Иначе быть не могло...

Большая правда

Советский человек — и мирный труженик, участник строительства социалистического общества, и доблестный воин, защитившим честь и независимость Советского государства от сильных, многочисленных врагов.

Советская Родина, как любящая мать, заботится о человеке, о его нуждах, о его духовном росте. Ее теплая материнская рука помогает человеку с детских лет, воспитывает характер, ведет его по трудному жизненному пути, выводит его на высоты знания и совершенства.

Мы очень хотим, чтобы было больше произведений из жизни рабочего класса, самого многочисленного класса нашего общества.

Как сказал в своем докладе на XXIV съезде Коммунистической партии Советского Союза Леонид Ильич Брежнев, «рабочий класс был и остается основной производительной силой общества. Его революционность, дисциплинированность, организованность и коллективизм определяют его ведущее положение в системе социалистических общественных отношений».

Показать, как рос и развивался этот передовой рабочий в условиях развития советского общества, как он, ведомый ленинской Коммунистической партией, овладевал глубокими знаниями, преодолевал всевозможные трудности, вел непрерывную борьбу за свое самоусовершенствование, и достиг обладания знаниями на уровне века, и славится своим творческим отношением к труду, — это благородная и ответственная задача, почетная и трудная для писателя сегодня.

Эту задачу поставила перед собой и Ольга Борисовна Власенко в своем большом произведении, озаглавленном: «Иначе быть не могло». В подзаголовке она уточнила: «Книга одной жизни».

Сама — выходец из народа, с юности прошедшая суровую школу, сроднившаяся с производственной, рабочей средой, ставшая членом партии, большим специалистом, она хорошо знает героев своей книги. Она жила в их трудовых днях, трудилась вместе с ними на производстве, разделяла их радости и горести. Знала их мечты и нужды, помогала им, способствовала их духовному росту и, когда наступили тяжелые времена Великой Отечественной войны, увидела их бесстрашными защитниками родины, героями, совершающими трудовые и боевые подвиги. Она сама узнала тяготы боевых походов и сражений и дожила до радостного дня всемирно-исторической победы над фашизмом.

Все это, вместе взятое, испытанное, глубоко прочувствованное, дало ей в руки огромный материал, который она со всем жаром сердца превратила в книгу, рассказала в ней большую правду о советских людях и их огромных делах, о их жизни, обыкновенной и вместе с тем необыкновенной в этом обыкновенном.

Такая книга о рабочем классе и сегодня говорит всей силой ее большого содержания и социальной направленности.

В ее книге проходят многочисленные характеры представителей рабочего класса, ее современников — и тех, кто являлся зрелым мастером производства, и тех юношей и девушек, которые только начинали свой трудовой путь, придя впервые в цеха, чтобы стать металлургами, а позже воинами-танкистами.

Это реальные люди, чью жизнь можно проследить день за днем. Что же касается жизни ее героини, то ее можно видеть с тех дней детства, когда она является перед читателем в светлых комнатах детского дома на Украине, где еще не зажили раны гражданской войны.

В произведении Власенко нет стандарта, хотя как будто она рассказывает о вещах широко известных, но ее рассказ полон чувства свободы, поисков и предчувствий, доверия, веры в жизнь, в передовые идеи нашего времени.

В картинах детства и юности, которые она развертывает перед читателем легко, с волнением и полной правдивостью, видно, кто был первым наставником, кто воспитывал юную душу, кто учил впервые токарному, слесарному и литейному делу, не забывая о грамоте, кто развивал в ребятах любовь к труду как к основному делу жизни.

Мы видим, как появился в свое время первый учитель трудовых навыков, старый мастер Андрей Тимофеевич, как он воспитывал в подростках отношение к рабочему инструменту, как к необыкновенному предмету:

«Вот ножовка, она должна блистать красотой, — говорил он, — а у тебя плачет кровавыми слезами — мокрая, ржавая, такой она тебе в работе не помощник».

Это было начало своеобразной энциклопедии труда. И Ольга Борисовна Власенко не боится показывать будни этого детства, потому что в этих обычных днях заложены новые отношения к миру и к людям.

Ничего, что питаются ее маленькие герои и героини скромно, одежда в заплатах, обувь не модная, они жили весело и счастливо, среди подруг и друзей. Они пели и участвовали в самодеятельности, изучали политграмоту.

Они много читали и вели дискуссии о прочитанном. Работа в мастерской приучила их любить машины и их детали, которые постепенно становились живыми, близкими, понятными.

Власенко владеет живым уменьем показать, как жизнь все время приносила новые впечатления, расширяла окружающий мир представлений самым неожиданным образом. Над школой взяла шефство кавалерийская часть. И вот вместе с другими маленькая Оля — ее героиня — начала учиться стрелять, ездить верхом, ходить в военные походы.

Потом ей подарили, как и всем, юнгштурмовку, портупею, планшетку, и они гордились своим воинственным, строгим видом.

Части особого назначения (ЧОН) даже брали их в леса, в ночные вылазки для поисков остатков банд, кое-где еще бродивших по окрестностям. Раз на рассвете злоумышленник незаметно подобрался к площадке литейного цеха и поджег его.

Дежурный Петя Сахно успел выстрелить и тут же получил удар ножом. Истекая кровью, Петя дополз до сигнального рельса, поднял тревогу и умер. Хоронили его на городском кладбище. Сделали надпись на могиле: «Здесь похоронен комсомолец, отдавший свело жизнь за народное дело в борьбе с врагами. Он навсегда останется живым в памяти народа».

Так день за днем автор рассказывает о том, как становились сынами века и дочерьми нового времени герои ее книги.

Посмотрите, как думает ее Оля о том, как проходил XIV съезд партии — съезд индустриализации. Черная металлургия — основа тяжелой промышленности:

«Черная металлургия! И вспомнился мне поток огненно-белого жидкого металла и над ним непрерывно вспыхивающие металлические звездочки, вспомнