»

Андрей Рублев в одноименном фильме. 1966

Сарториус. Хари – Наталья Бондарчук. «Солярис». 1974

Доктор. Мария – Маргарита Терехова. «Зеркало». 1974

Писатель. «Сталкер». 1979

«Поражала полная противоположность отношения к своим делам Анатолия и Андрея Тарковского: если первый весь был как бы соткан из сомнений, то второй являл собою почти абсолютную уверенность в том, что он делает все как надо»

«Анатолий Солоницын был для режиссеров идеальным исполнителем, готовым ради работы на любое самоотречение»

Разведчик Мигунько.

«Один шанс из тысячи». 1968

Дмитрий Андреевич Калмыков.

«Любить человека». 1972

С Сергеем Герасимовым и Тамарой Макаровой на съемках фильма «Любить человека». 1972

С Ларисой Шепитько во время работы над ролью следователя в фильме «Восхождение». 1976

С Александром Пороховщиковым, Никитой Михалковым, Юрием Богатыревым во время съемок картины «Свой среди чужих, чужой среди своих». 1974

Басмач Султан-Назар. Уташ Ахмад-додхо – Раджаб Адашев. «Телохранитель». 1979

Федор Михайлович. Анна Григорьевна Сниткина – Евгения Симонова. «Двадцать шесть дней из жизни Достоевского». 1980

«В умении создавать разные характеры видел Анатолий свой актерский долг и профессионализм»

Царь Борис. «Борис Годунов» А. Пушкина.

Новосибирский театр драмы. 1968

Клоун Тот. «Тот, кто получает пощечины» Л. Андреева. Таллиннский театр русской драмы, 1971

Голубков в спектакле «Бег» по роману М. Булгакова. Новосибирский театр драмы, 1969

Виктор. Гелена – Алиса Фрейндлих. «Варшавская мелодия» Л. Зорина.

Ленинградский театр Ленсовета, 1973

Гамлет. Гертруда – Маргарита Терехова. «Гамлет» В. Шекспира.

Московский Ленком, 1977

С дочкой Ларисой. Ленинград, 1974

Сегодня Лариса Оттовна – директор Государственного центрального музея кино. Москва, 2016

С сыном Алешей. Последнее фото. Москва, май 1982

Алексей Солоницын в фильме М. Тереховой «Чайка»

Алексей Солоницын – брат артиста, известный писатель

«Никогда не знаешь, чего тебе больше всего не хватает в жизни, и только с годами начинаешь понимать – времени»

Примечания

1

См.: Костромская сторона. Кострома, 1892. Вып. 2; Описание Костромской губернии. Кострома, 1861.

2

Бачелис Т. Шекспир и Крэг. М.: Наука, 1983. С. 258.

3

Мои однокурсники.

4

А. Ф. Солоницын написал серию очерков «Панфиловцы в боях» (Киргосиздат, 1963).

5

Речь идет о съемках фильма «Андрей Рублев».

6

К. П. Максимов – заслуженный артист РСФСР, режиссер-педагог студии.

7

Великаров – главный герой пьесы И. А. Крылова «Урок дочкам». Экзаменационный спектакль.

Content

Алексей Солоницын
Анатолий Солоницын. Странствия артиста: вместе с Андреем Тарковским

Анатолий Солоницын. Странствия артиста: вместе с Андреем Тарковским

От автора

Остров на Волге

Река

Берег реки

Райские яблочки

«Печать стереть нельзя»

Тина Григорьевна

Ожидание счастья

Цена выбора

Уральские зимы

Наследство

Дед Кузьма «руку приложил»

«Суета и томление духа»

Кино как волшебство

Притяжение

Сокровенный смысл «Андрея Рублева»

Взгляд

Пределы

В человеческом космосе

Любимый город

Найти Шекспира

Нет ничего дороже

Волшебная флейта

Дача

«Сухой тоннель»

Кино как молитва

Герань в окне

«Человек есть тайна…»

«Остановился поезд»

«Я всего лишь трубач» (последние разговоры)

Послесловие В поисках одного портрета

Анатолий Солоницын Слушайся своего сердца Письма, дневники, стихотворения

Из писем к родителям

Из писем брату

Из дневников

В Зеленой тетради

Творческая история

Основные театральные роли

Фильмография

Об авторе книги

Примечания