Эдвард Брук-Хитчинг

Подбрасывание лисиц и другие забытые и опасные виды спорта

На обложке: «Заводчики собак проверяют таланты своих псов во время утиной травли». Иллюстрация Теодора Лейна из книги Пирса Игана «Спорт как отражение жизни: включая скачки, преследование, ринг и сцену» (1832).

Copyright 2015 by Edward Brooke-Hitching

© Дм. Панайотти, перевод с английского, 2022

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2022

© OOO «Новое литературное обозрение», 2022

* * *

Моим родителям (самым настоящим чемпионам)

Благодарности

Я благодарю Чарли Кемпбелла, Иэна Маршалла и команду издательства Simon & Schuster, всех Брук-Хитчингов, Гарри Мэна, Алекса Ансти, Дейзи Ларами-Бинкс, Мэттью и Джемму Траутонов, Ричарда Джонса, Мари-Ив Поже, Патрика Фишера, Холли Уэбб, Бруно Кавалларо, Кэтрин Энсти и Уилла Волкера, Алекса Попоффа, Кейт Авад, Томаса Ходжкинсона, Линдси Фиц-Харрис, Клер Спенсер, Хоуп Браймлоу и сотрудников Британской библиотеки. Отдельное спасибо Роджеру Гриффитсу и Ричарду Фатторини из Sotheby’s за их неоценимую помощь в поиске источников некоторых иллюстраций.

Введение

Спорт: нечто, что дает отдых уму, отвлекая его от забот.

Сэмюэл Джонсон

21 января 2014 года глава крупнейшей в мире корпорации по производству экипировки для гольфа, обращаясь к участникам отраслевой конференции, заявил, что их спорт умирает. Марк И. Кинг, руководитель компании TaylorMade, обратил внимание аудитории на резкое падение числа игроков и предложил всем вместе подумать, как спасти игру от смертельной опасности.

«Мы лишились пяти миллионов игроков за последние десять лет!» – сетовал Джо Бедиц, глава Национальной ассоциации гольфа, стоя перед экраном с гигантской надписью «5 000 000 ПОТЕРЯНО!». «Пять миллионов! И это из тридцати!» Цифры показывают, что – по крайней мере в США – количество увлеченных гольфистов, тех, кто играет хотя бы восемь раз в год, сократилось на 25 %.

«Каждый четвертый! – продолжал Бедиц. – А ведь это ядро нашей аудитории, люди, которые играют 90 % всех партий и приносят нам 90 % дохода…»

Пока неизвестно, постигнет ли гольф участь птицы додо, но паника, охватившая его руководителей, показывает одну важную вещь: никакому спорту не гарантировано бессмертие. А то, что может умереть, может быть забыто.

Идея этой книги родилась благодаря труду Ханса Фридриха Флемминга «Безупречная немецкая охота» (Der vollkommene teutsche Jäger), опубликованному в 1719 году. Мой взгляд привлекла чрезвычайно загадочная иллюстрация, изображающая развлечение, называемое Fuchsprellen («подбрасывание лисиц»). И хотя мой старонемецкий, честно говоря, несколько запылился, странное сочетание слов «лиса» и «подлетать» было невозможно не заметить. На это указывала и сама картинка, на которой щегольски одетые дворяне небрежно подбрасывали растопыривших лапы животных к небу. Я отправил свои заметки одному букинисту, чтобы узнать, натыкался ли он раньше на упоминания подобного спорта. Он ответил, что, если я хочу разыграть его, мне лучше придумать что-нибудь более правдоподобное.

Перед нами спорт, который ускользнул из сетей традиционного исторического анализа и который в то же время является одной из самых эксцентричных и любопытных традиций германской охоты (а это, поверьте мне, кое-чего стоит). Тот факт, что Fuchsprellen со временем оказался так прочно забыт, заставляет задуматься: сколько еще подобных видов спорта постигла такая участь? «Подбрасывание лисиц и прочие виды спорта» – это попытка обшарить потайные карманы истории, чтобы найти ответ.

Слово «спорт» происходит от старофранцузского desporter – «развлекаться, забавляться, получать удовольствие». До относительно недавнего появления концепции утвержденных правил спорт веками воспринимался как активное времяпрепровождение для удовольствия (особенно это относилось к охоте). Например, Сэмюэл Джонсон так определяет это слово в словаре 1755 года: «Забава, развлечение, игра; резвое и буйное веселье». В качестве альтернативного значения приводится «развлечение на открытом воздухе, такое как ловля птиц, охота, рыбалка». Эта книга опирается и на старые, и на современные критерии, чтобы наиболее полно ранжировать все забытые формы – как традиционные, так и эфемерные, маргинальные, – которые спорт принимал в течение веков.

До недавнего времени историки и писатели не считали спорт чем-то заслуживающим особенного упоминания, и поэтому до нас дошло меньше сведений о нем по сравнению с другими сферами жизни той или иной эпохи. Однако изучая, как развлекались наши предки, мы получаем уникальную возможность понять их отношение к морали, юмору и испытаниям повседневной жизни. На самом деле спорт часто играл значительную роль в развитии цивилизации. В Древнем Риме игры в Колизее и на других грандиозных аренах были не только развлечением для черни, но и демонстрацией политического могущества; в Англии власти зачастую пытались запретить такие виды спорта, как футбол, опасаясь, что они будут отвлекать народ от военно-прикладных занятий вроде стрельбы из лука или фехтования на мечах. Особенно в этом усердствовал Эдуард III. На его царствование пришлась опустошительная Черная Смерть, и сильно поредевшая в результате эпидемий армия отчаянно нуждалась в хорошо тренированных рекрутах. Указ от 1363 года требовал, чтобы подданные оставили легкомысленные увлечения: «Мы приказываем, чтобы вы все до единого под страхом тюремного заключения отказались от метания камней, палок и железа, а также ножного и ручного мяча, загона зверей, петушиных боев и других праздных игр».

У спорта также есть длительная история противостояния с Церковью. Вместо того чтобы чтить день субботний, многие предпочитали пинать надутый свиной пузырь, играть в кольца или во что угодно еще, на что можно сделать ставку. Ситуацию, без сомнения, усугублял еще и тот факт, что в ранних формах футбола, когда игра шла деревня на деревню, целью участников было забить мяч в церковный двор соперников. К тому же это были очень грубые состязания, где никого не удивляли повреждения имущества, увечья и даже смерть. Пуританский писатель Филип Стаббс выступал против футбольной жестокости в своей «Анатомии пороков» (The Anatomie of Abuses, 1583):

Иногда они ломают себе шеи, иногда спины, иногда ноги или руки, конечности вылетают из сочленений, из носов хлещет кровь… футбол порождает зависть и ненависть, а подчас – драки, убийства и кровопролитие.

Мало что изменилось с тех пор.

Несмотря на то что маргинальные виды спорта во все эпохи часто ускользали от внимания хронистов, при достаточном усердии информацию о них можно раскопать. Содержимое этой книги собрано из самых разных источников: от Светония до Шекспира; от исландских саг до флорентийских манускриптов XIV века; от еженедельника Kentish Gazette 1794 года до похвального слова лорда Баден-Пауэлла «Охота на кабанов, или Закалывание боровов» (Pigsticking or Hoghunting, 1889).

Изучая эти забытые игры, можно сделать много неожиданных и увлекательных открытий, как то: какой лондонский театр обязан своим происхождением жестоким развлечениям с травлей животных? какая кровавая тайна связана с появлением идиомы «бить вокруг куста» (to beat around the bush)? в чем история шипованного собачьего ошейника (оказывается, у него есть практическое применение – помимо того чтобы родители сокрушались о ваших жизненных приоритетах)?

Причины, по которым эти виды спорта оказались забыты, разумеется, многочисленны и разнообразны, но в целом их можно разделить на три основные категории: жестокость, опасность и нелепость. Жестокость – причина наиболее распространенная. У человечества очень скверный послужной список в отношениях с животными, но осознать масштабы беды можно, только погрузившись в изучение всего странного многообразия живодерских развлечений. Такие виды спорта, как хватание угря, закалывание поросенка, невообразимое итальянское бодание кота и, конечно, подбрасывание лисиц, попадают в эту категорию: эти «игры» были полны бессмысленной жестокости, но в свое время они считались вполне мирным способом скрасить досуг перед ужином. По мере того как общество развивалось, к использованию животных в качестве спортивного инвентаря стали относиться строже – в результате эти развлечения оказались вне закона и отправились на свалку истории.

В категорию «опасность» попадают виды спорта, которые пришли в упадок или просуществовали недолго из‐за огромного риска для участников. Здесь стоит упомянуть, например, прыжки с воздушным шаром, спуски с водопадов, бокс с фейерверками – все эти развлечения из разных эпох объединяет общее требование, которое они предъявляли к спортсменам: абсолютное безумие. Поначалу элемент опасности привлекал к ним сорвиголов, но высокий уровень смертности что угодно выведет из моды. Именно это и произошло с подобными играми – благодаря юридическим запретам или просто вновь обретенной тяге к жизни.

И наконец, лучшим примером «нелепости» служит лыжный балет. Этот спорт – затянутый в лайкру франкенштейновский монстр, слепленный из трюковых лыж, танцев на льду и чудовищно плохого вкуса. Собирая информацию для подобных книг, невольно заводишь себе фаворитов, и я должен признать, что из всех видов спорта, заслуживающих воскрешения, я больше всего жду новых чемпионатов по лыжному балету. Каждому спорту нужны свои личности, чемпионы и первопроходцы: для прыжков с воздушным шаром им был авиатор Доббс по прозвищу Умник; для подбрасывания лисиц – император Август Сильный; для лыжного балета – Сьюзи Чаффи, также известная как Помадка. Мой персональный герой – Жан-Жозеф (Джон Джозеф) Мерлин, изобретатель роликовых коньков. Эксцентричный бельгийский инженер создал много мудреных приспособлений, музыкальных инструментов и автоматов (включая поразительного Серебряного Лебедя из музея Боуз), но прославился он благодаря катастрофической презентации своих ботинок на колесиках в 1760 году. Писатель Джозеф Стратт излагает подробности этого события («Спорт и досуги английского народа», 1801). Читая нижеследующее описание, держите в уме, что, согласно другим источникам, Мерлин одновременно с этим играл на скрипке.

Джозеф Мерлин из Льежа, прибывший в Англию вместе с испанским послом в 1760 году, изобрел коньки, скользящие с помощью колесиков. Но их представление публике не увенчалось успехом. Катаясь на них на маскараде в Карлайл-Хаус в Сохо, он врезался в зеркало стоимостью в 500 фунтов. Он не только разбил зеркало вдребезги, но и сам получил серьезные ранения.

Идея этой книги родилась из картинки, изображающей, как немцы в XVIII веке подбрасывают в воздух лисиц, и ощущения странности происходящего; эксцентричность здесь не просто присутствует – она воспевается. В приведенные здесь истории иногда сложно поверить, но они помогают нам заглянуть в прошлое и по-новому оценить чувство юмора, изобретательность, а порой и полнейшее безумие наших предков.

Аэрогольф

Поле для гольфа может быть опасным местом: отклонившийся от траектории мячик, удар молнии, случайно забредший аллигатор – но, кроме всего этого, гольфисты 1920‐х могли пострадать еще и от атаки пикирующего легкомоторного самолета.

Первая официальная партия в аэрогольф состоялась 27 мая 1928 года в американском гольф-клубе «Олд Вестбери» в Лонг-Айленде. Команда состояла из гольфиста на поле и пилота в небе над ним, который начинал партию, сбрасывая мячик, чтобы напарник на земле отправил его в цель. В этот раз пилотами были Артур Капертон и М. М. Меррилл, вылетевшие с аэродрома Кертис на самолетах, нагруженных гуттаперчевыми снарядами. Выбрав курс, они пролетели над полем на высоте в 50 футов (чуть больше 15 метров), сбрасывая мячики как можно ближе к лункам на всех девяти участках поля. Зрители наводнили поле перед началом игры, а некоторые, как сообщается, даже наблюдали за происходящим со своих собственных самолетов.

Как выяснилось, Меррилл был прирожденным аэрогольфистом. Все его мячики легли рядом с лунками, что здорово облегчило задачу его партнеру по команде Уильяму Хаммонду. Капертон был не так точен, и его напарник Уильям Уинстон был вынужден трижды выбивать мяч из высокой травы. В итоге Меррилл и Хаммонд победили пару Капертон/Уинстон с разницей в три удара. В матче, организованном два месяца спустя, участвовал конгрессмен Фиорелло Ла Гуардиа, а к 1931 году даже звездный бейсболист Тай Кобб рассекал по небу над Джорджией и швырял мячики с пассажирского сиденья моноплана «Американский орел».

Любопытно, что существовал еще один, не связанный с вышеописанным, вид спорта, именуемый «гольф на аэропланах». В матче, состоявшемся в 1918 году в Техасе, использовалось «поле» длиной более 180 миль (около 290 миль). Лунками служили почтовые ящики, установленные на девяти разных лугах. Участники поднялись в воздух с аэродрома Колл Филд и, двигаясь по азимуту, должны были найти все девять полян. Затем им требовалось приземлиться, написать свое имя и время прибытия на листке бумаги, опустить его в почтовый ящик и продолжить полет к следующему пункту. В Британии был распространен вариант правил, в котором пилоты сбрасывали на цели «бомбы» с мукой, засыпая белой пылью безупречные английские газоны. Многочисленные разновидности таких состязаний (например, к мячикам могли прикреплять парашюты) проходили по всему миру, пока не началась Вторая мировая война, когда всем, само собой, стало не до того.

Водная тренога

В охоте на водоплавающую птицу есть один существенный изъян: вы вынуждены оставаться на берегу и беспомощно наблюдать за тем, как ваша добыча гребет прочь. Изобретение «уточницы» – крупнокалиберного дробовика, закрепляемого на лодке, – стало решением этой досадной проблемы, но превращало охоту из преследования дичи в настоящую бойню.

Альтернативная идея возникла в 1820‐е. Водная тренога – выбор настоящего птицелова, и ее действие – это, я вам скажу, нечто необыкновенное. Механизм состоял из трех изогнутых металлических прутьев, соединенных посередине и поддерживающих сиденье охотника. На концах прутьев находились понтоны из двух скрепленных металлических дисков диаметром примерно с большую тарелку. Охотник взгромождался на седло, которое также служило опорой для груди и позволяло наклониться вперед при стрельбе. Для дополнительной безопасности конструкция была оборудована стременами. Тем, кто готов был серьезно вложиться в истребление уток, предлагались дополнительные возможности: стойка для удочки, упор для ружья, корзина для дичи.

Все это, разумеется, не имело бы смысла без возможности двигаться по воде. Считается, что решение нашел некий шотландец по фамилии Кент: он догадался прикрепить к подошвам охотника два пятидюймовых жестяных весла на ремнях. Благодаря этому неспешный темп можно было поддерживать, совершая движения как при катании на коньках. Если же требовался резкий рывок, то надо было взяться руками за ручки на упоре для груди, а ногами толкаться от воды на манер огромной лягушки.

Англия впервые узрела водную треногу в действии зимой 1822 года, когда на реках и озерах появилось множество перелетных птиц из Арктики. Газета Chester Chronicle писала:

Оные птицы обрели себе на погибель отчаянных врагов в лице двух жителей из, как мы полагаем, Линкольншира; у них был своего рода плот, на котором они перемещались вдоль берегов рек и озер, влекомые течением. Плот был снаряжен большим ружьем… В отсутствие дополнительной информации мы тем не менее предположим, что этот плот не что иное, как Водная Тренога или Триципед, который недавно и с большим успехом применялся на водоемах Линкольншира.

Водная тренога. Иллюстрация из книги Джона Бэдкока «Домашние развлечения» (1823)

Но встретить треноги можно было не только на внутренних водоемах Британии. В «Домашних развлечениях» (Domestic Amusements, 1823) Джон Бэдкок упоминает джентльмена из Схевенингена[1] (Нидерланды) по имени Андреас Шеерборн, который разработал собственную модель, не оригинальную, но прочную. Голландец нередко выходил на ней в Северное море, умудряясь раз за разом выбираться живым из четырехметровых волн.

Автомобильное поло

История конного поло – благородной «игры королей» – уходит в глубокую древность: оно было изобретено в VI веке до н. э. в Персии для тренировок конницы. С тех пор игра распространилась по разным странам от Египта до Китая, от Японии до Константинополя и Индии, где ею заинтересовались британцы. Почти две тысячи лет этот спорт просуществовал в первозданном виде, но однажды все изменилось – так обычно и происходит, если до чего-то добираются американцы. Поприветствуем «автомобильное поло»!

«Если вы не умрете от страха, то точно лопнете от смеха, – рассказывал один болельщик корреспонденту Miami News в 1924 году. – Я видел всевозможные виды спорта по всему миру, но автополо всем даст сто очков вперед по скорости и напряженности. Если у вас слабое сердце и вам нельзя волноваться, держитесь от него подальше».

Идея заменить благородных и проворных пони на трескучие автомобили впервые возникла в 1902 году: тогда же в Бостоне состоялся первый матч по автополо. Член элитного поло-клуба Дэдхем Джошуа Крейн-младший анонсировал показательные соревнования по новому виду спорта. Крейн был одновременно и увлеченным игроком в поло, и автомобилистом, и ему быстро пришло в голову объединить свои хобби. К изумлению собравшейся толпы, он выехал на поле Дэдхемского клуба на машине и стал гонять мяч клюшкой, второй рукой держась за руль. «Все происходило настолько быстро, что неподготовленному зрителю было тяжело уследить за его игрой, – писала Chicago Daily Tribune о представлении Крейна. – Шустрые маленькие машинки разгонялись до сорока миль за несколько футов, и практически так же быстро останавливались».

Автомобиль становился частью повседневной жизни, принося с собой упоение скоростью, и новому поколению адреналиновых наркоманов традиционное поло на пони казалось пресным развлечением. Вышедший в 1908 году «Форд Т» благодаря своей доступности, легкости и устойчивости к постоянным повреждениям сразу полюбился энтузиастам автополо.

По мере развития игры правила автополо постепенно совершенствовались, но по сути своей оставались очень похожи на правила конного варианта. Поле обычно было 300 футов в длину и 120 в ширину (примерно 91 на 36 метров), с двумя зачетными зонами, которые были ограничены стойками, вбитыми на расстоянии 15 футов друг от друга. Цель игры – провести мяч размером с баскетбольный – мимо четырехколесных противников и загнать его в их зачетную зону. Судья же должен был следить за соблюдением правил на своих двоих, параллельно уворачиваясь от приближающихся машин. Он часто останавливал игру, чтобы дать возможность игрокам растащить столкнувшиеся машины или чтобы позволить загонщику, вооруженному деревянным молотком, вернуться на свое место, если он выскочил из машины за секунду до столкновения. Игроки достигли большого мастерства в подобных маневрах, и игра быстро возобновлялась, как только становилось понятно, что вмешательства врачей не требуется. Вскоре сиденья стали оборудовать ремнями, чтобы избегать нежелательных падений, а к машинам начали крепить каркасы безопасности для защиты от столкновений. Часто автомобили полностью переворачивались, и застрявшие в таком положении игроки должны были своими силами выбираться на свободу и приводить машину в порядок.

Вообще говоря, во время самых горячих схваток автополо больше напоминало брутальные ярмарочные шоу с уничтожением машин, чем благородный конный спорт. К восторгу толпы, игроки концентрировались не на борьбе за мяч, а на выводе оппонентов из игры. И только когда машины противников оказывались перевернуты, кто-то вспоминал, что можно еще и забить гол. Такой подход, разумеется, делал автополо чрезвычайно захватывающим зрелищем. Способствовало его популярности еще и то, что в него, в отличие от конной разновидности, можно было играть в крытых помещениях: маленьким маневренным машинкам нужно было куда меньше места, чем восьми галопирующим лошадям. Таким образом в него можно было играть круглый год, обеспечивая зрителям комфорт.

Соревнования по автополо в Реджайне, провинция Саскачеван. Снимок показывает, насколько опасен был этот спорт. Архив музея Гленбоу, NC-38-4

Автополо активно освещалось в прессе, и его популярность распространилась по всей Америке. Поклонники новой игры организовывали клубы и устраивали выставочные матчи на ярмарках, спортивных фестивалях и в цирках. Постоянный риск вылететь из машины, столкнуться или угодить под колеса разжигал энтузиазм не только у болельщиков, но и у игроков. («Сложно придумать игру, в которой игроки подвергались бы большей опасности», – писал журналист в 1912 году.) Все это создавало очень волнующую атмосферу, которую Prescott Journal Miner в номере от 7 ноября 1917 года характеризовал так: «Если кто-то приходит посмотреть на игру, ожидая средненького развлечения, его ждет грандиозный сюрприз в самом лучшем смысле. Вы будете хохотать, вы будете замирать от волнения, вы будете переживать до мурашек. Кажется, что сам воздух здесь пронизан возбуждением, а зрители полны эмоций и охвачены общим энтузиазмом».

Автополо завоевало поклонников даже среди особ королевской крови. В 1913 году команда из американской Вичиты совершила путешествие в Англию, чтобы сыграть показательный матч в присутствии Георга V. Монарху не терпелось увидеть, как же американцы смогли улучшить «игру королей». Новый спорт приняли с таким восторгом, что спортсменам пришлось отправиться в двухнедельный тур по Европе. Однако к 1930‐м энтузиазм к автополо постепенно угас. Этому поспособствовала и дороговизна подобного развлечения, связанная с постоянными травмами игроков и повреждениями машин, и развеявшееся обаяние новизны. Непостоянная зрительская любовь переметнулась к еще более свежим развлечениям, например, к автородео, где ковбои с помощью лассо связывали и загоняли машины вместо привычных всем быков.

Детский бокс

В 1919 году Спайк Уэбб, уважаемый боксер и отставной сержант американской армии, стал преподавателем и тренером по боксу в Морской академии в Аннаполисе, штат Мэриленд. «Он воспитывал в курсантах настоящий характер, – говорил о нем адмирал Роберт Б. Пири. – Его уроки помогали нам не сдаваться, когда вокруг становилось жарко». А адмирал Уильям Ф. Холси однажды заявил: «Спайк Уэбб – величайший психолог, которого я встречал в жизни».

Получив должность, Веб первым делом организовал Морскую юниорскую боксерскую программу – курс контактного бокса, призванный закалить сыновей офицеров и гражданских служащих академии. Сюда принимали мальчиков от пяти до одиннадцати лет, которые затем проходили многонедельные тренировки на пути к финальным боям. Журналисты, снимавшие бои для международных новостей, быстро прозвали эти соревнования «детским боксом».

Детский боксерский поединок 21 января 1933 года. Дерутся два самых юных боксера академии. Гордон Бейрд Уайт (слева) – трехлетний сын лейтенанта Уайта и миссис Т. Б. Уайт, а Тодди Кэрролл – четырехлетний сын лейтенанта Кэрролла и миссис Честер И. Кэрролл. NEA – Национальная образовательная ассоциация

Мальчики распределялись по парам с соперниками примерно равных габаритов, надевали боксерские перчатки и проводили несколько раундов по правилам настоящего бокса, а одноклассники и родители следили за ними из зала. Поединки были существенно короче, чем у взрослых, да и к самим бойцам, весившим в среднем килограмм двадцать с небольшим, публика относилась снисходительно. Никто не осуждал их, если, получив по носу и огорчившись, они искали убежище в материнских объятиях.

В 1962 году программу возглавил тренер Рубино. Под его началом оказались 126 боксеров весом от 13 до 50 килограммов, которым предстояло пять недель тренировок перед поединками. Вот какое письмо Рубино разослал участникам 43‐го набора юных боксеров:

Мальчикам Морской юниорской боксерской программы.

Дорогие мальчики!

Программа, частью которой вы стали, дает вам много возможностей стать настоящими молодыми мужчинами. В боксе «давать и получать» – это часть игры. В жизни часто приходится держать удар и возвращаться в бой. На ринге вы научитесь переживать неудачи и продолжать сражаться, не падая духом.

Вы научитесь управлять одновременно и своим телом, и своими мыслями. Вы научитесь верить в себя и сохранять спокойствие под давлением. И самое главное, вы усвоите принцип честной игры. И если вы усвоите его как следует, вам никогда не придет в голову обижать слабых.

Мальчики, занимающиеся боксом, укрепляют дух и тело. Вы поймете, что такое спортивный дух и что главное не победа, а старание. И это достойное чувство останется с вами, даже когда вы покинете Макдонау-Холл. Вы все чемпионы, ведь быть чемпионом – значит всегда делать все, на что способен.

Молодые моряки! Для меня огромное удовольствие видеть вас в составе самой молодой команды на всем нашем Флоте. И, я уверен, ваши родители, как и я сам, считают, что вы большие молодцы.

После завершения финальных поединков молодые спортсмены получат шеврон N (Navy), морскую медаль и копию официальной программы события, а потом ваши мамы устроят для вас праздник с огромным количеством мороженого, печенья и молока.

Программа «детского бокса» ежегодно проводилась до конца 1970‐х годов.

Прыжки с воздушным шаром

Представьте себе, что на дворе 1920‐е и вы стоите где-то в поле. Кругом ни звука, только шелест листьев да отдаленная трель жаворонка. Летнее солнце приятно согревает лицо. И вот порыв ветра, вы пускаетесь бегом и вдруг взмываете в небо. Вы летите в воздухе, это кажется невозможным, но это реально – благодаря огромному шару с гелием. Вы пристегнуты к шару стропами и вместе с ним парите на высоте в сотни футов. Внизу мелькают фермы, леса и луга, а вы легко скользите по небу, болтая ногами над головой у озадаченных фермеров и перепуганных коров. Постепенно вы снижаетесь и плавно приземляетесь на ноги. Шар за вашей спиной снова рвется в небо, а вы оглядываетесь по сторонам, думая, куда бы отправиться дальше. Вскоре вы решаете, что вон те платаны к западу от вас – это достойная цель, и отталкиваетесь от земли в их сторону, словно лунный исследователь. Вы перепрыгиваете с ветки на ветку и проплываете прямо над деревом, чувствуя себя Питером Пэном. Внезапно мир становится очень маленьким, а жизнь кажется безграничной.

Это должно было стать настоящей революцией. «Как насчет собственного маленького воздушного шара? – спрашивал читателей журнал Popular Science в апреле 1923 года. – С ним вы будете проводить воскресные дни, летая в сотнях метров над землей, покачиваясь под наполненной газом сферой и путешествуя всюду, куда занесет вас прихоть ветра».

Журнал Popular Science (1927) рисует идиллическую картину того, какими могли бы быть прыжки с воздушным шаром

«Шар-попрыгунчик» изобрели М. К. Корбетт, В. Э. Хоффман и К. Ф. Адамс, служившие в воздухоплавательной дивизии Армии США в Маккук-Филд, штат Огайо. Устройство, состоящее из воздушного шара и привязанного к нему деревянного сиденья, сперва использовалось техническим персоналом. Это был доступный способ обследовать огромные дирижабли и воздушные шары и ремонтировать повреждения[2].

Постепенно их использование расширялось, и многие стали задумываться, нельзя ли использовать такие шары для развлечения. Считалось, что освоить управление – дело несложное, и это рисовало радужные перспективы: вот бизнесмены летят в офисы, а вот школьники буквально сыплются с неба.

«Сколько пользы могла бы принести подобная вещица, – рассуждал журналист газеты Joplin News Herald из Миссури в номере от 19 июля 1927 года, рассматривая это изобретение как подспорье для верхолазов и стариков. – Мы могли бы собирать вишни с дерева без риска переломать себе ноги. Мы могли бы обходиться без лифтов и просто запрыгивать в окна офиса на третьем или четвертом этаже. Сотни сложных дел могут сразу же стать простыми».

Легкостью в освоении шар-попрыгунчик был обязан простоте системы управления. Чтобы набрать высоту, достаточно было просто поймать порыв легкого или средней силы ветра, и, в отличие от шаров с горячим воздухом, не нужно было сбрасывать балласт или стравливать газ – все было устроено так, чтобы вес пилота слегка превышал тягу шара. Таким образом, шансы умчаться в стратосферу были минимизированы. Сам шар был примерно 5,5 метра в диаметре и вмещал около 85 кубометров водорода или гелия. Стратонавты предпочитали именно второй вариант – ведь он позволял выкурить папиросу прямо в полете.

Среди поклонников нового развлечения был сэр Артур Конан Дойл, уже давно окрыленный (простите) идеей использовать небольшие шары, или «водородные ранцы», чтобы облегчить жизнь пешеходам. Вот что он говорил в интервью Associated Press 26 марта 1927 года:

Я считаю, что главное – не перестараться. Если разница между весом человека и тягой шара будет слишком мала, а прыжки слишком велики – это приведет к потере управления и к несчастным случаям. Нам просто нужно сделать так, чтобы человек весом под сто килограммов стал бы весить килограммов 30 и мог бы передвигаться пешком быстро и без устали. Пусть лучше будут управляемые десятиметровые прыжки, чем рывки на тридцать метров, при которых человеку будут угрожать порывы ветра или незамеченные препятствия.

В номере журнала Science and Invention за январь 1927 года рассказывалось о демонстрации прыжков с воздушным шаром в Англии. Авторы выражали надежду, что этот вид досуга вскоре покорит Соединенные Штаты, и представляли, как могли бы выглядеть соревнования:

Гонки на таких шарах наверняка были бы чрезвычайно увлекательными и при этом вполне безопасными. Интереснее всего было бы наблюдать за прыжками через препятствия, ведь именно здесь преимущества шаров стали бы особенно очевидны. Мы рассчитываем, что кто-нибудь из производителей воздушных шаров займется развитием этого спорта в нашей стране.

Фредерик С. Хоппин в материале для журнала Forum за август 1927 года описывал прыжки с воздушным шаром как легкий в освоении и достаточно безопасный спорт:

Большая история несчастий, связанных с полетами на больших воздушных шарах, заставляет прыгунов позаботиться о своей безопасности с помощью множества устройств. Это и мешки с песком для противовеса вертикальной тяге шара; и предохранительные застежки, которые помогут избежать опасности, если внезапный порыв ветра потащит прыгуна при посадке; и даже веревка, один конец которой привязан к поясу прыгуна, а другой – находится в руках у кого-нибудь на земле – она не даст прыгуну превратиться в хвост улетающего воздушного змея.

Несмотря на весь потенциал транспорта будущего и предположительно низкий уровень риска, прыжки с воздушным шаром были чрезвычайно опасны даже для опытных аэронавтов, ставших первопроходцами в этом спорте. Одним из них был Доббс, британский парашютист, служивший в королевских ВВС. «Парашют, – говорил он своим стажерам, – должен быть устроен так просто, чтобы даже высшее руководство военно-воздушных сил могло в нем разобраться». Доббс был фанатом прыжков с шаром и устраивал демонстрационные полеты, чтобы разжечь интерес публики. В марте 1927 года «Умник» Доббс, как его называли, упражнялся в прыжках на аэродроме Стаг-Лейн в Северном Лондоне. Находившийся поблизости офицер, капитан Блекер, заметил, что Доббса относит все ближе и ближе к линии высоковольтных проводов. «Ради бога, осторожнее! – закричал он. – Провода под напряжением». «Я рискну!» – ответил Доббс и вновь оттолкнулся от земли. Он почти перескочил через провода, но, к несчастью, все-таки запутался в них ногой. Он попытался освободиться, ухватился рукой за провод и тут же полетел на землю в вихре искр. Доббс погиб на месте.

В реальности прыжки с шаром были куда сложнее – и опаснее

Увы, любителям прыжков с шаром так и не удалось опустить уровень опасности своего спорта ниже отметки «зачастую смертельно», а когда истории, подобные той, которая приключилась с Доббсом, оказываются на первых полосах, развлечению сложновато сохранить свою популярность. Прыжки с шаром нужно рассматривать как продукт своего времени – эпохи покорения воздуха и безумства храбрых. Тогда становится понятно, как этот спорт был придуман и какой восторг должна была вызывать мысль о свободном полете. И сегодня, трясясь в душном вагоне среди потеющих незнакомцев, легко представить, сколько радости дарил этот спорт своим любителям, и пожалеть, что эта идея толком так и не взлетела.

«Раскоряживание» белки

Орнитолог Джеймс Одюбон, которому довелось жить в Кентукки с 1808 по 1834 год, оставил свидетельства о разнообразных стрелковых развлечениях обитателей американского фронтира. Игра «Забей гвоздь» требовала от участников попасть пулей точно в шляпку гвоздя со ста шагов и загнать его в дерево. Название игры «Потуши свечу» – еще одного соревнования снайперов – тоже внятно описывает суть происходящего. Но рано или поздно стрелкам, жаждавшим стрелять по движущимся целям, все это начинало казаться чересчур простым. Тогда прицелы ружей обращались в сторону лесов, просто кишевших белками – как писал Одюбон, «они резвились буквально на каждом дереве вокруг».

Для зверьков быстро наступили тяжелые времена: в мае 1796 года Kentucky Gazette писала об охотничьем отряде, вернувшемся из однодневного похода с добычей в 7941 тушку. Игра «Убей белку корой» отличалась от обычной охоты одним простым условием – животное нельзя было уложить прямым выстрелом. Вместо этого стрелять нужно было в кору дерева, на котором сидела белка. Вот как писал об этом Одюбон, сопровождавший легендарного первопроходца Дэниэла Буна на подобной охоте:

Представьте, как я был удивлен, когда понял, что пуля попала в кору прямо под белкой, разбив ее на осколки, которые мощным ударом и убили животное, подбросив белку в воздух так, будто под ней взорвался пороховой погреб.

Мастерство охотника заключалось не только в точности стрельбы, но и в умении быстро перезарядить ружье. Все это складывалось в напряженное спортивное соревнование, дававшее прекрасные возможности для игры на ставках, и сельские уголки Кентукки наполнились звуками выстрелов и сыплющимися с деревьев беличьими тушками. Охотники, подражавшие народному герою Дэниэлу Буну, носили хвостики в качестве трофеев, а мясо отправлялось на жаркое – этот популярный на фронтире рецепт назывался «бургу».

Прыжки через бочки

Если собрать команду знатоков и предложить им изобрести вид спорта, где человек с максимальной гарантией сломает себе хребет, скорее всего, они выдумают что-то, очень напоминающее прыжки через бочки.

Более трех веков назад катание на коньках по замерзшим водоемам уже было популярнейшим в Голландии видом досуга. Часто можно было увидеть, как конькобежцы пытаются перепрыгнуть через сугробы, торосы или какие-нибудь рукотворные препятствия. Это развлечение столетиями существовало в подобном виде, пока в первые годы XX века не началось его превращение в отдельную спортивную дисциплину. Границы уличных катков, а также рек и озер часто обозначались бочками из-под яблок или муки, и конькобежцы соревновались, кто за один прыжок перепрыгнет максимальное количество бочек. Разогнавшись до 30 миль в час (около 48 км/ч), прыгун взмывал в воздух ногами вперед – техника была такой же, как и в обычных прыжках в длину. Манера приземления тоже совпадала – прямо на копчик или таз, так чтобы кости трещали. Причем на заре развития спорта не использовалась никакая смягчающая или защитная экипировка. Американский конькобежец-чемпион Эд Лэми активно популяризировал новые соревнования. Лэми был известен как яркий шоумен – например, у него была традиция пересекать финишную черту, катясь спиной вперед. В 1912 году он установил рекорд, перепрыгнув разом 14 бочек и преодолев дистанцию в 27 футов и 8 дюймов (около 843 см; это принесло ему место в коллекции удивительных диковинок Рипли «Хотите верьте, хотите нет»).

Популярность соревнований резко подскочила в 1951 году, когда бывший конькобежец-чемпион Ирвинг Яффи организовал первый международный старт в Гроссинджерс-Кантри-Клаб в Нью-Йорке. Именно на этом турнире впервые были придуманы четкие правила, введены шлемы и защита для спины, и самое главное – выбран стандартный размер бочек, благодаря чему стало возможно регистрировать рекорды в единой системе. Чемпионат по прыжкам через бочки стал ежегодно проводиться в США, привлекая много спортсменов из Канады, где эта дисциплина появилась в 1940 году и быстро обрела поклонников.

Прыгуны через бочки постоянно стремились к высшему признанию для любого спорта – включению его в программу Олимпийских игр, однако убедить Олимпийский комитет не удавалось. Канадская федерация прыжков через бочки даже организовала показательные выступления на Играх в Лиллехаммере в 1994 году, но энтузиазма у отборочной комиссии они не вызвали: беспокойство за здоровье копчиков впечатлительных юных спортсменов оказалось сильнее. «Этот спорт выглядит слишком брутально, – заявил представитель комиссии. – Ни у кого толком ничего не получается – кажется, все просто бьются спиной об лед».

Пушечный бейсбол

Человек, пытавшийся совершить ныне забытую революцию в американском бейсболе, на самом деле был англичанином. Чарльз Говард Хинтон – фигура выдающаяся: блестящий математик и известный писатель-фантаст, он известен благодаря своим работам по теме четвертого измерения и введению в научный обиход некоторых важнейших терминов, например «тессеракт».

После выпуска из оксфордского Баллиол-колледжа он преподавал в школе «Аппингем», пока обвинения в двоеженстве[3] не вынудили его искать новую работу.

В 1893 году он стал преподавателем на факультете математики Принстонского университета, и здесь ему пришлось обратить всю мощь своего разума на проблему поважнее, чем научный прогресс, а именно на травмированные руки бейсбольных подающих. «Я часто замечал, что парням из колледжа приходилось оставить все надежды попасть в команду из‐за того, что их рука не выдерживала нагрузки» – писал он в статье для Harper’s Weekly в 1897 году. Хинтон решил изобрести машину, которая бы могла заменить подающих на тренировках.

Бейсбольная пушка Хинтона. Иллюстрация из журнала Harper’s Weekly, 20 марта 1897 года

Сперва он сконструировал катапульту с искусственной рукой, подкручивающей мяч, но, по собственному признанию Хинтона, «это решение было абсолютным провалом по части точности», и ему пришлось вернуться к чертежному столу. «В этот момент, – писал он, – меня осенило: если человеку нужно быстро и точно послать куда-то снаряд, он практически всегда использует трубу и порох. Следуя этому историческому курсу, я решил взять на вооружение пушечный ствол, заряженный бейсбольным мячом».

Агрегат состоял из зарядного механизма и телескопического ствола – это решение позволяло регулировать скорость мяча. Главная задача была выполнена, но Хинтон хотел, чтобы машина полностью повторяла действия подающего, а значит, она должна была делать крученые подачи. Изобретатель испробовал разные варианты. Например, он натягивал перед стволом высокопрочную стальную нить, однако это привело лишь к тому, что в сторону игрового поля летели смертоносные куски проволоки. Но вскоре он нашел решение: «У пушки должны быть пальчики!» Резиновые шипы придавали мячу вращение перед вылетом из ствола, и необходимая закрученность подачи была достигнута.

Разработка была закончена, и тяжелую артиллерию выкатили на тренировочное поле. Но вскоре стали очевидными некоторые присущие этому устройству проблемы – главная заключалась в том, что большинству людей не нравится, когда по ним стреляют из пушки. Пушка приводила отбивающих в ужас: чудовищный грохот и скорость полета мяча заставляла их инстинктивно уворачиваться в сторону. Чтобы как-то с этим бороться, стрелкам велели поднимать руку перед выстрелом, предупреждая отбивающих. Затем спусковой крючок пушки стали соединять проволокой с позицией отбивающего, передавая ему контроль над моментом выстрела. Но все это было далеко от идеала.

Последняя проблема была связана с самим принципом работы пушки: под действием порохового взрыва кожаная поверхность мяча «запекалась» и твердела, так что после пары подач мяч начинал по твердости напоминать летающий кирпич. Кроме того, пушку приходилось довольно долго перезаряжать, что снижало темп тренировок и матчей, где машину представили в качестве интересной новинки. В общем, это устройство слишком сильно опередило свое время, и в 1907 году Хинтон признал поражение, отправив свое изобретение на покой.

Баттлбол

Доктор Дадли Сарджент был для Америки первопроходцем в развитии физической культуры и пропаганде здорового образа жизни. В 1881 году он основал Школу физических тренировок в Кембридже, штат Массачусетс, где готовил учителей физкультуры. Сперва в нее принимали только женщин, но с 1904 года она наконец стала открыта и для мужчин. Будучи человеком прогрессивных взглядов, Сарджент отвергал викторианские представления о том, что женщины якобы постоянно находятся на грани обморока; правила его школы разрешали женщинам одеваться как им заблагорассудится и поощряли их участие в тренировках, требующих больших физических усилий. Эти тренировки были смесью различных гимнастических упражнений и особого спорта, который Сарджент сам изобрел в 1894 году, – баттлбола.

Недавний взлет популярности спорта и признание ценности соревновательных упражнений заставили доктора включить подобные дисциплины в свою программу, но он быстро столкнулся с проблемой: «Если посмотреть на дисциплины, отвечающие нуждам массового спортсмена, мы увидим, что этот список очень мал», – писал он в одном из своих памфлетов. Каждый из популярных видов спорта в его глазах имел какой-нибудь существенный изъян: футбол и бейсбол требовали обширного пространства для игры и длительного времени для освоения; к теннису у Сарджента были приблизительно те же претензии.

Так он пришел к идее изобрести свой собственный спорт и составил список критериев, которым он должен был соответствовать. Во-первых, он должен быть достаточно интересным, чтобы поддерживать энтузиазм участников, и достаточно энергичным, чтобы улучшать кровообращение и дыхание. Во-вторых, для игры должно хватать спортивного зала площадью 1200 квадратных футов (около 111 квадратных метров). В-третьих, он должен быть простым в освоении и задействовать как можно больше мышечных групп. Результатом его изысканий стал баттлбол – «игра, объединяющая в себе черты боулинга, бейсбола, крикета, футбола, гандбола и тенниса». Правила нового спорта были настолько сложны и запутанны, что разобраться в них под силу только юристу или бухгалтеру. Вкратце говоря, команды, используя какую-нибудь из возможных тактик, старались загнать резиновый мяч в зачетное поле соперников, обойдя или пробив их защитные построения. Игра делилась на отрезки-иннинги по образцу бейсбола и строго придерживалась незыблемого викторианского запрета на телесный контакт.

Несмотря на все благие намерения и надежды своего создателя, баттлбол не вызвал живого отклика в сердцах игроков: с научной дотошностью копируя элементы разных игр, Сарджент не сумел повторить их дух и эмоции. После публикации правил Сарджент организовал небольшую кампанию за включение баттлбола в программу окрестных колледжей, но вскоре оставил эти попытки и посвятил себя преподаванию тонкостей немецкой и шведской гимнастики своим ученицам.

Медвежья травля и медвежьи сады

В наши дни прогулка по южному берегу Темзы от мостов Блэкфрайерс до Лондонского моста – это мирное и относительно бескровное развлечение. Но несколько столетий назад над районом Бэнксайд раздавались звериный рык и восторженные крики тысячи глоток – все это доносилось из трехэтажного здания, от которого к настоящему времени не осталось и следа. Медвежий сад, или Парижский сад, был одной из площадок, где происходила травля медведей. Это развлечение заключалось в том, что свора собак (обычно это были свирепые и сильные староанглийские бульдоги) терзала медведя или какого-нибудь еще экзотического зверя к восторгу купившей билеты публики. Издевательство над медведем стало популярным зрелищем в XIII веке и оставалось в порядке вещей вплоть до XIX столетия.

В самой Британии медведей давным-давно истребили, так что животных для травли приходилось везти из‐за границы, в основном из России. Медведи высоко ценились, за ними хорошо ухаживали, и их было немало – Эразм Роттердамский во время своего пребывания в Англии около 1500 года писал: «Многочисленные медведи содержатся в этой стране для проведения травли». В дошедшем до нас документе из Медвежьего сада за 1590 год можно увидеть список принадлежащих ему медведей, включающий Джерми, Даниэля, Тома Ханкеса, Гарри из Тейма; записи от 1638 года упоминают Джорджа из Кембриджа, Дона Джона, Бена Ханта и Кейт из Кента.

При подготовке к схваткам медведю удаляли когти и клыки. Затем его приковывали к столбу в центре ямы за стальной ошейник, ножные кандалы или, что было особенно распространено в Елизаветинскую эпоху, за кольцо в носу[4].

Служитель тыкал зверя палкой, чтобы привести его в ярость, а потом на арену выпускали свору из шести или около того собак. Медведь защищал себя, отмахиваясь лишенными когтей лапами, а собаки атаковали, подзадориваемые зрителями, многие из которых ставили деньги на исход боя. Победу отдавали собакам, если одной из них удавалось вцепиться зубами в медведя (смерть зверя была необязательным, хотя и распространенным исходом). Затем в дело вмешивался служитель: он влезал в гущу схватки и палкой разжимал челюсти собаки, чтобы освободить медведя.

Придворный хроникер Елизаветинской эпохи Роберт Лейнхем в 1575 году описывал подобную сцену:

Это развлечение, чрезвычайно приятное глазу: медведь с красными глазами, бросающийся на приближающихся врагов; ловкость пса, выжидающего момент для удачной атаки; сила и опыт медведя, раз за разом избегающего атак; затравленный в одном углу, он прорывается в другой, чтобы освободиться; укушенный, он пытается вызволить себя, рыча, кусаясь, мечась и перекатываясь; и наконец, освободившись, он трясет ушами, а кровь и слюни разлетаются с его морды.

Пол Хенцнер в 1598 году описывает травлю подобным же образом, добавляя, что самым популярным ее видом было избиение ослепленного медведя кнутом.

У травли было множество поклонников: в 1538 году в зал набилось больше тысячи человек, и трибуна рухнула, погубив многих зрителей. Генрих VIII построил медвежью яму в Уайтхоле; сэр Уолтер Рэли называл медвежьи сады района Саутворк достопримечательностью Лондона, которую нельзя пропустить; утверждают, что и королева Елизавета в 1575 году присутствовала на травле с участием тринадцати медведей. Когда парламент рассматривал предложение запретить проведение травли по воскресеньям, она вмешалась, чтобы защитить увеселение. Она даже ввела должность Королевского Медвежатника с зарплатой в один шиллинг и четыре пенса в день.

Кроме того, предпринимались меры, чтобы оградить травлю от нарастающей угрозы – театра. Театральные представления стали настолько популярны, что в 1591 году законом было запрещено проводить их по четвергам, чтобы публика не пренебрегала бычьей и медвежьей травлей. По иронии судьбы, медвежьи ямы сыграли свою роль в первых успехах театра: владельцы садов ставили в ямах сцены и организовывали постановки, чтобы дополнительно подзаработать. Постепенно эти представления стали настолько популярны, что для них начали открываться отдельные театральные площадки.

Еще одним способом увеличить прибыль было разнообразие видов животных, становящихся жертвами травли. Английский кожевенник и проповедник Прейзгод Бербоун (1598–1679) придумал новую разновидность этого развлечения: обезьяну привязывали на спину пони, который в свою очередь был привязан к столбу, и затем на эту пару спускали собак. Заезжий испанец Эрнан Фуэнтес оставил воспоминания о посещении такого события: «Наблюдать за тем, как пони брыкается среди собак, барбосы вцепляются ему в уши и шею, а обезьяна визжит, было очень забавно».

Хотя травля была популярна на протяжении многих веков, она довольно быстро стала подвергаться критике. Некоторые считали, что она отвлекает народ от более важных занятий вроде стрельбы из лука, но заметнее были голоса критиков-пуритан. Филип Стаббс в книге «Анатомия пороков» (1583) осуждал травлю, горько сетуя:

Разве медвежья травля – помимо того, что это грязное, зловонное и отвратительное развлечение – это не опасная и рискованная игра?.. Как христианское сердце может радоваться, видя, как один несчастный зверь терзает, рвет и убивает другого – и все ради глупого удовольствия?

Иллюстрация из Sporting Magazine (1796): «Сельские сквайры глазеют на травлю в театре Чарли в Вестминстере, где все делают по старинке»

Постепенно отношение общества к этому досугу начало меняться. Джон Ивлин писал в дневнике в 1670 году: «Мое сердце изнывает от этого грубого и мерзкого времяпрепровождения, которого до сего дня я не видел лет двадцать». Попытка запретить травлю была предпринята в 1724 году, но спорт продолжил существовать с легкими ограничениями, нисколько не утратив при этом своей жестокости. Относящаяся к этому году реклама гласила:

Бешеный бык с фейерверками на нем будет выпущен на поле. Пса также украсят фейерверками и выгонят на поле среди людей. Туда же выпустят и медведя. К хвосту быка привяжут кошку!

К концу XVIII века голоса противников травли стали громче, а более справедливые виды боев, такие как бокс, начали предлагать публике привлекательную альтернативу. В 1824 году было основано Общество по предотвращению жестокого обращения с животными, а в 1835 году наконец был принят Акт против жестокого обращения с животными, положивший конец подобным развлечениям.

Выбей кошку из бочонка

Это средневековое развлечение было известно по всей Европе, но ассоциируется в первую очередь с Данией. Здесь оно называлось Slå katten af tønden и служило частью праздника Вастлавьи, карнавала накануне Великого Поста. Считается, что эту традицию принесли в Данию голландские фермеры, переехавшие на остров Амагер рядом с Копенгагеном по приглашению короля Кристиана II (1481–1559). В Средние века Вастлавьи состоял из развлечений, отлично подходящих для всей семьи, вот например: засунуть кошку в бочонок, повесить бочонок на дерево и лупить по нему палкой, пока он не треснет. Кошка выскакивала наружу, но лишь для того, чтобы быть забитой до смерти после погони. Тот, кому удавалось выбить дно бочонка и выпустить кошку на волю, получал титул Кошачья Королева (kattedronning). Кошачьим Королем (kattekonge) становился тот, кто окончательно разносил бочонок в щепки. Корни этого развлечения лежат в суевериях и ритуалах, призванных отогнать дурные предзнаменования – и это очередной случай, когда кошки жестоко страдали из‐за ассоциаций с ведьмами, колдовством и дурным глазом. В похожую игру датчане играют до сих пор, но теперь кошка осталась в ней только в виде рисунка на бочонке со сладостями.

Это развлечение пользовалось популярностью и в Шотландии. Хроники сообщают, что до XVIII века в городах Келсо и Перт кошек засовывали в бочки с сажей, закрывали и подвешивали на дерево. Победителем здесь также считался участник, первым разбивший бочонок. Местный историк в 1836 году так описывал доведенную до жестокого финала игру на летней ярмарке в Перте:

[Люди] пробегали и били по бочонку; и тот, кто разбил бочонок и выпустил кошку наружу (заодно получив изрядное количество сажи на голову), выиграл приз. Несчастную же кошку толпа стала швырять туда-сюда, что вскоре привело ее в совершенно непригодное ни для чего состояние. И такие жестокие развлечения остаются допустимыми для нашей молодежи.

Иллюстрация (ок. 1860 года) показывает, что это был досуг, подходящий и мужчинам, и женщинам

Вышибание птиц

Самое раннее упоминание выражения «бить вокруг куста»[5] встречается в средневековой поэме неизвестного автора «Генериды. Роман в семистрочных строфах» (ок. 1440), единственный экземпляр которой хранится в библиотеке кембриджского Тринити-колледжа:

Как издавна в народе говорится,

Один бьет куст, другой же ловит птицу.

Прошло уже больше пяти столетий, а эта идиома до сих пор используется в том же значении, но нас больше интересует развлечение, породившее ее. В разные эпохи охота на птиц приобретала самые разные формы, охотники использовали разные тактики, брали на вооружение силки, сети, ружья, арбалеты, луки со стрелами, пращи, приманки, ловушки, манки, подсадных уток, устраивали засады (см. «Охота из укрытия»), обучали собак. Но существовала еще и менее известная форма истребления пернатых, называемая «вышибание птиц».

Это развлечение, известное также как «птицебой» и «битье птиц», было весьма урожайным способом охоты во времена, предшествовавшие изобретению огнестрельного оружия. За одну вечернюю вылазку можно было добыть целую стаю лесных или полевых птиц. Охота шла темными зимними ночами и обращала против устроившихся на ночлег птиц их восприимчивость к гипнозу, любопытство и общее скудоумие. Существовало два варианта битья птиц. В одном использовались одновременно большие сети и их уменьшенные модификации, напоминающие теннисные ракетки. В другом участник полагался только на свою деревянную дубинку. Партия охотников с сетями обычно состояла из двух или трех человек, каждый из которых нес светильник из полосок льняного полотна, пропитанного в животном жире, при горении излучавших ровный свет. Наткнувшись на спящую стаю, охотники поднимали шорох в кустах, а один из них зажигал свой светильник и поднимал его повыше. Завороженные сиянием птицы двигались к нему, ничего не замечая вокруг.

Иллюстрация из книги Йохана Конрада Айтингера (1653) показывает, как далеко люди были готовы зайти в вышибании птиц

Джозеф Стратт писал в 1801 году: «Птицы будут так очарованы, что, когда вы подойдете к ним, они просто перевернутся своим белым брюшком кверху: вашим товарищам останется только тихонько накинуть на них сеть и забрать добычу». Чтобы добраться до птиц, оказавшихся вне досягаемости сетей, иногда использовали арбалет. Силки с приманкой из зерна тоже были в ходу.

Битье птиц без сетей осуществлялось особенно успешно, если в команде было пятнадцать или около того человек. Треть охотников несли длинные шесты, на концах которых были связки соломы, ткань или смола. В обязанность другой трети входило поджигать эти шесты, а также лупить дубинками птиц, когда те появятся. Джервез Маркхэм в книге «Как избежать голода» (Hunger’s Prevention, 1621) советовал: «[Эти шесты] должны быть очень неровными и кустистыми на верхних концах. Для этого лучше всего подходит ива, береза или длинная лещина». Последняя треть охотников била шестами по кустам и кронам деревьев, чтобы переполошить дремлющую дичь. «Сбить их вниз очень легко; так вы найдете себе доброе развлечение для темных ночей».

Другая техника подманивания, родственная вышибанию птиц, называлась «глухой колокольчик» и часто использовалась вместе со светильниками при ночной охоте. Один из охотников звонил в низко звучащий колокольчик, а его товарищи шли следом с сетями наготове. Глухой низкий звук ручного колокола оказывал на птиц гипнотическое воздействие. «Справочник охотника, или Спутник джентльмена» (The Sportsman’s Dictionary: or, The Gentleman’s Companion, 1778) сообщал: «Низкий звон заставляет птиц приблизиться и не трепыхаться, когда вы набрасываете на них сеть». Тем, кто предпочитал охотиться в одиночестве, следовало в одной руке нести колокол, а в другой – сеть в два фута шириной и три фута длиной (примерно 61 на 91 см); или же колокольчик можно было повесить на пояс, чтобы он звенел при движении. «Но вы должны продолжать звонить, – советовал Стратт. – Если же звук прекратится, другие птицы, которые могут быть поблизости, очнутся и улетят».

«Заниматься этим следует в самые темные ночные часы, – писал Маркхэм. – В иное время это будет менее удобно и навряд ли доставит вам удовольствие или достойную добычу».

Вышибание птиц просуществовало до начала XX века, когда им занимались организаторы стрельбы по птицам, чтобы собрать запас живых мишеней, но в 1921 году парламент запретил этот спорт. Однако вышибание птиц жило еще и параллельной жизнью – как название разновидности мошенничества. В сумерках на пороге респектабельного магазина появлялся аферист со свечой, делавший вид, что ищет дорогое кольцо, которое он якобы обронил. Любопытство заставляло юного продавца выглянуть и узнать, что происходит. «Охотник» объяснял и как бы случайно задувал свечу. Он упрашивал молодого человека зажечь ее и, пока тот уходил искать спички, обчищал магазин.

Бескровная дуэль

В былые времена для европейских аристократов дуэль была любимым способом восстановить свою честь или получить «сатисфакцию» за нанесенную обиду. Для некоторых это было еще и развлечение, позволяющее «понюхать пороху». «Дуэль считалась обязательной деталью воспитания молодого человека, – писал ирландский мемуарист сэр Иона Баррингтон (1760–1834). – Если он решал посвататься к девушке, сразу возникало два вопроса: „Из какой он семьи?“ и „Доводилось ли ему драться на дуэли?“» Ричард Дэли, управляющий театром на Кроу-стрит в Дублине, стрелялся шестнадцать раз за один год. Другой сорвиголова – ирландский торговец Брайан Магуайр – так обожал дуэли, что швырял грязь из окна своего дома на головы прохожих, чтобы спровоцировать новые ссоры. Кроу Райан из городка Каррик-он-Шур славился тем, что вызывал на поединок каждого встречного. Четырем британским премьер-министрам случалось сражаться на дуэли, это были Уильям Петти, Уильям Питт-младший, Джордж Каннинг и герцог Веллингтон; двое из них участвовали в дуэли непосредственно в должности премьера (Питт и Веллингтон). Можно с уверенностью сказать, что большинству людей по натуре не свойственна любовь к тому, чтобы по ним стреляли из пистолетов. Однако это не относится и к описанным выше персонажам, и к парижским дуэлянтам начала 1900‐х годов, которые спустя много лет после запрета смертельных дуэлей стреляли друг в друга из пистолетов 44‐го калибра пулями, сделанными из воска и жира. Это развлечение называлось «бескровная дуэль».

Дуэль с использованием восковых пуль в Нью-Йорке, 27 октября 1909 года. Коллекция Бейна

Это был прекрасный досуг для тех, кто жаждал боевого азарта, но при этом хотел избежать неудобств, связанных со смертельными ранениями. Его популярность быстро росла и в Европе, и в Америке, где первые демонстрационные поединки состоялись в 1909 году в Нью-Йоркском атлетическом клубе и на спортивной площадке Карнеги-холла. Дуэлянты облачались в доспехи и защитные маски со стеклянной вставкой на уровне глаз; к пистолетам крепилась защита для рук. С десяти метров пуля пробивала насквозь стостраничный телефонный справочник – подобное эффектное упражнение часто предваряло поединки; сами же дуэлянты стрелялись примерно с двадцати метров.

Несмотря на все эти предосторожности, риск все равно оставался высоким. Знаменитый американский стрелок и наездник Уолтер Уайнэнс, демонстрировавший дуэль восковыми пулями на Франко-Британской выставке в 1908 году, предостерегал в интервью в издании London Sketch:

Те, кто привык к рискованным стрелковым состязаниям и скачкам на лошадях, не замечают, сколько опасности таят в себе эти дуэли… А между тем восковые или, точнее говоря, сложносоставные пули – это реальная угроза. Когда я впервые попробовал их в деле несколько лет назад, я выбил пулей кусок плоти между большим и указательным пальцами мсье Густаву Вулкану, известному французскому спортивному журналисту, и, как он недавно сообщил мне, рука у него до сих пор болит, если приходится много писать.

Этот спорт был попросту слишком опасным, и эксперты, включая Уайнэнса, рекомендовали заменить живого оппонента на металлические мишени в форме человеческой фигуры.

Надо сказать, что необычные дуэли – это своего рода французская традиция. Третьего мая 1808 года мсье де Гранпре и мсье де Пик, соперничавшие за благосклонность танцовщицы мадемуазель Тиреви, стрелялись на дуэли из корзин воздушных шаров на высоте 600 метров над Парижем. Де Пик выстрелил первым и промахнулся; ответным выстрелом де Гранпре пробил его шар, в результате чего де Пик и его секундант рухнули вниз на крыши домов, разбившись насмерть. В 1830 году французский писатель Сент-Бёв вызвал на дуэль Поля-Франсуа Дюбуа, совладельца газеты Le Globe. Стрелялись они под сильным дождем, и Сент-Бёв держал над головой раскрытый зонтик, объявив, что умереть он готов, а вот промокнуть при этом – ни за что. А в 1843 году два француза сошлись в жестоком поединке, швыряя выбранные снаряды друг другу в голову: для этой цели они использовали бильярдные шары.

Катание на костях

В истории спорта английская этимология «катания на коньках» сама по себе знаменательна. Английское слово skate заимствовано из голландского schaats, а также из старофранцузского eschasse, то есть «опора», хотя есть в голландском и более древний термин schenkel, буквально «кости ног».

В январе 1874 года Британская археологическая ассоциация получила в дар пару коньков. Это были «два британских костяных конька», обнаруженных на раскопках реки Флит в районе Блэкфрайерс. Через месяц там нашли еще два конька, один хорошо отполированный, другой – в процессе изготовления. Еще спустя четыре месяца господин Лофтус Брок выставил «костяной конек в прекрасном состоянии примерно одного фута длины, с отполированной поверхностью, доисторического происхождения», который был обнаружен на территории бывшей церкви святого Бенета в районе Баклерсбери. Каждое открытие подтверждало рассказы историков об этом спорте. Живую картину рисовал, например, уважаемый летописец лондонской жизни XII века Уильям Фитцстивен (умер в 1190 году):

Когда замерзает большой ров, что опоясывает Мурфилдс у северной стены города, большие группы молодых людей отправляются играть на льду и привязывают к сапогам кости разных животных, берут в руки палки с железными наконечниками, которыми иногда отталкиваются от льда; скорости эти люди достигают, как птица в полете или стрела из боевой машины. Иногда двое людей встают на расстоянии друг от друга и бегут навстречу и сталкиваются как будто под наклоном; в итоге один или оба участника падают не без вреда для здоровья, и разлетаются на приличное расстояние, и там, где лед касается их головы, он сдирает кожу, а если кто-то падает на ногу или руку, то чаще всего ломает их; но молодые люди, жадные до славы и желающие победы, так упражняются в этих фальшивых битвах, чтобы лучше выдерживать настоящие, когда до них дойдет.

Морозная ярмарка на Темзе в 1683 году в период правления Карла II из Illustrated London News 1855 года. Монумент сэра Кристофера Рена, возведенный в 1677 году в память о Великом Пожаре, виден в левом верхнем углу

В XIV веке голландцы сменили костяные лезвия на железные, пристегнутые к туфлям с деревянной подошвой, что привело к созданию современных коньков. В Британии, в период сильных холодов, он же малый ледниковый период (примерно с 1350 по 1850 год), Темза иногда замерзала, так что на ней проводили «морозные ярмарки», включавшие конные соревнования, кукольный театр и, конечно, катание на костяных коньках. (В 1841 году, во время одного из таких сильных морозов, по реке под мостом Блэкфрайерс даже смогли провести слона.) Знаменитые мемуаристы эпохи Реставрации Джон Ивлин и Сэмюэл Пипс оба упоминали катание в парке Сент-Джеймс 1 декабря 1662 года, когда публике впервые представили коньки с железными лезвиями. Ивлин писал:

Став свидетелем странной и удивительной ловкости катающихся по новому каналу в парке Сент-Джеймс, что продемонстрировали перед их величествами джентльмены-ныряльщики и остальные с Scheetes на голландский манер, как быстро они двигались, как резко тормозили на полной скорости, я отправился домой по реке, но не без трудностей, потому что Темза замерзла и большие льдины мешали нашей лодке.

В том же парке был Пипс, в чьем дневнике указано: «Парк Сент-Джеймс. 1 декабря 1662 года. Впервые был в парке, был большой мороз, видел людей, катающихся на коньках – весьма милое искусство».

В 2007 году команда исследователей из Оксфорда нашла первые свидетельства катания на коньках в Финляндии примерно 2000 года до н. э. Лезвия коньков делались из костей лошадиных ног, а через проделанные в обоих концах дырки продевались кожаные ремешки. Из-за остаточного жира на лезвии сила трения у таких коньков была ниже, чем у современных, а с помощью палок катающиеся легко путешествовали по замерзшим рекам и озерам южной Финляндии. Доктор Форменти из оксфордской команды сказал Би-би-си, что, по его личному опыту, кататься на костяных коньках «очень весело».

Гольф с луком и стрелами

Кричать «поберегись» тут было бы слишком поздно. В этом виде спорта (также известном как «лучный гольф») лучники соревновались с гольфистами на одном поле. Первые упоминания этой невероятно опасной игры встречаются в США в 1920‐х годах. Проходила она чаще всего зимой, когда стрелы меньше повреждали замерзшую почву, а участие в ней принимало до четырех человек (возможно, потому что игра с несколькими группами довольно быстро превратилась бы в сцену из фильма «Храброе сердце»). Лучники обычно получали десятиочковую фору при игре против обычных гольфистов, и, как и в гольфе, побеждал игрок с наименьшим количеством очков. Все начинали с одной точки, при этом второй выстрел делали с места падения первой стрелы. Использовались три вида стрел: дальнобойная стрела (легкая с коротким оперением) для первого выстрела; средняя стрела (с длинным оперением и наконечником); флу-флу (тяжелая, с тупым наконечником) для завершения. Роль «лунки» для лучников чаще всего играл теннисный мяч, закрепленный на средней высоте, или какая-то похожая по размеру мишень, например, диск с блюдце величиной, который вешали на дерево или стойку.

Несмотря на современный антураж, игра больше всего напоминает один из старейших видов спортивной стрельбы из лука – «движущиеся мишени». Средневековые английские лучники (в том числе Генрих VIII) практиковали такую стрельбу в качестве военной подготовки. Стрелки передвигались по сельской местности большими группами, выбирая мишени на ходу.

У лучного гольфа было много поклонников, потом к нему часто прибегали для рекламы новых полей; он даже стал частью конкурса красоты «Мисс Флорида» в Сарасоте в 1958 году. Известный чемпион этого вида спорта – и стрельбы из лука в целом – неповторимый Говард Хилл, достижений которого хватит, чтобы заполнить всю эту книгу. Успешный охотник, которого часто называли «лучшим лучником в истории», Хилл в 1930‐х годах начал покорять Голливуд, где демонстрировал свои навыки в фильмах «Приключения Робин Гуда» (1938), «Они умерли на своих постах» (1941), «Баффало Билл» (1944) и многих других. Он также выиграл семь национальных чемпионатов по лучному гольфу, а в 1928 году написал первый свод его правил.

Матчи по гольфу с луком и стрелами проходили до конца 1970‐х, когда, к облегчению всех специалистов по газонам в гольф-клубах, у властей появились вопросы к виду спорта, где игрок мог получить проникающие раны.

Конный бокс

В начале XX века одним из самых известных и уважаемых боксеров полусреднего веса в Европе был афроамериканец по имени Бобби Доббс. Когда возможности для призовых боев в США исчерпали себя, он, подобно многим другим бойцам, решил поискать работу за океаном. Доббс – мощный, но элегантно сложенный и поразительно грациозный – раздул интригу вокруг своей персоны, завысив в беседе с журналистами свой возраст, и, проведя несколько боев в Англии, отправился попытать счастья в Берлине. Популярность бокса в Германии как раз набирала обороты, и приезд Доббса стал настоящей сенсацией. Второго декабря 1910 года он победил своего соотечественника Дика Грина в первом для Германии призовом бою. Доббс стал настоящей знаменитостью и ловко использовал свою популярность, основав Англо-Американский боксерский клуб в Берлине. Вскоре, однако, ажиотаж вокруг бокса в Германии начал спадать, так что Доббсу пришлось придумывать, как интересно и по-новому подать свой спорт. В клубе он работал с Джо Эдвардсом, англо-немецким тренером, и вместе они создали новый спорт – конный бокс.

Этот спорт во многом напоминал обычный бокс (если не считать тысячефунтовых зверей, выделывавших коленца под бойцами) и придерживался классических правил маркиза Куинсберри[6]: очертания ринга были отмечены примерно, бой был разделен на ограниченные по времени раунды, захваты и борьба запрещались, и никому, кроме рефери, нельзя было находиться на ринге. Боец объявлялся проигравшим, если его ударом сбили с лошади и он не смог вернуться в седло до счета «десять». Боксеры дрались с обнаженным торсом и в перчатках, что соответствовало правилам, но мешало держать поводья. В результате раунды состояли из редких обменов ударами, а большую часть усилий бойцы тратили на управление лошадьми. Для соревнований выбирали спокойных животных, от травм их защищала специальная кожаная амуниция.

Доббс и Эдвардс представили новый спорт членам Берлинского клуба, и те, хотя сперва и были несколько ошарашены, оценили его. Среди 369 участников и участниц[7] клуба был офицер немецкой кавалерии, которого так захватила эта идея, что он доложил о ней своему командованию как о полезной боевой тренировке. «Этот спорт пригодится кавалеристам в бою, – объяснял он. – Если кто-то из них потеряет оружие, ему придется полагаться только на собственные силы».

Одобренный такой восторженной реакцией, клуб решил устроить публичную демонстрацию. Берлинский парк Тиргартен, когда-то служивший охотничьими угодьями бранденбургских курфюрстов, известен своими спортивными традициями, но, возможно, самым впечатляющим событием в его истории стал большой турнир по конному боксу, состоявшийся 4 июля 1912 года. Среди зрителей были члены императорской семьи, американский посол Джон Г. А. Лейшман и высокопоставленные офицеры немецкой кавалерии. Все они подбадривали бойцов, которые носились по площадке, едва справляясь с лошадьми.

Соревнования по конному боксу на территории арсенала на Калвер-роуд в Рочестере, Нью-Йорк. 1922 год. Негатив Альберта Р. Стоуна

К несчастью для Доббса и его Англо-Американского боксерского клуба, новый вид боевых искусств не сумел вызвать большого энтузиазма ни у публики, ни у военных. Его популярность в качестве циркового и ярмарочного развлечения оказалась недолгой, и вскоре конный бокс оказался забыт. Доббс вернулся в Америку и до конца своих дней работал тренером. Он пытался вернуться на ринг, но промоутеры не горели охотой подписывать контракт со столь возрастным бойцом – ему даже приходилось боксировать инкогнито под псевдонимом «Сенсация в маске».

Забеги с быком

Эй, добрые парни, пора гнать быка,

И дружно ему намять бока!

Пора учинить здесь переполох,

И наш с вами ужин будет неплох!

В Стэмфорде-городе в Бычий день

Нам развлекаться будет не лень.

Такого не встретите больше нигде,

Лишь только у нас, у нас в Стэмфорде.

Песня Скотника

В наши дни самые известные забеги с быками происходят в испанской Памплоне – это так называемые энсьерро, которые каждый год становятся частью июльского праздника в честь святого Фермина и привлекают более миллиона туристов. Среди них – тысячи британцев, которые наверняка бы удивились, узнав, что экзотическое зрелище, ради которого они отправляются в путешествие, можно было лицезреть в их собственной стране на протяжении семисот лет, вплоть до 1839 года.

Однажды в годы правления короля Иоанна (1199–1216) Уильям де Варенн, пятый граф Суррей, наблюдал со стены замка Стэмфорд, как два быка сошлись в схватке на близлежащем лугу. Подоспевшие мясники в попытке разнять быков отправили в гущу драки собак. Один из быков решил стремительно ретироваться и направился в сторону города. Граф вскочил на лошадь и отправился в погоню, которая доставила ему такое удовольствие, что он подарил луг стэмфордским мясникам при условии, что подобные бега будут устраиваться каждый год в этот день, 13 ноября.

Иллюстрация Теодора Лейна с травлей быка из книги Пирса Игана «Спорт как отражение жизни, включая скачки, преследование, ринг и сцену» (1832)

Традиция сохранялась веками. Каждый год улицы перегораживали повозками, а быка, как сообщает «Календарь» Роберта Чемберса (The Book of Days, 1864), выводили из себя разнообразными способами, в частности, кидая в него шляпы. Острия его рогов были подпилены, уши и хвост – подрезаны; туловище натирали мылом, чтобы его было сложнее схватить, и, наконец, на нос несчастному животному сыпали перец, чтобы окончательно разъярить его. Когда баррикады убирали, бык уже был готов сорваться с места. Он вылетал на улицы, и целая толпа мужчин, женщин, детей и собак устремлялась в погоню (в отличие от забега в Памплоне, где быки исполняют роль преследователей, здесь было все ровно наоборот). Уильям Хоун в «Книге на каждый день» (The Every-Day Book) за 1830 год писал: «И стар, и млад, мужчины, женщины, дети, всякого рода и звания в компании всех городских собак мчались за ним с дубинками, разбрызгивая грязь из-под ног в лицо друг другу, словно во времена, когда Тесей и Пирифой завоевали Аид и покарали Цербера».

Животное преследовали вплоть до моста через реку Уэлленд, после чего наступало время «мостить быка». Толпа надвигалась на него с обеих сторон моста, запирая быка в ловушку. Все вместе они пытались побороть быка и сбросить его в реку. Обычно ему удавалось выплыть и добраться до берега, где как раз начинался луг, когда-то дарованный мясникам. Там его травили собаками и забивали – считалось, что ужас, пережитый быком, улучшает вкус мяса, которое потом по дешевке продавали горожанам на ужин. Если же быку удавалось отбиться и не упасть в реку, ему даровали помилование.

Жители Стэмфорда очень уважали эту традицию: мэр города, умерший в 1756 году, завещал деньги на ее сохранение, и хроники доказывают, что даже церковные старосты каждый год жертвовали средства на организацию праздника. Власти время от времени пытались изжить это развлечение, но эти попытки сталкивались с яростным сопротивлением, а то и с открытым неповиновением. В 1788 году мэр города запретил праздник, а год спустя привлек отряд драгунов, чтобы ввести этот запрет в силу. Когда горожане вновь проигнорировали его указ, он велел солдатам вмешаться. Командир отряда отказался, ведь жители всего-навсего мирно двигались по улицам. Мэр объявил, что драгуны в таком случае совершенно бесполезны, с чем офицер легко согласился и распустил бойцов, которые незамедлительно присоединились к процессии.

В 1833 году только что образованное Общество по предотвращению жестокого обращения с животными организовало протесты против стэмфордского забега, но это, наоборот, лишь добавило участникам энтузиазма. «Что это еще за лондонское общество? – вопрошали они. – И почему оно узурпирует полномочия законных властей, мешая нам предаваться нашему старинному развлечению?» Наконец, в 1839 году в город ввели солдат и полицию, чтобы не допустить проведения забега, и жители смирились, узнав, что в следующий раз подобные меры будут оплачены за их счет и обойдутся им в шестьсот фунтов.

Автомобиль против быка

Эта идея была на поверхности, но, как часто бывает в подобных случаях, существовала причина, по которой никто никогда так не делал.

История боев быков в Байонне была длиннее, чем в любом другом французском городе, и в 1901 году разрекламированное состязание, организованное нефтяным магнатом Анри Дойчем де ла Мертом, собрало аншлаг на местной арене. Дойч де ла Мерт был по натуре своей первопроходцем: за год до того он учредил приз своего имени, предлагая сто тысяч франков тому, кто изобретет летательный аппарат, способный за полчаса долететь от парка Сен-Клу до Эйфелевой башни и обратно[8].

Жителям Байонны де ла Мерт пообещал невиданный доселе бой быков. Как всегда главная местная звезда, любимец города по имени Ледесма появился на арене верхом на коне – но только в этот раз его «конем» был двенадцатицилиндровый бронированный автомобиль «Пежо», за рулем которого был личный шофер де ла Мерта – М. Шевран. Пока автомобиль делал круг по арене, тореро Ледесма размахивал шпагой с пассажирского сиденья. Затем они заняли свою позицию, а публика замерла, увидев выпущенного на арену быка. Животное и автомобиль стояли лицом к лицу. Ледесма крикнул, Шевран включил первую передачу, и автомобиль пополз вперед. В ответ на это бык взрыл песок копытом, оглушительно фыркнул и, по словам корреспондента лондонской Times, обозревавшего это событие, «пустился наутек, поджав хвост». Такого де ла Мерт и его кабальеро не ожидали. Ледесма, однако, рвался в бой и велел Шеврану преследовать быка, метавшегося по арене. Несмотря на отсутствие собственно боя, публике нравилось происходящее. После того как бык попытался перескочить через ограждения на трибуны, его заменили: на арену отправили одного за другим шесть быков в надежде, что хотя бы один решится сразиться с «Пежо», но все они впадали в такой же ужас, как и первый, так что состязания пришлось отменить.

Сжигание кошек

Как уже ранее доказала игра «Вышиби-кота-из-бочки», на протяжении веков люди были особенно жестоки к кошкам, и все из‐за суеверий, связывающих этих животных с черной магией и невезением. Бесспорно, самым садистским проявлением этого было средневековое французское развлечение brûler les chats, или сжигание кота.

С давних времен существовал обычай на удачу кидать в костер предметы, имевшие, по общему мнению, магические свойства. К несчастью для кошек, они тоже попадали в эту категорию, и к XVI веку в Париже их сжигание превратилось в традиционное действо на больших праздниках, таких как день летнего солнцестояния. Публика собиралась на площади вокруг специально построенной виселицы, под которой уже высилась гора поленьев. Набитый кошками мешок подвешивали на виселицу и поджигали костер. Огонь разгорался, и визжащие животные сыпались из мешка в пламя на верную гибель, а зрители упивались этими звуками, словно музыкой.

В каждом регионе Франции сжигание кошек имело свои местные особенности. Ловцы кошек (или courimaud, как их называли) из Сен-Шамона предпочитали более активный вариант: они обливали животных горючей жидкостью, поджигали и гнались за разбегающимися по городу кошками. В Метце, расположенном на северо-западе страны, в Лотарингии, десятки кошек сгорали в плетеных клетках; то же самое происходило в городе Гап, в регионе Верхние Альпы; в Бургундии же кошек привязывали к «майскому дереву» (празднично украшенному шесту), которое затем поджигали – это символизировало сожжение у столба, классический вид казни. Обычным делом считалось прихватить с собой на удачу обугленный сувенир, когда пламя утихнет. Этот обряд был популярен у всех сословий, от рабочего класса до монаршей семьи: в 1648 году Король-Солнце, Людовик XIV, увенчанный розами, лично зажег ежегодный кошачий костер, прежде чем дать старт танцам и направиться на бал в городскую ратушу. Вне закона этот обычай окончательно был объявлен в 1765 году.

Похожая традиция существовала и в старинном бельгийском городе Ипр, где по сей день во второе воскресенье мая проходит фестиваль Каттенстут («фестиваль кошек»). Зрители наводняют улицы, чтобы увидеть костюмированную процессию с гигантскими надувными кошками, идущую через город к Палате Суконщиков. До 1817 года с башни этого здания выкидывали выловленных на улицах кошек, которые насмерть разбивались о мостовую. Сейчас вниз в толпу швыряют мягкие игрушки, а затем проводят шуточное сожжение ведьмы. Фестиваль стал популярным местным событием, ежегодно привлекающим тысячи туристов.

Центрифугальный боулинг был простым способом насладиться радостями кегельбана у себя дома, как видно на этой иллюстрации из Scientific American от 12 мая 1894 года

Центрифугальный боулинг

К 1885 году пассажи под берлинскими железнодорожными вокзалами стали пристанищем для множества баров, магазинов и ресторанов, приносивших железнодорожным магнатам неплохой дополнительный доход. Владелец одного из таких баров решил, что мог бы привлечь еще больше посетителей, установив у себя в заведении дорожку для боулинга. Он, однако, столкнулся с одним весьма существенным препятствием: для дорожки требовалось помещение длиной не менее 75 футов (чуть меньше 22 м), а бар был вдвое короче. Многие в подобной ситуации прислушались бы к доводам разума и отказались бы от своей идеи; но содержатель бара не желал так просто расставаться с потенциально прибыльным замыслом и обратился за помощью к инженеру по фамилии Кибиц. Тот явился в заведение, все измерил и заказал себе выпивки, чтобы как следует все обдумать. К тому моменту, как его стакан опустел, он уже нашел простое, но остроумное решение: если дорожка не влезает в бар, он будет ее сгибать, пока она не поместится. Результатом его работы стала U-образная, или центрифугальная, дорожка с приподнятым внешним краем, как у велотрека. Наклонный край также не позволял шарам вылететь с дорожки и побить стаканы не вовлеченных в игру посетителей. Вдобавок U-образная форма решала проблему с возвратом шаров – стартовая позиция находилась рядом с кеглями, так что игроку нужно было сделать всего пару шагов.

В 1894 году в Америке был разработан еще один дизайн дорожки, который должен был бросить вызов дорогим кегельбанам и воплотить мечту о боулинге в каждом доме. В основе этого изобретения, которому, впрочем, не суждено было стать коммерчески успешным, лежала дорожка в форме мертвой петли, которая помещалась в типовом жилье. Такая сложная форма, возможно, шла во вред точности (и сохранности обстановки гостиных по всей Америке), но уж точно не мешала игрокам как следует повеселиться.

Охота с полотнищами

В Средние века самым захватывающим и уважаемым способом охоты на оленей и других крупных животных была так называемая парфорсная охота. Ее суть состояла в том, что за животным гнались собаки, а за ними во весь опор мчались всадники. Это тот самый образ, который, пожалуй, предстает в воображении большинства людей при слове «охота». Охота делилась на восемь основных этапов: поиск, когда егеря находили добычу на большой территории; собрание, когда участники охоты обсуждали тактику и полученную от егерей информацию; расстановка, когда выбирали позиции для собак, чтобы они перехватывали жертву; движение, когда охотники выслеживали зверя; погоня; травля, когда загнанное животное останавливалось на одном месте и затем его убивали охотники; разделка, когда добычу освежевывали и резали на части; и, наконец, часть, называемая французским словом «кюре» (curée), когда собакам в награду кидали куски мяса. Это было неистовое, изнурительное и зачастую опасное развлечение, в чем пришлось убедиться Ричарду Нормандскому, погибшему в схватке с оленем в лесу Нью-Форест. В этом же лесу спустя несколько лет, в 1100 году, погиб и Вильгельм II, получивший стрелу в грудь от собственного товарища по охоте Уолтера Тайрела. Для тщеславных вельмож в парфорсной охоте все было хорошо, кроме одного – их героические подвиги оставались невидимы для публики. Кроме того, для многих из них она была слишком тяжела физически. Примерно в XV веке было найдено решение – «охота с полотнищами», ставшая особенно популярной в Германии и Франции.

В поле рядом с лесом выстраивались большие загоны, ограниченные огромными тканевыми экранами высотой до трех метров, называемыми ancourre или Laufft (в более старинном варианте такой охоты использовались изгороди). Егеря выгоняли на арену различную добычу, включая оленей и кабанов. С трибун, выстроенных вокруг загона, вельможи стреляли, рубили и метали копья в загнанных зверей, защищенные барьерами, а придворные дамы подбадривали их. Всякая мысль о честной игре и спортивном духе отвергалась ради возможности перебить как можно больше животных ради хвастовства. Людовик XIII и Людовик XIV оба были поклонниками такой охоты, как и Людовик XVI, придумавший ее новую разновидность hourailleries, в которой зверей расстреливали из фитильных ружей.

Эта иллюстрация из книги Фридриха фон Флемминга изображает немецкую придворную охоту, на которой оленей убивали в загоне, ограниченном десятифутовыми тканевыми экранами

В Германии, где леса были гуще и меньше подходили для парфорсной охоты, охота с тканевыми барьерами стала так распространена, что получила название «немецкая охота». Барьеры выстраивались в форме восьмерки, и стрелки палили по животным, отчаянно мечущимся в поисках выхода. Добычу затем громоздили на телеги и увозили прочь. Шансы животных пережить такую охоту были настолько малы, что писатель Генрих Дебель в 1783 году упоминал ее как Bestätigtungs-Jagen, то есть «охоту с гарантией».

Экстравагантная охота с полотнищами вышла из моды в конце XVIII века. Во Франции после революции 1789–1799 годов экраны были реквизированы на изготовление армейских палаток.

Гонки гепардов с борзыми

Как так вышло, что в декабре 1937 года стая африканских гепардов прибыла в мрачный Эссекс, чтобы посоревноваться на беговой дорожке с английскими борзыми? Этой историей мы обязаны двум необыкновенным людям – Реймонду Хуку и Кеннету Гандар-Дауэру.

Хук обожал животных и превратил свое поместье у горы Кения в Восточной Африке в бизнес по поставке экзотической фауны в зоопарки по всему миру[9]. Главной его любовью были гепарды. Изучая египетские иероглифические тексты, где упоминались эти создания, он пришел для себя к выводу, что степень уважения к гепардам – это важнейший критерий утонченности той или иной цивилизации. Столь почтительное отношение к зверям вкупе с эффективностью их дрессуры превратило Хука в главного поставщика больших кошек ко дворам индийских монархов, например, махараджи Колхапура, в чьих владениях гепарды уже вымерли.

Способ, которым Хук ловил диких кошек, предварительно загнанных собаками, столь примечателен, что его стоит привести на этих страницах. Его друг Джон Поллард однажды стал свидетелем этого процесса и описал его так:

Хук… вооружившись кожаным поясом и стременным ремнем, сделал выпад, как матадор, целясь в голову животного. Зверь зарычал в мрачной злобе. Но маневр удался. Гепард на мгновение отвлекся от Али [ассистента Хука], и это дало охотникам шанс. Али схватил зверя за хвост, а Хук бросился гепарду на шею. Следующие несколько секунд навсегда останутся в моей памяти. Держа зверя за шею, Хук позволил ему грызть свою руку, а сам в это время перематывал его челюсти ремнем. Затем еще двое парней бросились на помощь Хуку, и вместе они скрутили извивающуюся кошку и привязали ее к дереву.

Когда Хук наконец поднялся на ноги, он был весь в поту и крови.

«Просто царапина, – сказал он, тяжело дыша. – Нельзя же просто взять и связать дикого гепарда без риска для здоровья».

В 1934 году Хук нанялся гидом к Кеннету Гандар-Дауэру, молодому и богатому искателю приключений из Англии. Тот прибыл в Африку с эксцентричной идеей – отправиться в экспедицию на поиски неуловимого (и, по всей вероятности, попросту не существовавшего) марози, мифического пятнистого льва, о котором все слышали, но никто не видел. Гандар-Дауэр, который, несмотря на практически полное отсутствие опыта в летном деле, совершил один из первых в истории перелетов из Англии в Индию, был очарован суровым Хуком, которого он описывал как «невероятно загорелого, огромного и пугающе жесткого». Хук заразил его своей страстью к гепардам, и за время (бесплодных) поисков марози у приятелей родилась идея привезти хищников в Британию, учредить новый вид бегов и поделить прибыль.

К декабрю 1936 года они подготовили к отправке в Англию двенадцать гепардов, а в придачу еще и двух диких свиней и редкую антилопу бонго. По прибытии Понго (нет, это не кличка бонго), Джипси, Хелен, Льюис и другие кошки отправились на карантин, где провели полгода, привыкая к британскому климату. После этого их перевезли на площадку для бегов в Стейнсе, где четыре месяца тренировали и откармливали аргентинской говядиной высшего сорта и живыми кроликами. Пробный забег, организованный для избранного круга гостей, обернулся провалом: гепарды совершенно не желали гнаться за кусками сырого мяса, прикрепленными к бутафорскому зайцу с электромотором. Вместо этого они мягкой поступью отправились в сторону принимавших ставки букмекеров, которые «разлетелись, словно напуганные голуби», как вспоминал бригадный генерал Альфред Кричли, владевший стадионом для бегов. Этого оказалось достаточно, чтобы убедить Хука в бесперспективности всего предприятия. Он решил продать свою долю Гандар-Дауэру, который не падал духом и считал, что дальнейшие тренировки приведут к успеху.

В результате 11 декабря 1937 года на стадионе в Ромфорде состоялись три забега с участием гепардов и борзых. Все билеты были проданы. В первом забеге гепард Хелен, которая, ко всеобщему – включая ее тренеров – удивлению, в тот день была в подходящем расположении духа, преодолела пятьдесят ярдов (около 46 м) раньше, чем ее соперники-борзые успели тронуться с места. Она пересекла финишную линию первой, пробежав 265 ярдов (примерно 242 м) за 15,86 секунды, побив установленный собаками рекорд в 16,01 секунды. Перед вторым забегом, в котором участвовали Джеймс и Гасси, диктор предупредил публику, что если один из гепардов вырвется вперед, то второй легко может сдаться. Вышло в точности так. Стоило Гасси захватить лидерство, как Джеймс сразу потерял интерес к гонке и, к ужасу зрителей, решил вместо этого исследовать центральную трибуну. Впрочем, он послушно откликнулся на зов тренера, прежде чем успел добраться до публики, так что третий забег состоялся по плану. В нем Льюис добрался до финиша, но побить рекорд трассы ему не удалось.

Вопреки распространенной версии, первая в Англии гонка между гепардами и борзыми прошла в целом успешно, так что по ее итогам Гандар-Дауэр даже основал компанию Cheetah Racing Ltd. Однако новый спорт сильно пострадал от запрета ставок на соревнования животных, к тому же в последующих забегах непостоянные гепарды часто проявляли полное равнодушие к происходящему, будучи по природе своей охотниками-одиночками, начисто лишенными соревновательного духа. Энтузиазм к продолжению гонок исчез как у публики, так и у Гандар-Дауэра. Последний задокументированный забег состоялся на шоу в Альдершоте в 1939 году, незадолго до начала войны. Вскоре Гандар-Дауэр снова отправился в Африку, на этот раз в роли военного корреспондента, и эксперимент с гепардами оказался забыт.

Чанки

Изучение истории спортивных игр американских индейцев позволяет лучше понять культуру этих народов, ведь они зачастую были связаны с верованиями и мифологией. Возьмем для примера игру чанки. К ней относились очень серьезно, поскольку она служила тренировкой боевых навыков. Тщательно украшенный диск диаметром около трех дюймов, вырезанный из безупречного камня, катили по земле. Когда он останавливался, двое участников игры метали копья, стараясь попасть как можно ближе к диску. Победителем, разумеется, становился тот, чей бросок оказывался точнее. Особенно мастерским маневром, вызывавшим восхищение у зрителей, считалось сбить на лету своим копьем копье противника. Партия заканчивалась, когда один из соревнующихся набирал двенадцать очков. Игра шла на специальных полях, называвшихся «двор для чанки», которые располагались рядом с центральной площадью, там, где проходили только самые важные события.

Картина Джорджа Кэтлина (1796–1872) изображает игру в чанки в племени манданов в Северной Дакоте в 1832 году. Смитсоновский музей американского искусства

Американский художник Джордж Кэтлин в 1832 году наблюдал за игрой, зарисовал ее и описал следующим образом:

Чанки – это прекрасное физическое упражнение, которому индейцы из племени манданов предаются практически беспрерывно, если позволяет погода и нет других дел, требующих срочного внимания. Эта игра – определенно их любимое развлечение – проходит на покрытой глиной площадке рядом с деревней. Площадку используют до тех пор, пока она не становится гладкой и твердой, как пол. Игра начинается с того, что двое участников (по одному из каждой команды) выбегают вперед, и один из них катит впереди вырезанное из камня кольцо диаметром два-три дюйма; затем каждый из них метает свой «чан-ки» (шестифутовую палку с прикрепленными кусочками кожи длиной около дюйма), стараясь, чтобы оно приземлилось так, чтобы катящееся кольцо могло упасть на него, и один из кусков кожи прошел через кольцо.

Без сомнения, это было весело, но, кроме того, игра имела еще и церемониальное значение – она была связана с мифами чероки о Диком Мальчике и его брате, Деревенском Мальчике. Эти два героя легенд индейцев Среднего Запада, обычно ассоциирующиеся с громом и молнией, были близнецами (внушающее страх явление!) и обладали магическими силами. По одной из версий легенды, когда их отец ушел на охоту, чудовище по имени Каддаха убило мать, вынашивавшую их, и забросило Дикого Мальчика далеко в глушь. Оба ребенка уцелели благодаря своим сверхъестественным способностям. Деревенского Мальчика нашел и выходил отец. Дикий Мальчик был вынужден сам бороться за выживание и однажды смог найти путь обратно к семье, следуя за камнем для игры в чанки.

Рукопашный бой с медведем

Прозвища, которыми в разных культурах обозначали медведя, отражают чрезвычайно уважительное отношение к нему как к противнику. Индейцы абенаки, талтан и цимшианы именовали его «двоюродным братом», пенобскоты – «дедом», равнинные кри – «четырехногим человеком» и «сыном вождя». Навахо, пуэбло и пима не охотились на медведей, а шайенны считали их своими родственниками. Для сибирских самодийцев медведь был «старым отцом», для карпатских гуцулов – «дядюшкой», а лапландцы называли его «стариком в шубе». Сибирские кеты, прозвавшие зверя «мохнатым отцом» и «стариком с когтями», бережно использовали каждую часть его туши: растопленный жир шел на заправку, кишки натягивали вместо оконных стекол, а из лопаток делали серпы для косьбы.

У сибирских охотников с берегов Лены был один особенно эффективный способ охоты на медведя. Согласно записям натуралиста XIX века Антона Бенедикта Райхенбаха, они прикрепляли ловушки к большим камням:

Величаво шагающий медведь попадал шеей в петлю. Он осматривался по сторонам и видел, что тяжелый камень преграждает ему путь. В ярости он поднимался на вершину горы, хватал камень в передние лапы и швырял его с обрыва. Разумеется, камень утаскивал медведя за собой.

Медведей часто выкуривали из берлог или травили собаками. Русские и польские охотники оставляли горшки с медом, куда было подмешано спиртное; медведь жадно пожирал мед, пьянел и становился легкой добычей. Согласно «Махавамсе», старинной поэме шриланкийских сингалов, в этой части света на медведей охотились с лассо. Оно состояло из веревки с затягивающейся петлей и металлического кольца, называемого нарачана. Лассо было любимым оружием также и у скандинавских и саамских охотников на медведей.

В Европе на медведей охотились с собаками, и в Британии это занятие было настолько популярно, что медведи оказались там полностью истреблены уже к концу первого тысячелетия нашей эры. Одним из видов оружия, используемого средневековыми охотниками, был короткий искривленный меч. Им было удобно рубить ветки, и в роли запасного клинка он тоже был полезен. Сцена с девонширского гобелена из Музея Виктории и Альберта, созданного между 1425 и 1450 годами, показывает, как применялся подобный меч. Загнанный в угол медведь прижал к земле охотника, и тот отчаянным усилием вгоняет лезвие зверю в живот. (Гобелен, впрочем, умалчивает, удалось ли охотнику пережить падение на него тысячефунтовой туши мертвого медведя.) Премудростям не было числа: например, «Книга подлинных секретов искусного охотника», опубликованная в начале XVIII века, рекомендовала охотникам на медведя предварительно обмазаться львиным жиром, поскольку «как только медведь почует его, он бросится наутек», как, вероятно, и всякое существо, имеющее нос.

Ян ван дер Страт в 1578 году создал несколько гравюр, посвященных медвежьей охоте. Они изображали всадников с пиками, которые гнали зверей в сторону ловцов с сетями. Опутанных сетями медведей убивали копьями, под наконечниками которых была закреплена специальная крестовина. Она не давала копью войти слишком далеко и сильно повредить шкуру, а кроме того, останавливала зверя, который, от ярости не чувствуя боли, мог очень глубоко насадиться на древко и добраться до охотника. Самая примечательная из гравюр ван дер Страта посвящена сцене, где облаченный в латы охотник сражается с медведем коротким мечом. На заднем плане мы видим его вооруженных копьями товарищей, наблюдающих за битвой. Хотя иллюстрации и основаны на рассказах, дошедших до художника из вторых уст, они, тем не менее, содержат много точных деталей. Несмотря на явное преувеличение, медвежья охота всегда считалась проверкой характера, так что совсем не сложно представить себе горячих молодых охотников, которые бросались в бой со зверем с одним только коротким мечом, чтобы выказать свою доблесть.

Обычно все же медведя преследовали с собаками, пока не загоняли в угол. На иллюстрациях к трактату Уолтера де Милимета «О благородном, мудром и благоразумном правлении» (De Nobilitatibus, Sapientiis, et Prudentiis Regum, 1326) изображены сцены, где медведей и львов атакуют средневековым длинным мечом. Этот широкий обоюдоострый клинок, который пробивал и кольчугу, и латы, нужно было держать двумя руками, чтобы замахнуться достаточно сильно. Тем не менее для смертельного удара такой меч был слишком коротким – его обладатель оказывался в опасной близости от когтей и клыков; к тому же лезвие часто ломалось. Так что прикончить зверя надлежало охотникам с копьями. Их копья были крепче обычных, длиной в семь футов (примерно 2,1 м), а некоторые еще и с двухфутовым наконечником. Так действовали до тех пор, пока не был изобретен огромный «полутораручный» меч, имевший укрепленное и удлиненное лезвие. Теперь всадники могли атаковать крупных зверей, не спешиваясь. Увидеть охотника с подобным оружием можно на иллюстрациях к немецкой книге XVI века. В Индии на медведей охотились прямо из седла с помощью коротких копий с широкими наконечниками, которые метали, как дротики. Это занятие называлось «закалывание медведя». С упадком популяции медведей добычей стали кабаны (см. «Охота с копьем на кабанов»).

С XVII по XIX век гарпунщики европейских китобойных судов часто переключали свое внимание на белых медведей, если охота на китов шла неудачно. В животных вонзали зазубренные гарпуны и тащили их на корабль веревками, к которым наудачу крепили ленточки и подвязки, подаренные женами и подружками.

Попади-в-петуха. Иллюстрация из книги Джозефа Стратта «Спорт и досуги английского народа» (1801)

Распространение огнестрельного оружия обрекло на гибель многие популяции медведей, особенно когда стала популярной тактика массового загона зверей на стрелков. Отдельно прославилась этим Германия, откуда родом были два страстных любителя подобного развлечения – курфюрсты Саксонии Иоганн Георг I (1585–1656) и Иоганн Георг II (1613–1680). Их грандиозные охоты стоили жизни в сумме семидесяти девяти тысячам оленей, пятидесяти тысячам кабанов, шести тысячам волков и пятистам медведям.

Попади-в-петуха и другие кровавые развлечения с домашней птицей

Мишенью в ярмарочных тирах не всегда был кокос. В XIV и XV веках в Англии многих беспокоило, что игры с мячом и прочие легкомысленные досуги отвлекали народ от занятий, полезных для военной подготовки. В то время безопасность страны зависела от многочисленности и мастерства ее стрелков, а иметь в доме длинный лук и стрелы было требованием закона. Для тренировки использовали тупые стрелы с закругленным кончиком, которыми стреляли в пасущуюся скотину без риска причинить ей вред. Другим вариантом практики была игра «попади-в-петуха». Пущенных в расход петухов, например, плохо показавших себя в боях, привязывали за ногу к шесту или пню, после чего лучники по очереди направляли в них свои стрелы, продолжая стрелять еще долго после того, как несчастная птица погибала от ран.

Другой версией этой игры было «швыряние в петуха». Компания молодежи ловила петушка, привязывала его к земле или закапывала по шею и закидывала камнями или палками, пока он не испускал дух. Это развлечение традиционно было непременным элементом масленичных гуляний. Из этой «деревенской» разновидности игры произошла другая, более «джентльменская». В ней вместо обычных деревяшек и камней использовались специальные утяжеленные палки, называемые «кокстель». В Стране Басков на севере Испании также играли в игру с закопанной по шею курицей – oilar jokoa. Участники (как и курица) играли вслепую и должны были, следуя на звук за барабанщиком (txistulari), найти птицу и оторвать ей голову. Эта игра до сих пор существует, самые известные соревнования проводятся в июне в городке Легаспи. В современной версии, впрочем, считается достаточным погладить курицу по макушке.

Петухи были популярной мишенью в Британии не только из‐за их распространенности, но и потому, что они символически ассоциировались с французами. Они подвергались мучениям не только на аренах для боев: игра «вздуй курицу», также известная как «отлупи петуха», была популярна в Англии вплоть до 1840 года. Курицу сажали в мешок, его надевал себе на плечи водящий, к одежде которого крепились колокольчики. Остальным игрокам завязывали глаза и выдавали дубинки. Они пытались забить курицу до смерти, а водящий в свою очередь пытался от них убежать.

Другой пример – игра «дубинка и горшок». В манускрипте 1344 года, хранящемся в Бодлеанской библиотеке, есть любопытная иллюстрация: один ее персонаж с капюшоном, опущенным на глаза, размахивает большой, расширяющейся к концу дубиной, а второй стоит рядом с перевернутым горшком. Джозеф Стратт в своем исчерпывающем труде «Спорт и досуги английского народа» (Sports and Pastimes of the People of England, 1801) приводит копию этого рисунка в разделе «Устаревшие развлечения», но надо признать, что в вопросе он разобрался слабо. Если бы он догадался спросить об этом какого-нибудь приятеля из Германии, тот бы пояснил ему, что именно скрывалось в этом перевернутом сосуде. В Германии этот спорт был в ходу еще в 1800‐х годах на ярмарках и фестивалях и даже дожил до сегодняшнего дня в измененном виде. Он назывался Hahnenschlag, что примерно можно перевести как «избиение петуха». Злосчастный петушок, которому каким-то образом удалось избежать множества других мучений, выпавших на долю его породы ради человеческого развлечения, ловился и сажался под горшок. Игроку завязывали глаза и раскручивали на месте, пока он не терял ориентации в пространстве. Он шагал туда, где, как он полагал, находился горшок, и с размаху лупил по этому месту своей дубинкой. Иногда он разбивал горшок с первого удара, в других случаях приходилось повозиться. Тогда на помощь игроку приходили зрители, выкрикивающие подсказки, да и сам петух выдавал себя, громко кудахтая в своей темнице.

В современной версии игры живая птица, разумеется, не используется. Игроки вооружаются битами, напоминающими хоккейные клюшки, и, слушая подсказки болельщиков, стараются за минимальное количество шагов дойти до нужной позиции (чем меньше шагов – тем выше результат). Затем они поднимают биты над головой и со всей силы бьют вниз, чтобы разбить цветочный горшок, стоящий – ну или не стоящий – у их ног.

Кодбол

Кодбол, популярный в Америке в 1930‐х годах, презентовали публике как «современную и захватывающую игру с мячом… полезное развлечение для „вдов и сирот“, чьи мужья и отцы слишком много времени проводят на поле для гольфа». Эта игра сочетала элементы гольфа и футбола и была названа не в честь какого-то шифра, как можно было бы подумать, а по имени своего создателя, доктора Уильяма Эдварда Кода из Чикаго, изобретшего новый спорт в 1929 году. Код работал над этой идеей по просьбе своего друга Антона Чермака, заседавшего в совете графства Кук. Ему была нужна игра, подходящая для спортивных площадок, легкая в освоении и, самое главное, дешевая в организации.

Игра проходила на поле с четырнадцатью корзинами, исполнявшими роль лунок.

Резиновый мяч шести дюймов в диаметре вводили в игру со стартовой точки ударом ноги. Следующий удар производился с места, где мяч остановился. Задачей играющих было за минимальное число ударов отправить мяч в «лунку». Спорт был простым и не требовал долгих тренировок для игры на соревновательном уровне. Возможно, именно излишняя простота и стала причиной недолгой жизни кодбола.

Код добился признания игры Ассоциацией любительского спорта и организовал для продвижения своего спорта Американскую кодбольную компанию (АКК), располагавшуюся по адресу Саут-Ла Салль-стрит, 11, в Чикаго. АКК размещала рекламу в журналах для гольфистов, рассказывая о «новом источнике прибыли для гольф-клубов». Они утверждали, что уже установили оборудование для кодбола на полях в Индиане, Айдахо, Иллинойсе, Огайо и Кентукки, и предлагали заинтересовавшимся и прогрессивно мыслящим менеджерам обращаться за подробностями. Игра нашла определенное число поклонников, по крайней мере, на некоторое время. Первый чемпионат по кодболу прошел в Форест-парке в Сент-Луисе в 1935 году. Победителем стал Берт Гейтс, прошедший пятнадцать лунок за шестьдесят девять ударов. Впрочем, кодболу не удалось стать привлекательной альтернативой футболу и гольфу, и Код обратился к новой идее: соединить гандбол и футбол. В этой игре участники должны были бить мячом в стену, а не в лунки. Код назвал новый спорт «дворовым кодболом», чтобы избежать путаницы, но, как и его предшественнику, ему не было суждено завоевать долгосрочную популярность.

Соревнования трубачей

В первый день девяносто шестых Олимпийских игр, проходивших в 396 году до нашей эры, состоялось только одно событие – соревнование трубачей и глашатаев, вошедшее в программу Игр наряду с кулачными боями, борьбой и различными гонками. Трубачи (salpinktai) и глашатаи (kerykes) были очень важными персонами на Играх – ведь именно они объявляли начало соревнований и имена победителей, и включение такого конкурса в программу было официальным признанием их заслуг. Строго говоря, их первенство не было спортом, хотя и шло по всем законам соревновательной борьбы. Трубачи играли на специальной платформе у входа на стадион, а судьи ходили по трибунам, оценивая чистоту и громкость звука. Победители получали лавровый венок и право сыграть на церемонии открытия; также их имя включалось в официальный список олимпиоников. Чемпионом девяносто шестых Игр стал Тимей из Элиды; также нам известны имена многих последующих победителей, включая знаменитого Диогена из Эфеса. Он пять раз подряд выигрывал Олимпиады – с 69 по 85 год н. э. – и, кроме того, дважды получал титул периодоника – так называли тех, кому удавалось победить на Олимпийских, Пифийских, Истмийских и Немейских играх. Считается, что Диоген восемьдесят раз занимал первое место на соревнованиях трубачей.

Другой выдающийся трубач, Геродор из Мегары, служил царю Деметрию Полиоркету. Геродор был коренастым и крепким мужчиной, а вместо легких у него были настоящие турбины – неспроста могучий рев его трубы вошел в легенды. Геродор добился невероятных успехов: он победил на десяти Олимпиадах – с 328 по 292 год до н. э. – и семь раз становился периодоником. Объем его легких был настолько велик, что позволял ему дуть в две трубы одновременно. Говорят, издаваемый ими оглушительный рев вдохновил войско Полиоркета на успешный штурм города Аргос. Готовясь к соревнованиям, Геродор придерживался строгого режима: спал исключительно на львиных шкурах и следил за диетой – каждый день съедал шесть килограммов пшеничного хлеба, девять килограммов мяса и выпивал шесть литров вина.

Борьба на подошвах

Эта сельская британская разновидность перетягивания каната, родственная валлийской игре tynnu и шотландской sweir-trees, была простым, но увлекательным способом показать свою силу после хорошей выпивки.

Двое противников садились на землю друг напротив друга, упершись друг другу в подошвы. Каждый из них брался за один конец большой деревяшки, например, хомута от телеги. Поединок стартовал, и они начинали тянуть деревяшку каждый в свою сторону. В момент, когда седалище одного из участников отрывалось от земли, он проигрывал. Правила игры sweir-trees были похожи, но в ней соперники держались за руки.

В истории практически любой культуры мира можно найти игру в перетягивание чего бы то ни было (например, перетягивание шкуры у викингов). В Японии подобная игра называлась кубихики. Как и в борьбе на подошвах, соперники сидели друг против друга (в данном случае – со скрещенными ногами), но вместо хомута использовался пояс. Его складывали в виде восьмерки, и участники продевали в петли головы. Затем они начинали бороться, стараясь сдвинуть оппонента вперед, на себя, так что в результате один из них заканчивал игру, уткнувшись лицом в колени другому.

Конный крикет

В номере Kentish Gazette от 29 апреля 1794 года появилось следующее загадочное объявление:

Крикет на лошадях. Совершенно необычайный матч по крикету будет сыгран во вторник 6 мая в Линстед-парке. Команда джентльменов с холма сразится с командой джентльменов из долины. Взнос – одна гинея с человека. Вся игра пройдет верхом. Игра начнется в девять часов и будет доиграна до конца. Судьей в поле будет Джон Хогбен.

По сей день эта заметка остается неразгаданной тайной, так как не существует никаких свидетельств того, как прошел этот матч, с каким счетом завершился и состоялся ли он вообще. Можно было бы предположить, что это был разовый эксперимент, но Стратт пишет, что упоминания о другом подобном матче встречаются в сборнике по спортивной статистике Лиллиуайта Score Sheets, где указано, что в 1800 году сэр Хорас Манн организовал матч по крикету на пони в Харриетшеме в графстве Кент.

Существуют разные теории о том, как мог выглядеть этот спорт. Предполагают, что в нем использовались удлиненные биты и мячи размером с футбольный, чтобы по нему было легче попадать. Предпринимались даже попытки воссоздать игру. Но хотя эта загадка дает пищу для увлекательных размышлений, есть одно наиболее вероятное объяснение: конный крикет – раннее альтернативное название конного поло. Когда британцы впервые столкнулись с этим спортом в Индии, они естественным образом попытались сравнить его с чем-то уже знакомым. Небольшое расследование приводит нас к полезной статье XIX века, опубликованной в справочнике Торнтона Thornton’s Gazetteer. Там английский автор использует термин «конный крикет», чтобы описать поло – любимый досуг народов в индийском регионе Ладакх. Это не единственный пример подобной путаницы: писатель того же периода Годфри Винь тоже вознамерился придумать собственное название для поло, окрестив его «конным хоккеем».

Ослиное побоище

Скачки Палио ди Сиена, проходящие в итальянской Сиене дважды в год, ведут свою историю с XIV века, когда разные контрады (районы города) соперничали в серии жестоких состязаний – гонках, кулачных боях и других турнирах. В те времена спорт был, по сути, лишь формой боевой тренировки; поэтому, в некотором смысле, его жестокость, кажущаяся современному человеку бессмысленной и извращенной, была не только подготовкой к ужасам средневековых битв, но и их последствием. Состязание asinate a pugna, или ослиное побоище, особенно популярное в XVI веке, служит тому хорошим примером.

Действие asinate a pugna – ослиных гонок в сочетании с массовым кулачным боем – разворачивалось на главной площади. Каждая контрада выставляла команду из тридцати бойцов, которые выходили на площадь под знаменем района, ведомые капитаном. С собой они брали осла, с головы до копыт раскрашенного в те же цвета, что и дублеты, штаны и шапки участников команды. Оружие было под запретом: палки и кнуты отбирали, кольца снимали с пальцев. Нарушителей этого правила штрафовали на 50 золотых монет скуди. Команды шли парадом вокруг Пьяцца дель Кампо, пока не приходило время начинать. Бойцы устанавливали флаги команд, а зрители и прочая не участвующая в грядущих сражениях публика освобождали арену и занимали места вокруг площади. Ослов выводили к стартовой линии, а бойцы окружали их плотным кольцом.

Звучал сигнал к началу, и на площади разверзался настоящий ад. Бойцы – а их на площади были сотни – атаковали и ослов других команд, и тех, кто пытался их оседлать и доехать до финиша. Животных били кулаками, пинали, лупили, тянули в разные стороны, валили на землю – делали все что угодно, лишь бы помешать им преодолеть дистанцию. Толпа орала, свистела и хлопала, глядя, как участники обрушивают град оплеух на ослов и друг на друга; стоило кому-то на мгновение взгромоздиться в седло, как через секунду его уже стаскивали оттуда и он вновь исчезал в гуще потасовки. Иногда какой-нибудь команде удавалось даже поднять чужого осла в воздух вместе с седоком и вынести их с арены. После этого пара могла вернуться в гонку только ровно с того же места, где была схвачена, а осла было непросто на это уговорить. Для победы ослу и его наезднику необходимо было дважды объехать площадь по кругу, пробившись сквозь царившую на ней толчею. Победившая контрада получала в качестве награды 40 скуди, а еще 20 распределялись непосредственно между участниками команды. После гонки бойцы были все залиты кровью, а уж о состоянии ослов и говорить не приходится, особенно если вспомнить, что соревнования обычно продолжались больше часа.

«Заводчики собак проверяют таланты своих псов во время утиной травли». Еще одна иллюстрация Теодора Лейна из 1830‐х. Пабы под названием «Пес и утка» могут иметь неожиданную историю

Травля уток

Травля уток была любимым развлечением завсегдатаев британских пабов в эпоху до промышленной революции; сейчас об этом мало кто помнит, но распространенное название баров «Пес и утка» обязано своим происхождением этому виду досуга не меньше, чем классической утиной охоте. Ареной для травли обычно служил близлежащий пруд или участок открытой воды, принадлежавший содержателю паба. Владельцы баров принимали ставки, давали скидку на вход тем, кто приводил с собой собаку, и в целом считались покровителями развлечения, которое журнал The Gentleman’s Magazine в 1816 году описывал как «культурный и цивилизованный спорт».

Самый известный пруд для травли принадлежал Джону Боллу, чье заведение «Салют» находилось в районе, ныне известном как Боллс-Понд-роуд. Бонд также организовывал в своем пабе медвежью травлю и другие жестокие досуги и был настолько популярной фигурой в XVII веке, что даже увековечен на местной монете того времени[10]. Самый поздний сохранившийся пруд располагался в пятидесяти ярдах (примерно 46 м) от Бонд-стрит. Память о нем сохранилась в топониме Дакинг-Понд-мьюз (конюшни у Утиного пруда).

Утку с подрезанными крыльями выпускали в пруд, а следом за ней отправляли спаниеля. Птица, не способная взлететь, кружила по пруду или ныряла под воду в поисках спасения. Разумеется, шансов на это у нее было немного. Изнуренная погоней утка наконец сдавалась спаниелю, который убивал ее и вытаскивал на берег.

Питейное заведение на Хертфорд-стрит славилось не только травлей, но и щедрыми порциями «Настоящего эля Линкольн», который наливали зрителям. Реклама очередной травли, опубликованная в 1748 году, передает грубоватый и жизнерадостный характер всего предприятия:

25 июня 1748 года – в Утином пруду в Мейфэре в следующий понедельник, 27 числа сего месяца, принадлежащий мистеру Хутону Нерон (пес десяти лет от роду, у которого уже почти не осталось зубов, чтобы схватить утку, но чье мастерство засвидетельствует каждый, кто видел его в деле), посоревнуется за гинею в ловле 6 уток с сукой по кличке Летающий Спаниель с другого берега. Она победила всех, с кем встречалась, кроме Доброкровки, также принадлежащего мистеру Хутону. Начало в два пополудни.

Примечание. Настоящий эль Линкольн.

Другая версия этого развлечения обходилась без участия собаки. Вместо этого на спину утке привязывали живую сову. Затем эту пару отправляли в воду. Возмущенные крики совы приводили утку в ужас, заставляя ее нырять. Когда она возвращалась на поверхность, все повторялось заново – и так до тех пор, пока утка не топила свою пассажирку.

Как и другие виды травли, травля уток находила поклонников во всех слоях общества и, предположительно, была одним из любимых развлечений Карла II и его придворных. Последующее исчезновение этого спорта связано с развитием Лондона и возникшим недостатком прудов, а вовсе не с чьим-то беспокойством о благополучии уток.

Двайл-флонкинг

В середине 1960‐х годов у жителей английского графства Норфолк появилось новое любимое развлечение: собраться большой компанией, поплясать под аккордеон и отхлестать друг друга по лицу намоченными пивом тряпками. Этот спорт был известен как двайл-флонкинг (dwile flonking) и, несмотря на некоторую хаотичность, имел собственный свод правил – хотя, по мере того как игра набирала обороты и емкости с алкоголем пустели, эти правила начинали выглядеть слишком запутанными. Кроме того, они заметно варьировались в зависимости от места проведения игры и степени опьянения участников, но суть их оставалась неизменной.

В игре участвовали две команды по двенадцать человек. Игроки облачались в традиционный костюм, состоящий из шляпы порк-пай, рубашки без воротничка, брюк с завязками на коленях, подбитых гвоздями башмаков и соломинки или глиняной трубки во рту (курить было необязательно). Затем выбирали «болвана», которому предстояло быть рефери (или jobanowl), и подбрасывали свеклу, чтобы определить, какая команда начинает. И наконец, судья давал старт криком: «А ну-ка все вместе!»

Атакующая команда выбирала из своих рядов бьющего, которого называли флонкер (flonker). Игроки второй команды окружали его, держась за руки как в хороводе, и начинали танцевать под музыку, исполняемую аккордеонистами разной степени одаренности. Этот этап назывался «круговращение». Бьющий, которому иногда еще и завязывали глаза, вооружался «орясиной» – обычно это была палка от метлы с прикрепленной к одному концу тряпкой. Он обмакивал орясину в ведро с пивом и начинал медленно вращаться в противоположном хороводу направлении. Когда музыка прекращалась, он делал выпад в сторону ближайшего игрока, стараясь попасть в него тряпкой, чтобы набрать очки.

Система подсчета очков вызывала много споров, но обычно она работала так: точное попадание по лицу называлось «шалун» (wanton) и приносило три очка; удар в тело – «мокруха» (morther) – два очка; попадание между коленом и поясом – «потрошилка» (ripper) – одно очко. У каждого бьющего было по две попытки на каждом ходу, но если он оба раза «ловил конфетку» (swadger), то есть промахивался, то должен был объявить себя дураком и «принять ночную вазу» – выпить большую дозу пива из «урыльника» (gazunder) – ночного горшка. Участники хоровода в это время распевали песню «Плач по тряпочному бойцу». В конце игры всех слишком трезвых участников штрафовали на одно очко.

Затем ход переходил ко второй команде, и все шло по той же схеме. Задачей рефери было поддерживать интерес к игре, изменяя направление и скорость хоровода и сурово наказывая всех, кто недостаточно серьезно относился к происходящему.

После нескольких часов злоупотребления алкоголем и шлепков пивными тряпками по лицу награда наконец доставалась заметно пошатывающимся победителям. Это был тот самый «урыльник» – изящно украшенный оловянный ночной горшок. Для ежегодных чемпионатов, проводившихся в городках Бекклс и Банги в 1960–1970‐х годах, трофей специально заказывала пивоварня «Эднамс».

Происхождение этой игры вызывает споры. Одни относят его к XVI веку: dwile из названия игры оказывается искаженным dweil, голландским словом, означающим «тряпка», – оно могло быть привнесено в английский язык фламандскими ткачами в Средние века. Происхождение слова flonk более загадочно. Возможно, оно произошло от flong, старой формы прошедшего времени глагола fling – «делать резкое движение»; другие говорят, что flonk – это старинный сорт английского эля; а возможно, что это искаженное flong – типографский термин, обозначающий бумажную матрицу. Однако в 1966 году, после фестиваля в Бекклсе, газета Eastern Daily Press потрясла читателей, поставив под вопрос официальную историю двайл-флонкинга и сообщив, что архивист не сумел найти никаких упоминаний об игре в архивах графства. Было сделано предположение, что на самом деле игру изобрела компания стажеров-печатников, которые каждую неделю собирались в Норфолкском технологическом колледже. Они утверждали, что прочитали об этом спорте в книге из антикварного магазина под названием «Правила Уэйвни 1585 года», но сегодня преобладает мнение, что они целиком придумали ее сами как рекламный трюк для праздника в Бекклсе. «Мы частенько сидели в обеденный перерыв среди коробок с бумагой и спорили о правилах», – вспоминает Грэм Робертс, один из изобретателей. На самом деле проследить историю двайл-флонкинга можно чуть дальше, до комедийного скетча, показанного в начала 60‐х в шоу Майкла Бентина «Квадратный мир».

Этот сельский спорт вновь привлек к себе внимание в 1967 году, когда паб «Три бочки» в Банги обратился за специальным разрешением, чтобы провести у себя собрание Ассоциации двайл-флонкинга долины Уэйвни. Один из членов магистрата попросил объяснить, в чем суть игры, но ни представители паба, ни другие участники заседания не смогли ответить. На помощь пришла публика из зала, устроившая импровизированную демонстрацию. На двайл-флонкинг обрушилась короткая слава: игроков пригласили на шоу Имонна Эндрюса, а со всего мира приходили письма от энтузиастов, требовавших выслать им правила.

В 2010 году состоялась попытка воскресить этот спорт: было объявлено, что в пабе Dog Inn (в деревне Ладхем недалеко от города Грейт-Ярмут) пройдет первый чемпионат мира по двайл-флонкингу. К несчастью, эта новость долетела до совета графства Норфолк, который постановил, что двайл-флонкинг нарушает местные антиалкогольные ограничения и должен быть запрещен.

Хватание угря

«Камни сыпались градом! – писал журналист De Amsterdammer Йохан Херке, в июле 1886 года побывавший в гуще одного из самых кровавых бунтов в истории Амстердама. – Пройдя через Бумстрат и Линденстрат позади толпы, мы поняли, что камни, которыми кидались бунтовщики, им приносили мальчишки. Они вынимали булыжники из мостовых, дробили на части подручными инструментами, складывали в корзины и тащили на баррикады».

Хватание угря, или palingtrekken. Изображение с обложки L’Illustration, 7 августа 1886 года, сразу после беспорядков в Амстердаме

За три дня до того взаимная неприязнь между жителями Йордана из рабочего класса и их соседями-буржуа достигла точки кипения. Уровень безработицы был высок как никогда, прошедшая зима оказалась особенно долгой и жестокой, и на улицах пахло отчаянием. Июльские ярмарки – кермесы – были для людей единственным шансом немного развеяться и забыть о своих тяготах.

Днем 25 июля 1886 года один из таких праздников был в самом разгаре, толпа развлекалась бегом в мешках, швырянием палок в петухов и прочими нехитрыми досугами. И тут – чтобы еще больше поднять градус веселья – кто-то предложил посоревноваться в хватании угря. Этот средневековый спорт был популярен на ярмарках и празднествах по всей Европе. Особенной любовью он пользовался в Нидерландах, несмотря на то, что местные власти уже давно запретили его как «жестокое развлечение для черни».

Над рекой или каналом натягивалась веревка, к центру которой привязывался живьем особенно крупный и скользкий угорь; чтобы усложнить задачу, его, как правило, еще и хорошенько намыливали. Угорь болтался над водой, а участники по очереди проплывали под ним на лодках и прыгали, пытаясь снять его с веревки. Тот, кому удавалось сорвать куш, объявлялся победителем и получал рыбу (вернее, то, что от нее осталось) себе на ужин. Зрители же с восторгом наблюдали, как ловцы теряют равновесие и падают с лодок в воду.

На берегу канала Линденграхт собралась целая толпа, чтобы поболеть за участников и сделать ставки. Веревку уже натянули, местный рыботорговец прислал самого жирного и маслянистого угря, которого немедленно подвесили на место. Команды завершали вторую попытку, когда проходящий мимо патрульный обратил внимание на нарушение общественного порядка. Он перерезал веревку и приказал толпе разойтись. Для жителей Йордана это стало последней каплей. Полицейского огрели зонтиком и спустили с лестницы. Прибывшее подкрепление толпа встретила градом кирпичей и камней.

Ситуация быстро переросла в настоящие беспорядки, к бесчинствующим угреловам присоединились протестовавшие поблизости социалисты, и район захлестнула волна насилия. Брусчатку частично швыряли в полицию, а частично пустили на строительство импровизированных баррикад на Бумстрат и Линденстрат. После трех дней непрерывных схваток на подавление восстания была брошена армия, что привело к кровавым последствиям. На летящие камни военные ответили огнем. В последовавшем бою погибли 26 человек, часть из которых пряталась от беспорядков внутри домов. 136 человек были ранены. Все эти события в итоге были названы Угревым бунтом.

Весьма любопытно, что угорь, вокруг которого разгорелся весь сыр-бор, внезапно всплыл много лет спустя. В 1913 году аукционный дом Бом в Вармострате выставил на продажу лот 1324. Это была засушенная коричневая чешуя, к которой прилагался сертификат, удостоверяющий, что именно этот угорь спровоцировал кровопролитие и что «отверстия от веревки до сих пор заметны». Рыбу за 1,75 гульдена купил отставной пехотный лейтенант, который скрылся прежде, чем кто-нибудь успел спросить, зачем ему это понадобилось.

Еще одним похожим развлечением, популярным в те же времена в Европе, были гусиные скачки, также известные как «хватание гусака» или «оторви-гусю-башку». Живого гуся подвешивали за ноги к шесту или на натянутую веревку. Участники должны были быстро проскакать под ним на лошади и постараться на ходу оторвать птице голову. Тот, кому это удавалось, получал в награду тушку. Один французский источник сообщает омерзительный факт, что иногда голову надо было откусить, в связи с чем на победу мог рассчитывать только человек «с острыми зубами и мощными челюстями».

Огненные воздушные змеи

На решение Исаака Ньютона посвятить жизнь науке особенно повлияла одна книга – «Тайны природы и искусства» (The Mysteryes of Nature and Art) Джона Бейта, опубликованная в 1634 году. Этот прекрасно иллюстрированный сборник изобретений, моделей и практических руководств состоял из четырех разделов: «Водные занятия», «Огненные занятия», «Рисование, раскрашивание, живопись и гравировка» и «Различные опыты». Раздел о фейерверках особенно примечателен: он содержит инструкции, как соорудить своих собственных «летающих драконов», «пылающие колеса», «многоступенчатые ракеты» и несколько загадочный «пламенный дождь». Однако ярче прочих была оформлена глава, посвященная «огненным змеям». Эти большие воздушные змеи с длинными хвостами, начиненными петардами, огнями и другой пиротехникой, были особенно популярны у тех, кто любил пугать близко стоящих зрителей. Нравились они и юному Исааку Ньютону. Его друг Уильям Стакли вспоминал: «[Ньютон] придумал трюк со свечой в бумажном фонарике, прикрепленном к хвосту змея. Это привело окрестных жителей в неописуемый ужас и долго еще служило пищей для пересудов в базарный день за кружечкой эля».

Вот оригинальная инструкция Бейта по созданию огненных змеев для тех, кого прельщает перспектива воскресить любимое развлечение Исаака Ньютона:

Возьмите кусок льняного полотна длиной в ярд или больше; оно должно быть вырезано по форме оконного стекла. Приделайте к полотну две легкие рейки крест-накрест; затем смажьте их смесью льняного масла и жидкого лака или маслом из испанского вина. К длинной стороне прикрепите вымоченный в растворе селитры (как я объяснял ранее) шнур, а к нему – разные петарды и фейерверки. Между ними привяжите узелки из бумажных обрезков, это поможет змею получше летать. Приделайте фитиль так, чтобы один его конец касался полотна, а другой – заходил внутрь фейерверка. Привяжите веревку желаемой длины, чтобы управлять змеем в полете. Зажгите фитиль и поднимите змея против ветра в поле. Пламя дойдет по фитилю до петард и фейерверков, что вызовет взрывы в воздухе, а затем загорится и само полотно, что будет выглядеть чрезвычайно таинственно и пугающе.

Иллюстрация Джона Бейта с летящим огненным змеем. Эту идею подхватил Исаак Ньютон

Бокс с фейерверками

В 1825 году один паренек, работавший на фабрике фейерверков «Брокс» в лондонском районе Уайтчепел, случайно поджег петарду. В панике он кинул петарду в бочку и бросился наутек. Оказалось, бочка была наполнена порохом. Последовавший взрыв сотряс дома и выбил окна в радиусе двух миль. После этого компания «Брокс», основанная в 1698 году и являвшаяся старейшим производителем фейерверков в Англии, переехала в Южный Лондон. Вскоре они заключили договор с районом Кристал Пэлас о проведении бесплатных фейерверков для публики, известных как «Бенефисы Брокс».

Представления отличались необычайным масштабом. Огненные колеса, шутихи и другая иллюминация служили фоном для ракет и уникальных пиротехнических инноваций. Особенно публике нравилось запатентованное изобретение «Брокс» – «Ожившие фейерверки». Это были сцены, в которых фейерверки словно превращались в живых героев: например, в танцоров, исполняющих моряцкий танец или «Саломею», бойцовых котов или петухов, дерущихся кенгуру в 1893 году, процессию из Ноева Ковчега со слонами, пускающими искры из хоботов, и боксирующих людей. Толпа всегда была очарована зрелищем, и шоу «Брокс» демонстрировали высокопоставленным особам, таким как персидский шах Насер ад-Дин (ему особенно пришлись по нраву дерущиеся петухи) и германский император, которому, если верить журналу Strand, «безграничное удовольствие» в 1892 году доставили боксеры.

Боксирующие люди были фирменным представлением компании, и довольно долго для всех оставалось загадкой, как же достигался этот эффект. Некоторые даже подозревали, что в шоу используются сложные автоматы. Но затем тайна была раскрыта: пылающие фейерверки крепились к живым людям или, как компания именовала их, «актерам в огне». Они надевали специально заказанные асбестовые костюмы, к ним крепились каркасы с фейерверками, которые затем поджигались. Яркость фонового шоу не позволяла публике заметить фигуры артистов, и казалось, что дерущиеся человечки целиком состоят из слаженно движущихся фейерверков.

Два работника компании «Брокс» в асбестовой защите готовятся боксировать. К ним прикреплены фейерверки. Журнал Popular Science, май 1926 года

Хотя «Ожившие фейерверки Брокс» были очень передовой технологией, идея «актеров в огне» имела много общего с ранними английскими мастерами огненных увеселений, которые часто возглавляли праздничные процессии. Главным в этих представлениях было создать как можно больше шума: участники зажигали взрывчатые смеси в переносимых емкостях, из которых несся громкий треск и извергались искры. Для защиты от летящих искр мастера фейерверков с ног до головы покрывали себя листвой, за что получили прозвище «зеленые люди» – и этот образ просуществовал многие столетия. Они приветствовали друг друга пожеланием «Оставайся зеленым!», и отголоски такой традиции можно слышать до сих пор.

На самом деле образ Зеленого Человека весьма интересен сам по себе. Этот дохристианский символ природы и нового рождения встречается в культурах по всему миру: от архитектурных мотивов, которые церковь позаимствовала из местных языческих мифов, до названия многих британских пабов. Изображение подобной фигуры можно увидеть в книге Джона Бейта «Тайны природы и искусства», на титульном листе второго тома, озаглавленного «Самое простое и притом наиточнейшее объяснение, как производить любой разновидности фейерверки для триумфальных празднеств и развлечения». Строго говоря, существует даже более раннее упоминание в описании коронации Анны Болейн в 1533 году: «Во главе процессии двигался огромный огнедышащий дракон, а за ним шел Зеленый Человек, сеющий пламя и производящий чудовищный шум».

Рыбалка со свечами

В книге Джона Бейта «Тайны природы и искусства» – коллекции научных экспериментов, «частично собранных, а частично почерпнутых из личной практики автора» (см. «Огненные воздушные змеи») – ближе к концу есть раздел «Примечательное», состоящий из идей слишком разнообразных, чтобы отнести их к какой-то из основных глав.

Одна из таких заметок называется «Как смастерить подводный светильник – прекрасный замысел для рыбной ловли». Упоминание подобной техники редко где можно встретить, однако эта простая идея наверняка понравилась бы каждому любителю порыбачить в ночи.

Представим, что у нас имеется сосуд, формой напоминающий букву А, с отверстием в дне, куда мы вставляем свечу с ввинченным в нее основанием. Основанию надлежит иметь петлю на нижней своей части, дабы повесить на нее грузило такого веса, чтобы оно смогло удержать сосуд под водой. Горлышко же сосуда должно быть открыто и торчать из воды. Вокруг горлышка следует закрепить добрый кусок дерева, в коем (но только ниже поверхности воды) разместить куски увеличительного стекла – таким образом свет свечи приумножится по числу оных кусков стекла. Все рыбы в ближайшей окрестности несомненно будут привлечены столь достопримечательным зрелищем, так что вы сможете уловить их сетью или иным способом.

Сидение на флагштоках

Элвин Келли по прозвищу Кораблекрушение был удивительный во всех смыслах персонаж: человек невероятного терпения, стати и каменного седалища. Он утверждал, что пережил сход поезда, две авиакатастрофы, три автомобильные аварии и пять разных трагедий на море (в том числе крушение «Титаника», отсюда и прозвище). Работал он каскадером в Голливуде и прославился, когда в 1924 году стал главным популяризатором сидения на флагштоках – суть этого спорта идеально отражена в названии. После спора с другом (хотя некоторые утверждают, что это был рекламный трюк для супермаркета) Келли прославился, просидев на флагштоке в Филадельфии 13 часов 13 минут. Вскоре самопровозглашенному «Королю флагштоков» начали бросать вызовы, постепенно подвигая рекордное время все дальше и дальше. Наконец Кораблекрушению это надоело, и он решил установить рекорд, который невозможно побить.

В 1930 году, на Стальном Пирсе Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси, на глазах у 20 тысяч человек, Келли подняли на флагшток – так начался его главный спортивный подвиг. Устроившись на флагштоке, он продолжал заниматься обычными делами: ел, умывался и читал газеты. Чтобы спокойно спать – а для рекорда с флагштока нельзя было спускаться, – Келли придумал способ минимизировать риск (напомним, что он находился на 15‐метровой высоте без какой-либо страховки). Он проделал небольшие дырки (как на шаре для боулинга) по бокам флагштока и вставил туда пальцы. Если бы он начал падать, то моментально проснулся бы от боли.

В итоге Келли просидел так в Атлантик-Сити примерно 1177 часов – то есть более 49 дней, гораздо дольше собственных ожиданий[11]. Рекорд сохраняется до сих пор – хотя бы потому, что никто не пытался его побить. Интерес к спорту угас с началом Великой депрессии, а попытки его оживить после Второй мировой, которые начал сам Келли, не привели к особым успехам. По его собственным подсчетам, за свою карьеру Келли провел 20 613 часов на флагштоках при любой погоде. Он даже записывал какой именно: 47 часов в снегу, 1400 в дожде и снеге с дождем, и 210 часов при температурах ниже нуля.

И его самого, и его спорт вскоре забыли. Келли умер 11 октября 1952 года: в последние годы он был одинок и жил на пособие. Его нашли сжимающим в руках подшивку старых статей о временах его славы на флагштоках.

Флютинг

Флютинг – краткие соревнования по ругани, где ценились воображение и словесная ловкость, а участники обменивались цветастыми оскорблениями. Все это было похоже на современные рэп-баттлы, только гораздо более желчные и с непонятным, по современным же меркам, словарем. Флютинг был спортом в изначальном смысле этого слова, его упоминания есть в старой скандинавской и англосаксонской литературе вроде «Беовульфа», где он предваряет битву. В «Саге об Эгиле» (1200‐е годы) исландский бард Эгиль Скаллагримсон неосмотрительно оскорбляет короля Норвегии Эйрика Кровавую Секиру и его жену Гуннхильду: «Наследственный предатель, чей промысел измена» и «нарушитель законов, а не их создатель… убийца брата… чья вина рождена Гуннхильдой».

По-настоящему флютинг расцвел в средневековой Шотландии. Одним из показательных примеров служит известный «Флютинг Данбара и Кеннеди» (The Flyting of Dunbar and Kennedy, 1503), где оскорбления достигли небывалого уровня желчности. В начале Данбар предупреждает, что, если он согласится на флютинг, небеса закипят, а луна скроется из виду, а Кеннеди возражает «грязному Данбару» и, помимо прочего, называет его «бесславным болваном» и wan fukkit funling («подкидышем-полукровкой»). В ответ Данбар обзывает Кеннеди Cuntbitten crawdon («оспяным ослом»), а тот его – «дерьмом с мозгами», который «телегами кидается говном» (одно из первых зафиксированных употреблений слова «говно» как оскорбления). В ответный залп против Данбара включена целая россыпь внушительных аллитераций: «Паскудный и паршивый пес, ненасытный содомит… твой друг Квентин зовет целовать его зад». В споре Данбара и Кеннеди есть еще несколько примеров первого употребления современных ругательств, например get (git) – в раннем значении «ублюдок»: Fals tratour, feyndis get (Лживый предатель, дьявольский ублюдок). Во «Флютинге Монтгомери и Полварта» (The Flyting of Montgomerie and Polwart, 1585) есть приглашение «целуй манду корове» а в «Ответе на королевский флютинг» (Answer to [the] King’s Flyting, 1535–1536) один из участников восклицает: «Я еть могу, как яростный блядун».

Скандинавские боги в ходе «Перебранки Локи», описанной в «Старшей Эдде». Лоренц Фроллих (1895)

К XVII веку популярность ругани как спорта начала угасать в пользу более остроумного и поэтического языка, но ее влияние до сих пор прослеживается в драматургии того периода. Часто вспоминают спор Лира и Кента у Шекспира, но есть еще и такой диалог Катарины и Петруччо в «Укрощении строптивой»:

Катарина: Вижу я, передвигать вас можно.

Петруччо: То есть как?

Катарина: Как этот стул.

Петруччо: Садись же на меня.

Катарина: Ослам таким, как ты, привычна тяжесть.

Петруччо: Вас, женщин, тяжесть тоже не страшит[12].

Сегодня влияние классического флютинга уже почти незаметно: ближайший его аналог – это рэп-баттлы и, возможно, современная американская традиция комедийных «прожарок». В них знаменитость выслушивает издевательства коллег и друзей, при этом допустимы любая лексика и темы, что роднит их с первыми соревнованиями по флютингу.

Подбрасывание лисиц

По меркам любой эпохи, Fuchsprellen (подбрасывание лисиц) было удивительным зрелищем. Сутью этой игры, в которой могли участвовать и мужчины, и женщины, было как можно выше подкинуть ничего не подозревающую лисицу. Для этого на земле расстилали специальную сеть или ткань под названием Prellgarn или Prelltuch («прыгающая ткань»). Стоя в 20–25 футах друг от друга, партнеры по метанию крепко брались за стропы на сложенной ткани и ждали. Вскоре в загон к ним выпускали лис, которые в панике метались и вставали на опущенную на землю ткань. В этот момент игроки резко дергали за края, и лиса подлетала на высоту до 24 футов (около 7,3 м). Весело было наблюдать, как звери маневрируют в воздухе, чтобы приземлиться на лапы. Истоки этого спорта, вероятно, лежат в древних суевериях: чтобы хорошо пережить зиму, собаку или лису, отождествляемых со злыми зимними духами, подбрасывали на одеяле в воздух, пока те не умирали.

Игры чаще всего проходили в королевских садах и двориках, хотя иногда для них обустраивали специальные сельские арены из холщовых экранов (см. «Охота с полотнищами» про другие виды спорта в подобных условиях). Подбрасывание лисиц развилось из спорта, любимого курфюрстом Саксонии Иоганном Георгом I (1611–1656). Курфюрст был славен устройством грандиозных боев животных на центральном рынке Дрездена, где огромные польские туры, медведи, волки, олени и кабаны были вынуждены участвовать в кровавых королевских битвах. Когда бойня прекращалась, курфюрст смело заходил на арену и добивал оставшихся участников копьем.

Как пишет Ханс Фридрих фон Флемминг в «Безупречной немецкой охоте», за несколько недель до дня подбрасывания лисиц главный егерь отправлял всех своих подчиненных в леса ловить как можно больше лисиц, кроликов и мелких грызунов. Пойманных зверей держали в специально сооруженных загонах, их хорошо кормили и окружали заботой. В нужный день их переносили в отсек рядом с площадкой для метания лисиц. Если мероприятие проходило во дворе, дворцовую площадь посыпали опилками, чтобы усложнить приземление и исключить фатальные травмы – что сделало бы несчастное животное непригодным для метания. У зверей почти не было шансов избежать подбрасывания, поскольку чаще всего площадка была переполнена игроками, которые стояли в три ряда. К вящему удовольствию участников и зрителей, располагавшихся по краям площадки и наблюдающих из окон дворца, организаторы старались чередовать разные виды животных: за волной лисиц могли выпустить зайцев, барсуков или даже рысей. А подчас они были на площадке все вместе.

Фридрих фон Флемминг показывает, как метание лисиц могло быть подходящим досугом для пар

Когда метание заканчивалось, участники бродили по полю и с радостью добивали покалеченных зверей дубинками. Оставшихся в живых зайцев могли выпустить на арену, чтобы их ловили выжившие лисы – все для дополнительного развлечения гостей.

Король Леопольд I был известным любителем этого спорта и взял за правило открывать каждую мартовскую сессию в венском Пратере с метания лисиц. Шведский дипломат Исайя Пуфендорф в своем дневнике от марта 1672 года описывал, как император Священной Римской Империи и король Германии «лично добивал лисиц и кидал в них палками, пока те были в воздухе, и в целом вел себя как мальчишки и придворные шуты, а не с важностью, положенной Кайзеру».

Как несложно догадаться, жертвы в этом виде спорта были чудовищные. Только в 1747 году курфюрст Саксонии и король Польши Август III погубил 414 лисиц, 281 зайца, 39 барсуков и одну рысь. Но эти цифры меркнут в сравнении с тем, что устроил в ходе единственного матча его отец.

Август II (1670–1733), король польский, великий герцог литовский и маньяк-лисоненавистник, был невероятно физически сильным. Он мог одной рукой поднять кавалериста в полной выкладке, а для развлечений разгибал подковы. Это обеспечило ему прозвища в духе «Сильный», «Саксонский Геркулес» и «Железная рука». По слухам, к 27 годам у него также было больше 300 незаконнорожденных детей, но это считается небольшим преувеличением. Помимо прочего, он любил похваляться силой и при подбрасывании лисиц: он удерживал свой край ткани одним пальцем, в то время как вторую сторону держали двое сильнейших придворных. В ходе одного из матчей в его дрезденском дворце погибло 687 лисиц, 533 зайца, 34 барсука и 21 рысь. А в качестве десерта для гостей Август велел в конце матча выпустить на арену 34 молодых кабана и трех волков, «что вызвало воодушевление господ, но ужас благородных дам, в платьях которых сразу стали запутываться кабаны».

Спорт стал еще более странным, когда при дворе герцога Брауншвейгского ввели костюмированное подбрасывание лисиц. Мужчины переодевались в героев, чудовищ и других мифических созданий, а придворные дамы – в нимф, лесных духов, богинь и муз – и принимали участие в этих барочных праздниках кровожадности. На лис и зайцев надевали «картонные, тканевые и жестяные наряды», зачастую пародирующие непопулярных политиков и общественных деятелей. После того как подсчитывали количество жертв и вытирали кровь, гостям показывали уличные спектакли или устраивали расслабленные прогулки по угодьям при свечах.

Но спорт мог быть опасен и для людей-участников. Их могли поранить или покусать, так что многие выходили с матча украшенными свежими шрамами. Рыси в этом смысле представляли особую опасность. В одном из воспоминаний есть свидетельство, что «от рысей были одни неприятности, они либо впивались клыками и когтями в лица и панталоны участников, либо просто вцеплялись в ткань так плотно, что их невозможно было правильно подбросить».

Игры мостов и другие городские битвы

Одна из функций спорта – выпускать напряжение, фрустрацию и агрессию. И никакое состязание не отражало это лучше, чем средневековые итальянские «городские битвы»: серия мероприятий, среди которых была, в частности, вышеупомянутая борьба с ослами. Чтобы снизить уровень повседневного насилия, власти европейских городов организовывали грандиозные бои понарошку, в которых могли принять участие все жители – выпустить пар и поиграть в «безопасную» войну, колошматя друг друга дубинками, кидаясь камнями или даже снежками. И хотя это звучит невероятно, массовые игры в снежки в средневековом стиле (или, как скажут некоторые, аутентичные) были опасным занятием, где нередко случались травмы. Некоторые могли быть даже смертельными: в документе от 1438 года рассказывается о доминиканском монахе, который играл с молодежью «с целью развлечения». Монах, видимо, в какой-то момент не выдержал очередного залпа, потому что швырнул свой снежок так, что один из детей умер от ран спустя 52 дня. В страхе, что люди будут негодны для армейской службы, власти старались быстро пресекать все незаконные бои в снежки. Перуджийская хроника за 1371 год рассказывает об одном таком эпизоде и указывает, что играющие в снежки предпочли полностью игнорировать стражников, отправленных разгонять схватку дубинками. В Базеле указы, запрещающие масштабные бои снежками, регулярно выходили с 1378 по 1656 год.

Традиционная пизанская gioco del ponte. Гравюра XVIII века

Но в таких битвах кидались не только снежками. Как минимум в 1306 году в Болонье проходили ludus graticulorium, где толпы людей кидались друг в друга сырыми яйцами – предшественник современного испанского фестиваля метания помидоров Ла Томатина в валенсийском Буньоле. Самыми опасными были bataglie dei sassi (битвы камней), которые проходили в Перудже и Сиене. Организованные «Товариществом камней», тысячи игроков сходились в таких битвах, где северная часть города устраивала с южной перестрелку камнями. И это было только начало игры: после первых залпов, люди бросались друг на друга с дубинками и щитами, зачастую облаченные в деревянную броню и шлемы. Gioco delle pugna в Сиене проходила примерно по тому же сценарию. Вот как описывал ее в 1425 году один из критиков:

Идите, ступайте! Завтра вы будете украшены синяками под глазами, перевязанными руками и ногами, у многих не будет хватать зубов, а уж внутренних повреждений будет без счета… две трети развлечения приходится на публику, и лишь оставшаяся часть на игроков, которые к тому же получают порезы, переломы ребер, ушибы и растяжения, рассеченные лбы и подбитые подбородки…

Власти чаще всего противостояли таким битвам, но участники обычно этого не замечали. В воспоминаниях сиенца Аллегро Аллегретти от 1494 года pugna назывались un bellissimo gioco (прекрасная игра). Для посещавшего город в 1536 году Карла V устроили грандиозную битву, от которой он, по сообщениям, остался в восторге. Еще одним названием подобных битв было mazzascudo («дубинка и щит»). Самые известные mazzascudo проходили во Флоренции, например в 1582 году их организовывал великий герцог Тосканы Франческо I в честь свадьбы своей дочери Элеоноры Медичи с Винченцо Гонзаго. Это стоило герцогу 88 эскудо. Но все слегка вышло из-под контроля, и подарочные мероприятия пришлось прекращать раньше времени, чтобы убрать тела погибших и обработать раны выживших.

Еще одной разновидностью mazzascudo была пизанская gioco del ponte (игра мостов), которая сохранилась до XVIII века. Поначалу это была традиционная схватка разных районов города, пока одни не прогонят других с поля боя. Но в XV веке действие переместилось на мост через реку Арно и стало соревнованием между северной и южной частями города. Вооруженные targone (удлиненный щит, которым можно было бить противников), армии сходились к барьеру в центре моста, одетые в цвета своих районов. Они начинали обмениваться оскорблениями, а затем, по сигналу великого герцога, барьер убирали и обе стороны бросались в бой, избивая и пытаясь сбросить противников с моста, пока победитель не становился очевиден. По такому случаю из тюрем даже выпускали заключенных, чтобы те смогли принять участие в бою. Победившая часть города получала специальную иллюминацию, а проигравшие сидели в темноте. В 1574 году король Франции Генрих III посетил битву в его честь во время визита в Венецию, но охарактеризовал ее как «слишком маленькую для настоящей войны, но слишком жестокую для игры».

Глотание золотых рыбок

«Рыба считается пищей, которая способствует развитию мозга. Однако, похоже, эта репутация ничем не оправдана», – писал некто Гарольд Э. Уиллмот в The New York Times в 1939 году, подразумевая новое развлечение, модное в первую очередь среди студентов – потому что все остальные считали его слишком тупым.

Ранее в том же году молодой первокурсник Гарварда Лотроп Уитингтон решил стать президентом курса. Чтобы хоть как-то прославиться, он, по совету друзей, которые затем наверняка построили невероятную карьеру в рекламе, принял пари на 10 долларов, что проглотит живую золотую рыбку перед сотней однокурсников. Чтобы его желудок не протестовал, он заел рыбку картофельным пюре.

А дальше включился дух университетского соперничества – да, даже в вопросе глотания живых рыб, – и это восприняли как вызов. «Пусть все знают, что в Гарварде одни слабаки», – провозгласил Фрэнк Поуп из Колледжа Франклина и Маршалла две недели спустя – и проглотил трех рыбок. Студент Гарварда Ирвинг М. Кларк не готов был стерпеть подобное оскорбление, потому проглотил 24 рыбки. «А мог бы и пятьдесят», – прохрипел он. Кларк только начал наслаждаться своим титулом (каким бы он ни был), когда Гилберт Холландерски из университета Пенсильвании перекрыл его достижение и заглотил сразу 25 штук, макая в кетчуп и запивая апельсиновым соком. Несмотря на все усилия, его рекорд был побит студентом бостонского колледжа, а затем и первокурсником Технологического института Миссисипи. И все они дружно игнорировали предупреждения врачей об опасностях заражения ленточным червем и анемии. В итоге рекорд закрепился на 210 рыбках. По некоторым сообщениям, кто-то дошел до трехсот, но они не подтвердились, и это посчитали физиологически невозможным. Университетские власти наконец прислушались к врачам и возмущенной публике и запретили эту практику – но до того получили высочайшее одобрение короля Георга VI, который наблюдал ее во время своего визита в июне 1939 года. Тем временем уроженец Сан Хуана Мануэль Арчулета сообщил журналистам о том, что задолго до студентов традиция глотания рыбок была у коренных американцев. Считалось, что это поможет детям стать сильными пловцами. «Студенты просто выглядели нелепо, а вот у детей был хороший повод», – сказал он.

Мода быстро сошла на нет, и газеты быстро переключились на следующее студенческое увлечение: Джон Патрик из Чикагского университета съел две грампластинки. «Дорогие студенты, я сделал это ради нашей альма матер», – заявил он.

Великая трехколесная регата

Со времени открытия первого Мэдисон-сквер-гарден в Нью-Йорке в 1879 году такое название носили целых четыре места. Но вряд ли хоть в одном из них проходило мероприятие более странное, чем стартовавшее в пять минут пополуночи 7 октября 1888 года.

«После трех ударов гонга двенадцать крепких мужчин возьмутся за весла… но только кругом не будет ни воды, ни лодок», – гласило объявление в New York Sun.

Гребля тогда была невероятно популярной, и благодаря широкому освещению в прессе у самых известных представителей этого спорта обнаружилось множество поклонников, которые никогда не видели настоящей регаты. Многие промоутеры пытались захватить эту аудиторию – в каком-то смысле «доставить реку» тем, кто был обделен ею от природы. Но достойного решения все не находилось… до изобретения трехколесных сухопутных лодок, или гребных велосипедов. Они были похожи на современные тренажеры для гребли, но гораздо примитивнее – грубая железная конструкция с одним шатким передним колесом и двумя сзади. Все это при должном усилии могло разогнаться до 15 миль в час (около 24 км/ч).

План возник почти моментально, а уровень необычности (и жирный приз в 10 тысяч долларов) привлек нескольких мировых чемпионов по гребле. Среди них были канадец Жакоб Годор, англичанин Джордж Бубер, американец Уильям О’Коннор, чемпион Новой Шотландии Джон Маккей, местный ирландский герой Джон Ларган и джентльмен по имени Альберт Хэмм, которого один спортивный журналист охарактеризовал как «веселого повесу, но, когда он в хорошей форме, его не обогнать». Был подготовлен трек шириной 21 фут и длиной 220 ярдов (примерно 6,4 на 201 м). Его поделили на дорожки, причем внешняя была выделена для обгонов и спуртов. Соревнование на таком небольшом треке не предполагало особого разнообразия, потому логично было ожидать, что мероприятие займет не больше часа – двух. Но почему-то организаторы решили, что оно должно длиться шесть дней. Что, как вскоре выяснилось, было излишне оптимистичным.

Под свет прожекторов и звуки оркестра 13‐го полка 12 гребцов ринулись в бой, и все шло просто прекрасно. По крайней мере, первые пять минут. Первым сломался велосипед Фреда Плейстеда, еще через пять минут та же участь постигла Уильяма Иста. Им пришлось продолжать гонку на своих двоих, пока им искали велосипеды на замену. Это стало таким частым событием на ранних этапах гонки, что двое помощников, которые должны были убирать сломанные велосипеды с трассы, просто перестали с нее уходить. А вскоре произошло и первое столкновение: Джон Тимер упал с велосипеда, вызвав завал с участием Росса и Годора. Толпа была в восторге, а приглашенный коронер, который уже собирался уходить, вернулся на место со словами: «Я, пожалуй, подожду еще».

По итогам первого дня Годор уверенно захватил лидерство, проведя гонку без технических проблем. Остальные гонщики залечивали раны и жаловались на ненадежные велосипеды. Но гонка продолжилась, а вместе с тем росло и количество происшествий, но Годор сохранял лидерство. Вскоре регата начала накладывать разрушительный отпечаток на моральное и физическое состояние участников: руки Тимера были покрыты мозолями «с медный пенс», а О’Коннор, подразумевая, скорее всего, жесткое сиденье велосипеда, назвал себя «инвалидом там». На третий день неприятности участников продолжились. Продавец еды в одной из уличных лавок разжег костер, дым от которого заполнил помещение. В итоге Плейстед и Ларган буквально скрылись в густых клубах, а вынырнули оттуда с красными глазами и такой рвотой, что Ларган ненадолго сошел с трассы. После еще нескольких столкновений, поломок и драки пары участников на обочине Годор был объявлен победителем. Но из‐за множества проблем гонки это чемпионство никто не воспринимал всерьез, а гребцы были просто рады, что все закончилось. Соревнование никогда не повторялось.

Охота из укрытия

В те редкие моменты, что он проводил за пределами Британского музея, английский историк и биограф Томас Берч (1705–1766) был заядлым рыболовом с уникальным подходом. Он маскировался под дерево и стоял без движения на берегу реки, подтягивая леску «руками-ветками». Завернутый в подобие коры и листьев, он полагал, что подобный костюм убедит рыб: перед ними лишь колышущееся на ветру дерево. Ужас в глазах прохожих и бесконечные шутки друзей в итоге заставили ученого отказаться от костюма, да и неизвестно, помогал ли он ему с уловом[13].

Охота из укрытия, конечно же, существовала столько же и в тех же масштабах, что и сама охота, но с нею связаны и собственные любопытные истории. Например, у коренных племен Северной Америки существовала практика «прыжков бизона». Эта опустошительная древняя форма охоты насчитывала больше 12 тысяч лет и могла уничтожать целые стада буйволов за раз. Pishkun, что можно перевести как «глубокий кровавый котел», предполагал, что охотник, одетый в шкуру бизона, подкрадывался к стаду, пока не оказывался между ним и глубоким обрывом, путь к которому отмечали специальными грудами камней. Оставшиеся охотники занимали место позади стада и готовились. Исследователи Льюис и Кларк стали свидетелями pishkun 29 мая 1805 года, и вот как Кларк описывал, что произошло дальше:

Остальные индейцы окружили стадо сзади и на флангах и по сигналу вместе бросились вперед по направлению к бизонам; спрятавшийся индеец, который заранее расположился впереди буйволов, тоже побежал, и бизоны последовали за ним к пропасти на полной скорости, и на тех, кто бежал впереди, давили те, кто сзади, так что в итоге дно ущелья было заполнено массой мертвых изувеченных туш.

Сотни бизонов и других животных – буйволов и оленей – умирали сразу, а тех, кто сломал ноги при падении, добивали спустившиеся охотники. Невероятная тщательность этого геноцида копытных объяснялась верой в то, что выжившие передадут секрет охоты собратьям и в дальнейшем животные начнут еще сильнее избегать людей. Самая сложная роль доставалась охотнику, работавшему приманкой. Он должен был первым добежать до обрыва, спрыгнуть с него на приступку и укрыться от массы следующих за ним животных. Места для прыжков бизонов обнаружены в Хед-Смэшт-Ин (Альберта, Канада), Биг-Гуз-Крик (Вайоминг), Бонфайр-Шелтер (Техас), Олсен-Чаббак (Колорадо) и Ту-Клоуз-ФорКомфорт (Монтана).

На гравюре Йоханна Ридингера охотник, стреляющий по дичи из‐за лошади

Позднее в лесах средневековой Европы часто использовали «крадущиеся деревья» – покрашенную ткань с листьями, за которой укрывались охотники. А животных, которые не верили в двигающиеся кусты, ловили с помощью «охотничьей лошади». Это была живая лошадь, камуфлированная листьями, которую особым образом тренировали, как сообщает «Словарь сельского, городского и ботанического» (Dictionarium Rusticum, Urbanicum & Botanicum, 1717):

[Она] будет так осторожно, как вы велите, ходить вдоль воды, щипля траву, что там растет. Вы тем временем вместе с оружием скрываетесь за нею, так, чтобы лошадь была между вами и птицей. Когда подберетесь достаточно, стреляйте из‐за передней части лошади в просвет шеи и морды, где видна вода – так много лучше, чем из-под брюха».

Охотничья лошадь была популярна и среди лучников – ручное животное позволяло им подобраться к добыче небывало близко. Но, по словам Джозефа Стратта, живая лошадь «зачастую представляла неудобство и была непрактичной», потому вскоре популярность среди охотников набрали лошади фальшивые. Чучело из парусины набивали соломой и рисовали на нем фигуру пасущегося животного. Так его легко было переносить, и оно обеспечивало укрытие для охотника. Помимо лошадей, чучела делали в виде коров, оленей и туров. Массивные коровы предоставляли больше места охотнику, что было особенно важно одному конкретному любителю этого спорта. Генрих VIII обожал охотиться из укрытия: в описях его вещей множество материалов «для изготовления охотничьих приспособлений и костюмов его величества».

Скачки́ на одной ноге

Казалось бы, простыми скачкáми толпу не развлечешь; тем не менее, история спортивных прыжков на одной ноге уходит корнями в далекое прошлое. Древнегреческая молодежь играла в игру под названием ascoliasmos, в которой соперники состязались, кто проскачет дольше и выше. В Великобритании одним из самых ранних известных подобных состязаний был танец вокруг яйца, описанный Уильямом Уэйджером в «Чем дольше живешь, тем глупее становишься» (ок. 1568). Эта елизаветинская пьеса (которую сам автор охарактеризовал как «пресмешную и поучительную комедию») содержит следующие строки:

Я на одной ноге скачу с задором

И вкруг яйца выписываю узоры.

«Соревнование по прыжкам на одной ноге на Клэпхэм-Коммон. Бегун Джексон демонстрирует свою ловкость». Иллюстрация Теодора Лейна. В наши дни на Клэпхэм-Коммон в основном занимаются бегом

Такие скачки на одной ноге в подражание наседке, пляшущей вокруг яйца, хотя и выглядели странно, но считались почитаемой традицией, которую завезли в страну саксонские бродячие поэты и норманнские менестрели. В основном этот танец исполняли женщины-танцовщицы, которых Чосер называет hoppesteres («прыгальщицами»). С развитием раннесредневекового английского общества эта танцевальная манера не была забыта танцорами (хотя термин «скачки» стал использоваться уничижительно, для описания танцев низших слоев общества). Танец вокруг яйца был популярен и в XVIII веке, в 1770 году он даже исполнялся в театре Сэдлерс Уэллс, где его видел присутствовавший среди зрителей Джозеф Стратт:

Я видел его исполнение, но это были не просто прыжки вокруг одного яйца, а в разы более сложное действо. Несколько яиц – точно не вспомню, сколько, но порядка дюжины – были размещены отдельно друг от друга в разных частях сцены; танцор выходил на сцену с завязанными глазами, из всего оркестра играла волынка, и он исполнял все фигуры танца, прыгая взад-вперед, но не задевая ни одного яйца.

Прыжки были и спортивным соревнованием. В XVI веке мужчины скакали на одной ноге на ярмарках, как правило, за приз в виде кольца или какого-нибудь другого ювелирного украшения. Такие гонки описал в своих «Пословицах» (Proverbs) поэт Джон Хейвуд:

Там женихи напропалую скачут,

Чтоб выиграть колечко на удачу,

Я же скачу без тени смысла.

Но, пожалуй, самое известное состязание в прыжках на одной ноге произошло несколько столетий спустя, в 1826 году. Его участниками стали известный бегун по имени Уильям Джексон и Ричард Робертс из Девоншира. В пивной «Восходящее Солнце» на лондонской Виндмилл-стрит мужчины заключили пари, согласно которому тот, кто сможет преодолеть наибольшее расстояние за 50 прыжков, получит 30 фунтов стерлингов. Соревнование состоялось в пятницу 6 октября на Клэпхэм-Коммон, возле паба «Ветряная мельница». Двое мужчин явились в пятом часу и обговорили выбор местности: Джексон хотел прыгать по колеистому тракту, но Робертс, который собирался состязаться босиком, возражал, и выбор мужчин остановился на заросшем травой пустыре. Джексон выиграл жеребьевку и немедленно разделся, оставшись в коротких хлопковых подштанниках. Он подбежал к стартовому столбу, а затем, как выразился один наблюдатель, «отскочил от него с грацией лани». Он преодолел первые 40 ярдов (36,5 м) за десять прыжков, затем силы постепенно начали оставлять его, и после своего пятидесятого прыжка он оказался на расстоянии в 160 ярдов (146 м) от начальной точки. Робертс, в свою очередь, пустился прыгать, сняв с себя лишь туфли, пальто и жилет. Очень скоро стало очевидно, что он был в гораздо худшей форме: запыхавшись, он закончил состязание в десяти футах (примерно 3 м) от своего соперника. Он поздравил Джексона с победой, отметив лишь только, что его выступлению могло помешать то обстоятельство, что он был прикован к постели в течение предыдущих пяти дней.

Иллюстрация Джозефа Стратта из книги «Спорт и досуги английского народа» (1801), изображающая игру в «горячие ракушки».

Горячие ракушки

Игра под названием «горячие ракушки» известна с середины XVI века. Эта детская игра была также популярна в компаниях взрослых женщин и мужчин, потому что подразумевала тактильность и, таким образом, открывала возможности для неприкрытого флирта. Начало ей положила французская забава под названием hautes coquilles. Все действо разворачивалось вокруг сидящей женщины. Перед ней на колени становился мужчина, он заводил руки за спину, а голову клал женщине на колени, тем самым ткань платья не позволяла ему смотреть по сторонам. Остальные участники собирались за его спиной и, когда он начинал кричать: «Горячие, горячие ракушки!», по очереди хлопали его по рукам или шлепали по заду. Мужчина должен был угадать обидчика. В случае удачи его освобождали. В случае, если он ошибался, нападки продолжались. Картину «Горячие ракушки» Иеронима Янссенса, написанную около 1660 года, можно найти в Лувре, а одноименную работу Жан-Оноре Фрагонара, написанную примерно в 1775–1780 годах, – в Национальной художественной галерее в Вашингтоне.

Поедание заварных пудингов, игры с колокольцем и прочие ярмарочные состязания

Я в лагерь отправился с отцом,

И с нами был капитан Гудин.

И там увидел я молодцов,

Плотных, как заварной пудинг.

«Янки Дудл»

Заварной пудинг – это вязкое блюдо из вареного молока и овса родом из Средневековья. Он был дешев, прост и скор в приготовлении – как выразился драматург Томас Хейвуд в «Английском путешественнике» (The English Traveller, 1633): «Дольше его было есть, чем приготовить». Без сомнения, это стало главной причиной, по которой пудинг часто выбирали устроители соревнований по скоростному поеданию на сельских ярмарках с XVII по XIX век. На этих мероприятиях встречались очень колоритные персонажи (Вордсворт в 1802 году назвал Варфоломеевскую ярмарку «сборищем чудищ») и устраивались самые разные спортивные состязания, в том числе поедание заварных пудингов на скорость. Задача состояла в том, чтобы съесть как можно больше густого и обжигающего горячего блюда в кратчайшие сроки, «так, чтобы победила самая широкая и загрубелая глотка», – писал Джозеф Стратт в 1801 году.

Пудинг готовили в железном котле, накаленном до предела, а затем разливали в тазы перед каждым из трех участников. По сигналу, дающему старт состязанию, соперники начинали зачерпывать кипящий пудинг голыми руками (столовые приборы использовать запрещалось). Техники были разные: некоторые окунали голову прямо в миску, но, как правило, такой прием срабатывал лишь один раз. Прямо по Эзопу, поедатель пудинга, потративший время на то, чтобы подуть в свою миску, сначала отставал, но часто в конечном итоге одерживал победу над своим противником, который изо всех сил пытался заставить свое обожженное горло сделать глотательное движение.

«Выходило болезненное зрелище, – писал издатель Артур Холл в 1861 году, – и, хотя я, вместе со всеми моими товарищами, смеялся от души, я был рад уйти и посмотреть на что-то другое, что меньше походило на пытку».

Для тех, кто пожелает опробовать эту затею, приводим здесь рецепт заварного пудинга по книге «Простое и доступное искусство готовки» (The Art of Cookery Made Plain and Easy, 1747) Ханны Гласс:

Возьмите кварту [около 1 литра] молока и четыре лавровых листа, доведите на огне до кипения, взбейте желтки двух яиц и добавьте немного соли. Возьмите две или три ложки молока и добавьте ко взбитым яйцам, затем, держа деревянную ложку в одной руке, а муку в другой, замешивайте пудинг, пока он не станет достаточно густым, но не слишком плотным. Дайте закипеть и продолжайте помешивать, затем перелейте в форму и киньте пару кусочков масла. Можете обойтись без яиц, если они вам не по вкусу; но они прекрасно обогатят пудинг, а небольшой кусочек масла, вмешанный в молоко, поможет съесть его быстрее и с большим удовольствием. Достаньте лавровый лист перед тем, как засыпать муку.

В числе ярмарочных развлечений были также соревнование по курению, конкурсы на лучший свист и лучшую гримасу, а также игра, известная как «состязание с колокольцем». Участники, обычно их было около десяти человек, входили в широкий, огороженный веревкой круг. Всем, кроме одного – его называли звонарем, – завязывали глаза и связывали руки. Звонарю вручали колокольчик, в который он должен был звонить не переставая, зачастую колокольца поменьше прикрепляли к его одежде и обуви. Его задача заключалась в том, чтобы бегать внутри оцепленного круга, звонить в колокольчик и уклоняться от игроков с завязанными глазами, которым обещали приз за его поимку. Если же звонарь оставался непойманным, приз забирал он. Матч обычно длился от 20 до 30 минут и пользовался большим успехом у зрителей.

Помимо записи просторечий, при составлении «Классического словаря простонародного языка» (Classical Dictionary of the Vulgar Tongue, 1785) Фрэнсис Гроуз также приводит правила различных игр, например, погони за бараном: «Сельский спорт, практикуемый на поминках и ярмарках в Дербишире; перед толпой ставят барана, чей хвост хорошо намылен и смазан; любой, кто сможет схватить его за хвост и крепко удержать, может затем увести его с собой». Другой не менее жестокой и популярной ярмарочной забавой было «сбормотать воробья»:

Сбормотать воробья; жестокий спорт, которым часто занимаются на поминках и ярмарках: олуху связывают за спиной руки и вставляют в рот крыло воробья; ему сулят небольшое вознаграждение, если он без какой-либо помощи, лишь движением губ, сумеет засунуть голову воробья себе в рот: при попытке сделать это птица отчаянно защищается, часто клюет губы бормочущего, вынуждая обидчика идти на попятный: чтобы птица не ускользнула, ее привязывают шнурком к куртке олуха.

Ловля людей

Пожалуй, никто не сравнится с австралийцами в их любви к спорту. Это нация с богатой историей соревновательных игр, будь то игра с мячом марнгрук или какие-то древние традиционные развлечения австралийских аборигенов; спортивные состязания, принесенные европейскими иммигрантами, такие как крикет; или местные изобретения, такие как труго, сфейри и тач-регби.

В 1899 году появился новый вид спорта, частые публикации о котором вызвали краткое (по причинам, которые станут известны позднее) помешательство. Газета из Нового Южного Уэльса Newcastle Herald описывала ловлю людей, предъявляющую требования к физической форме, как «бесцеремонную забаву», которая заинтересует тех австралийцев, кто ищет новых испытаний своей силы.

В эту игру играли на пляжах, возле рек и озер, и ее простота придавала еще больше странности всему зрелищу. Уверенный пловец изображал рыбу, а его соперник «рыболов» стоял на берегу. На пловце была упряжка, похожая на парашют, с лямками, застегивающимися на спине. У рыболова была удочка и крепкая леска, размотанная и прикрепленная к упряжи пловца. Пловец нырял на полную длину лески, а у рыбака было десять минут, чтобы выловить «рыбу», которой было позволено делать все возможное, чтобы это предотвратить (в том числе перегрызать леску – пользоваться какими-либо инструментами запрещалось). Почти всегда побеждала «рыба».

Охота с натасканными леопардами. Гравюра Филиппа Галле по рисунку Яна ван дер Страта (Брюгге). XVII век

Причины, по которым век популярности людской ловли был так краток, очевидны даже тем, кто не прочь, чтобы их немного подушили или притопили. Хотя зрелище выходит славное, этого недостаточно, чтобы затмить опасность такого времяпровождения. И игра камнем пошла на дно.

Охота с гепардами

История охоты со специально обученными большими кошками восходит к древним египтянам, которые держали прирученных гепардов в качестве домашних животных. Персы узнали о пользе гепардов в охоте, и эта традиция дошла до Индии, где в конечном итоге привлекла внимание британцев. И Чингисхан, и Карл Великий продолжали охотиться на гепардов; Акбар Великий, падишах империи Великих Моголов с 1556 по 1605 год, владел зверинцем, в котором, как утверждается, проживало около тысячи гепардов. Существуют свидетельства, что крестоносцы на Святой Земле развили вкус к этому спорту; а Георгию III охотничьего гепарда подарил губернатор Мадраса – эта сделка была увековечена Джорджем Стаббсом в его картине «Гепард и олень с двумя индийцами» (ок. 1765). В исторических документах различие между леопардами и гепардами часто стирается; действительно, оба вида можно было приручить и обучить для охоты. Император Леопольд I был большим поклонником охоты с леопардами; он регулярно брал на выезды двух животных, которых ему подарил султан. В 1704 году они, вместе со всеми остальными животными в императорском зверинце в пригороде Вены, были зарезаны повстанцами под предводительством графа Шандора Карольи.

Техники приручения и дрессировки животных для охоты очень мало отличались от тех, которые использовались древними египтянами (и о которых мы уже рассказывали в главе «Гонки гепардов с борзыми»). Животным накрывали голову кожаным капюшоном, который снимали только тогда, когда дрессировщик давал куски мяса. Таким образом он быстро завоевывал доверие кошек и мог рассчитывать, что, если их отпустить, они вернутся. На них были надеты ошейники, у каждого была своя повозка и пара сопровождающих. Хотя эти животные были феноменальными охотниками, они теряли интерес к своей добыче, если не добивались немедленного успеха. По этой причине их держали в клетке с надетым капюшоном до тех пор, пока не замечали добычу, а затем подвозили как можно ближе и выпускали.

Автор «Книги молодого джентльмена» (The Young Gentleman’s Book, 1832) писал:

Очень интересно наблюдать, как пустой и блуждающий взгляд гепарда замечает добычу и приковывается к ней. В напряжении его мускулов, когда он натягивает веревку прежде, чем его освободят, читается устремленность к одной цели… Их тренируют для того, чтобы они нападали на самцов – за это им дают на съедение бедро, в то время как, если они поймают самку, им скармливают лишь ее печень. Только ощутив свою награду во рту, зверь отпускает оленя.

Охота на выдру

Я, сэр, принадлежу к братству рыболовов, и поэтому я враг выдр.

Исаак Уолтон, «Искусный рыболов, или Досуг созерцателя» (1653)

Тысячелетиями выдр нещадно били, и виной тому их репутация рыбоубийц. Этих «жестоких тиранов», «полуночных грабителей» и «проныр с гусиными лапами» – как только их не называли! – неустанно истребляли. «Как лиса, хорек, дикая кошка или барсук разорят кроличий садок, – писал Джордж Турбевилль в «Благородном искусстве охоты» (The Noble Art of Venerie, 1575), – так и выдра уничтожит всю рыбу в ваших прудах, однажды в них пробравшись».

Экстравагантная привычка выдр убивать больше, чем они могут съесть, бесспорно, способствовала установлению такой репутации. Убивать выдр для еды было бессмысленно. Так, в середине XVIII века валлийский натуралист Томас Пеннант посетил картезианский монастырь во французском Дижоне; монахи, которым запрещено было есть мясо, определили выдру по разряду рыб и ежедневно готовили свежепойманных зверей на ужин. Пеннант видел, как готовится это мясо, и описывал его как «слишком вонючее, обладающее рыбным привкусом». Томас Фейрфакс называл его «жестким и зловонным… а следовательно, непригодным в пищу», хотя позднее отмечал, что «среди британцев есть те, кто находят много удовольствия в пироге с выдрой».

В Средние века, во времена правления Плантагенетов, существовал официальный титул «королевского выдродера», который должен был руководить истреблением этого зверя во всех реках страны. В обмен на ежегодное жалованье и поместье в Бакингемшире (которое носило название «Награда выдродера» он должен был оборонять королевское рыбное поголовье – самые первые упоминания о противовыдровых отрядах относятся к 1157 году. Титул королевского выдродера продолжал существовать и в ганноверский период. Генрих II собственноручно назначил на эту должность Роджера Фолло, а Генрих VI в 1422 году даровал Уильяму Мельбурну звание «камердинера выдрогонов» и платил ему два пенса в день за организацию потрав.

Охотники на выдр передвигались пешком – пересеченная местность не подходила для езды верхом – и были изнурительными. Нередко погоня продолжалась семь часов кряду, и охотники на выдр преодолевали 30 миль (около 48 км) по рекам и полям. Поскольку по ходу дела они порядочно вымокали, сезон охоты был назначен с апреля по октябрь. К сожалению, на эти месяцы выпадал и период размножения выдр – получается, собаки гнали беременных животных, – этот факт, когда о нем узнали, безусловно, способствовал тому, что отношение к выдрам было пересмотрено.

Изначально собак привлекали, чтобы выследить и победить выдру в равной, как полагали, схватке. Но первые охотники на выдр также были вооружены так называемыми «выдриными острогами», необычными заостренными трезубцами длиной в 6–12 футов (примерно 1,8–3,6 м). Необычная конструкция с несколькими зазубринами позволяла эффективнее преодолевать сопротивление воды, а Дж. У. Карлтон в «Спортивной записной книжке» (1842) писал, что «конструкция, будучи загнана в шкуру зверя, действует таким образом, чтобы устоять против любых попыток зверя переломить ее и спастись». Уильям Сомервиль в «Погоне» (1735) описывает драматичную охоту на выдру с копьем – у повествования яркая концовка:

Вновь нападенье! Вот впилось копье

Добыче в шею; кровь из раны хлещет.

Острога не позволит зверю скрыться,

Куда бы ни метнулся; ни в воде,

Ни на земле; таков урок врагам.

Зверь исступленно рыкает, и рана

В воде холодной стынет. Он в осоке,

Дрожа, ползет на берег, и враги –

Собаки, люди – окружают зверя.

Вот он пронзен и поднят на копье,

В бессильной ярости кусает воздух,

Рога трубят, и радостное пенье

Его судьбу итожит: он погиб.

Фрагмент гравюры «Охота на выдр», иллюстрирующей «Досуг джентльмена» Р. Блома (1686)

Хотя многие охотники по достоинству ценили мощь и мастерство обращения с острогой, в XIX веке охота с ней была сочтена неспортивной, и от нее отказались. Несмотря на растущее сопротивление организаций по защите прав животных, охота на выдр в Англии была популярна вплоть до 1978 года, когда это млекопитающее было наконец внесено в список охраняемых видов.

Интересно, что презрение к выдре не было всеобщим: в древней Персии среди зороастрийцев это животное считали священным, а его убийство было страшным преступлением. Зороастриец, обнаруживший мертвую выдру, должен был похоронить ее с почестями. Виновного в лутрациде (убийстве «водяной собаки») ждало 18 кар: среди прочего, он обязан был убить 10 000 трупных мух, 10 000 лягушек, 10 000 змей и 10 000 червей. А также принести 10 000 вязанок дров к жертвенному огню и отказаться от всего своего имущества и владений, включая дочерей, в пользу «угодных богу людей».

Теннис на льду

Викторианские наряды, изображенные на этой иллюстрации к выпуску журнала Punch за 1876 год, вероятно, не слишком подходили для игры в теннис на льду

Теннис на льду, или, как его еще называли, ten-ice, достиг пика популярности в Нью-Йорке в 1912 году, когда сразу несколько городских теннисных клубов объединились и разработали план, как сохранить популярность своего спорта в зимнее время. В качестве площадки для игры они использовали свои же открытые корты, залитые водой. После того как на лед была нанесена разметка, а между переносными опорами, закрепленными на утяжеленных основаниях, натянута сетка, приглашались игроки. Среди игроков в теннис лишь очень небольшая аудитория решила попробовать новый вид спорта: чтобы продержаться на ледяном корте дольше нескольких минут, требовалось быть довольно умелым теннисистом и фигуристом. Игра двое на двое была предпочтительной, поскольку одиночке, лишенному сцепления с почвой, было не под силу контролировать все игровое поле.

Смирившись с внезапными падениями и неуклюжими ударами, игроки начинали получать удовольствие и расхваливать игру. Предполагалось, что теннисные клубы по всей стране подхватят инициативу и также затопят свои корты. Проблема состояла во враждебности этого вида спорта для новичков, ведь даже опытные игроки нередко грохались на лед. В отличие от травы или глины, ледяное покрытие не прощало ошибок. «Лишь самые лучшие игроки способны освоить эту игру», – писал журналист. Мяч тоже часто не отскакивал, а скользил по поверхности корта, что вызывало у одних радость, а у других – слишком сильное раздражение. В городских анналах то и дело мелькают сообщения о показательных матчах, один из них даже прошел в Мэдисон-сквер-гарден в 1927 году, но этот членовредительский спорт не смог отделаться от статуса диковинки и вскоре был позабыт.

Ледовый велосипед

В 1860‐е годы и Европа, и Америка сходили с ума по новому транспортному средству – велосипеду. Сегодня хорошо нам известный, велосипед некогда называли «лошадью для денди» (поскольку он пользовался большой популярностью среди модников), «коньком» и «быстроходом». Модель с деревянной рамой и колесами с металлической обводкой, производимую французской компанией Michaux, прозвали «костотряс». Однако на заре своего существования велосипед был лишь одним из множества подобных приспособлений.

Наблюдая за тем, как стремительно растет популярность велосипеда, изобретатели экспериментировали с дизайном моделей, особенно часто они добавляли или удаляли колеса в надежде создать чудесную версию, которая покорит воображение публики. Моноколесо, о котором будет сказано ниже, – пример такой философии в действии; это замечательно эксцентричное изобретение не смогло соперничать с таким надежным видом транспорта, как велосипед. Куда меньше известно другое дитя этих неистовых экспериментов – ледовый велосипед.

«Ледовый велосипед, как можно догадаться, был изобретен в США», – писал в одной из первых посвященных велосипеду книг, великолепно озаглавленной «Велосипед, его прошлое, настоящее и будущее: „Жми на педали и кати подалее“» (The Velocipede, Its Past, Its Present, & Its Future: How to Ride a Velocipede – «Straddle a Saddle, then Paddle and Skedaddle», 1869) британский адвокат Джозеф Фирт Боттомли. Состоял ледовый велосипед из переднего колеса с педалями и двух острых металлических коньков позади, которые позволяли ездоку держаться ровно при должном усилии, потому что такая модель возникла в те времена, когда велосипеды полностью были сделаны из железа. Колесо было усыпано шипами, которые служили для сцепления со льдом, и позволяло ездоку скользить по застывшей глади рек и озер на довольно большой скорости. Хотя такая модель, как полагали, могла найти применение в северной части США и Канады, для велосипедных энтузиастов[14] из стран с мягким климатом она не представляла интереса. По этому поводу Боттомли с прискорбием отмечал:

Те, кому довелось управлять этой машиной, рассказывали нам, что удовольствие от такой езды ничем не уступало удовольствию от катания на коньках. Если это так, то нам остается лишь сожалеть, что наш влажный климат не позволяет нам включить катание на ледовом велосипеде в число зимних забав.

Ледовый велосипед. Иллюстрация из прекрасно озаглавленной книги Джозефа Фирта Боттомли (1869)

Однако очевидный недостаток дизайна обращал на себя внимание даже тех, кто наблюдал за ледовым велосипедом с берега: он был неимоверно тяжел, и ездок очень серьезно рисковал провалиться в воду на тонком льду.

Итальянское бодание котов

В продолжение темы издевательств над кошками надо сказать, что в Италии XVII века популярным ярмарочным развлечением было подбрасывать кота и ловить его на заостренную пику своего шлема. Однако эта варварская жестокость предшествовала еще более дикой забаве.

В книге «История и география тосканского Прато» (Narrazione e disegno della terra di Prato di Toscana, 1596), посвященной культуре этой итальянской провинции, приводится любопытный рассказ об играх и развлечениях, которыми забавлялись на сезонных праздниках. Суровая жизнь в Средневековье притупляла восприимчивость к насилию, так что, как можно предположить, эти торжества были полны жестокости и издевательств над животными, причем чем больше было крови, тем лучше. К примеру, на деревенской площади ставили загон со свиньей. В него заходили мужчины, которые гонялись за животным, загоняли его в угол и лупили до смерти «под громкий гогот собравшихся».

Еще более ужасным было бодание котов. Живую кошку, специально отобранную для такого случая, прибивали к дереву или столбу. Затем в ряд выстраивали юношей с только что побритыми головами и связывали им руки за спиной. Они вставали перед кошкой на колени и «под звуки трубы» по очереди пытались насмерть забодать животное. Хитрость заключалась в том, чтобы избежать когтей, которые могли распороть щеку или повредить глаза. Когда все было кончено, толпа чествовала всех участников, стоявших перед ними в крови – собственной и кошачьей.

Коттаб

Современное общество многим обязано изысканиям древних греков в области философии, политики, медицины, искусства и почти во всех сферах, сыгравших ключевую роль в развитии цивилизации. Но что же делали они на досуге, когда день, наполненный полезными думами, клонился к закату, и разум обращался к фривольным развлечениям и выпивке.

Изображение юноши, играющего в коттаб, на килике (чаше для вина), найденной в Кьюзи, Италия, ок. 480–460 гг. до н. э. Marie-Lan Nguyen

Коттаб или коттабос – изощренная и декадентская питейная забава под таким названием была популярна в V–IV веках до н. э. Участники должны были выплеснуть содержимое своих винных бокалов точно в специально установленные чаши. Не поднимаясь с ложа, на котором он возлежал на протяжении обеда, игрок должен был взять свой кубок в правую руку, изловчиться и плеснуть остатки вина так, чтобы в полете оно оставалось единым сгустком. Этот сгусток, так же как и звук, который вино должно было издать при попадании в чашу, назывался λάταξ («латакс»). Лучшие игроки уподоблялись в меткости кобре, плюющейся ядом, и почитались наравне с метателями дротика. Эта игра была очень азартной, и, поскольку в ней важна была удача, успешное выступление рассматривалось как залог будущего успеха, особенно успеха в любовных делах.

Существовали две основные версии игры. В версии под названием Κότταβος δι᾽ὀξυβάφων («коттаб с оксибафоном») в качестве мишеней выступали маленькие блюдца, которые плавали в заполненном водой резервуаре. Тот, кто при помощи своего винного снаряда сумел потопить наибольшее число таких блюдец, объявлялся победителем и получал κοττάβιον («коттабион», приз), обычно что-нибудь сладкое. В другой версии, Κότταβος κατακτός («затонувший коттаб»), мишень была сложнее: это были блюдца разного размера, расположенные на разной высоте на бронзовом фигурном основании. Задача состояла в том, чтобы заполнить меньшее блюдце и обрушить всю конструкцию на основание.

Коттаб был популярен в Древней Греции, но в римскую и александрийскую эпоху упоминания о нем встречаются довольно редко. Можно предположить, что игра вышла из моды – вероятно, по той причине, что представляла определенные сложности для наших предков, еще не открывших для себя химчистку.

Последняя парочка в аду

В эту игру, также известную как «ловцы в ячмене», играли среди снопов ячменя на гумнах Великобритании с XVI по XVIII век. Поскольку пары должны были быть разнополыми, с особой готовностью в нее включались юноши, которым нужен был повод поваляться на сеновале с возлюбленной. Игровое поле разделялось на три сектора, центральная область именовалась адом. Распределив роли жребием, пары занимали сектора и брались за руки; задачей тех, кто находился в адском секторе, было поймать всех, кто попытается пересечь поле. Пойманная пара становилась на место ловцов. Название barley-break (дословно – «прорыв ячменя») появилось потому, что спасающиеся от преследователей пары зачастую нарушали хватку, расцепляя руки, – тогда как паре в аду этого делать не разрешалось. Впервые об игре под названием barlye breyke пишет в дневнике от 19 апреля 1557 года Генри Мачин. В Шотландии игру называли barla-bracks, согласно шотландскому словарю Джона Джемисона от 1808 года, в нее «в основном играла молодежь на гумне, отсюда и название».

Особо примечательно то, что к этой игре как к метафоре часто обращались поэты и писатели. Например, поэт, живший в семнадцатом столетии, Роберт Геррик (1591–1674) посвящает этой игре поэму:

Последние в аду. Чего боимся мы,

Свирепых пыток, дьявольской тюрьмы?

Но коли в поцелуях наши кары,

То преданнее аду нету пары.

В «Оборотне», трагедии, написанной в 1622 году Томасом Мидлтоном и Уильямом Роули, игра используется как метафора прелюбодеяния: изменщица сообщает обманутому мужу, что играла с его приятелем в «ловцов в ячмене» и попала в ад. А в комедии Джеймса Ширли 1633 года «Птица в клетке» ухажер приглашает спутницу сыграть в «ловцов в ячмене», на что та отвечает, что бывала в аду, и сравнивает это с хождением неглиже.

Травля львов

Одним из первых о натравливании собак на львов в качестве развлечения упоминает римский историк Клавдий Элиан (ок. 175 – ок. 235 н. э.). Он рассказывал, что раджа Сопиф, владыка Чадж Доаба в Пенджабе, подарил Александру Македонскому 150 бесстрашных охотничьих псов. Правитель, желавший продемонстрировать мощь этой породы, распорядился выставить против льва двух слабейших особей. Служители зверинца сперва выпустили ко псам оленя, но животные не стали играть с ним; затем дикого кабана – но и он не вызвал у псов интереса; даже от медведя они воротили нос. Но стоило лишь выпустить в вольер льва, как псы учуяли достойную добычу и напали на него. Один из псов впился льву в горло и начал душить его. Сопиф приказал освободить льва, но хватка могучего пса (считалось, что эта порода происходит от тигров) казалась смертельной. Псу отрубили хвост, но тот не ослабил хватки. Затем ему отрубили лапу (Александр возмутился этому, но Сопиф пообещал ему еще трех собак взамен), но он все еще не разжал зубов. Наконец, слуге пришлось отсечь псу голову, но даже тогда челюсти остались сцепленными на львином горле.

Поскольку львы были экзотикой, этот вид спорта был редким придворным развлечением: к примеру, Яков I организовал состязание льва с тремя своими храбрейшими мастифами, которых отобрал для него Эдвард Аллейн, мастер «медвежьего сада». Схватку, как обычно, устроили в львиной клетке, куда одного за другим запускали псов. Однако лев уже был наготове и первым ринулся в бой, схватил и растерзал первого пса. Второй пес продержался чуть дольше, но разделил судьбу первого. Третьему удалось вцепиться в нижнюю челюсть льва, но и он не смог одолеть его. Когда лев отступил, чтобы зализать раны, третьему псу удалось спастись. Его выходил сын короля Генрих, который так говорил о своем питомце: «Он сражался с царем животного мира, а потому никогда не должен сражаться со зверями более низкого ранга». Остаток жизни пес провел в придворной неге и ласке.

Теодор Лейн. Схватка между львом Уоллесом и псами Сапожником и Мячом на фабричном дворе в Уорике

Сохранилось еще несколько упоминаний об этой забаве в разные эпохи. В 1790‐е годы Вена получила негласный статус (и сомнительную славу) мировой столицы львиной травли. Однако торжественным финальным аккордом этого вида спорта стали львиные бои, организованные в Великобритании в 1825 году странствующим антрепренером по имени Джордж Уомбелл. В передвижном зверинце Уомбелла, который расположился на окраине Уорика, прошел бой между его самым сильным львом Нероном и сворой стаффордширских бультерьеров, возглавляемых яростным Сэмми. Зверинец был полон; зрители, выложившие каждый по три гинеи за вход, наблюдали, как в течение 20 минут Нерон боролся с упрямыми стаффордами, пока, наконец, Сэмми не применил тактику своих предков, вцепившись мертвой хваткой в челюсть льва. В конце концов зверей расцепили, Сэмми был объявлен победителем и позднее получил медаль в награду.

На той же неделе была устроена вторая схватка между стаей бульдогов и грозным Уоллесом, первым африканским львом, выведенным в Великобритании. На сей раз лев оказался намного сильнее; рассказывали, что владелец бульдогов, наблюдая, как лев треплет его подопечных, словно тряпичных кукол, заорал Уомбеллу: «Мошенник, ты заставил меня отправить на смерть лучших британских псов!»

Когда весть о боях между псами и львами распространилась широко, в обществе поднялся протест против травли благородных животных, и этот вид спорта быстро зачах. Уоллес прожил относительно мирную жизнь в неволе, и единственным пятном на его безупречной репутации стал эпизод в 1827 году, когда он оторвал руку зеваке, который пытался погладить его через решетку на ярмарке. После смерти тело Уоллеса было доставлено дилижансом в музей Сафрон-Уолден в Эссексе, где его превратили в чучело и выставили на обозрение; увидеть его там можно и сегодня.

Травля людей

Этим занимались в самых глубоких пучинах преступного мира, в прокуренных подвалах и душных погребах невзрачных зданий, затерянных на блеклых улочках. Сюда тянулись игроки, жаждущие зрелища, от которого кровь стыла в жилах, чего-то более экзотического, чем даже львиные бои или травля обезьян. На тайных аренах они наблюдали за битвами питбулей против безоружных людей. За тем, как псы грызли людей, а люди отвечали тем же.

Джентльмен и бульдог. Иллюстрация из сентябрьского выпуска журнала The Sporting Magazine за 1801 год

По очевидным причинам такого рода события редко упоминаются в исторических источниках, но все же такие упоминания существуют. Так, например, в сентябрьском выпуске журнала The Sporting Magazine за 1801 год помещена иллюстрация под названием «Джентльмен и бульдог», говорилось, что подобные «развлечения (на деньги) имели место еще в недавнем прошлом», и приводился короткий отчет о матче:

На ринге бульдог полностью подчинил себе соперника и повалил его на землю; несмотря на то, что пасть пса была стиснута намордником, он вцепился в плоть джентльмена, и, если бы его не оттащили, вырвал бы противнику кишки.

Куда более колоритна история схватки между карликом по имени Брамми и бульдогом Физиком в бойцовском клубе, затерянном в переулках Хэнли, графство Стаффордшир. Ее рассказал журналист Джеймс Гринвуд в своем репортаже 1875 года «Глубочайшие низы общества – Рассказ о тех, кто обитает на дне».

Гринвуда ввели в подвал, плотно забитый людьми; в этой толпе встречались и шахтеры, отработавшие смену, и джентльмены в визитках и брюках табачного цвета. «Но мое внимание, – писал Гринвуд, – приковал карлик, мужчина по меньшей мере средних лет, если судить по его седине и очень массивным голове и ушам, в высоту не более четырех с половиной футов, но притом с довольно крупными кистями, ступнями и кривыми ногами». Это и был Брамми: голый по пояс, он выставлял напоказ свою впечатляющую коллекцию мускулов и шрамов и натирался маслом.

Затем ввели Физика, «бульдога пыльно-белого цвета с уродливыми брылями, который бросился на Брамми, как только увидел его». Соперники были прикованы к столбам цепью, пес – за ошейник, карлик – за поясной ремень. «Я не люблю ром, – писал Гринвуд, – но был очень благодарен шахтеру, который протянул мне стопку». Согласно правилам поединка, победителем объявлялся тот, кто вышибет из противника разум, то есть сделает его неспособным продолжать бой в течение 60 секунд. Физик был фаворитом и «пребывал в таком неистовстве, что из его приплюснутого носа текли капли».

Соперники, оба стоявшие на четвереньках, сошлись. Организатор рявкнул: «Начинаем!», и собака прыгнула на карлика, но не смогла дотянуться до него. Пока она сражалась со своей цепью, он ударил ее по голове. Пес опешил, но пришел в себя, и битва продолжалась несколько раундов. На десятом раунде морда собаки болезненно распухла, а руки и торс карлика были покрыты кровоточащими ранами. В одиннадцатом раунде Брамми удалось срезать пса в полете при помощи удара снизу, так что тот отлетел к стенке, и «злодей, которому удалось так презреть все человеческое, что в нем было, был объявлен победителем».

Битва мужчины с женщиной

В XV веке в Германии жил эксперт по фехтованию, мастер боевых искусств и наемник Ханс Тальхоффер. Нам мало что известно о жизни этого великого фехтовальщика: он родился около 1410 года и умер после 1482 года, а его имя время от времени всплывает в городской документации – по этим сведениям, он вел карьеру странствующего тренера и судьи на соревнованиях. Несмотря на это, до нашего времени имя Тальхоффера сохранилось благодаря великолепным иллюстрированным пособиям, в которых он собрал советы по чрезвычайно разнообразным видам боевых искусств и вооружения. Одно из пособий, созданное в 1459 году, носит название Fechtbuch («Книга боевых искусств» или «Книга фехтования») и также известно под шифром MS Thott.290.2º. Оригинал хранится в Королевской библиотеке Дании, и доступ к нему крайне ограничен. Книга дает исчерпывающие сведения по техникам боя на мечах, а также на ее 300 страницах рассказывается о причудливых областях битвы и приводятся удивительно яркие иллюстрации осадных орудий и даже дайвингового снаряжения эпохи раннего Возрождения.

Особенно привлекает внимание серия из девяти иллюстраций, на которых изображены мужчина и женщина, сражающиеся в кровавой битве на специально построенной арене. Это так называемый суд поединком: в немецкой юридической практике к нему прибегали, когда все другие способы разрешить спор были исчерпаны[15].

Тальхоффер в своем пособии предлагал решать проблему физического преимущества мужчины за счет того, что в ринге, по высоте доходившем мужчине до талии, вырезали круглое отверстие, в которое его и помещали. Он был вооружен мечом, а женщина – камнем, завернутым в ткань наподобие пращи. Оба были одеты во что‐то вроде комбинезонов, закрывающих и голову. На иллюстрациях изображен мужчина в такой стесненной позе, его побивают, припечатывают затылком к полу, душат, лупят по лицу и заключают в шейный захват. Ему удается сделать пару неплохих выпадов, порезать женщине икры и утащить за голову к себе в дыру. Подпись к финальному изображению, на которой оба участника истекают кровью на полу, гласит: «И они положили друг другу конец».

Мезоамериканская игра в мяч

Это беззаботная игра, пока не покатятся головы… И тогда становится даже еще веселее. Мезоамериканской игрой в мяч называют спорт, в который играли народы Мексики и Центральной Америки. На испанском его называют juego de pelota, на древнем языке майя – pitz, а на языке ацтеков – Ōllamaliztli. Считается, что эта игра возникла в 1400 году до н. э., и потому нам мало что известно о том, как в нее играли. Однако очевидно, что она была пропитана отсылками к ритуалам. За самыми крупными матчами часто следовали человеческие жертвы, и это привело к распространенному мнению, что вместо мяча в этот спорт иногда играли свежеотсеченной человеческой головой. Также игра могла иметь более практические цели: полагают, что она была способом решать споры, не прибегая к драке.

Доподлинно не известно, насколько тесно такая древняя форма игры связана с человеческими жертвоприношениями, но ясно, что она определенно была насильственной. Доминиканский монах Диего Дуран (ок. 1537–1588), ставший свидетелем того, как в более позднюю версию этой игры играют ацтеки, описывал глубокие, сочащиеся кровью раны игроков и даже смертельные удары меча, «приходившиеся на рот, желудок или кишечник». Современные иллюстрации, например, барельефы в Дайнсу и росписи Теотиуакана, указывают на то, что игроки носили какое-то защитное снаряжение. К костюму, состоящему из юбки, накидки и маски, в разное время добавляли наколенники, перчатки и налокотники; существуют археологические свидетельства о костюме с броней из камня, хотя во время матча он должен был быть очень непрактичным и, вероятнее всего, был частью послематчевого церемониального облачения.

Комбинируя археологические свидетельства со сведениями об игре ulama, потомке оригинального вида спорта, в который играют до сих пор, можно составить представление о правилах игры: две команды от двух до четырех игроков встречаются на большом каменном пестро раскрашенном стадионе (сегодня известно более 1300 таких стадионов, относящихся еще к доколумбовой эре). В основном используя бедра, мужчины перекидывали друг другу резиновый мяч (весом около четырех килограммов), пока он не покидал поле или пока игрок не ошибался и не ронял его. В более поздних версиях использовались ракетки и клюшки.

Версия о человеческих жертвоприношениях возникла потому, что исследователи нашли на рисунках культур майя и Веракрус, сделанных в более поздний период, отчетливые изображения ритуальных убийств; наиболее известное из них – jugador de pelota decapitado (обезглавленный игрок в мяч) на стеле из Апарисио, датируемой 700–900 годами. Такие иллюстрации отчасти объясняют свирепый настрой участников, поскольку казненные по завершении матча были игроками проигравшей команды.

Pelota purépecha – это разновидность игры, в которую играли представители народов, проживавших на территории штата Мичоакан современной Мексики. Правила и игровой процесс purépecha, насчитывающей 2000 лет, удивительно напоминают современный хоккей, за одним важным исключением: мяч подожжен. Игра проходила ночью на каменном стадионе, где две команды боролись за то, чтобы закинуть пропитанный топливом тканевый мяч в ворота соперника с помощью purépecha, напоминающего тонкую хоккейную клюшку. Это еще один вид спорта, наполненный символизмом: подожженный мяч символизировал одновременно солнце, движущееся по небосводу, и добро, сохраняющееся даже в самые мрачные годы. В игре важны были реакция и проворство: одно неверное движение, и игрок сам оказывался объят пламенем. Недавно мексиканское правительство инвестировало средства в демонстрацию этого вида спорта, чтобы пробудить интерес у молодого поколения и обеспечить сохранение почти забытой культуры.

Футбол толпы

Были времена, когда европейский футбол считался игрой настолько жестокой и разрушительной, что о его запрете выпускали королевские декреты, а тех, кто продолжал играть в него, грозили отлучить от церкви. В своей ранней средневековой форме, которую зачастую называли «футболом толпы», эта игра больше походила на ожесточенную схватку, чем на то, что сегодня называют «красивой игрой». Обычно в него играли на религиозных праздниках, особенно в масленичный вторник, поскольку именно в это время проходили большие гулянья. Отстояв церковную службу, люди выходили в ближайшее поле, кто-то приносил с собой надутый свиной мочевой пузырь. Ограничений по количеству участников не было – соревноваться могли целые деревни. На поле из разметки обозначены были только ворота. Как правило, их роль выполняли постовые каждой деревни или – к неудовольствию церковников – балкон или двор местной церкви.

Иллюстрация из книги «Спорт и игры на ловкость» (1903) Анри Рене Д’Аллеманя, изображающая игру в calcio в Италии XVI века

Матч начинался с подбрасывания мяча в воздух. Правил было мало, агрессия не ограничивалась – для того чтобы загнать надутый желчный пузырь в ворота противника, были хороши все средства. Поэтому игроки часто проявляли насилие и доводили дело до кровопролития, бывали даже смертельные случаи. В день матча лавочники закрывали свои лавки – не только потому, что вряд ли много бы наторговали, но главным образом потому, что боялись суматохи и разрушений, которые влекло за собой подобное событие. Об агрессии свидетельствуют уже самые ранние упоминания игры. В Chronicon Montis Sereni XII века упоминается немецкий юноша, которого во время игры в футбол пнули так сильно, что он умер. Монах из Ноттингемшира, живший в XIV веке, так описывает массовую драку:

В этой игре используется большой мяч, но молодые люди не кидают его, а пинают ногами, так чтобы он катился по земле. Должен сказать, что это довольно жуткая игра, грубая, бессмысленная, она хуже всех прочих игр и редко завершается благополучно…

Одно из самых ранних упоминаний об игре датируется 1314 годом и принадлежит Николасу де Фарндону, лорд-мэру лондонского Сити, который выпустил следующий запрет:

Поскольку пинание большого мяча вызывает страшную сумятицу среди горожан, и из этого происходит много неугодного Богу зла, мы от лица короля повелеваем и запрещаем, под страхом тюремного заключения, впредь кому-либо в городе играть в эту игру.

Во Франции подобный вид спорта, известный под названием la soule, был столь же популярен и столь же опасен. Игра отвлекала граждан от обучения таким навыкам, полезным в перспективе будущих войн, как, например, стрельба из лука; кроме того, церкви не нравилось, что горожане заняты игрой в субботний день. Как и в Великобритании, церковь осудила футбол; в резолюции от 1440 года епископ Трегье пригрозил игрокам в мяч отлучением от церкви, заявив:

Решено, что эти опасные и вредные игры должны быть запрещены из‐за дурных предчувствий, недоброжелательности и враждебности, которые это развлечение, вероятно предназначенное для отдыха, вызывает в сердцах мужчин, и из‐за того, что оно дает пагубный повод для разжигания ненависти. Некоторые священнослужители сообщили нам, что на территории их приходов по праздникам и будням ведется опасная игра с большим мячом, который обычно называют меллатом. По ее вине уже разгорелось множество скандалов, и очевидно, что их станет еще больше, если мы не исправим ситуацию.

В Италии была популярна более изощренная форма игры с мячом, известная как giuoco del calcio или calcio fiorentino. Обычно в нее играли зимой на площади Санта-Кроче, площади Санто-Спирито или площади Санта-Мария-Новелла (один матч даже проводился на замерзшей реке Арно в 1490 году) на огороженном поле. Игра начиналась с того, что судья забрасывал мяч в стену одного из ближайших домов. Когда он отскакивал обратно на поле, две команды по 27 человек пытались забить его в ворота, используя обе ноги и кулаки. При этом поощрялось щедрое развешивание толчков, пинков и ударов руками. В отличие от раннего английского футбола, здесь игра была прерогативой аристократов. Венецианец Антонио Скаино в 1555 году выпустил первую книгу, посвященную играм с мячом. В «Трактате об игре в мяч» (Trattato del giuoco della palla) он описывает игру с тем же благоговением, с каким и все футбольные фанаты, и восхваляет действие caccia (забивание голов) как glorioso fatto («славное дело»).

Обезьяньи бои

Крысы, утки, медведи, львы и даже люди – живодерам XVII–XVIII веков не откажешь в изобретательности, когда дело касалось поиска жертвы для их бойцовых собак. Они тащили на ринг любых экзотических тварей, поскольку новизна и азарт привлекали зрителей разных классов, от докеров до герцогов.

Сравнительно редкими были травли обезьян, но они пользовались большой популярностью. Приматов со всего света (обычно из Старого Света, то есть из Азии и Африки) выпускали против терьеров-чемпионов и других животных. Каждый вид дрался в своем стиле, а обезьяны были тактичными и умными соперниками.

Примечательным примером стал матч между фокстерьером Терком, любимчиком мистера Бенсона, и обезьяной мистера Льюиса за то, кто из них первым убьет двенадцать крыс. Пес уже был известен публике; успехи в скоростном истреблении крыс сделали его главным фаворитом среди букмекеров. Терк был выпущен первым и действительно блестяще справился с задачей, погубив необходимое количество грызунов с великолепным результатом по времени. Теперь настал черед обезьяны. На ринг выбросили еще дюжину крыс. Затем мистер Льюис опустил к ним обезьяну, достал из куртки большой молоток и передал своему бойцу. Обезьяна начала неистово колотить по крысам и справилась с задачей в рекордные сроки. Впоследствии месяцами велись споры о том, следует ли ввести правило, запрещающее обезьянам пользоваться оружием.

Хотя в среднем боевые обезьяны были вдвое легче боевых собак, это не гарантировало последним победу: толстая обезьянья кожа и мощные лапы порой определяли исход поединка. Животные, часто побеждавшие в таких схватках, становились знаменитостями. Чем больше они выигрывали боев, тем больше денег доставалось их фанатам и тем шире распространялась молва о них. Звездами часто становились терьеры – например, Билли мистера Свифта, Пальцекус мистера Диксона, монструозная сука питбуля Пусс, принадлежавшая Тому Криббу. Но время от времени одерживали верх и их соперники, и тогда слава доставалась им. Самым известным сенсационным чемпионом в мире обезьяньей травли был всесильный Джакко Макакко.

«Бой с обезьяной» Томаса Лансдира изображает знаменитое последнее состязание Джакко Макакко с Пусс

Происхождение и вид Джакко были предметом споров. Одни говорили, что он был гиббоном с африканского континента, другие утверждали, что он итальянского происхождения. Какого бы цвета ни был его паспорт, его мех был черным, зубы – острыми, и он очень быстро научился драться так, что оставил кровавую борозду на популяции лондонских терьеров. В своих «Картинах спортивной жизни и персонажей» (Pictures of Sporting Life and Character, 1860) лорд Уильям Питт Леннокс описал путь Джакко Макакко к славе. После начала карьеры на собачьих рингах Портсмута Джакко привезли в Лондон, где он сражался с питбулями на Чик-лейн и Тотнем-Корт-роуд и «лишил спеси самых внушительных псов, какими могла похвастать страна». Он также начал нападать на своего владельца, который, испугавшись, что и его постигнет судьба питбулей, решил продать питомца Чарльзу Эйстропу, владельцу Вестминстерской арены. Там-то Джакко и стал звездой. Охотники со всех концов страны съезжались, чтобы посмотреть, как знаменитый убийца псов использует свою коронную технику: забирается сопернику на спину и зубами вырывает ему трахею. Животное падало замертво, и над ним горделиво возвышался торжествующий, весь залитый кровью Джакко. Таким манером он способен был победить десяток псов за вечер, никто из них не смог продержаться против него многим больше 90 секунд.

Как и подобает настоящей легенде, и начало карьеры Джакко, и ее конец покрыты тайной. Эйстроп писал, что его последний бой состоялся 13 июня 1821 года. Джакко выступил против Пусс, имевшей большое преимущество в весе. Результаты были спорными. Парламентарий Ричард Мартин утверждал, что Джакко победил, но Пусс порвала ему нижнюю челюсть и вскоре после боя он скончался. Следует, однако, иметь в виду, что Мартин использовал этот рассказ в качестве аргумента в пользу своего билля о жестоком обращении с животными, рассматривавшегося на парламентском заседании. Эйстроп подтверждает, что Джакко победил Пусс, но, по его версии, никто не умер. Пусс удалилась на пенсию, а Джакко прожил еще 15 месяцев и умер от болезни, никак не связанной с боем, затем его превратили в чучело и продали.

Моноколесо

Моноколесо, или моноцикл, как следует из названия, представляет собой транспортное средство, состоящее из одного гигантского колеса. Изобретатели и инженеры веками грезили им, так что у него долгая история развития. Каждое новое техническое усовершенствование сопровождалось заголовками в прессе, предрекавшими появление «транспорта будущего», который завоюет мир. И все же, несмотря на свою привлекательную форму, этот вид транспорта так и не вошел в широкое использование по вине одного постоянного недостатка – дизайна.

Возьмем, к примеру, самое яркое воплощение моноколеса: динасферу. Ее изобрел Джон Арчибальд Первс, физик, эксперт по электрификации, член Эдинбургского королевского общества и увлеченный изобретатель. Он представил динасферу британской публике в 1932 году. Дизайн динасферы был относительно прост: водительское кресло, руль и мотор располагались на рельсах внутри решетчатой колесообразной клетки диаметром в десять футов (около 3 м) и весом в тысячу фунтов (около 453 кг). Пока внешнее колесо вращается, внутренний блок (теоретически) должен оставаться в горизонтальном положении. Возможно, самым любопытным в этой чудовищной машине было то, что для разгона до максимальной скорости 30 миль в час (около 48 км/ч) требовалась относительно небольшая мощность: двухцилиндровый двигатель Douglas с воздушным охлаждением мощностью 6 л. с., управляющийся трехступенчатой коробкой передач; также существовала даже функция обратного хода. Однако управлять динасферой было немного сложнее: водитель должен был наклоняться в том направлении, в каком он хотел повернуть. Система управления позволяла выносить внутреннюю кабину немного вбок от внешнего колеса, чтобы наклонить машину, но часто можно было видеть, как водитель высовывается из защищенной кабины, чтобы совершить довольно простой маневр. Для замедления достаточно было просто выключить двигатель – это приводило к постепенной остановке.

Дебютному прокату колеса, который состоялся на ипподроме Бруклендс, графство Суррей, предшествовало торжественное слово миссис Первс. Она сказала репортерам: «Сама гравитация – наша движущая сила, она тянет нас за собой. Мы можем начать движение по льду, а можем – по грязи или слизи, потому что нам не нужно самостоятельно толкать колесо, чтобы начать движение». Динасфера катилась по трассе, а зрители следовали за ней по пятам. Мотор ревел, гигантское колесо мчало взад и вперед по ипподрому, а водитель трясся внутри. Это была сенсация. Первс опробовал свою машину на песчаных почвах Брина и Уэстон-сьюпер-Мэр, а затем направил ее по сельским дорогам Уэстона. Зрелище, безусловно, произвело впечатление на местных жителей, хотя один школьник оказался к нему абсолютно глух: «Однажды в 1930‐х годах, – писал позднее свидетель, – я вышел на пляж и увидел человека, пытающегося ехать по песку внутри огромного колеса. Получалось у него не очень хорошо, и колесо постоянно шатало. Мне всегда было интересно, что это было, и не приснилось ли мне». Именно об этом событии сохранилось потрясающее фотографическое свидетельство.

Прокат динасферы на песках Брина и Уэстон-сьюпер-Мэр, графство Сомерсет, 1932 год

Сообщали, что Первс вдохновлялся оригинальными рисунками Леонардо да Винчи; возможно, так и было, однако существовали и другие, более современные версии моноколеса, о которых ему, конечно, было известно. Принято отсчитывать историю этого вида транспорта с 1869 года, когда были зарегистрированы первые патенты. Однако, если углубиться дальше в прошлое, можно найти любопытную ксилографию Ханса Бургкмайра 1518 года. Она входит в «Триумфальную процессию» – серию гравюр общей длиной 177 футов (около 54 м), над которой работал ряд художников, в том числе Ханс Бургкмайр и Альбрехт Дюрер. Ксилография была исполнена по заказу императора Максимилиана I в начале XVI века, чтобы прославить его успехи, и изображала процессию из придворных, войск, животных и транспортных средств, набитых пассажирами на манер клоунского грузовичка. Вместе с «Триумфальной аркой» и «Большой триумфальной повозкой» эти работы задумывались как огромный фриз, который, по мысли Максимилиана, должен был «украсить стены залов совета и парадных залов империи, сохраняя для вечности свидетельства о благородных устремлениях некогда властвовавшего над ними правителя».

Однако в действительности никакого шествия не было. Максимилиану это было не по средствам. Но недостаток денег он восполнял прозорливостью по части пропаганды, и, как сообщают, на все вопросы о своих тратах отвечал философски: «Тот, кто при жизни не заботится о том, чтобы его помнили, будет забыт после смерти, как только отзвонит колокол. Следовательно, деньги, которые я трачу на память о себе, потрачены не зря».

Посреди этой грандиозной работы, между празднующими группками рыцарей, шутов, солдат, слонов и даже грифонов можно разглядеть предмет нашего интереса. Это прототип повозки, которую двигают придворные в ступальном колесе. Персонаж слева, сопровождающий повозку, что-то делает с колесом при помощи посоха – вероятно, чтобы замедлить или уравновесить платформу, на которой располагается ценный груз: на троне восседает император с семьей, пока внизу люди бегают как белки в колесе.

Продолжим тему «беличьего колеса для человека»: следующим этапом в истории моноколеса стала машина, которую в 1769 году построил британский политик и изобретатель Ричард Лоуэлл Эджуорт (1744–1817). В своих мемуарах Эджуорт так писал о ней:

Огромное полое колесо, сделанное очень легким; внутри него, в цилиндре шести футов диаметром, должен идти человек. Если он прошагает тридцать дюймов, большое колесо, а точнее, колеса преодолеют пять футов по земле; и поскольку машина должна была катиться по доскам и по несколько наклоненной плоскости, то, как только будет преодолена видимая инерция машины, она будет нести человека внутри нее со всей возможной скоростью… Машина не была окончена; я еще не завершил работу над механизмом торможения или замедления ее движения.

Причина, по которой Эджворт так и не закончил свою машину, заключалась в том, что однажды ночью какой-то молодчик проник в неохраняемое хранилище, запрыгнул в колесо и спустился с холма. Он радовался безнаказанности, пока не понял, что катится под откос. Когда юноша понял, что его ждет, он выпрыгнул из колеса, а то полетело с утеса вниз и разбилось о землю. Эджворт был абсолютно раздавлен:

На следующий день, когда я пришел, чтобы опробовать свою машину на досках, которые были уложены заранее, я обнаружил, к превеликому огорчению, что предмет всех моих трудов, на который я возлагал столько надежд, лежал на дне меловой ямы, разбитый на тысячу частей. В то время я не мог позволить себе построить еще одно колесо такого типа и потому мог лишь гадать, каков был бы его успех.

Позднее, в 1869 году, моноколесо пережило свой бум: несколько изобретателей из разных концов США сразу – некоторые даже в один день – подали заявки на патенты транспортных средств, которые мы сегодня описали бы как моноциклы. Вероятно, такой ажиотаж был вызван статьей о велосипедах, которая вышла в журнале Scientific American за март 1869 года. Один из патентов принадлежал Ричарду К. Хеммингу из Нью-Хейвена, штат Коннектикут: свой футуристический аппарат он предложил назвать «летающим велосипедом янки». Самая примечательная черта аппарата Хемминга – то, что он приводится в движение руками. На иллюстрации из книги Д. Т. Годдарда «Велосипед: его история, виды и методика» (The Velocipede: Its History, Varieties, and Practice, 1869), которая приводится ниже, видно, что ноги пассажира опираются на фиксированную подножку, а следовательно, маловероятно, чтобы они участвовали в движении.

«Летающий велосипед янки» Хемминга. Иллюстрация из книги Д. Т. Годдарда «Велосипед: его история, виды и методика» (1869)

Хемминг утверждал, что один оборот ручного колеса равнялся одному обороту основного колеса, однако для того, чтобы внешнее колесо обернулось полностью, скорее всего, потребовалось бы провернуть рукоятку три раза; в таком случае, для того чтобы развить заявленную максимальную скорость 25 миль в час (около 40 км/ч), ездоку пришлось бы крутить ручное колесо с бешеной и невероятной скоростью 40 оборотов в минуту (прежде чем одышка выбила бы его из седла).

Подводя итоги увлечения моноколесом в 1869 году, Дж. Ф. Боттомли, автор книги «Велосипед, его прошлое, настоящее и будущее», писал:

Нам неизвестно, чтобы какая-либо из этих машин демонстрировалась в полном масштабе, также мы не знаем, как предполагалось ими управлять… не знаем мы и того, что случится с незадачливым водителем при столкновении с повозкой или каким-либо сходным препятствием.

Этот же автор, описывая дизайн аппарата, в котором ездок располагался вверху колеса, объясняет, как серьезные мужчины превращались в «моноцикломанов», стремящихся рвануть «быстрее, выше, сильнее» – такой же инженерный подход сослужил незавидную службу «Титанику»:

Мы же, в свою очередь, не понимаем, зачем этому изобретателю быть таким скромным. Зачем ограничивать диаметр до двенадцати футов или скорость до двадцати пяти миль в час? Если принцип хорош, почему бы не расширить его применение и не позволить гонщику иметь колесо длиной тридцать футов и развивать скорость шестьдесят миль в час [около 96,5 км/ч]? Едва ли это будет намного опаснее.

На протяжении многих лет изобретатели продолжали совершенствовать конструкцию моноколеса, оно существует в сотнях различных моделей. Так почему же моноцикл так и не стал популярным средством передвижения? Не стоит ли немедленно исправить такую досадную несправедливость? Все не совсем так. Каким бы увлекательным ни было путешествие на моноцикле, у него было множество недостатков. Наиболее весомым (и, откровенно говоря, забавным) недостатком динасферы был так называемый «фактор песчанки», то есть случаи, когда моноколесо резко останавливалось или ускорялось: внутренняя каретка вместе с водителем, который, конечно, успевал вспомнить, что он ел на завтрак, описывала полный поворот на 360 градусов – как белье в стиральной машине на цикле интенсивного полоскания.

Несмотря на постоянное совершенствование конструкции, моноциклисты продолжали сталкиваться с одними и теми же проблемами. Основная проблема: нестабильность человека, сидящего сверху или внутри гигантского колеса, – так и не была решена, и после нескольких случаев опрокидывания на высокой скорости число энтузиастов-гонщиков значительно убавилось. Не менее серьезной была проблема обзора: ерзанье в седле, чтобы увидеть, куда катится гигантское колесо, зачастую приводило к опрокидыванию всей конструкции. Еще одним недостатком было отсутствие места для пассажиров. Первс попытался решить эту проблему с помощью усовершенствований динасферы. Несмотря на неутешительную реакцию на свое первое изобретение, этот уважаемый доктор представил модель, над которой собирался работать дальше: большую динасферу с застекленной каретой, в которой можно было перевозить до пяти человек. К счастью – как для пешеходов, так и для членов семьи Первса, которым, несомненно, пришлось бы проверить на себе работу этого вида транспорта, – изобретателю так и не удалось найти финансирование.

Навмахии

Навмахии – это воссоздание масштабных морских сражений на затопленных римских аренах. Осужденные преступники и военнопленные сражались насмерть, разыгрывая знаменитые военно-морские кампании для развлечения толпы. События требовали сложной подготовки и мастерства и, как правило, проводились только с одобрения императора по особым случаям.

В 46 году до н. э. по приказу Юлия Цезаря на Марсовом поле за стенами Рима был вырыт огромный бассейн, наполненный водой. Для того чтобы отпраздновать недавние галльский, александрийский, понтийский и африканский триумфы Цезаря, была устроена эпическая битва между двумя флотилиями из бирем, триер и квадрем, представляющих Тир и Египет; в сражении в качестве солдат и гребцов участвовало более 6000 заключенных. Еще одна навмахия была устроена в 40 году до н. э. Секстом Помпеем, чтобы развлечь войска и отпраздновать победу над Сальвидиеном Руфом и завоевание Сицилии. Военнопленные бились в ней насмерть.

Считается, что навмахии восходят к III веку до н. э.: Светоний в «Жизни двенадцати цезарей» и Кассий Дион в «Римской истории» упоминают о том, как римский полководец Сципион Африканский провел реконструкцию с использованием собственных войск. Полководец Марк Агриппа, пользовавшийся протекцией императора Августа, приспособил для этого занятия большой кусок Марсова поля, в том числе термы или Стагнум Агриппы – декоративный водоем, размером 1800×1200 (римских) футов – значительно больше того, который был вырыт Юлием Цезарем; расположенный на берегу реки Тибр, он заполнялся водой через недавно построенный акведук.

Однако величайшая навмахия была устроена в 52 году н. э. императором Клавдием. В ознаменование открытия канала, который позже должен был осушить озеро Фучино, было устроено морское сражение между Родосом и Сицилией, в котором участвовали 19 000 солдат и 100 кораблей. О том, как проводились подобные морские сражения, известно немного. В то время вообще были популярны морские события, будь то демонстрации захваченных суден, танцевальные действа или пантомимы, так что можно предположить, что такие представления были целиком постановочными. Подразумевалось, что в рамках зрелища два флота сойдутся в битве, но поскольку неясно, какая часть действия была заранее спланирована, эти события – где-то посередине между спортом и театром. Также неизвестно, насколько ожесточенными были сражения, но, учитывая тот факт, что участникам обычно в любом случае грозила казнь, вряд ли они проявляли большой энтузиазм. Как сообщает Тацит, Клавдий в навмахии 52 года н. э. вынужден был отправить императорских гвардейцев на плотах, чтобы те заставили обе стороны сражаться.

Помимо искусственных водоемов, о которых мы уже писали, навмахии проводились на озерах и близ Реджо-ди-Калабрия; существуют также свидетельства того, что битвы проводились в амфитеатрах. В течение многих лет археологи обсуждали, поддерживает или опровергает гипогей – двухуровневый лабиринт камер под ареной Колизея – идею о том, что на арене устраивались водные представления. Древние источники свидетельствуют в пользу такого предположения, однако полагают, что для этого корабли должны были быть меньшего размера. Действительно, реальная трирема в длину заняла бы половину амфитеатра. Считается, что навмахии проводились в Колизее, или, как его еще называли, Амфитеатре Флавиев, с момента его открытия. Строительство было инициировано Веспасианом около 73 года н. э. на месте искусственного озера, вырытого Нероном; во время двух церемоний его инаугурации здесь проводились водные представления. Марциал в «Книге зрелищ» сообщает, что сам видел флот, сухопутных животных и телеги, движущиеся по воде. Кассий Дион (ок. 164–235 гг. н. э.) – источник менее надежный, поскольку жил намного позже описываемых событий – рассказывает о навмахии в амфитеатре, приуроченной к инаугурации Тита:

Тит ведь, неожиданно наполнив ту же самую арену водой, запустил туда лошадей, быков и некоторых других домашних животных, которые были обучены делать в водной стихии все то же, что и на земле; вывел он также и людей на кораблях; и они представили здесь морскую битву между коркирянами и коринфянами, а другие [бойцы устроили подобное сражение] за Городом у гробницы Гая и Луция, где в свое время Август выкопал [пруд] для той же самой цели[16].

Как могла бы выглядеть навмахия. Гравюра, опубликованная Иоганном Георгом Хеком (1844)

Дион описывает еще одну навмахию двумя днями ранее:

…а на третий – [прошло] сражение на воде с участием трех тысяч человек, продолжившееся затем и на суше, в котором «афиняне», одолевшие «сиракузян» (так назывались сражавшиеся), высадились на островок [Ортигия] и штурмом взяли стену, построенную вокруг памятника.

Первоначально считалось, что найденные стены гипогея опровергают идею о том, что навмахии проводились в Колизее, поскольку гипогей помешал бы их устроению; однако с тех пор было доказано, что стены были добавлены намного позже, возможно, уже в Средние века, и, следовательно, до того препятствий к проведению навмахии в амфитеатре не было. Это также подтверждает еще одно открытие: стоки были построены как часть первоначального фундамента. Однако раскопки до сих пор не смогли предоставить конкретных доказательств того, что навмахии устраивались в Колизее: не было найдено ни остатков кораблей, ни использованного оружия.

Очевидно, что главной задачей навмахий была демонстрация имперской мощи, они были созданы для того, чтобы внушать трепет масштабом зрелища. Литературные данные свидетельствуют, что навмахии проходили только в Риме и стали менее популярными после I века н. э.; последняя из них прошла в 89 году н. э., хотя другие формы водных представлений по-прежнему пользовались большим спросом. В частности, Нерон нашел альтернативу Стагнуму, как пишет Тацит в своих «Анналах»:

Стараясь убедить римлян, что нигде ему не бывает так хорошо, как в Риме, Нерон принимается устраивать пиршества в общественных местах и в этих целях пользуется всем городом, словно своим домом. ‹…› На пруду Агриппы по повелению Тигеллина был сооружен плот, на котором и происходил пир и который все время двигался, влекомый другими судами. Эти суда были богато отделаны золотом и слоновою костью, и гребли на них распутные юноши, рассаженные по возрасту и сообразно изощренности в разврате. Птиц и диких зверей Тигеллин распорядился доставить из дальних стран, а морских рыб – от самого Океана. На берегах пруда были расположены лупанары, заполненные знатными женщинами, а напротив виднелись нагие гетеры. Началось с непристойных телодвижений и плясок, а с наступлением сумерек роща возле пруда и окрестные дома огласились пением и засияли огнями[17].

Нью-йоркские бои быков

Это зрелище Нью-Йорк запомнил надолго – и вполне заслуженно, впрочем, не по той причине, на которую рассчитывали промоутеры. Летом 1880 года по всему городу можно было видеть плакаты, рекламирующие первую «Большую битву быков»:

Арена Центрального парка, угол 116‐й улицы и Шестого авеню. Знаменитые тореадоры, испанские укротители быков, дадут восхитительное представление 31 июля. Не упустите свою возможность, ведь больше вы никогда не сможете увидеть прекрасное мастерство этих профессионалов. Они покорят нью-йоркскую публику своим бесстрашным боем со свирепыми быками. Возглавляет их знаменитый Вальдеморо. В представлении участвуют шесть диких техасских быков. Быки, которым не хватит ретивости, будут заменены. С животными не будут обращаться жестоко.

Как рассказывает один репортер, «ареной Центрального парка» (сегодня на этом месте находится продуктовый магазин) назывался пустырь «среди лачуг», на котором антрепренер Анхель Фернандес построил импровизированный стадион с круглой ареной, огороженной деревянным забором высотой в шесть футов (около 1,8 м), сидячими местами и даже закрытыми ложами. Обещанные «свирепые быки» были взяты на местном скотном дворе и «пару дней простояли в повозках, отчего порядком устали». Входной билет стоил недешево – 1 доллар 50 центов для взрослых и 75 центов для детей младше восьми лет. Тем не менее, публика потянулась, и в день боя поезда эстакадной железной дороги по Западной ветке приходили переполненными, а очереди в две кассы растянулись на весь квартал.

Среди зрителей был и Генри Берг, основатель Американского общества по предотвращению жестокого обращения с животными. Впервые услышав о том, что готовится такое мероприятие, Берг поспешил осудить его. Однако Фернандес уверял, что животным не причинят никакого вреда. Быки, участвовавшие в этой тавромахии, не подвергались ударам копьем или дротиком, тореадор просто пытался ударить по сложным бантам из лент, приклеенным на лоб животных. Берг решил самолично убедиться в том, что это обещание будет выполнено, и в интервью репортеру New York Herald высказался сдержанно: «Похоже, мужчины жадны до всего, что обещает жестокость ‹…› Если этот вид спорта станет здесь популярным, мы скоро ничем не будем отличаться от испанцев, и публика будет требовать крови».

Как выяснилось, опасения Берга, что дело закончится кровопролитием и вскоре перерастет в национальное увлечение, оказались необоснованными. Анхель Фернандес был хорошим продавцом, но стало очевидно, что его организаторские способности оставляют желать лучшего. Те, кто вышел на ринг в костюмах матадоров («Были представлены все цвета радуги… а также пара цветов, которые радуге и не снились», – писал один журналист), плохо походили на тот героический образ, который ассоциировался с их профессией. «Они выглядели, как самые жалкие карманники; казалось, что, сражаясь за полтора доллара с быком, они за четвертак перережут ему горло, – язвил репортер Times. – По всей видимости, никто из них не брился со смерти папы римского»[18].

Бойцы поклонились толпе и заняли свои позиции, ожидая соперников. Когда первого быка выпустили на арену, мужчины начали величественно размахивать плащами. Животное устремилось к тореадору в красной накидке, который тут же развернулся и перемахнул через ближайшую стену. Было ясно, что «профессионалы» Фернандеса ничего не знали о корриде. Выпустили второго быка, и, несмотря на то что на его рога были нацеплены защитные накладки, не позволяющие бодаться, ему также удалось запугать своего противника и заставить его прыгнуть через стену. Третий, особенно крупный бык кремового цвета, встретился лицом к лицу с восемью мужчинами, оставшимися на ринге. Как писал один репортер, «через двадцать секунд ринг был предоставлен одному лишь быку, а испанцы очутились по другую сторону ограды».

Толпа начала свистеть и шипеть, когда выпустили еще одного быка. К несчастью, он зацепился рогом за плащ и нечаянно намотал его себе на глаза. В панике бык начал бегать кругами и врезался в дощатую ограду. Для Берга это стало последней каплей, и он попросил суперинтенданта полиции Нью-Йорка Хартфилда прекратить мероприятие. Однако в этом не было необходимости. Толпа потеряла интерес и уже покидала свои места.

Разочарование всех присутствующих, надеявшихся развлечься подлинной corrida de toros, выразила статья, вышедшая на следующий день в Herald: «Зрелище того, как испуганного бычка, к которому со всех сторон прилеплены ленты, гоняют по арене, не будоражит, даже если вокруг скачут двуногие в мишуре и блестках».

Боксирование с осьминогами

Однажды в октябре 2012 года двое американских подростков вышли на берег Тихого океана со свежим уловом. Молодые ныряльщики не привлекли бы внимания прохожих, если бы не боролись с двухметровым гигантским тихоокеанским осьминогом и не лупили его кулаками по голове.

Двумя часами ранее 19-летний Дилан Майер купил в своем местном магазине Walmart лицензию, которая позволяла ему ловить и готовить осьминогов в районе залива. Никогда раньше он не делал ничего подобного, но имел опыт кастрации и убоя быков, и, рассудив, что это смежные навыки, отправился с другом в Алки-Бич в Западном Сиэтле, штат Вашингтон. Ближе ко второй половине дня парочка надела гидрокостюмы, проверила регуляторы и направилась в бухту Алки-2.

На глубине 85 футов (примерно 26 м), среди обломков старой пристани для яхт, Дилан заметил свою добычу и при помощи дайверской доски[19] привлек к ней внимание своего товарища: «Вот это, мать его, осьминожище!» – написал он. Майер решил, что сможет в одиночку одолеть спящего зверя, и схватил торчащее щупальце. Осьминог выскользнул из его хватки и еще глубже забился в свой укромный уголок. Тем не менее, подросток был настроен решительно и тянул за щупальца, пока не спровоцировал существо на яростную, подкрученную атаку. Осьминог обвился вокруг мальчика как удав, пытаясь выбить дыхательный аппарат из его рта и выдавить воздух из его груди. Майеру удалось заменить регулятор, и так началась схватка, которая длилась более 20 минут, пока, наконец, мальчики не добрались до берега.

Пока они тащили свою добычу по пляжу, их окружила группа разъяренных дайверов, фотографировавших и угрожавших сообщить о них властям. «Я поймал его, а потом откуда ни возьмись эти дайверы, и давай на меня кричать, – рассказал Майер KOMO News. – Я проигнорировал их и уехал». Фотографии Майера, триумфально покоряющего свою добычу, начали распространяться в Интернете, вызывая всеобщее возмущение. Подростка бранили. Местные магазины дайвинга запретили ему вход, в Интернете его выследили и начали слать угрозы.

Однако, несмотря на народный гнев, в его действиях не было ничего противоправного. По закону, ныряльщик может совершить один «сбор добычи» в день, «работая руками или орудием, которое не способно проткнуть и покалечить тело». Майер не мог понять всеобщего возмущения: «Я ем их мясо. Это ничем не хуже рыбалки». Дайвер с пляжа по имени Боб Бейли сказал Daily Mail, что подросток упускает самое главное. «Утиная охота разрешена, – сказал он, – это совершенно законно. Но представьте, что бы вы почувствовали, если бы, пока вы наслаждаетесь утками в парке, кто-нибудь подошел и подстрелил их?»

Сколь бы неудачным ни был выбор места и времени, Майер не только действовал в рамках закона, но на самом деле еще и воскресил традицию, которая некогда, задолго до его рождения, бытовала на восточном побережье Америки. В статье для апрельского номера Mechanix Illustrated за 1949 год, озаглавленной «Борьба с осьминогами – мое хобби», дайвер Уилмон Менард в красках описал этот вид спорта, объявив осьминога «демоном ярости» и паршивцем, которого не жалко убить:

«Раздался человеческий стон, и вода залилась сепией. Длинные щупальца в дикой ярости стегали поверхности лагуны, монстр пытался избавиться от копий, которые мы крепко вонзили в его голову. Если необходимо, в извивающуюся громаду будет послано еще одно копье. На то, чтобы утомить осьминога, потребовалось много времени, и нам приходилось крепко держаться за веревки, прикрепленные к концам копий, чтобы он не опустился на дно лагуны, где мы бы навсегда его потеряли».

Статья рассказывала о новом виде спорта для широкой аудитории. «Я понимаю, что все это звучит как отвратительный спорт, – писал Менар, – но на самом деле это веселее, чем охота на какое-нибудь бедное безобидное существо. Когда вы сражаетесь и убиваете осьминога, вы избавляете морской мир от коварного врага».

Наибольшей популярности борьба с осьминогами достигла к 1960‐м годам, и вдоль побережья то здесь, то там начали проводить соревнования. Во время плавания с маской и трубкой (продолжительностью два с половиной часа) или часовой охоты с аквалангом дайверы рыскали по скалам и дну океана в поисках гигантских головоногих.

«Они умеют хорошо закрепиться при помощи присосок, но, если вы схватитесь за их конечности и потянете, присоски станут издавать хлопающий звук. В них не так много силы», – вспоминает Гэри Кеффлер, бывший боец с осминогами и организатор соревнований. В 1963 году в Пьюджет-Саунд, Такома, штат Вашингтон, прошел чемпионат мира по борьбе с осьминогами. Телезрители наблюдали, как 111 дайверов, разделенных на команды, вытащили из воды в общей сложности 25 осьминогов – некоторые весили 26 килограммов.

Среди фанатов этого вида спорта был писатель Х. Аллен Смит. На волне возродившегося интереса он решил рассказать журналу True за 1964 год историю одного из организаторов осьминожьих боев. В 1920‐е годы некто Вандерховен, солдат в поисках удачи, загорелся идеей ловить гигантских осьминогов вдоль Тихоокеанского побережья и продавать их местной китайской общине, которая считала осьминожье мясо деликатесом. Чтобы осуществить этот план, Вандерховен объединился с бывшим водолазом береговой охраны по фамилии О’Рурк, которого Смит назвал «отцом борьбы с осьминогами». Эти двое на лодке отправлялись в места, где, как было известно, обитали осьминоги, и начинали операцию. О’Рурк раздевался догола, надевал водолазный шлем и нырял в воду. Затем Вандерховен спускал его на дно и попыхивал трубкой, пока О’Рурк в чем мать родила бродил по морскому дну в поисках добычи. Ныряльщик в совершенстве научился дразнить осьминогов, симулируя борьбу, заставляя их ввязаться в драку и сильнее сжать свою хватку. В определенный момент – обычно когда он слышал, как начинают хрустеть его кости, – О’Рурк подавал Вандерховену знак поднять его, дернув за веревку, и тот тянул ныряльщика с осьминогом наверх. Успешно вытянув обвитого осьминогом О’Рурка на свет, Вандерховен брал в руки скьявону, итальянский меч с корзинчатой гардой конца XVII века, который он обрел в ходе своих скитаний. Конечности осьминога аккуратно срезались, мясо собиралось и высушивалось, улов продавался местным торговцам и рестораторам.

Когда в конце концов пути Вандерховена и О’Рурка разошлись, О’Рурк отправился в Голливуд и стал успешным каскадером, рекламируя себя как эксперта по греко-римской борьбе с осьминогами. «Поговаривали, – писал Х. Аллен Смит много лет спустя, – что Сесил Б. Демилль восхищался работой О’Рурка и однажды ангажировал его на три дня для борьбы с осьминогом, хотя прекрасно понимал, что не будет использовать этот эпизод в фильме, который снимал».

Забытые олимпийские виды спорта

Первые современные Олимпийские игры были обставлены куда менее строгими формальностями, чем сегодня. Не существовало сложного процесса отбора для национальных сборных – спортсмены договаривались между собой, оплачивали взносы и записывались на соревнования. Программу соревнований формировала принимающая страна, а не Международный олимпийский комитет, и поэтому каждый раз программа значительно менялась. Это, конечно, выливалось в порядочную неразбериху. В 1900 году, например, только французские игроки участвовали в соревнованиях по крокету. Еще более странно то, что на игре присутствовал единственный зритель: англичанин, прилетевший специально из Ниццы. Проведение соревнований по воскресеньям также вызывало огромные проблемы: американскому прыгуну в длину Майеру Принштайну его университет в Сиракузах запретил участвовать в соревнованиях в шаббат. Он договорился со своим товарищем-финалистом и соотечественником Элвином Кренцлейном, что ни один из них не будет участвовать в соревнованиях. Кренцлейн, однако, нарушил слово и на пару сантиметров побил результат Принштайна, за что получил золотую медаль и удар в лицо от коллеги.

В целом вся программа летних Олимпийских игр 1900 года (сегодня они официально называются Игры II Олимпиады) была ярким парадом причудливых состязаний – организаторы экспериментировали с форматом. Многие из состязаний тогда прошли в первый и последний раз, как, например, стрельба по живым голубям. Участники, профессиональные артиллеристы, заплатили по 200 франков за возможность сбить как можно больше птиц, выпущенных в небо прямо перед ними. В общей сложности было выпущено 300 голубей, а приз в размере 20 000 франков был (очень по-спортивному) разделен между участниками, вошедшими в четверку лучших.

Другой изюминкой соревнований был заплыв с препятствиями. В 200‐метровом заплыве, устроенном на Сене, участники должны были сперва перелезть через балку, а затем – через два ряда лодок. Австралиец Федерик Лейн первым достиг финиша с результатом 2:38.4, лишь немного уступил ему австриец Отто Уэйл, который позднее будет тренировать американскую команду по плаванию. Также среди состязаний было перетягивание каната (оно входило в программу вплоть до 1920 года): две команды, или «клуба», состоявшие из шести человек, пытались перетянуть соперников за разделительную линию. Иногда «клуб» мог состоять из представителей нескольких национальностей, так, например, в 1900 году Дания и Швеция объединились, чтобы посрамить французов.

Помимо этого, на Олимпиаде 1900 года, длившейся пять месяцев, были представлены состязания на воздушных шарах, в рамках которых участники должны были сбросить утяжеленный снаряд на мишень на земле; соревнование по спасению жизней; мотогонки; голубиные гонки; кайтинг; баскская пелота; крикет; конный прыжок в длину и многое другое. Было даже соревнование пожарных команд, отдельно – профессиональных и волонтерских. Волонтерское соревнование выиграла команда из португальского Порту, второе место заняла команда из британского Лейтона, а третье – команда из Будапешта. Профессиональное выиграли американцы из Канзаса с их «знаменитой компанией № 1 по производству двигателей, крюков и лестниц». Миланцы заняли второе место.

Впрочем, причудливыми видами спорта могли похвастать не только Игры 1900 года – современная история Олимпиад знает и многие другие удивительные состязания. Среди них, например:

Американский футбол (1932)

Художественные конкурсы (произведения архитектуры, литературы, музыки, живописи и скульптуры, вдохновленные спортом, 1912–1948)

Австралийский футбол (1956)

Боулинг (1988)

Будо (японское боевое искусство, 1964)

Ла Канн (французское боевое искусство с тростью, 1924)

Велосипедное поло (1908)

Фризский гандбол (1928)

Гэльский футбол (1904)

Планеризм (1936)

Глима (борьба викингов, 1912)

Херлинг (гэльский командный вид спорта с короткими клюшками и мячом, 1904)

Корфбол (нидерландская разновидность баскетбола, 1920, 1928)

Песапалло (финский бейсбол, 1952)

Погружение на расстояние (1904)

Роликовый хоккей (1992)

Рок (американский крокет – США были единственной страной, приславшей команду; 1904)

Сават (французский кикбоксинг, 1924)

Водные лыжи (1972).

Крикет для одноногих

История знает множество причудливых матчей по крикету. В сентябре 1762 года в игре участвовали два голых вестминстерских мясника, которые поместили столбики по обе стороны от пруда, служившего калиткой. Популярностью пользовалось состязание «женатые против холостых» – подобные матчи проводились в 1773 году, а затем в 1871 и 1892 годах. В 1840 году состоялась игра «курильщиков против некурящих», о чем позднее в «Календаре развлечений» Генри Колберн писал: «Похоже, что это увеселение предназначено для органов чувств, поскольку абсолютно исключено, чтобы его можно было воспринять при помощи зрения». Суровой зимой 1776 года на замерзшей реке между Нью-Стэйрс и Джиллингем-Рич в Кенте была предпринята попытка матча на коньках.

Но, пожалуй, самый яркий и зрелищный матч по крикету произошел в 1796 году, когда энтузиазм зрителей, собравшихся на Монпелье-гарденс в Лондоне, вылился в бунт. Команды состояли из инвалидов Гринвичской больницы, которая в то время принимала на лечение раненых моряков королевского флота. Одиннадцать одноногих мужчин столкнулись с одиннадцатью однорукими мужчинами в борьбе за кошелек с тысячью гиней. Команда одноногих мужчин сражалась первой и в итоге выбыла с результатом в 93 очка. Самых высоких результатов добился Фирн с 30 нот-аутами. Затем на поле вышли «Гринвичские однорукие инвалиды», как они были записаны в судейском протоколе. Им удалось перегнать своих одноногих соперников, однако, когда возникла необходимость размахнуться деревянной битой, преимущество двуруких оказалось слишком большим, и однорукие проиграли с 41 очком, а Фирн взял шесть калиток. Репортер London Evening Post сообщил, что спортсменам удалось порадовать зрителей «игрой высочайшего качества», а многие из них ставили по-крупному. Матч был столь привлекателен, что толпа из желающих попасть на стадион, которая все росла в течение дня, в надежде взглянуть на одноногий иннинг «распахнула ворота, в нескольких местах погнула ограду, многие забрались на крышу конюшни, крыша прорвалась, и несколько человек, упавших в стойла, получили серьезные ушибы».

Крикетный матч между одноногими и однорукими на стадионе «Лордс». Illustrated Sporting News, 25 августа 1866 года

Матч возобновился на следующее утро, и после сокрушительных подач Ферна одноногие инвалиды выиграли с 103 ранами. Матч-реванш был сыгран в следующую среду, но победа снова оказалась на стороне одноногой команды, которая отметила это забегом на 100 ярдов (около 91 м). Трое игроков, первыми пересекших финишную черту, разделили между собой призовые.

Пешеходство

Пешеходство – ходьба на длительные расстояния – было популярно в XVIII и XIX веках. Этот вид спорта, зародившийся в Британии, был чрезвычайно азартным, а его звезды были знамениты на всю страну. Одной из таких звезд был Фостер Пауэлл (1734–1793), помощник юриста; в 1764 году он прошел 50 миль (около 80 км) по Батской дороге за семь часов и, можно сказать, поставил этот вид спорта на ноги. С тех пор он стал профессиональным пешеходом и поучаствовал в нескольких соревнованиях на время, пройдя путь из Лондона в Йорк и обратно длиной 396 миль (около 637 км) за 140 часов. Несмотря на молву о его феноменальной выносливости, Пауэллу не удалось заработать на своих достижениях: поговаривали, что 10 фунтов стерлингов, которые он получил по результатам прогулки до Йорка, были его самым крупным заработком.

Напротив, Роберт Барклай Аллардайс (1779–1854) превратил это событие в прибыльное зрелище, поспорив с Джеймсом Веддерберном-Вебстером на 1000 гиней на то, что он сможет пройти расстояние до Ньюмаркет-Хит в 1000 миль (чуть больше 1609 км) за 1000 часов. Слухи о пари расползались, и вскоре полюбоваться на пешехода стали приезжать люди со всей страны, а в окрестностях Кембриджа на ближайшие пару недель заняли все постоялые дворы. Капитан Барклай, как его называли, обладал феноменальной выносливостью и силой (он мог одной рукой поднять на стол 100-килограммового человека) и советовал тем, кто занимался пешеходством, очищать организм, регулярно выпивая фосфат соды, а в качестве повседневного упражнения совершать разминочную пробежку на полмили, затем – шестимильную прогулку, а после завтракать говяжьими или бараньими отбивными с кровью, заедая их черствым хлебом и запивая пивом. Затем следовало совершить еще одну шестимильную прогулку без перерыва на обед. За ней следовал получасовой сон, бодрая прогулка на четыре мили и ужин, идентичный завтраку. Наконец, день завершался бегом на полмили и еще одной прогулкой на шесть миль, отправляться ко сну следовало в восемь часов вечера. Пожалуй, самым странным советом капитана Барклая было обильно пропотеть: он рекомендовал начинающим пешеходам хотя бы один раз в неделю надевать одежду из плотной ткани и пробегать четыре мили, а затем немедленно выпивать пинту готовой смеси, которую он называл «потогонным соком»: она состояла из «одной унции тмина, половины унции сладкого сиропа, смешанных с двумя бутылками сидра и уваренных вполовину».

На рисунке из газеты Graphic за 1878 год изображено шестидневное соревнование в ислингтонском Сельскохозяйственном холле, а на заднем фоне – удивительно многолюдная толпа

Один из величайших пешеходов в истории американец Эдвард Пейсон Уэстон (1839–1929) начал свою карьеру в 1861 году, пройдя 450 миль (около 724 км) от Бостона до Вашингтона: таково было условие предвыборного пари, которое он проиграл, поставив против Авраама Линкольна. Хотя Уэстон прибыл слишком поздно, чтобы увидеть присягу президента, он все же смог присутствовать в тот вечер на инаугурационном балу. За годы занятий пешеходством Уэстон пережил зной и стужу, побои и волдыри размером с мяч для гольфа и преодолел невероятные расстояния: 1200 миль (около 1931 км) в 1867 году от Портленда до Чикаго; 1058 миль (около 1703 км) по ледяной Новой Англии; ну а в 1909 году – ошеломляющие 4000 миль (около 6437 км) за 100 дней от Нью-Йорка до Сан-Франциско.

На рубеже XX века пешеходство превратилось в профессиональную спортивную ходьбу, но любители еще хранили прежнюю традицию. В 1911 году в Великобритании был введен титул «Центурион»; его впервые присудили группе спортсменов-любителей, которые прошли 100‐мильную прогулку за 24 часа и позднее стали известны как «Братство центурионов». Оно существует до сих пор; клубы центурионов сегодня также можно найти в Соединенных Штатах, Малайзии, Нидерландах, Австралии и Новой Зеландии.

Подбрасывание людей

Немецкий фокусник XVIII века Филипп Бреслав был известен как один из первых, кто в своих выступлениях прибегал к чтению мыслей. На протяжении 40 лет он без устали гастролировал по Англии со своими фирменными трюками, заставляя яйца выпрыгивать из карманов, а предметы висеть в воздухе. Весьма вероятно, что он был склонен к извращениям. Его неподобающее поведение во время одного из спектаклей в Кембридже привело к тому, что фокусника выгнали из театра и подвергли оскорбительному наказанию. Один из свидетелей написал в письме от 9 ноября 1771 года:

Минувшим вечером у нас была новая забава: некий Бреслау, демонстрирующий ловкость рук. В определенный момент своего представления он дал лист бумаги трем дамам, чтобы те, единственные в зале, прочитали его. Взглянув на лист, они поднялись и, не говоря ни слова, покинули места. Джентльмены университета, сразу догадавшись, что, должно быть, там было написано что-то очень грубое, в отместку за оскорбление подбросили негодяя на одеяле.

Игра, заключавшаяся в подбрасывании человека в воздух при помощи одеяла, претерпела довольно странную эволюцию. Еще недавно это был способ поздравить с днем рождения; в XVIII веке она воспринималась как наказание; в XVI веке содержала в себе элемент жестокости, который с тех пор был позабыт. По-испански игра известна как pelele, по-немецки – как Prellen, но именно старофранцузское слово berne, означающее «веять», или отделять мякину от зерна, дает ключ к пониманию ее изначального смысла. Человека клали на широкое полотно, за края которого брались мужчины – как правило, их было шестнадцать. Затем на полотно высыпали множество тяжелых тупых предметов, к примеру, рабочие инструменты, бревна и камни, и начиналась berne. Жертву бросало вверх-вниз вместе со всеми предметами, и символически он отделялся от мякины, а порой буквально расставался с сознанием. Ритуал заканчивался, когда мужчины уставали. Как и в случае с подбрасыванием лисы, игра связана с древним суеверным ритуалом изгнания злых духов, когда собаку или лису подбрасывали в воздух на одеяле до тех пор, пока она не умрет.

Гравюра на меди 1573 года, изображающая членов гильдии мясников Цвиккау, которые подбрасывают человека

Вероятно, самый известный из тех, кого подбрасывали на одеяле, – Санчо Панса: в XVII главе «Дон Кихота» Мигеля де Сервантеса, после того, как Санчо и его хозяин отказались расплатиться с трактирщиком, группа постояльцев схватила их и «положив Санчо на одеяло, стали резвиться и подбрасывать его, как собаку во время карнавала»[20].

Такая церемония была известа и в других частях света. На севере Аляски инупиаты празднуют свой весенний китобойный фестиваль, Налукатак, устраивая подбрасывания на одеяле. Одеяло, сшитое из шкур бородатых тюленей, посыпается конфетами. В основе этого обычая лежит более практичная задача, нежели чем в основе berne: охотники подбрасывают в воздух одного из своих, чтобы он выглядывал добычу на горизонте. О подобном обычае у корсиканцев сообщал доктор Иоганн Август Унцер (1727–1799), редактор медицинского еженедельника Der Arzt. Eine medicinische Wochenschrift. Врач утверждал, что, согласно обычаю, после смерти женатого корсиканца все местные женщины собирались в доме покойного и избивали вдову за то, что она позволила мужу скончаться. Затем они клали умершего на одеяло и часами подбрасывали его в воздух, так как считалось, что подбрасывание способно «вернуть к жизни» того, «кто по всем признакам был мертв». Когда же все средства были испробованы, женщины оставляли тело на волю вдовы.

Набивание в телефонную будку

В 1950‐х годах студенты из Дурбана (ЮАР) заявили, что установили мировой рекорд по количеству людей, которые могут вместе поместиться в телефонной будке: 25 человек. Чем удивили весь остальной мир, и не ведавший о том, что в этой области есть свои рекорды. Вызов был немедленно принят, и студенты на разных концах света принялись «набиваться», как это называли в Англии, или «заталкиваться в телефонные будки», как говорили в Америке.

Правила были простыми: засчитывался любой, чье туловище хотя бы наполовину влезло в будку. Дверь можно было оставить открытой, конфигурация тел могла быть какой угодно, однако большинство предпочитало старый добрый метод «килек в банке» (в Великобритании попытка засчитывалась только в том случае, если кто-то внутри также мог позвонить или ответить на звонок, но спортсмены из других стран игнорировали это условие).

Рекорд в 25 человек, установленный в Южной Африке, оказалось нелегко побить. Сначала в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе был поставлен рекорд в 17 человек. Группа студентов Лондонского университета сумела вместить 19; семь юношей-студентов во Фресно, штат Калифорния, установили свой собственный рекорд, забравшись в будку под водой – однако вскоре он был побит группой их сверстниц, ввосьмером втиснувшихся в будку, утопленную в бассейне мотеля Fresno Hacienda. Студенты канадского университета Райерсон утверждали, что изобрели крайне успешный «сэндвичный» метод набивки, однако максимально приблизиться к южноафриканскому рекорду удалось в 1959 году студентам колледжа Святой Марии в Мораге, Калифорния: используя «крестополосный» метод, они смогли уместить в семифутовой будке 22 человека. Мероприятие было сфотографировано для журнала Life и даже кратко показано в титрах телевизионного шоу Happy Days.

Вскоре интерьер стандартной телефонной будки на кампусе был хорошо изучен, и начали появляться другие формы забивания. В том же 1959 году девушки из сестринств Alpha Delta Pi и Delta Zeta упаковались в автомобиль Renault в рекордном количестве 27 человек, мужчины же нашли альтернативное занятие: 37 студентов колледжей из Южной Дакоты набились в туалетную кабинку, выставив бумагу для подтирания наружу, чтобы сэкономить место.

С началом нового учебного года лихорадка сошла на нет. Разве что в колледже Святой Марии в память о рекорде 1959 года каждые пару лет предпринимается очередная попытка набить в будку как можно больше людей, а члены команды 1959 года, оставшиеся в живых, наблюдают за этим и насмехаются над новым поколением участников.

Фосфоресцентный гольф

Однажды во время игры в гольф рука профессора Крама Брауна (1838–1922), уважаемого преподавателя химии из Эдинбургского университета и члена Королевского колледжа врачей, загорелась.

Идея изобрести ночной гольф принадлежала коллеге Брауна, Питеру Тейту, профессору естественной философии и фанатику игры в гольф, иногда игравшему по пять раундов за день. Как-то раз после ужина в 1871 году в Сент-Эндрюсе Тейт поделился с собравшимися – Брауном, известным ученым Томасом Генри Хаксли, миссис Тейт и еще одним гостем – идеей сыграть в гольф ночью. Чтобы мячи были видны в темноте, он задумал покрыть их фосфоресцирующей краской собственного изобретения. Гости сочли такое предложение забавным и привлекательным и отправились на ближайший корт, чтобы немедленно сыграть матч.

Если верить Джону Л. Лоу, известному гольфисту и другу Тейта, метод сработал. По крайней мере, на начальной стадии: «Идея удалась; мячи светятся и сообщают свое положение; игроки наносят удары, которые удивляют их противников и демонстрируют им неизвестные до сих пор силы».

Игра подходила к концу, когда профессор Браун забил свой мяч на девятом грине и забрал его из лунки. На этом этапе из эксперимента Тейта был извлечен ключевой урок. Почувствовав запах дыма, Браун опустил глаза и обнаружил, что его перчатка для гольфа загорелась, вступив в реакцию с химическим веществом, которым был покрыт мяч. Пожар быстро потушили, и, отрезвленные этим опытом, гости вернулись в дом, чтобы позаботиться об обожженной руке Брауна.

Иную версию ночного гольфа предложили в 1906 году два американских профессиональных спортсмена, которые соревновались за приз в 50 долларов на поле в Северной Каролине, освещенном лишь лунным светом. «Понаблюдать» за тем, как Дональд Росс в течение двух часов обыграл Джека Джолли 88–93, собралось двести человек. Каждому игроку помогал дополнительный кэдди, который стоял возле лунки и слушал, куда приземлится мяч. За игру ни один мяч не был потерян.

Свиные бега

Подобно петухам, свиней на протяжении всей истории обычно использовали как козлов отпущения, а зрелище их страданий служило своеобразным духовным очищением. С XV по XVIII век в Европе существовала практика судебного преследования животных: звери и насекомые представали перед судом за различные преступления в том же суеверном рвении, которое привело к охоте на ведьм. После вынесения обвинительного приговора (а он, как правило, был обвинительным, ведь животные едва ли могли выстроить убедительную линию защиты) их отлучали от церкви и зачастую казнили. Подавляющее большинство фигурантов этих дел составляли свиньи. Один из первых примеров такого судебного разбирательства имел место в 1386 году в Фалезе, Франция, где суд признал свинью виновной в убийстве младенца. Свинью повесили, но ее шесть поросят, обвиненных в сговоре, были помилованы «по причине их молодости и того, что дурной пример им оказывала мать».

«Игра свиньи и слепых» на иллюстрации из книги «Спорт и игры на ловкость»

Конечно, главной ареной унижения свиней была спортивная площадка. Французский манускрипт 1425 года повествует об игре под названием Le jeu de la truie et des quatre aveugles («игра свиньи и четырех слепых»), в которую часто играли во время крупных публичных праздников. Свинью загоняли в узкое стойло, где ждали четверо мужчин с завязанными глазами и дубинками. К радости толпы, мужчины пытались забить животное до смерти, хотя из‐за завязанных глаз часть ударов отвешивали друг другу. В германском Любеке подобное мероприятие с размахом организовали в 1386 году (очевидно, не самый удачный год для свиней), причем с еще большим масштабом: территория была обширнее, а за визжащим созданием охотились двенадцать человек. После того как несколько человек изнемогли, тщетно размахивая дубинами, и выбыли из соревнования, свинье на шею повесили колокольчик, и соревнование продолжилось.

«Бег за свиньей» или «Охота на свинью» – это была популярная игра на английских ярмарках и праздниках. Свинье подрезáли хвост и, обмазав ее мылом и жиром, выпускали к толпе. Сумевший поймать ее и одной рукой удержать над головой за обрубок хвоста получал ее в свое распоряжение.

Впоследствии подобные виды состязаний, строившиеся на жестоком обращении с животными, утратили свою популярность, но свиньи по-прежнему фигурировали в различных общественных забавах. Парсон Джеймс Вудфорд (1740–1803), автор «Дневника деревенского пастора», писал об одном из самых известных предствителей вида – «ученой Свинье», которую встретил в Норвиче в 1785 году:

После обеда мы с капитаном пошли в «Гарцующего коня» в Сент-Стивенсе, чтобы посмотреть на ученую Свинью… Животное на удивление прозорливое. Это был Кабан, очень худой, совсем черный, с волшебным ошейником на шее. Он называл по буквам любое слово или число из букв и цифр, которые клали перед ним.

Охота с копьем на кабанов

«Возможно, за исключением убийства (см. Бытие, глава 2)[21], закалывание свиней – один из древнейших видов спорта в мире». Такими словами лорд Баден-Пауэлл начинает свою хвалебную «Охоту на кабанов, или Закалывание вепрей» (1889), в которой он ловко возводит историю этого вида охоты к Святому Георгию – именно этого святого он называет своим главным вдохновителем:

Пожелай он убить дракона, он мог бы управиться с этим без лишнего риска, оставив на его пути немного отравленной свинины, но, будучи настоящим спортсменом, предпочитал справляться собственными руками, да еще, чтобы сделать задачу сложнее, – сидя на лошади, которая, вероятно, ненавидела чудище, извергающее огонь ей в морду.

Охота на кабана, безусловно, имеет древнее происхождение. В Персии, как запечатлели рельефы в Так-е Бостан, знать, прежде чем поразить боровов стрелами, преследовала и загоняла их, используя слонов. Охота на свиней с собаками также была распространена в Старом Свете; использовались обычно загонщичьи породы, которые окружали животное и не прекращали лаять, пока появившийся охотник не добивал его. В Древней Греции убийство кабана, ночного зверя, считалось символическим актом победы добра над злом: в числе наиболее славных олимпийских мифов есть охота на чудовищного калидонского вепря. В лесах средневековой Британии также водились дикие кабаны, не менее свирепые, чем где-либо в мире. В старейшей англоязычной книге об охоте «Хозяин дичи» (The Master of Game, 1413) Эдвард Норвичский писал об этом существе:

Это животное одно из самых опасных для человека и вооружено самым угрожающим образом. ‹…› Дикий вепрь может убить человека одним ударом, подобным удару кинжала, а следовательно, и любого другого зверя он может опередить и первым смертельно ранить. Это гордый, жестокий и опасный зверь, и человеку он принес много бед. Рассказывали, как видели вепря, распарывающего человека от колена до груди одним ударом, так, что тот больше не мог и слова сказать и сразу умирал.

В Индии XIX века кабан стал популярной добычей из необходимости. В результате предыдущего повального увлечения – закалывания медведей – местная популяция этого животного серьезно сократилась, и они оказались на грани вымирания. Охота на индийского кабана обычно проходила в период с февраля по июль. Бенгальцы использовали короткий, тяжелый дротик с широким лезвием, который метали в свиней, а затем вытаскивали из их плоти. Британские кавалерийские офицеры показали индийцам изящное копье, которое никогда не покидало рук, и оно быстро превратилось в палку для закалывания свиней. Существовало две версии этого орудия. Первая – длинное копье из бамбука в восемь футов (около 2,4 м) и со стальным наконечником. Его держали в одной руке высоко над головой, костяшки пальцев были повернуты вниз, а большой палец лежал вдоль стержня. Вторая – короткое и более тяжелое копье, длиной шесть с половиной футов (примерно 2 м). В джунглях управляться с ним было легче, хотя и был велик риск, что кабан быстрее доберется до охотника. Действительно, вероятность оказаться насаженным на клыки оставалась значительной, и многие копья были снабжены перекрестьем, чтобы животное в отчаянных попытках одержать верх над охотником не добралось до него.

Одна из первых иллюстраций охоты на диких свиней из знаменитой библиографии для охотников Швердта (1939)

Забивание кабанов начиналось с того, что охотники собирались в густых и болотистых местах, которые, как им было известно, кишели дикими свиньями. Группа загонщиков во главе с конным шикари (проводником) выгоняла кабанов из укрытия, иногда стреляя в воздух из ружей и посылая собак, – этот процесс называли «атакой с тыла». Когда животные бросались врассыпную, всадники устремлялись в атаку. Считалось почетным первым пустить кабану кровь. Кабаны – феноменально быстрые и ловкие звери, поэтому успешный охотник на свиней должен был обладать как силой, так и меткостью и храбростью (военные поощряли своих офицеров заниматься этим видом спорта).

«Охота на кабанов увлекательна и приятна как для человека, так и для лошади, – говорил Баден-Пауэлл, – кроме того, я искренне верю, что кабану это тоже нравится».

Ниже приведен краткий словарь охотника на кабанов:

Фрэнк – загон для кабана.

Джоу – тамариск, куст, растущий в Старом Свете, где часто укрываются кабаны.

Джинк – маневр, когда кабан резко меняет направление.

Нулла – сухой водоток.

Вести – охотиться на кабана.

Паг – следы, оставленные кабаном.

Пагинг – выслеживание кабана.

Гоньба – охота на кабана.

Рутинги – следы, оставленные в земле мордой кабана.

Санглир – кабан, отделившийся от стада.

Саундер – семейство кабанов.

Пищалка – молодняк.

Клыкастый – взрослый кабан.

Охота на дикобразов

Малого зверя сего, однако ж, природа ущедрить

Помощью дивной могла: возницает на всем его теле

Грозная дебрь, и, дротами перясь, на битву взрастает

Преиспещренный посев; внедренный в плотную кожу…[22]

Клавдий Клавдиан, ок. 370–404 гг. н. э.

Охота на дикобраза была редким и любопытным видом спорта, которым в Африке и некоторых частях Индии занимались скорее для разнообразия, чем из какой-либо практической цели, поскольку дикобраз не представлял большой угрозы для человека или его скота. За ним даже не нужно было гнаться: если верить сообщениям о его поведении, дикобраз просто забирался на ближайшее дерево и ждал, пока преследователю надоест его ловить. Однако в апрельском номере журнала Sporting Magazine за 1803 год упоминается, что дикобразы были проклятием для садоводов в районе мыса Доброй Надежды – те устанавливали на огородах ловушки, привязывая морковь и репу веревкой к спусковым крючкам заряженного ружья.

Один из методов охоты заключался в том, чтобы преследовать дикобраза, пока тот не залезет на дерево, а затем сбивать его стрелами. Другой – в том, чтобы запустить в нору собак, и, когда они выманят дикобразов, заманить тех в ловушку с помощью одеял, сетей или силков. Капитан Томас Уильямсон упоминает этот вид спорта, описывая охоту на кабана в своей книге «Восточные полевые виды спорта» (Oriental Field Sports, 1807):

Дикобразы часто попадаются в ловушки для кабанов, и их легко поразить копьем. Что же до стрельбы своими иглами, то это выглядит потрясающе: собаки склонны наскакивать на них, а острые иглы проникают так глубоко и застревают так быстро, что заставляют их отказаться от намерения впиться с дикобразью шкуру. Раны не опасны, если не слишком глубоки. Многие лошади не приблизятся к дикобразам на скаку из‐за своеобразного стука их игл друг о друга. Всадник должен без колебаний вонзить в них копье; приближаться к ним не опасно.

Во время пребывания в Алжире французский исследователь XIX века Жюль Жерар сообщил о местных сообществах мужчин (их называли «гашишеями» из‐за пристрастия к курению гашиша), занятых уничтожением дикобразов. Эти группировки соревновались в том, кто может нанести наибольший урон популяции дикобраза. Жерар пишет, что сам «поймал их баснословное количество при помощи маленьких арканов» в Бужи (ныне Беджая) и Гельме, но больше всего был впечатлен жестокой техникой «гашишеев». Те отправлялись в сельскую местность группами по десять человек, взяв с собой собак, «обычно страдающих чесоткой», пятифутовые посохи с зазубренными металлическими лезвиями и десятилетнего ребенка. Найдя нору дикобраза, они посылали туда собак, а вслед за ними – алжирского ребенка, с головы до ног завернутого в защитную ткань, но при этом такого худого и гибкого, что он «напоминал ласку». Затем охотники ждали. В конце концов собаки вырывались из норы, а следом за ними – сильно покусанный мальчик с вырывающимся дикобразом, величиной не слишком ему уступающим, которого он бросал к ногам охотников. Мужчины кидались на дикобраза с копьями, прежде чем он успевал убежать. Они перерезали ему горло, затем опустошали желудок, наполнив его солью и зеленью, чтобы мясо оставалось свежим, пока его переправляли в Константину[23].

Рисунок Яна ван дер Страта (1523–1605), показывающий, как выглядела охота на дикобраза

Действительно, пойманные дикобразы преимущественно отправлялись в обеденный котел[24]. «Молодое мясо очень хорошее, – отзывался Уильямсон, – и чем-то напоминает свинину или телятину». Sporting Magazine соглашался: «Говорят, что их мясо хорошо на вкус, и его часто подают на самые гостеприимные столы на мысе. ‹…› Лучше на день или два повесить его в дымоходе».

Охота с уточницей

В XVII веке охота с огнестрельным оружием жила согласно теории «чем больше ствол, тем дальше стреляет», и постепенно это начало отражаться на самом оружии. Фитильные ружья становились все больше и больше и под конец стали такими тяжелыми, что их приходилось прикреплять к повозкам и доставлять на место охоты лошадьми. Это было еще до того, как стрелять по сидячей птице признали недостойным джентльмена, потому все искали оружие, способное порвать в клочья целую стаю, мирно клюющую что-то на земле. Ружейный калибр становился все больше, а стволы – все длиннее, так что некоторые достигали восьми футов (почти двух с половиной метров).

Гигантские ружья применялись и в XVIII веке, например в военном деле их называли «крепостные ружья» или «амюзетты». В письме Джорджу Вашингтону от 19 мая 1776 года генерал Чарльз Ли писал: «Я также раздобыл дьявольски дальнобойные ружья калибром в четыре унции – амюзетты; те, что в две унции, попали в листок бумаги с 500 ярдов [около 457 м]». Охотники тоже отдавали предпочтение таким ружьям: полковник Питер Хокер превозносил достоинства больших калибров в своих «Наставлениях молодым спортсменам» (Instructions to Young Sportsmen, первое издание – в 1814 году), в главе с говорящим названием «Артиллерия для дикой птицы». Одним из самых известных их любителей был охотник XIX века сэр Сэмюэл Уайт Бейкер. Он прибыл в северо-восточную Африку наперевес с ружьем, созданным на заказ фирмой Holland & Holland. Бейкер ласково прозвал ружье Малышка, но арабские слуги называли его «сыном пушки». Без сомнений, Малышка была устрашающе эффективна, несмотря на то, что отдача отбрасывала стрелка «как флюгер при урагане».

Несмотря на популярность подобных ружей, проблема их мобильности – а точнее, отсутствия мобильности – никуда не девалась: «Я жду человека, чье изобретение позволит использовать ружье с подпоркой в распутицу», – писал Хокер. Когда большие ружья стали использовать для охоты на уток, это препятствие преодолели с помощью небольших весельных лодок – плоскодонок. Установленное на такую лодку ружье называлось уточницей, и вскоре охота с ней стала грозой местных птиц.

Ружья-уточницы были настоящими чудовищами: иногда они весили за 200 фунтов (90 кг), а их стволы достигали восьми футов (около 2,5 м). С оптимального расстояния в 100 ярдов (около 91 м) выстрел мог изрешетить целую стаю, так что поверхность воды была покрыта мертвыми птицами. В этом спорте меткость не особо ценилась. С раненой птицей охотник разбирался с помощью ружья, называвшегося «добивайка». Добыча за день уточничества исчислялась сотнями. Сэр Ральф Пейн-Гэллвей описал одну из подобных экспедиций у берега Голландии в октябре 1889 года:

Мы отплыли сегодня в 12 часов, и к 3 часам я выстрелил четыре раза. За эти четыре выстрела я убил по меньшей мере 132 дикие утки! Каждым выстрелом соответственно 33, 14, 40, 45! Третий выстрел, без сомнения, лучший, что я когда-либо совершил, и, прицелься я точнее, то наверняка собрал бы от 80 до 100 птиц!

Охотник Сноуден Слайтс с уточницей, фотография начала XX века. Музей Йоркшира

Охотой с уточницей обычно занимались вдвоем. Ружье было закреплено на носу лодки, а стрелок лежал в ней на животе, упершись ногами в борта, чтобы погасить отдачу. Его помощник укрывался рядом с ним, веслами направляя лодку в сторону ничего не подозревающей стаи.

Были у этого спорта и свои проблемы. Неглубокие плоскодонки плохо переносили непогоду и часто переворачивались. В XIX веке, на пике популярности охоты с уточницами, стрелки могли забить в ружье больше двух фунтов (примерно 900 г) пороха, в результате чего отдача становилась совсем невыносимой и не раз приводила к переломам ключицы. Но опаснее всего была тенденция таких ружей взрываться в лицо владельцев. Питер Хокер записал в своем дневнике в феврале 1818-го, что 96-фунтовое ружье взорвалось и подожгло его, но Хокер смог потушить пламя до того, как оно добралось до фунта пороха в его кармане. Губительный для дикой природы спорт в США был запрещен в 1916 году, а английский Акт о защите птиц 1954‐го ограничил диаметр ствола уточниц скромными 1¾ дюймами.

Квинтен

И коль, сэр рыцарь, ты богат,

Тебе турнир донельзя рад:

Откажешься – и свет сочтет,

Что ты гнилой, негодный плод.

Сатирическое стихотворение XIII века

Высокое Средневековье в Европе (с XI по XIII век) – время рыцарей, для которых проводили грандиозные турниры с испытаниями силы и боевых навыков. Среди них были конные схватки, на которые допускали только мужчин статусом выше сквайра. Квинтен же был спортом, доступным для всех. Чучело закрепляли на пике, воткнутой в землю. В итоге получался своеобразный тренажер: можно было фехтовать с ним или сбивать его копьем, сидя на лошади. Квинтен встречался еще у римлян, некоторые историки даже приписывали его создание Квинтусу – изобретателю, о котором нам почти ничего не известно. Римский писатель IV века Вегеций описывает, как молодые солдаты практиковались с похожим устройством дважды в день, а в кодексе императора Юстиниана квинтен назван «знаменитым спортом».

Изначально это был обычный пень, в который солдаты метали копья или били дубинками. Но постепенно квинтен превратился в шест с закрепленным щитом, а затем и в фигуру человека, вырезанную из дерева, – для большей реалистичности. Высокое Средневековье было еще и временем Крестовых походов, потому чучелу часто придавали облик злобного турка[25] или сарацина с дубиной или мечом в руке (итальянцы даже называли спорт «напади на сарацина»[26]). Выструганный бюст устанавливали на шестифутовый шарнир, задачей всадника было попасть копьем прямо между глаз фигуры, и если в процессе оружие разбивалось, тем лучше. Но если он промахивался и лишь задевал фигуру, то сарацин или турок прокручивались вокруг своей оси и сбивали всадника с лошади, так что тот проигрывал и становился объектом насмешек зрителей. Те, у кого не было лошади, атаковали на своих двоих. Засчитывалось, сколько раз участнику состязания удавалось попасть по квинтену и куда именно. Зона между глазами приносила три очка, переносица и ниже – два, подбородок – одно. Все остальное не учитывалось, а если чучело оказывалось повернуто, участника сразу дисквалифицировали и остаток дня он не мог принимать участие в соревновании. Поэма XV века «Рыцарство и баталии» сообщает, что участники квинтена использовали оружие удвоенной тяжести как способ тренировать силу.

Изображение турнира по квинтену из книги «Военная и религиозная жизнь Средневековья и Ренессанса» Поля Лакруа (1874)

Одно из первых подробно задокументированных состязаний по квинтену находится в «Истории англов» (1250–1259) бенедиктинского монаха Матвея Парижского. Он рассказывает, как группа молодых лондонцев начала квинтен с призом-фазаном, а туда заявились слуги Генриха III. Они назвали лондонцев «трусливыми плутами» и «подлыми шутами», за что были избиты и выгнаны взашей. Это так разозлило короля, что он оштрафовал Лондон на 1000 марок (есть подозрение, что слуги были провокаторами, посланными в ответ за отказ Лондона присоединиться к Крестовому походу).

Иногда участник сидел на деревянной лошади, которую тащили члены команды, а иногда происходил «живой квинтен». Спарринг-партнер занимал место чучела и со щитом в руках должен был противостоять всадникам и пытаться отбить их удары копьем. Рассказывая о живом квинтене, Шарль Дюканж (1610–1688) цитирует автора романа «Куртуазный Гирон» (ок. 1400), где один рыцарь говорит другому: «Ни в коей мере ты недостаточно доблестен, чтобы я просто взял копье и налетел на тебя, потому я прошу, чтобы ты отошел немного от меня и потом со всех сил побежал, а я буду твоим квинтеном».

Другой популярной альтернативой был водный квинтен, он же «турнир рыбаков», о котором пишет Уильям Фитцстивен. Посреди Темзы закрепляли шест со щитом или квадратной крышкой на месте головы. Команда гребцов направляла к нему небольшую лодку, на носу которой стоял самый молодой участник с копьем. Люди обожали этот спорт и заполняли мосты, пристани и берега, наблюдая за соревнованиями нескольких лодок.

Феодальный квинтен постепенно начал исчезать, когда в Европе начались буржуазные революции, и вскоре он стерся из памяти, оставшись лишь поэтическим объектом у авторов вроде Шекспира, который прибегнул к нему для усиления метафоры в первом акте «Как вам это понравится», когда Орландо, переполненный любовью к Розалинде, провозглашает:

Как благодарность выражу? Исчезли

Способности мои, а здесь остался

Немой чурбан, безжизненный обрубок [quintain][27].

Гонки оленей

У чернохвостого оленя, которые водятся на западе Северной Америки, всегда была лишь одна спортивная роль – добыча на охоте. Но в 1934 году мистер и миссис Уилбур Тимм из Калифорнии купили 28 оленят в Орегоне и привезли их на свою ферму в Келси, графство Эль Дорадо. У Тиммов были другие планы на животных: устраивать гонки на треке для бега с препятствиями.

Когда оленятам исполнилось три месяца, семейная пара начала годовую программу подготовки. По словам миссис Тимм, первым и самым сложным шагом было приучить диких зверей к поводкам и ошейникам. Для этого они привязывали оленей к проволоке, натянутой между двумя деревьями. Так животное было достаточно свободным, чтобы немного бегать, и одновременно привыкало к привязи. Из-за риска, что олени попытаются сбежать и поранятся, всю подготовку рядом были тренеры. Далее надо было научить оленей следовать за людьми. Для этого их двое суток водили на поводке, пока те не привыкли и не начали ходить за Тиммами без принуждения. Последним этапом была тренировка на треке и знакомство оленей с концепцией препятствий. Тиммы пытались по очереди подводить их к барьерам, но встретились с фундаментальным различием между лошадьми и оленями: последние не собирались прыгать и бегать, если за ними никто не гнался. Тиммы попытались натравить на них свою собаку, но олени легко обгоняли ее. Подготовка закончилась, когда мистер Тимм вывел на трек семейную лошадь, забрался в седло и погнался за оленями, которые рванули прочь со скоростью молнии. После нескольких подобных тренировок олени потихоньку поняли, чего от них хотят, и вскоре, когда их выпускали из специальных стартовых воротец, они могли пробежать круг ровно за 31 секунду.

Мэйбелл и Уилбур Тимм со своими гоночными оленями в 1935 году

Тиммы со своими гоночными оленями во главе со звездным самцом Вождем объездили все графство в надежде, что новый спорт приживется наравне с собачьими гонками. И хотя эта история будто создана для Уолта Диснея, без соревновательного элемента (оленям было абсолютно неинтересно гоняться друг с другом) предприятие воспринималось как обычное шоу и не вызвало особого интереса.

Крысиные бои

Первым, что вы чувствовали, спускаясь по шаткой деревянной лестнице, был запах: вонь грязных крыс, собак и людей, сигарного дыма и дешевого пива. Вы оказывались в мокром подвале, до краев забитом игроками, рычащими бульдогами и извивающимися мешками с крысами. Если вам удавалось пробиться к рингу, то вы становились свидетелем животных боев, которые хотя и выглядели диковатыми, отличались от других форм притравки тем, что ставили во главу угла скорость убийства, а не количество страданий.

Акт о жестоком обращении со скотом 1822 года, дополненный в 1835‐м Актом против жестокого обращения с животными, положил конец кровожадным притравкам, распространенным в английских городах и деревнях. С боями быков, собак, медведей и петухов было покончено, но один тип животных не попадал под защиту: грызуны-вредители. Крысиные бои, когда мешок крыс вываливали на ринг и выпускали туда разъяренную собаку, первоначально были способом для заводчиков проверить инстинкты своих щенков-терьеров. Но довольно быстро мероприятие обросло зрителями (и букмекерами) и превратилось в спорт. Жестокость практики не вызывала особых вопросов, поскольку большинство ненавидело крыс и воспринимало их как зловредных разносчиков заразы. Организаторы крысиных боев таким образом работали на благо общества.

Первоначально количество противников собаки определялось ее размером – одна крыса на каждый фунт веса. За боем наблюдали судья и хронометрист, отмечавший время, за которое собака разбиралась с крысами, и сравнивавший ее с собаками-соперниками. Самыми эффективными были терьеры, лучшие из которых убивали крысу быстрым укусом между головой и плечами. Собаки, которые хватали крыс и трясли их в воздухе (так часто делали чистопородные), тратили слишком много драгоценного времени и потому проигрывали. Когда бой заканчивался, собаку доставали с ринга, а крыс, в которых еще теплилась жизнь, выкладывали на стол, где был очерчен круг. Судья трижды тыкал их палочкой по хвосту. Если крыса выползала за пределы круга, ее отправляли обратно на ринг вместе с собакой, которой потом добавляли штрафное время.

Дж. Хант. Билли Крысобой

Самой известной собакой в этом виде спорта был Билли, он же Билли Крысобой, внук знаменитого бульдога Терпина, правнук легендарного Слепого Турка. Принадлежавший мистеру Чарльзу Дью, Билли был бульдог-терьер, ныне исчезнувшая смесь изначального староанглийского бульдога (тоже исчезнувшего) и терьера, которых разводил знаменитый Джеймс Ярдингтон. Помесь редко использовали в крысиных боях, потому что предпочитали более скоростных терьеров, но Билли сочетал их скорость с бульдожьей мощью и инстинктом убийцы, что делало его непревзойденным соперником. До нас дошли некоторые результаты из эпохи стремительного взлета Билли в мире крысиных боев: например, в 1820 году в бою против собаки мистера Гилла, Джека, он убил 20 крыс за 2 минуты 8 секунд. Позже в том же году в бою против собаки мистера Бейкера по кличке Тюльпан он убил столько же крыс за 1 минуту 10 секунд. В 1822 году ему предстояли новые вызовы: 3 сентября, в ходе пари на 20 соверенов, Билли прикончил 100 крыс за 8 минут 45 секунд, установив новый рекорд. А в 1823 году его рекорд – 120 крыс за 8 минут 20 секунд – увековечил неизвестный художник картиной «Собака – охотник на крыс». После того как Билли оттерли от крови, на него надели серебряный ошейник и ленточки, после чего пронесли сквозь восторженную толпу. Собака была народным героем, и ее талант истреблять крыс вдохновил одного поклонника посвятить ей стихотворение:

О, славный Билли! Напишу я оду,

Чтобы восхвалить твою чистейшую породу.

Позволь мне в злые времена сии

Восславить в рифмах подвиги твои.

И пусть бегут трусливые коты,

Но суть твоя проста – крыс истребляешь ты.

После смерти в 1829 году из Билли сделали чучело, которое выставили в Вестминстерской яме[28]. Его рекорд держался долгие годы, даже когда крыс в яму бросали все больше и больше, чтобы поддержать интерес публики. Знаменитый крысиный бой состоялся 1 мая 1862 года, когда зловещий бульдог Джеко, по праву унаследовавший от Билли титул мирового чемпиона-крысобоя, провел на ринге больше 100 минут без перерыва, за время которых он убил больше 1000 крыс (то есть примерно по крысе в шесть секунд). Это был новый мировой рекорд, который Джеко превзошел в августе 1862-го, когда в ярости вышел на невероятный темп убийства: одна крыса в 2,7 секунды.

Как мы уже говорили в «Обезьяньих боях», с крысами на ринге сражались не только собаки. Удивительный матч прошел в августе 1823 года на ринге Бейнбридж-стрит в Сент-Джайлсе, когда человек голыми руками убил 100 крыс за 6 минут. Перед азартной толпой мистер Уильям Крафтер, управляющий амбарами в гостинице «Ангел» в Сент-Клеменсе, устроил настоящее «шоу из выжимания и откручивания», как описал кровожадное представление один из зрителей. Всему этому добавляло колорита то, что Крафтер был одноглазым и закончил бой «без единой царапины».

Общество по защите животных отказывалось бороться за запрет крысиных боев: люди ненавидели грызунов, и судьи со смехом отклоняли первые иски на эту тему. Лишь в 1880‐х годах обществу удалось убедить власти, что спорт жесток по отношению к собакам не меньше, чем к крысам, и к тому же разлагает моральный дух нации.

Королевская игра

Возникнув в 1897 году, велосипедный спорт королевская игра стал на редкость популярным, а затем так же быстро исчез без следа. Он был похож на поло, в которое играют на велосипеде, но вместо мяча участники направляли клюшками специальное 28-дюймовое «игровое колесо» с пневматической шиной в 4½ дюйма. Эта концепция и сама по себе была достаточной для хорошего соревнования, но королевскую игру изначально задумали со множеством хитрых деталей. Поле, на котором выступали две команды по девять участников, было разделено на две половины меловой линией. Посередине поля натянутые тросы образовывали коридор (и вот здесь начинает проявляться кривизна задумки), по которому катали колесо велосипедисты, двигавшиеся кругами по периметру. По идее, колесо надо было прокатить по коридору в одни из ворот, располагавшихся по разным сторонам поля. Игроки должны были двигаться цепочками против движения противника – таким образом их траектории регулярно пересекались. В 1897 году Los Angeles Herald описывает игру как «требующую быстрой езды и немалых навыков, так что новичку непросто будет в нее влиться». Серьезные риски столкновения и удушения натянутым тросом, безусловно, приятно будоражили, но в конце концов утомительная частота травм и необходимость постоянно прерываться и поднимать заваливающееся колесо приговорили королевскую игру к забвению.

Лыжный балет

На зимних Олимпийских играх 1988 года в Калгари три лыжных вида спорта были заявлены в качестве демонстрационных. Вместе эти три дисциплины для мужчин и женщин – могул, акробатика и балет – назывались фристайлом. Могул (спуск на лыжах по бугристому склону) вошел в официальную программу на Играх в Альбервилле в 1992‐м, а воздушная акробатика – в Лиллехаммере в 1994 году. Лыжный балет же так и не получил приглашения за олимпийский стол, а Международная федерация лыжного спорта обрекла его на забвение, не проведя ни одного официального соревнования по лыжному балету с 2000 года.

Лыжный балет зародился в начале ХХ века. Европейские горнолыжники стали на потеху публики экспериментировать с необычными движениями, включая в свои выступления сальто. К 1920‐м годам мода добралась до лыжников США, которые включили в свою подготовку перевороты, прыжки и повороты. А в 1929 году австриец Фриц Руэл опубликовал книгу «Новые возможности в горных лыжах» (New Possibilities in Skiing), где предложил новую лыжную дисциплину, включающую формальные трюки, похожие на фигурное катание, и даже проиллюстрировал их. В одном из трюков лыжник должен был развернуться на одной лыже, выставив другую в воздух. Первоначально названный «Руэл», этот трюк закрепился в лыжном балете под именем «Роял Кристи». Школа экзотических лыж Дага Пфайфера (1956–1962) дополнила идеи доктора Руэла новыми приемами: мамбо, чарльстон, вертушка, разворот на кончиках и перекрещивание.

Расслабленный подход фристайла к горным лыжам называли «хотдоггинг». Он достиг пика популярности в 1960‐х, когда современные лыжи позволили новому, более смелому поколению экспериментировать на склонах. «Ты забываешь про нормы, про общество, про стирку и стрижку», – говорил тогда фристайлер Майк Лунд, который в 15 лет сбежал из дома, чтобы присоединиться к лыжному патрулю Сан-Валли[29].

Появление укороченных лыж позволило выполнять трюки еще проще, и производители вскоре начали выпускать специальные модели для разных дисциплин фристайла. Особенно популярны были короткие лыжи К2 Бермуда – в основном из‐за названия. Так оформился лыжный балет.

Лыжный балет еще называли «танцы на снегу» или позже, желая добавить мужественности, «акроски» (acroski). В него входили движения из фигурного катания, классического балета и гимнастики, и каждый номер состоял из 90-секундного выступления лыжника под музыку на небольшом склоне. В хореографию были включены обороты вокруг своей оси, перевороты, вращения и прыжки, во время которых выступающие должны были эмоционально передавать оттенки музыки Шопена, Моцарта и Huey Lewis and The News. Номера оценивала коллегия судей с точки зрения сложности, композиции и стиля.

Апологеты спорта рассказывали всем, как он развивает баланс, ловкость и общий тонус; зрителям же он просто нравился. На пике популярности выступления лыжного балета по накалу страстей не уступали танцам на льду. Яркие костюмы спортсменов ослепляли зрителей: участники покоряли склоны в плащах, повязках, накладных плечах, костюмах матадоров, пайетках, пышных рукавах, трико и сверкающих перчатках. А если публике этого было мало, то в ход шли дымовые шашки, цветомузыка, конфетти и даже джазовые ансамбли. Телевизионщики быстро обратили на все это внимание, и вскоре спорт уже смотрели миллионы людей. Аудитория обожала яркость и пестроту спортсменов, крутящих сальто вокруг лыжных палок. В публичном дискурсе закрепился новый лексикон с трюками вроде «почесать спину», «колесо», «удар копытом», «железный крест», «революция» или «на кончиках», а также терминами «погореть за кадром» (врезаться в соперника) и «веселая парочка» (двое мужчин крутят сальто, держась за руки). В 1980‐х годах в лыжном балете появились соревнования по па-де-де, где пары демонстрировали привычные вращения, прыжки и скрещивания ног, но вместе с ними и подъемы в синхронизированном номере.

Постепенно в спорте выделились несколько ключевых фигур. Сюзанна Чаффи, или Помадка Сьюзи, бывшая профессиональная модель и олимпийская горнолыжница, прославилась в лыжном балете в начале 1970‐х, что помогло ей стать лицом рекламной кампании бальзама для губ ChapStick – отсюда и ее вездесущее прозвище. Сочетавшая красоту и феноменальную легкость, идеально подходившие для этого спорта, Чаффи пришла в лыжный балет после того, как заняла 28‐е место в даунхилле на зимних Олимпийских играх 1968 года в Гренобле – сама она объясняла свой результат неправильным воском на лыжах. Несмотря на позорный результат, зрители запомнили ее облегающий блестящий гоночный комбинезон, и во фристайл она перешла, уже будучи известной. Помадка трижды была мировой чемпионкой по фристайлу с 1971 по 1973 год, причем соревнуясь как с женщинами, так и с мужчинами – потому что тогда не было отдельного женского дивизиона. Ее фирменные движения, в том числе невероятный шпагат Сьюзи – когда она садилась на полный продольный шпагат, балансируя на кончиках лыж, – сделали ее настоящей легендой. Она стала первой женщиной, приглашенной в Олимпийский комитет США, и стала основательницей Всемирного спортивного фонда вместе с Биллом Брэдли, Джеком Келли и Мохаммедом Али.

Благодаря Помадке спорт получил мощный заряд гламура, а вскоре появление еще одного спортсмена вывело шоу-элементы на новый уровень. В 1975 году появился Алан Шонбергер по прозвищу Марионетка и сразу начал занимать первые места в соревнованиях. Одетый в черное, с лицом, скрытым толстым слоем клоунского грима, Шонбергер, бывший танцор и профессиональный мим, нашел дисциплину, которая ему идеально подходила.

Шонбергеру, который никогда не раскрывал свой возраст, «потому что хотел остаться загадкой», поначалу непросто давался переход в лыжный балет: он сломал плечо и ребра, пробил легкое и чуть не откусил себе язык. «Мой врач велел мне под страхом смерти прекратить выступления», – позже рассказывал он. Но в 1975 году, после летней подготовки на лично спроектированном тренажере из скалок, он заявился на первое соревнование сезона в Стоу, штат Вермонт, где выступил с программой под Баха и попал в прямой эфир канала АВС. Тогда Шонбергер решил сосредоточиться на лыжном балете, сбрил свои усы мима и на следующий год выиграл мировой чемпионат по лыжному балету.

Но после ураганного года перелетов, вечеринок и журналистов Шонбергер начал уставать от постоянных ужесточений правил, и это стало прорываться наружу. Загуляв с итальянским водителем снегоуборочной машины, он убедил того отдать ему управление и снес кочки-трамплины на трассе, подготовленной для завтрашнего соревнования. Когда его наказали за отсутствие лыжных палок, он сымпровизировал сложный танец, высмеивающий это решение. На последнем этапе сезона в 1977 году, когда Шонбергер должен был выиграть второй титул, он все бросил прямо посреди программы. Жестом он попросил звукорежиссера отключить музыку, снял лыжи и просто ушел. «Это выглядело агрессивно, но я просто хотел показать: пусть моя программа и была балетной, на самом деле я во все это ввязался, потому что хотел танцевать».

Запрет на усложнение акробатических элементов вскоре привел лыжный балет к упадку. Яркие костюмы постепенно уходили в прошлое, а вместе с ними падал интерес публики. «Они вырвали спорту сердце», – сказал Шонбергер. Несмотря на статус показательного вида спорта на Олимпиадах 1988 и 1992 годов, лыжный балет так никогда и не получил заслуженного (по мнению поклонников) признания и вскоре растворился в небытии, оставив весь мир задумчиво чесать в затылке: не была ли это какая-то сложная галлюцинация?

Ходули против бегунов и лошадей

В XIX веке департамент Ланды в Гаскони (Франция) состоял по большей части из болот, топей и мокрых песков, а дорог было мало. Жили там преимущественно пастухи, разводившие овец, и, чтобы путешествовать по пересеченной местности, они использовали ходули. Эти ходули назывались «шанги» – буквально «длинные ноги»: выше пяти футов (примерно полтора метра), они были снабжены специальными седлами и застежками для устойчивости. Мужчины также ходили с длинным посохом, с помощью которого удерживали баланс и погоняли овец. Когда наступало время отдыха, посох превращал ходули в треногу, так что они могли не снимать ходули и, оставаясь в воздухе, вязали или пряли на прялке, которую носили на поясе рядом с ружьем от волков. Дополнительная высота от ходуль предоставляла пастухам еще одно преимущество: дальность обзора, которая позволяла заранее видеть хищников и лучше контролировать стадо. Ландцы с детства учились ходулям и были поводом для национальной гордости. Когда императрица Жозефина встретилась с Наполеоном в Байонне в 1808 году, ее сопровождала группа на ходулях, которая легко не отставала от запряженной кареты. Ходоки потом развлекали Жозефину гонками и трюками на ходулях.

К концу века практика начинала сходить на нет, но пекарь из Аркашона по имени Сильвен Дорнон во что бы то ни стало хотел сохранить культуру ходуль из Ландов и устроил серию гоночных соревнований, чтобы доказать, что это может быть отличным спортом. В 1889 году он и его группа ходоков устроили представление перед большой толпой в парке у казино Аркашона. Они соревновались друг с другом в беге на короткие дистанции, играли на дудках и шаламинах (народный вариант гобоя), танцуя на ходулях. Позже в том же году, во время Всемирной выставки, Дорнон привлек еще больше внимания к своему делу, забравшись на Эйфелеву башню на ходулях. Вдохновленный парижским успехом, он вернулся в Аркашон и начал готовить событие, которое принесет ему мировую славу. Дорнон решил посетить Всемирную выставку в Москве в мае 1891 года, пройдя весь путь из Франции на ходулях. Журнал L’Illustration согласился спонсировать путешествие, и вот 12 марта две тысячи человек заполнили площадь Согласия, чтобы посмотреть, как Дорнон, на ходулях и в пастушьем костюме, отправляется в путь. Какая бы ни была местность (а чаще всего это было бездорожье), Дорнон стабильно проходил в день около шестидесяти километров. Его путь лежал через Реймс, Седан, Люксембург, Кобленц, Берлин и Вильно (Вильнюс). Наконец, 10 мая, после 58 дней пути, он вошел в Москву. Полиция проводила его на выставку, а по дороге восторженные толпы приветствовали его криками «Да здравствует Франция!».

Жители Ландов полагались на ходули из‐за болотистой почвы региона. Иллюстрация из книги Анри Рене д’Аллеманя (1903)

Подвиги Дорнона вдохновили других жителей Ланд, и в начале 1890‐х годов в регионе прошло множество гонок на ходулях, чаще всего на праздник Вознесения. Но главная гонка случилась в мае 1894‐го в пригороде Бордо, Бастиде. В невиданном ни до, ни после соревновании сошлись три ходока на ходулях, три бегуна и три лошади. Они должны были преодолеть 250 миль (около 402 км) через Либурн, Бержерак, Мюсидан, Периго, Ангулем, Коньяк, Сент, Блай и Бордо.

Гонка началась 3 мая в двадцать минут десятого: лошади сразу вырвались вперед, за ними с заметным отставанием двигались бегуны и потом уже ходоки на ходулях. Через 55 миль ходоки обошли бегунов, один из которых вообще выбыл из соревнований. К Ангулему, 141‐й миле гонки, вперед вышли две лошади (одна верхом, другая с коляской) и все трое ходоков, бегуны остались далеко позади. В Жарнаке (160 миль) оба всадника остановились и решили отдохнуть. В этот момент их обогнал один из ходоков, который первым пришел в Сент (180 миль) – после 44 часов и 44 минут пути. Запряженная лошадь по кличке Шарлатан догнала его, и последний отрезок пути они двигались ноздря в ноздрю, но в самом конце лошадь вырвалась вперед и победила. Всех участников осмотрел доктор и зафиксировал, что те полностью здоровы. Выдохшуюся лошадь увели отдыхать, а вот ходок после небольшой передышки начал выяснять, возможен ли реванш.

Стулбол

Когда крикета, бейсбола и английской лапты еще не было и в помине, стулбол уже существовал. Он ведет свой отсчет с 1450 года (а возможно, и раньше), и появился в Сассексе на юге Англии. Как и остальные сельские игры вроде «последней парочки в аду» или «горячих ракушек», стулбол, который также называли «воздушный крикет», предполагал участие как мужчин, так и женщин и давно считался игрой для ухаживания: в комедии Флетчера и Шекспира «Два знатных родича» (1634)[30], например, предложение от ухажера к героине поиграть в стулбол воспринимается как двусмысленность:

Дочь тюремщика: Хотите со мной идти туда?

Жених: Но что же будем мы делать там?

Дочь тюремщика: Что? Мы сыграем в мяч. Чего же больше делать там?[31]

До сих пор спорят, какие у этой игры были официальные правила и насколько она отличалась от вида спорта под названием «стоббол» – возможно, это было одно и то же. Но традиционно считается, что три табуретки или три пня использовались как воротца в крикете или как базы в бейсболе. Игра появилась среди молочниц и их ухажеров. Один из игроков (обычно молочница) садился на стул и пытался защитить его от тканого мяча, набитого перьями, который бросал подающий. В ранних формах защищающиеся пользовались руками, но затем в обиход вошла специальная бита.

Стулбол несколько раз упоминается в литературе XVII века; также у нас есть свидетельства, что в него играли в Ланкашире, Йоркшире и Уэльсе. К XVIII веку появились разные правила игры. Доктор Сэмюэл Джонсон описывает стулбол в своем словаре 1755 года как «игру, где мячи двигают от стула к стулу», потому его часто путают с ранними формами других видов спорта, например гольфом. В 1840‐х годах игра получила второе дыхание среди суссекских женщин: проводились матчи деревня на деревню, а в 1841 году появились официальные правила. Стулбол существовал как женский спорт до 1920‐х, когда майор Уильям У. Грэнтам обратил на историческую дисциплину внимание и приспособил ее для развлечений солдат, раненных на Первой мировой, а также для воспитания духа патриотизма и развития британской идентичности. В некоторых частях Суссекса игра до сих пор существует – с отточенными правилами и специальными битами, – но вот форменные тяжелые шерстяные фуфайки благополучно отправились на свалку истории.

Тип-кэт

Тип-кэт, он же «пес и кот», или просто «палки», – игра, восходящая как минимум к XVII веку и широко распространенная еще в начале века XX. У нее было множество версий, во многом потому, что правила зачастую выдумывали на месте. Простое описание игры не передает невероятного веселья: игроки бьют большой палкой по маленькой палке. В этом далеком предке современных игр с мячом и битой использовали примерно трехфутовую дубинку («пса»), чтобы выбивать «кота» – четырехдюймовую палку со скругленными концами. На земле чертили круг, куда ставили «кота», и играющий должен был выбить его как можно дальше. В одной из версий игрокам надо было бежать по базам, пока принимающий возвращал «кота» в исходный круг – и, как и в выросших из этого английской лапте и бейсболе, соблюдалось правило «трех страйков». Очки присуждались в зависимости от того, как далеко отбили «кота», что измерялось шагами или скачками.

Еще один вариант правил описывается в словаре Джемисона в 1808 году:

Требуется как минимум три игрока, все с битами. Они вырывают две ямки (в земле) на расстоянии двадцати шести футов [около 8 м], каждая примерно фут диаметром и семь дюймов в глубину; два игрока охраняют ямки битами… третий игрок запускает «кота» от одной ямы к другой, где противник пытается предотвратить попадение «кота» в яму. Если он попадает в яму, то подающий в свою очередь берет биту. Если же «кота» отбили, то игроки с битами меняются между собой.

Уличные ватаги ребят терроризировали тип-кэтом Лондон. В 1853 году журнал Punch отмечал: «Мода на игру в „кота“ столь же абсурдна, сколь и опасна, потому что в ней, кажется, никто не выигрывает, а целью являются окна домов и головы прохожих».

Гонки черепах

В апреле 1938‐го в The Times пришло письмо от методистского священника с осуждением местного вида спорта, который, по его опасениям, мог перерасти в национальное увлечение. Преподобный Ральф Ф. Оллпорт из Веймута утверждал, что стал свидетелем того, как мужчины устраивали черепашьи гонки в пабах южного Дорсета, и негодовал, что подобное развлечение вообще кто-то допустил: черепах с маленькими пластмассовыми жокеями, приклеенными к панцирям, запускали на бильярдный стол, где те должны были ползти к куче салатных листьев. «Как бы себя почувствовали люди, если бы их заставили ползти по бильярдному столу посреди богохульного смеха и криков?» – возмущался священник, очевидно, не представлявший, как выглядит обычная пятница в среднестатистическом британском пабе. Сирил Фрэмптон, один из организаторов этого спорта, не считал развлечение неподобающим. «Это просто безобидная игра, без намека на жестокость. И мы не разрешаем делать ставки», – говорил он журналистам.

Владелец одного из веймутских чемпионов, небольшой сухопутной черепашки по кличке Герберт, поделился секретом выращивания победителя: «Мой пятилетний сын поет ему, и, похоже, одна из колыбельных заставляет Герберта ползти быстрее». Владелица Тайши – черепашки, которая недавно пришла сразу за Гербертом в остросюжетной гонке, – рассказала, что тренирует рептилию, таская перед ней бутерброд с вареньем на нитке. А секрет успеха Попая заключался в строгой диете из ландышей.

Вторая мировая положила конец этому спорту в Британии, но для британских солдат, расквартированных в Греции у горы Олимп, он стал единственным развлечением. Колумнист New Scientist Патрик Райан вспоминал, как стал «главным импресарио греческих черепах», соблазняя их на участие в гонках с помощью тени и свежей капусты. Имея в запасе кучу времени, солдаты экспериментировали с разными видами тренировок. «Все электрические вспомогательные средства были запрещены после четвертой гонки, когда одна из гонщиц сбилась с пути, уткнулась в коленки старшего сержанта и выбила голубые искры из концов его шнурков», – вспоминал Райан.

В Америке черепашьи гонки привлекли внимание прессы в 1902 году, когда Chicago Daily Tribune сообщила о гонке семи гигантских черепах, на которых ехали дети. Газета назвала это «самой странной гонкой в истории». В 1911 году спорт получил звездное одобрение драматурга Джорджа Эйда и бывшего губернатора Массачусетса Эбена Самнера Дрейпера, которые устроили гонки на черепахах в ходе карибского круиза.

Пусть спорт и выглядел очаровательно, он мог быть и опасным – из‐за темперамента животных. В 1979 году гонка между группой американских черепах была приостановлена, когда зрительница наклонилась поцеловать одну из черепах, а та укусила ее за губу. Несчастную женщину освободили только после того, как санитары сделали черепахе укол валиума.

Тухо

Тухо, она же «метни-в-горшок» (мандаринский китайский touhu, японский tōko) – традиционная китайская игра с долгой историей; из Китая она распространилась и в Корею. Задача – с расстояния забросить рукой стрелы в вазу. Самое раннее упоминание этого спорта содержится в «Комментариях Чжоу» (左傳), написанных где-то до 389 года до н. э. Там описывается группа вельмож, которые играют в тухо в 530 году до н. э. Также игра встречается в «Ши цзи» (史記, «Исторические записки», I век до н. э.). Удивительно, но сохранились даже остатки керамических горшков для игры эпохи Западной династии Хань (206 до н. э. – 9 н. э.), которые нашли в 1969 году в городе Цзиюань на востоке Китая.

Сам игровой процесс был не очень сложным, в отличие от церемоний и протокола, который надо было соблюдать во время матчей. В «Священных книгах Востока», грандиозном 50-томном издании английских переводов (Sacred Books of the East, 1879–1910) ключевых азиатских текстов, есть и описание правил тухо. Из него ясно, как сложно было перейти непосредственно к игре:

Хозяин увлекает одного из гостей со словами: «У меня тут всего лишь гнутые стрелы да горшок с кривым горлышком, но мы молим вас развлечься хоть с такими». Гость отвечает: «Господин, я отведал у вас великолепные напитки и отменные яства, так позвольте мне отказаться и не стеснять вас хотя бы этим». Хозяин не прекращает: «Не стоит вам отказываться от этих скромных стрел и горшка, позвольте от всего сердца предложить их вам». Гость повторяет свой отказ: «Я уже приобщился (к вашим развлечениям), а вы продолжаете настаивать, чтобы я наслаждался жизнью, я должен решительно отказаться». Хозяин теми же словами повторяет свою просьбу, и тогда гость отвечает: «Я пытался отказаться, но вы не позволили, в таком случае я вынужден подчиниться».

Тогда хозяин разворачивался со словами: «Позвольте мне уйти с дороги», и игра начиналась. Игроки становились примерно в десяти шагах каждый от своего горшка, им давали четыре стрелы, каждая от 18 до 28 сантиметров. Ими надо было попасть прямо в горлышко горшка, который был заполнен бобами, чтобы стрелы не выскакивали. Каждое очко соревнующиеся отмечали специально отметкой у ног, так что поле становилось еще и таблицей счета.

В Корею игру завезли китайцы, и тухо моментально стало популярным. Первые свидетельства его существования на полуострове относятся к 37 г. до н. э. – 668 г. н.э, причем играли в тухо и мужчины и женщины, в том числе королевской крови, например принц Яннён (1394–1462) и Хёнджон (1641–1674), ван Чосона.

Важный фактор популярности тухо – тот факт, что она зачастую была алкогольной игрой. Каждый раз, когда стрела не попадала в горшок, проигравший (bulseung, «неудачник») становился на колено и выпивал вина. Победители (hyeon, «мудрецы») радостно наполняли его бокал. Тот, кто отказывался пить, мог взамен спеть штрафную песню.

Универсальный футбол

Австралия, зима 1933 года. Британская сборная по крикету недавно посетила и обыграла хозяев в тестовом матче со счетом 4–1. Капитан «Поммис»[32] Дуглас Жардин стал предметом ненависти австралийцев, так как его команда придерживалась тактики «агрессивной игры в тело». Это была жесткая, пусть и в пределах правил, система: подача направлялась в верхнюю часть тела принимающего в надежде, что инстинктивно отбитый мяч легко подберут дежурящие недалеко полевые. Тот тур привел к международному напряжению, а поражение в национальном спорте стало серьезным ударом для австралийской национальной гордости. Глухая обида заставила одного человека создать сугубо австралийский вид спорта, который, если повезет, распространился бы по всему миру. Этого человека звали Хорри Миллер, он был секретарем Федерации регбилиг штата Новый Южный Уэльс и хотел объединить австралийский футбол и регбилиг в одну идеальную игру – так называемый «универсальный футбол».

Миллер рассказал эту идею Кону Хики, секретарю Австралийского национального футбольного совета и Футбольной лиги штата Виктория, и вместе они решили создать правила для игры, которая будет объединять все лучшее от обоих видов спорта, а в то же время быть привлекательной как для игроков, так и для зрителей. При первом объявлении идея создания нового гибридного спорта вызвала волну воодушевления в профессиональном сообществе. «Только представьте, игра, которая сочетает высокие блокировки и удары с лету из австралийского футбола с блестящими пасами, пробежками, увертками и финтами из регби», – говорил Джеймс Джойнтон Смит, покровитель федерации регби НЮУ.

Вот какие правила предложил Миллер: по 15 игроков с каждой стороны играют на овальном поле; попытка приносит три очка, полевой гол – два. Сохраняются захваты из регбилиг, а вот вместо схваток судьи делают отскок мяча от земли. Пасы от земли и вперед из регбилиг тоже оставили, а вот отскоки на бегу и захваты в воздухе были запрещены.

Миллер возлагал большие надежды на спорт: выставочный матч должен был пройти во время Сиднейского футбольного карнавала. Но его главный противник, Гарольд «Джерси» Флегг (председатель Федерации регбилиг НЮУ) обвинил Миллера в предательстве спорта. Другие указывали на непрописанные правила офсайда – Миллер в ответ уверял, что федерации «присущ определенный уровень административного гения и изобретательности».

Приготовления шли полным ходом, и первый матч по универсальному футболу провели в пятницу 11 августа в Сиднее. Он же, впрочем, стал и последним. К этому моменту система еще раз поменялась – команды состояли из 14 человек, центр поля фактически жил по футбольным правилам, а зоны по краям – по правилам регбилиг. Набранные для эксперимента игроки так путались, что, по некоторым сообщениям, играли с правилами в руках. Вскоре после матча совет федерации проголосовал за отказ от этой идеи. Миллер вынужден был признать провал, и больше про этот спорт никто не вспоминал.

Венацио

Все то, что ужасно

Челюстьми, гривой чудесно, иль то, что славно рогами,

Или дыбится щетиной, – всяк страх и красу похищают

Дебрей[33].

Клавдий Клавдиан, ок. 370–404 гг. н. э.

По мере расширения Римской империи и присоединения к ней все новых провинций трофеи со всех уголков страны отправлялись домой, чтобы показать диковинки очередных завоеваний: наибольшей популярностью пользовались дикие животные. Львы, слоны, медведи, страусы, козлы, олени и дикие собаки – все они становились участниками venationes, то есть звериной травли на арене. Они были частью больших народных ludi (игр), которые устраивали в цирках города и которые также состояли из гонок колесниц, соревнований атлетов, спектаклей, гладиаторских боев и описанных выше навмахий. Публика была бесконечно голодна до подобных развлечений. Их устраивали по случаю военных триумфов и специальных поводов, а политики быстро поняли, что организация игр – хороший способ поднять собственную популярность.

Первоначально животных просто выставляли как необычные экспонаты для зрителей – так, например, в 251 году до н. э. Луций Мецелий привез для этих целей 142 слона из Сицилии. Но это не выдерживало сравнения с более кровавыми играми, потому постепенно развилась идея венацио (venatio) – первая травля прошла в 186 году до н. э. Животных там выставляли друг против друга и против людей на специальной арене, посвященной Диане, богине зверей, охоты и публичных жертвоприношений. Устроители не жалели денег, чтобы в бою сошлись самые экзотические звери, а их импорт стал прибыльным занятием. Чтобы поддерживать интерес публики, виды животных постоянно менялись: сегодня лев дрался с быком, а завтра уже носорог бросался на атласского медведя. Иногда от честного боя отказывались в пользу кровавого зрелища, например, свору собак выпускали на арену, чтобы растерзать одного оленя. Есть даже свидетельства, что сухопутных хищников выставляли против морских животных, когда амфитеатры заполняли водой для организации показательных водных битв:

Не одних лишь чудовищ лесных довелось мне узреть там.

Я лично видел тюленей морских, что с медведями бились[34].

(Кальпурний, Седьмая эклога)

Бой на арене между туром, медведем, волками и львом. Рисунок Яна ван дер Страта

Как несложно догадаться, на таких мероприятиях гибло немыслимое количество животных. На венацио в римском Большом Цирке в 169 году до н. э. погибли 63 леопарда, 40 медведей и несколько слонов. В 55 году до н. э. за пять дней погибли 500 львов, 410 пантер и леопардов и 18 слонов. Венацио Юлия Цезаря стоило жизни 400 львам, тогда же 500 пеших воинов сражались с 20 слонами и еще 20 боевыми слонами с верховыми платформами на спинах. В память о своей сестре Друзилле Калигула устроил игры, в ходе которых погибло около 500 медведей; на открытии Колизея было убито 9000 животных; по возвращении Траяна из Дакии в жертву принесли 11 тысяч разных животных.

Против животных выставляли два вида людей: бестиариев и венаторов. Последние были профессионально обученными охотниками, а вот бестиарии (с латинского «сражающиеся со зверями») были сборной тех, кому не повезло, – осужденных преступников и военнопленных. Без должной подготовки и экипировки им была отведена роль беспомощных жертв, умирающих на потеху публики. Зачастую это обставлялось в театрализованном ключе, когда бестиария представляли публике в роли одного героя, а разъяренного медведя – в роли другого. Цицерон описывает, как одного льва отправили разбираться с 200 людьми. У тех не было шанса, и они это знали. Философ-стоик Сенека (4 г. до н. э. – 65 г. н. э.) отмечает смелость пленного германца, который запихнул губку для обтираний в горло и задохнулся, лишь бы не умирать на арене, в то время как другой прыгнул под телегу и сломал шею. Квинт Симмах (345–402) рассказывает о 29 пленных саксах, которые задушили друг друга в ночь перед участием в венацио. И, несмотря на такие отчаянные истории, находились бестиарии, которые сами решали сражаться – за небольшую плату. Еще одним преимуществом были специальные школы для них, похожие на гладиаторские.

Зрителей защищали от животных рвы и высокие платформы, но в отчаянной попытке завоевать любовь толпы Гордиан I создал новую форму венацио с участием публики. Для venatio direptionis (буквально «грабительских боев») в центре арены специально строили «лес» из настоящих деревьев, куда выпускали сотни зверей – кабанов, овец, страусов и оленей. Зрителям разрешалось выходить на арену и пытаться поймать дичь, причем можно было оставить себе мясо убитого зверя. Зачастую участникам раздавали билеты (tesserae) с инструкциями убить конкретное животное и обещанием денежного приза тому, кто первый это сделает.

Состязания викингов

Вряд ли кого-то удивит, что для отдыха между прославившими их кровавыми набегами викинги выбирали не менее жестокие и кровожадные занятия. Дома большинство этих скандинавов были фермерами и рыбаками, но с началом лета они отправлялись в походы – и становились могущественными воинами. Одним из объяснений этому были их традиционные виды спорта, которые фактически служили военной подготовкой.

Викинги были неграмотными[35], потому до нас почти не дошло свидетельств их повседневной жизни. Они полагались на устную традицию и лишь в важных местах оставляли надписи основными рунами. По сути, наши представления об этих налетчиках сформированы источниками, написанными спустя несколько веков на основании передаваемой устно информации, – например, увлекательных исландских саг. К счастью для нас, в них содержится упоминание о нескольких видах активного отдыха, и, сопоставив их с археологическими данными, мы можем составить представление об этих играх (leikar). Встречи для проведения спортивных мероприятий (leikmot) были важными общественными событиями, которые посещали и мужчины, и женщины – пусть, судя по всему, участвовать в большинстве из них могли только мужчины. Было много разных видов охоты и игр на силу вроде поднятия больших камней, но были и менее известные (и более странные) варианты.

Метание костей (hnútukast)

Иногда сложные правила и необычный игровой процесс только мешают старому доброму вышибанию мозгов. В этом виде спорта мужчины кидали друг в друга кости, чтобы причинить увечья. Hnútukast упоминается в полуфантастической поздней исландской «Саге о Барде Асе Снежной Горы», датирующейся XIV веком. Во второй ее части сын Барда Гест спасает своего сводного брата Торда от турса (великана) Кольбьерна как раз в ходе такого матча. После обильного пира в пещере, переполненной людьми и чудовищами, Кольбьерн предлагает на выбор глиму (см. ниже) или hnútukast. Вместо ответа на его вопрос персонаж по имени Глам берет со своей тарелки большую кость и кидает ее в Торда. Гест перехватывает кость в полете и отправляет обратно в Глама с такой силой, что выбивает тому глаз из глазницы и оставляет его болтаться. В «Саге о Рольфе» все еще серьезнее: там Бодварр кидает кость с такой силой, что убивает человека.

Утопление (sund)

С точки зрения викингов, соревнование по «плаванию» состояло из двух борцов в воде, которые пытались не дать друг другу поднять голову из воды и вдохнуть воздуха. В «Саге о людях из Лососьей Долины» (XIII век) Кьяртан Олафссон и его люди отправляются «поплавать» в реку Нид, современную Нидэльву. Там они встречают местного жителя, который «лучший в этом спорте» (потом выясняется, что это король Олав Трюгвасон). Кьяртан бросает ему вызов. Он прыгает в реку, подплывает к человеку и утаскивает его вглубь, где и держит какое-то время и потом отпускает. После того как они некоторое время остаются у поверхности, человек сам хватает Кьяртана и тянет на дно, где они проводят довольно долго времени, перед тем как всплыть. За все это время оба не произносят ни слова. В последнем и самом долгом раунде, когда оба держат друг друга под водой, Кьяртан начинает сомневаться, чем закончится игра, потому что еще никогда не чувствовал себя в такой опасности. Но в конце концов они всплывают и направляются к берегу. Потом противник спрашивает: «Что ты за человек?» Кьяртан называет свое имя. На что тот говорит: «Ты хороший пловец».

Глима

Глима – боевое искусство викингов, первое упоминание о котором мы встречаем у поэта Браги Боддасона (790–850) в рассказе о встрече бога Тора и Утгарда-Локи. Тор, который среди других своих ипостасей почитался как бог борьбы, пьяный на пиру бросил вызов всем в зале. В «Младшей Эдде» (XIII век) рассказывается, что Утгарда-Локи ответил на вызов Тора, предложив тому подраться со своей «старухой»-воспитательницей Элли. Но Тор не знает, что Элли на самом деле дух старости. «И началась борьба, да такая, что чем больше силился Тор повалить старуху, тем крепче она стояла. Тут стала наступать старуха, и Тор еле удержался на ногах. Жестокою была схватка, да недолгою: упал Тор на одно колено».

В исполнении скандинавов комбинация бросков, захватов и ударов была невероятно опасной. В ходе глимы в «Саге о Гуннаре дурне с Болотной вершины» Гуннар поднимает своего противника в воздух и роняет на скамью, ломая ему спину. Чтобы обезопасить себя от переломов, некоторые носили специальные проклепанные куртки под названием fangastakkur. В «Саге о людях с Килевого мыса» куртка спасает жизнь Буи после того, как его бросают спиной на «фангеллу» (плоский камень, стоящий в местах для глимы для того, чтобы борцы могли ломать друг другу кости об него). Благодаря защите fangastakkur Буи отражает удар и сам швыряет соперника на камень. Потом Буи прыгает ему на спину, ломая ребра и убивая на месте. Позже в той же главе саги говорится, что вышеупомянутый Гуннар с помощью этого камня сломал человека пополам.

Бои жеребцов (hestavíg)

Двух жеребцов натравливали друг на друга, подведя к ним кобыл в поре, – так устраивали бои лошадей. Заканчивался бой, только когда один из коней сбегал, или, что происходило чаще, убивал второго. Судя по свидетельствам, зрители окружали место боя, делали ставки на его исход, а владельцы лошадей с помощью деревянных шестов контролировали его ход. В «Саге о людях из долины Дымов» лошадь Эйлофа кусает жеребца Бьярни, и ее приходится отгонять палкой. Мужчины также дергали лошадей за хвосты, чтобы дополнительно разозлить. Для тех же целей их иногда толкали вперед, но это представляло свои опасности, как выяснили Торгейр и Коль в «Саге о Ньяле». Там описывается, как Гуннар оттолкнул лошадь, та упала и раздавила мужчин. Традиция надолго пережила эру Викингов. Вот как епископ Осло описывает игру в 1618 году:

Примерно в полутора милях от Фюресдала на день святого Варфоломея со всей окрестности собирается толпа людей с лошадьми. Коней попарно заставляют кусать друг друга, объясняя, что от этого будет хороший урожай.

Кнаттлейкр

Правила игры в кнаттлейкр (то есть «игры с мячом») давно забыты, как и устройство полей для нее, но по описаниям она больше всего похожа на ирландский херлинг. В «Саге о Греттире», где рассказывается о жестоких приключениях дерзкого разбойника Греттира Силача, упоминается, что в кнаттлейкр каждую осень играли в Мидфьордарватне в Исландии. Две команды выстраивались друг против друга, и каждому игроку соответствовал противник похожего размера. Игры длились целый день, и насилие в них поощрялось. Игроки пользовались битами, но также могли ловить мяч в руки и убегать от противников. С уверенностью можно сказать одно: игра и так была интенсивной, но своего пика жестокость достигала, когда споры перерастали в драки. Греттир, будучи довольно скромного роста, был унижен, когда Аудун отправил мяч у него над головой, потому Греттир запустил его обратно в лоб оппонента, разбив до крови. Аудун набросился на него с битой, и они повалились на землю, так что в итоге соратникам пришлось их разнимать. Самый же яркий пример бурного нрава на поле продемонстрировал Эгил Скаллагримссон в «Саге об Эгиле». В ответ на грубый прием Эгил погнался за игроком и рассек ему голову топором. Внушительно – особенно если учесть, что Эгилу в этот момент было всего шесть лет.

Игра в скребки (sköfuleikr)

В «Саге об Олаве Святом» упоминается, что отец Олава был убит во время игр, а точнее, в ходе sköfuleikr – игры в скребки. Опять же, у нас слишком мало деталей, но, судя по всему, это были жесткие схватки с использованием скребков для горшков из коровьих рогов. Игроки часто находились под воздействием эля (что не было исключительным для скребков) и галлюциногенного чая, сваренного из измельченных грибов. Как и кнаттлейкр, игры длились целый день и могли заканчиваться жертвами: во время игры, описанной в «Саге о Херде и островитянах», погибло семь человек, в том числе Энунд, который, направляясь домой после матча, остановился завязать башмак и умер от полученных травм.

Перетягивание шкур

И вот мы подошли к перетягиванию шкур – северной разновидности классической игры с канатом, о скандинавской вариации которой нам известно меньше всего. Основной источник информации об этом спорте – «Сага о Хьялмтере и Алвире», где Хьёрд и Хастиги утром соревнуются в тронном зале перед лицом короля. Готовясь к состязанию, Хастиги раздевается, а Хьёрд остается в тяжелой шубе. Потом им выдают прочную шкуру моржа вместо веревки, они занимают места по сторонам от очага в центре комнаты, а шкуру протягивают над очагом. Мужчины яростно тянут за шкуру, пытаясь затянуть друг друга в огонь. Так продолжается какое-то время, и они начинают уставать, когда Хьёрд говорит Хастиги: «Берегись, сейчас я использую всю свою силу, и ты долго не продержишься». Хастиги только усмехнулся, но «Хьёрд потянул со всей силой, уронил Хастиги в огонь и набросил на него шкуру, затем прыгнул ему на спину и прошел на свою скамью. Король приказал слугам достать Хастиги из огня, тот был сильно обожжен».

Винкенспорт

Винкенспорт, или «зябликование», – фламандский средневековый спорт, который до сих пор практикуют в Бельгии, некоторых частях Нидерландов и Германии, несмотря на постоянные протесты защитников животных. В ходе выступления по винкенспорту примерно 50 участников – тренеров зябликов – садятся в длинный ряд, чаще всего вдоль дороги, с деревянной коробкой у ног. Внутри каждой коробки сидит самец зяблика, отобранный тренером за певческие таланты и выносливость. Хронометрист подает сигнал большим красным флагом, зрители, тренеры и судьи напряженно замолкают, и начинается часовой матч. Зяблики заводят свою песню в надежде привлечь самок и прогнать других самцов со своей территории, и количество «суск-и-витс» (так называют их зов) птиц записывается. По итогам часа птица, которая чаще всех подавала зов, объявляется победителем.

Правила крайне жесткие: всего одна неверная нота, например «суск-и-вьят», означает моментальную дисквалификацию, как и любые попытки обмана. Так, недавно птица одного тренера выиграла несколько матчей подряд с одинаковым счетом 725 очков. У одного из судей возникли подозрения, он открыл коробку – и нашел там портативный CD-проигрыватель. Другого зяблика-чемпиона по прозвищу Шаувлиге, который выиграл с рекордным счетом 1278 суск-и-витсов, подозревали в допинге. Утверждалось, что либидо Шаувлиге искусственно раскачали уколами тестостерона, но это так и не было доказано.

Ослепление птицы для винкенспорта

Иглы, к сожалению, вообще являются частью тайной истории винкенспорта. До первых десятилетий XX века тренеры практиковали жестокий способ подготовки: птиц ослепляли раскаленными иголками. Считалось, что это мешало им отвлечься и стимулировало активно петь. До Первой мировой войны подобная практика существовала и в английских пабах: Томас Харди, преданный сторонник Общества по предотвращению жестокого обращения с животными, порицал ее в стихотворении «Ослепленная птица». Эта практика прекратилась после кампании 1920 года, в которой участвовала группа ветеранов, потерявших зрение на войне.

Драки на тростях

21 февраля 1814 года мужчина в полной британской военной форме вошел в таверну «Корабль» в Довере, Англия. Согрев руки у камина, он представился как полковник дю Бург, адъютант лорда Кэткарта, и вскоре удалился в комнату, рассказав восторженным посетителям, что после 11 кровавых лет войны Наполеон был схвачен и казнен отрядом казаков. Вскоре полковник продолжил свой путь в сторону Лондона, останавливаясь на постоялых дворах по дороге с теми же новостями. К полудню новости начали распространяться по округе, а вскоре группа людей во французской военной форме проехала на карете по центру Лондона, распространяя листовки на ту же тему. На улицах начались импровизированные торжества, а на Лондонской бирже подскочили цены на государственные облигации. Но к полудню власти объявили, что Наполеон вполне себе жив, а Сити стало жертвой мастерской мистификации. Цены на акции упали. Совет Лондонской фондовой биржи заподозрил умышленное вмешательство и начал расследование. Вскоре выяснилось, что большое количество государственных облигаций продали как раз на пике цен. По итогам анализа бенефициаров арестовали целую группу людей, в том числе героя флота сэра Томаса Кокрейна. Всем им присудили крупные штрафы и тюремные сроки до года. Эти события вошли в историю как Великая биржевая афера 1814 года и стали одним из источников вдохновения для романа Александра Дюма «Граф Монте-Кристо».

В эту книгу они включены не просто для того, чтобы сдуть пыль с удивительной истории (которая сама по себе заслуживает голливудского воплощения), но и потому, что идеально характеризуют одного из участников аферы, эксцентричного человека-фейерверка капитана Чарльза Рэндома де Беренгера. Капитан был признан виновным в том, что выдавал себя за дю Бурга и одного из французских офицеров, и приговорен к году тюрьмы, штрафу в 1000 фунтов и часу у позорного столба. Большинство после такого опыта потеряло бы всякий вкус к жизни – но не де Беренгер. Он завязал с преступностью, но даже пребывание в печально известной тюрьме Маршалси не убило в нем предпринимательский дух. После освобождения он женился на богатой германской баронессе и с новообретенными деньгами купил в Челси виллу с 11 акрами земли, где полностью отдался своей страсти – гимнастике. Он построил «СТАДИОН, Креморн-Хаус, Челси, организованный для поддержки и распространения мáстерских и мужественных упражнений», то есть уличный тренировочный зал. Его девизом было: «Для тех, кто силен духом, возможно все». Он также написал книгу примерно в том же духе: «Советы и подсказки: как защитить жизнь и собственность» (1835). Пусть один из рецензентов и назвал книгу «пустопорожней болтовней о гимнастике», самоучитель стал бестселлером и ключевым текстом для превращения трости в инструмент самозащиты (также в нем можно было найти советы, как спастись из ледяной воды, горящего здания, от разбойников, уличных бандитов и разъяренных быков). Беренгер в первую очередь сосредотачивался на том, чтобы его читатель не показался потенциальным грабителям подходящей мишенью: «Быть храбрым достойно всяческой зависти, а с другой стороны, полезно скрыть отсутствие храбрости». Вместе с умопомрачительными иллюстрациями он разбирает разные маневры и «приемы» для трости – на случай, если на читателя нападет целая банда. Стиль его письма столь бодр, что легко представить, как барон одной рукой фехтует тростью, а другой пишет:

Будучи атакованным превосходящими силами, колите или тычьте любым концом в любого из ваших нападающих; всегда делайте это с силой и как можно быстрее, в первую очередь направляя тычки в лица и животы. Когда же предоставляется возможность, наносите сильные удары, но в силу дистанции они не будут таким подспорьем, как убедительные угрозы… в то же время цельтесь таким молодчикам в подбородки…

Книга «Советы и подсказки: как защитить жизнь и собственность» (1835) Чарльза Рэндома де Беренгера учит правильно пользоваться тростью

Конечно, наш добрый барон был не первым, кто придумал подобное боевое искусство: драки на палках – спорт многих цивилизаций со всех концов света. Например, в японской дисциплине кендо бамбуковые мечи появились еще в эпоху Сетоку (1711–1716), а в Ирландии шилейла использовалась в своего рода судебных поединках (как позднее пистолеты), а оттуда перекочевала в боевое искусство батариокт. Трость с утяжеленной рукояткой делалась из крепкого корня терна, а чтобы добиться привычной плотности и блеска, ее натирали салом и оставляли коптиться в камине на несколько дней. У другого варианта шилейлы – палицы – богатая история в Англии. Драка на палицах, а также синглстик – это формы фехтования на тростях и дубинках. Они стали безопасной заменой тренировкам по фехтованию на мечах, хотя, как вы могли заметить по этой книге, в различные эпохи безопасность понимали по-разному. Главным было попасть в голову противника. Популярность таких драк достигла пика в XVIII веке, когда матчи собирали толпы на ярмарках и даже скачках вроде Аскота. Очки начисляли за «разбитую голову», то есть пролитую кровь. «Головы будут считаться неразбитыми, если пятно от крови меньше дюйма», – гласила реклама матча в Jackson’s Oxford Journal в 1753 году.

Лучшее описание синглстика дошло до нас благодаря книге Уильма Хоуна «Ежегодник» (Year-Book, 1829):

Игроку в синглстик завязывают левую руку за спиной и, пользуясь только тростью в правой руке, он должен защищаться и атаковать противника. Цель каждого играющего, как и в битве на палицах, – защищаться и пытаться раскроить противнику голову, например, содрав кожу с виска, разбив нос или выбив несколько… зубов.

Недорогой спорт быстро завоевал популярность, и множество людей сходилось в огромных уличных драках, зачастую импровизированных, но иногда и анонсированных заранее, как, например, в Sarah Farley’s Bristol Journal от 7 мая 1774 года:

Во вторник и среду на Троичной неделе в Уоттоне-под-Эджем будут играть в «Тыл меча» [т. е. синглстик]. Приз двадцать гиней, из них 8 гиней в первый день за бой по девять человек с каждой стороны и 12 гиней во второй день за бой по одиннадцать человек. Каждая пара играет, пока не подобьют голову. Последний в игре получает приз. Набивки запрещены.

Сплав по водопадам

Каждую секунду 28 миллионов литров воды обрушиваются с высоты трех водопадов Ниагары, расположенных между канадской провинцией Онтарио и американским штатом Нью-Йорк. В XVIII веке, когда туризм начал превращаться в индустрию, Ниагарский водопад был модным направлением для отдыхающих и одним из главных источников дохода для всего региона. Но помимо толп туристов и молодоженов на медовом месяце там появился совершенно новый вид посетителей. И на красоты этим трюкачам-сорвиголовам было наплевать.

Первыми были канатоходцы, которые тогда наслаждались полным отсутствием законодательных ограничений. Самым известным был Жан Франсуа Гравеле, он же Великий Блонден, который 30 июня 1859 года первым прошел по 1100-футовому (335‐метровому) канату над Ниагарой. Тем же летом он совершил еще восемь успешных переходов – и в ходе самого известного пронес на закорках своего менеджера Гарри Колкорда. Блонден был всемирно известен и вдохновил на переход Ниагары других канатоходцев, в том числе Сэмюэля Диксона, Клиффорда Калверли, Генри Беллини и Стивена Пира. История Пира особенно любопытна. В 1873 году он был ассистентом Беллини и помогал ему подобрать экипировку для перехода. Но, захваченный жаждой приключений, сам решил выполнить трюк, и когда начальник отвернулся, Пир вышел на канал под радостные крики зевак. Беллини был в такой ярости, что попробовал обрезать канат. Несколько зрителей преградили путь обезумевшему канатоходцу, и Пир смог закончить маршрут. Вскоре он уже превзошел в популярности своего бывшего начальника. Свой последний переход Ниагары он осуществил 22 июня 1887 года, а спустя три дня его тело нашли тремя милями ниже по течению. Жажда приключений сменилась обычной, которую Пир утолял алкоголем. На канат он вышел с сурового похмелья и упал спустя всего несколько шагов.

А у подножья водопада процветали водяные трюкачи. Люди ныряли в бурные воды реки Ниагара и переплывали ее ради щедрых призов. Капитан Мэтью Уэбб, английский пловец-профессионал, в 1875 году первым переплыл Ла-Манш, обмазавшись китовым жиром. А в 1883 году он решил покорить пороги Ниагары, хотя и не нашел спонсоров предприятию – все предупреждали пловца, что это самоубийство. Его тело нашли спустя четыре дня у Льюистон, штат Нью-Йорк. Позже Роберт Уотсон писал другу: «Его целью была не смерть, а деньги и вечная слава». Помимо пловцов были и любители сплава в бочках: в 1886 году английский бондарь Карлайл Грэм стал первым человеком, который выжил после сплава по порогам Ниагары в бочке. Он тут же заявил, что хочет улучшить свое достижение, и в 1887 году сплавился в бочке с торчащей наружу головой и без защитной экипировки. Чудесным образом он выжил, хотя и полностью оглох. Но это не остановило Грэма, и в 1901 году он предложил своей подруге Мод Уиллард совместное предприятие. Она должна была сплавиться в бочке по порогам, а потом они вместе доплыли бы до Льюистона. К сожалению, Мод решила взять на борт пассажира – своего фокстерьера. В начале пути собака запаниковала в замкнутом пространстве и в отчаянной попытке спастись заткнула мордой дырку для воздуха. Бочка несколько часов проболталась в порогах, и, когда ее вытащили, бедняжка Мод уже задохнулась.

Некоторые отмечают 63‐й день рождения без особой помпы. А вот Энни Эдсон Тейлор решила сплавиться по Ниагарскому водопаду в бочке – но перед этим проверила ее на своей кошке

К концу XIX века желающих сплавляться в бочках становилось все больше, но никто из них не рисковал исполнить коронный номер: сплавиться по самому водопаду. Серьезные мужчины понимали, что это означает верную смерть – и, конечно, они оказались посрамлены женщиной. В 1901 году учительница Энни Эдсон Тейлор решилась на сплав 24 октября, в день своего 63-летия. Тейлор считала, что сплав в бочке с водопада Хорсшу (крупнейшего из трех Ниагарских водопадов высотой 150 футов, то есть примерно 46 м) позволит ей заработать достаточно денег и избежать старости в приюте. С помощью менеджера по имени Фрэнк М. Рассел она подготовила мероприятие, а себя назвала «героиней Ниагары». Для сплава была специально сконструирована бочка высотой 4,5 фута (около 1,4 м). Внутри были крепления, матрас для смягчения ударов и наковальня в основании для баланса. После того как в бочке проделали отверстие для воздуха, оставалось провести испытание с живым пассажиром. Но добровольцев на такое было не найти, потому эта геройская роль досталась кошке Тейлор по кличке Иагара. Та, хоть и была перепугана, пережила путь без особых повреждений, потому Тейлор решила действовать.

Держа в руках свою счастливую подушку в форме сердца, она залезла в бочку, которую затем заделали и подготовили к сплаву. На маленькой лодке ее отвезли к северу от острова Литтл-Грасс со стороны штата Нью-Йорк и спустили на воду. Бочка держалась на поверхности, как задумано, и вскоре уже летела вниз по водопаду. Спустя тридцать минут ее команда смогла вытащить бочку на берег. Открыв ее, они увидели, что Тейлор жива, пусть и пребывает в состоянии шока. Она отделалась легкими ушибами и царапинами. Ее первыми словами были: «Я молилась каждую секунду, кроме тех, когда была без сознания». Учительнице дали виски, обработали раны, и журналисты начали расспрашивать ее, как это было. Она ответила: «Пока у меня будут силы, я буду отговаривать всех от этой идеи… Я лучше встану под пушку, чем еще раз спущусь по этому водопаду».

Тейлор так и не разбогатела на своем рекордном сплаве. Ее менеджер Рассел сбежал с бочкой, и она потратила большую часть заработанного на частных детективов, чтобы ее вернуть. Остаток дней она провела в своей сувенирной лавке, позируя для фотографий и предлагая услуги медиума.

Вскоре у нее появились последователи разной степени успешности. Англичанин Бобби Лич выжил при сплаве в 1911 году, но провел 23 недели в больнице. Тогда он полностью выздоровел; погиб же он, поскользнувшись на апельсиновой корке в ходе турне по Новой Зеландии. Другой англичанин, Чарльз Стивенс, попытался сплавиться 11 июля 1920 года. Во время удара об воду его тело пробило дно и вылетело из бочки, так что в итоге нашли только руку. Всего после Энни Тейлор 15 человек успешно повторили ее подвиг, а пятерым повезло меньше.

Травля волков

Лучшее доказательство того, насколько волков боялись и ненавидели, – их юридическая синонимичность с убийцами. В средневековой Англии, когда убийца бежал в лес, его объявляли вне закона словами caput gerat lupinum – «и да будет его голова волчьей». Таким образом, в глазах закона он ничем не отличался от волка, а «волчья голова» стала синонимом слова «бандит» – и тех и других можно было свободно убивать.

У этой ненависти было простое объяснение: волки держали всех в страхе. Они пожирали скот и нападали на людей. В Сатерленде в 1577 году они убили столько скота, что Яков VI повелел трижды в год устраивать обязательную охоту на волков. По всей Шотландии эти животные представляли такую опасность для путешественников, что вдоль дорог начали строить специальные укрытия от их нападений. Доставалось даже мертвецам: волки часто разоряли места захоронений. Например, они так часто пожирали тела жителей Эддрахилла, что местные начали хоронить мертвецов на острове Ханда у западного побережья Шотландии. Для тех же целей иногда использовали острова Танера Мор и Инисхейл, а в графстве Атолл люди вынуждены были делать гробы из каменных плит, чтобы уберечь тела от волчьих клыков. Поля сражений становились для животных настоящими пирами: Гиральд Камбрийский рассказывает, как огромные стаи волков Холлиуэла вышли поедать тела, оставшиеся после жестокой кампании Генриха II Плантагенета в Уэльсе в 1165 году.

Мастифы в шипастых ошейниках охотятся на волков. Из книги Эдварда Норвичского «Хозяин дичи» (1413), старейшего английского руководства по охоте

Строго говоря, охота на волков шла весь год, но популярнее всего она была в первые три месяца, когда из‐за погодных условий животным было сложнее обнаруживать ловушки. В отличие от охоты на других животных, почти всегда чем-то ограниченной, на волков можно было охотиться кому и как угодно. Более того, это даже приветствовалось: король Иоанн платил по 10 шиллингов за пару волчьих шкур и голов. При пожаловании земель распространенным условием было участвовать в истреблении волков, «когда прикажет король». А Уильяму де Лимересу пожаловали земли в Коумлессенде (графство Хэмпшир), чтобы он «охотился на волка с королевскими собаками». В правление Эдуарда III Томас Энджейн получил в распоряжение Питчли в Нортхэмптоне с условием, что он истребит волков в Нортгемптоне, Ратленде, Оксфорде, Эссексе и Бэкингеме. На одиннадцатом году правления Генриха VI (1433) сэр Роберт Пламптон владел поместьем «Волчья охота» (Wold hunt land) в Ноттингеме, полученном за псовую охоту на волков в Шервудском лесу. В Шотландии эта обязанность была закреплена в национальном законодательстве.

…упомянутый барон в своем баронстве в зимний сезон будет охотиться и убивать волков. И барон будет два шиллинга платить тому, кто убьет волка на его землях и принесет ему голову волка. А когда барон объявит охоту на волков, все пойдут с бароном. И бароны будут четыре раза в год охотиться на волков, и если волка хоть раз увидят на землях барона…

При Генрихе I охотники на волков получили повышенное жалование в 20 пенсов в день на лошадей, людей и собак (чаще всего в количестве 24). При последующих королях – Генрихе II, Ричарде I и Иоанне – это стало частью годовых пособий. Для охоты чаще всего использовали ловушки: волчьи ямы, петли (попав в них, животное оказывалось вздернутым в воздух) и ядовитые порошки. Самой популярной породой собак были ирландские волкодавы и могучие английские мастифы. Им надевали шипастые ошейники, которые сейчас стали декоративным элементом, а тогда были жизненно необходимы. Первым инстинктом волка было вцепиться собаке в горло, а такой ошейник давал собакам преимущество. Мастифы были популярны в Англии, так как в сельской местности было сложно найти волкодава. В 1156 году Конан, герцог Бретани и граф Ричмонд, посетил аббатство Джерво в Йоркшире и пришел в такой ужас от количества волков в окрестностях, что выдал монахам специальное разрешение на разведение мастифов. Джон ле Вульфхонт также любил с помощью мастифов нападать на волчьи логова и уничтожать их молодняк. При охоте собаки чаще нападали на волка из засады, куда его заманивали кровавой лошадиной тушей, а не гнали его в соответствии с правилами парфорсной охоты. Вот как описывает это Джордж Турбевилль в «Благородном искусстве охоты» (1575):

Волки могут выдержать целый день против лучших гончих, пока ваши грейхаунды не загонят его… я видел, как волк… обгонял четверых-пятерых лучших грейхаундов в округе.

Последнее свидетельство существования диких волков в Англии относится к 1396 году, когда монахи Уитби заплатили 10 шиллингов и 9 пенсов за 14 волчьих шкур. К XV веку волки в Англии были истреблены. Иначе обстояло дело в Шотландии. В 1563 году граф Атолл устроил небывалую охоту на волков для Марии Шотландской. В ней участвовало две тысячи человек, которые добыли 360 оленей и пять волков. Награда за шкуры действовала до XVII века, когда последний (по официальным сведениям) шотландский волк был убит сэром Эваном Камероном в 1680 году в Килликранки, графство Перт.

Избранная литература

Allen D. Otter. London, 2010.

Armitage J. Man at Play. London, 1977.

Aspin J. A Picture of the Manners, Customs, Sports, and Pastimes of the Inhabitants of England. London, 1825.

Baillie-Glohman W. Sport in Art. London, 1913.

Encyclopaedia of World Sport from Ancient Times to the Present / Ed. by Bale J. et al. Great Barrington, 2012.

Blackmore H. Hunting Weapons. New York, 1971.

Blaine D. An Encyclopaedia of Rural Sports. London, 1879.

Bondeson J. Amazing Dogs. Stroud, 2011.

Bottomley J. F. The Velocipede, Its Past, Its Present, & Its Future. London, 1869.

Braudel F. Civilisation and Capitalism 15th–18th Century. Vol. 1. The Structures of Everyday Life. Oakland, 1981 [русское издание: Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. Т. 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное. М.: Весь Мир, 2006].

Brunner B. Bears: A Brief History. Connecticut, 2007.

Encyclopedia of Traditional British Rural Sports / Ed. by Collins T., Martin J., Vamplew W. London, 2005.

Donaldson W. Rogues, Villains and Eccentrics. London, 2002.

Endrei W., Zolnay L. Fun and Games in Old Europe. Budapest, 1986.

Fleig D. History of Fighting Dogs. Neptune City, 1996.

Gipe G. The Great American Sports Book. New York, 1978.

Grose F. A Classical Dictionary of the Vulgar Tongue. London, 1785.

MacGregor A. Animal Encounters. London, 2012.

Malcolmson R. W. Popular Recreations in English Society 1700–1850. Cambridge, 1973.

Monelle R. The Musical Topic: Hunt, Military and Pastoral. Bloomington, 2006.

Reeves A. C. Pleasures and Pastimes in Medieval England. Stroud, 1995.

Strutt J. The Sports and Pastimes of the People of England. London, 1801.

Stubbs P. The Anatomie of Abuses. London, 1583.

Turberville G. The Noble Arte of Venerie or Hunting. London, 1575.

1

Сегодня – район Гааги. – Прим. ред.

2

Они также использовались и в аварийных ситуациях: когда воздухоплаватель Георгий Прокофьев готовил к повторному запуску свой злосчастный аэростат «СССР-3», тот застрял в страховочной сетке. Два техника на воздушных шарах были отправлены на выручку. Пока они пытались освободить аэростат от канатов, один из них потерял равновесие, упал со своего аппарата и ухватился за веревку, свисавшую с аэростата, чтобы спастись. Несмотря на все героические усилия, когда аэростат поднялся на высоту 1200 метров, произошла катастрофа. Клапан аэростата сорвало, и он рухнул в лесу на полпути между Кунцевом и центром Москвы.

3

Это, несомненно, следствие взросления рядом с отцом-многоженцем, который однажды сказал матери Хинтона: «Иисус был спасителем всех людей, а я спасаю только женщин и нисколько ему не завидую».

4

В комедии «Веселые любовники», опубликованной в 1677 году, герцог Ньюкасл сравнивает ужасы медвежьей травли с опасностями семейной жизни: «Я боюсь обручального кольца больше, чем медведь – кольца у себя в носу».

5

Английская идиома to beat around the bush означает «ходить вокруг да около». – Прим. пер.

6

Под правилами маркиза Куинсберри подразумевается набор боксерских правил, составленный в 1865 году спортсменом Джоном Грэмом Чемберсом и одобренный два года спустя Джоном Шолто Дугласом, маркизом Куинсберри. Правила послужили основой для современного бокса: так, они впервые закрепляют ведение боя в перчатках. – Прим. ред.

7

Семьдесят или около того участниц Англо-американского боксерского клуба были, судя по всему, весьма устрашающими особами. Эти «почтенные дамы», как писала New York Times в 1912 году, «сошлись в бою с полицейскими, пытавшимися прервать их боксерские поединки на лугу в Тиргартене, и вернулись с победой».

8

Приз выиграл бразильский аэронавт Альберто Сантос-Дюмон, проделавший этот путь за 29 минут 30 секунд, несмотря на то, что в пути у него заглох двигатель и ему пришлось выбираться без страховки из гондолы, чтобы перезапустить его. Это была вторая его попытка: во время первой он врезался в отель «Трокадеро» и повис на фасаде здания, так что снимать его пришлось парижским пожарным. Получив приз, половину суммы он отдал своим помощникам, а остальное – нуждающимся горожанам.

9

Эта страсть была для него превыше всего, включая его собственный брак. Как вспоминала его дочь Хейзел, ее мать Джоан пыталась «привить ему чувство ответственности», но по прошествии девяти лет брака больше не смогла выносить «цыплят, сидящих под лестницей, коз, скачущих по ступеням туда-сюда, и змей, отдыхающих под кухонной плитой».

10

До 1672 года Корона чеканила золотые и серебряные монеты, а мелочь для ограниченного местного обращения выпускали компании, купцы и просто частные лица.

11

Как ни внушительно это достижение, оно меркнет в сравнении со святым Симеоном Столпником (388–459), сирийским аскетом, который провел на столпе 37 лет.

12

Перевод П. Мелковой. – Прим. ред.

13

Спустя пятьдесят лет британский химик сэр Гемфри Дэви (1778–1829), в честь которого назван лунный кратер, ежедневно надевал полностью зеленый костюм, «чтобы быть максимально похожим на овощную форму жизни». Во время сельской охоты он добавлял к костюму большую алую шляпу, чтобы его не перепутали с пейзажем. Впрочем, один друг предупредил, что так его может подстрелить какой-нибудь воинственный безбожник, который спутает Дэви с кардиналом.

14

В то время не было устоявшегося названия для любителей велосипедов, так как этот спорт только-только появился на свет, и слово cyclist еще не было принято. Несмотря на наличие более очевидного варианта velocipedist, Боттомли предложил наименование, которое, несомненно, стало очень популярным по обоим берегам Атлантики, а именно Velocipedestrianisticalistinarianologist. Ожидая от наших читателей большой образованности, мы рекомендуем им запомнить этот термин и сделать его своим фирменным словечком.

15

Один из первых известных судебных поединков прошел в 1127 году между рыцарем Ги, обвиненным в участии в убийстве графа Фландрии Карла I Доброго, и рыцарем по имени Херманн. Два часа они бились на разном оружии, а затем перешли к борьбе. Дело закрыл Херманн, которому удалось оторвать противнику гениталии.

16

Текст Кассия Диона цитируется в пер. А. Махлаюка. – Прим. пер.

17

Пер. А. Бобовича. – Прим. пер.

18

Папа римский Пий IX скончался в 1878 году, за два года до описываемого события.

19

Diver’s slate – доска, на которой можно писать под водой. – Прим. ред.

20

Пер. Н. Любимова, Б. Кржевского. – Прим. ред.

21

Вероятно, Баден-Пауэлл все же имел в виду 4 главу, где рассказывается об убийстве Авеля Каином (Быт. 4: 8). – Прим. ред.

22

Пер. Р. Шмаракова. – Прим. ред.

23

Константина – город в Алжире, административный центр вилайета с тем же названием. – Прим. ред.

24

Но не все. У эксцентрического собирателя редкостей сэра Эштона Левера (1729–1788) был ручной дикобраз, которого он выпускал гулять в сад с прочими животными: охотничьим леопардом и огромным ньюфаундлендом.

25

Существует, возможно, апокрифическая история о турецком после, который пришел на квинтен в его честь. Бесстрастно посмотрев представление, он сказал хозяевам: «Вам не кажется, что турок бы не стоял без движения?»

26

Кстати, карусели произошли из военного упражнения средневековых турок и арабов: они скакали кругами, кидая друг в друга тяжелые шары. По-испански это называлось carosella, то есть «маленькая битва».

27

Пер. Т. Щепкиной-Куперник. – Прим. ред.

28

Популярная в XIX веке лондонская арена для собачьих, петушиных боев и других видов травли. – Прим. ред.

29

Эта цитата взята из «Истории современных лыж» Джона Фрая. По его словам, в 1978 году Лунда разыскивали за контрабанду марихуаны из Колумбии на сумму в несколько миллионов долларов, но он больше двадцати лет избегал правосудия под именем Ланс Маккейн.

30

Комедия была написана и поставлена в 1613–1614 годах, а в 1634 году ее внесли в реестр гильдии книгоиздателей как произведение Уильяма Шекспира и Джона Флетчера и впервые опубликовали. – Прим. ред.

31

Пер. Н. Холодковского.

32

«Поммис» (англ. Pommies) – уничижительное прозвище британцев в Австралии. – Прим. пер.

33

Пер. Р. Шмаракова. – Прим. ред.

34

Пер. А. Воскресенского. – Прим. ред.

35

Автор употребляет не совсем удачный термин. Источники указывают на существование эддических стихотворных строк на территории Швеции уже в начале IX века и свидетельствуют о распространении рунического письма на довольно обширной территории с VIII по XI в. Корректнее было бы сообщить, что более полные источники в поэтической форме, о которых здесь пойдет речь, – исландские саги – датируются периодом с конца XII до середины XIV века. – Прим. ред.

Content

Эдвард Брук-Хитчинг
Подбрасывание лисиц и другие забытые и опасные виды спорта

Благодарности

Введение

Аэрогольф

Водная тренога

Автомобильное поло

Детский бокс

Прыжки с воздушным шаром

«Раскоряживание» белки

Прыжки через бочки

Пушечный бейсбол

Баттлбол

Медвежья травля и медвежьи сады

Выбей кошку из бочонка

Вышибание птиц

Бескровная дуэль

Катание на костях

Гольф с луком и стрелами

Конный бокс

Забеги с быком

Автомобиль против быка

Сжигание кошек

Центрифугальный боулинг

Охота с полотнищами

Гонки гепардов с борзыми

Чанки

Рукопашный бой с медведем

Попади-в-петуха и другие кровавые развлечения с домашней птицей

Кодбол

Соревнования трубачей

Борьба на подошвах

Конный крикет

Ослиное побоище

Травля уток

Двайл-флонкинг

Хватание угря

Огненные воздушные змеи

Бокс с фейерверками

Рыбалка со свечами

Сидение на флагштоках

Флютинг

Подбрасывание лисиц

Игры мостов и другие городские битвы

Глотание золотых рыбок

Великая трехколесная регата

Охота из укрытия

Скачки́ на одной ноге

Горячие ракушки

Поедание заварных пудингов, игры с колокольцем и прочие ярмарочные состязания

Ловля людей

Охота с гепардами

Охота на выдру

Теннис на льду

Ледовый велосипед

Итальянское бодание котов

Коттаб

Последняя парочка в аду

Травля львов

Травля людей

Битва мужчины с женщиной

Мезоамериканская игра в мяч

Футбол толпы

Обезьяньи бои

Моноколесо

Навмахии

Нью-йоркские бои быков

Боксирование с осьминогами

Забытые олимпийские виды спорта

Крикет для одноногих

Пешеходство

Подбрасывание людей

Набивание в телефонную будку

Фосфоресцентный гольф

Свиные бега

Охота с копьем на кабанов

Охота на дикобразов

Охота с уточницей

Квинтен

Гонки оленей

Крысиные бои

Королевская игра

Лыжный балет

Ходули против бегунов и лошадей

Стулбол

Тип-кэт

Гонки черепах

Тухо

Универсальный футбол

Венацио

Состязания викингов

Винкенспорт

Драки на тростях

Сплав по водопадам

Травля волков

Избранная литература

1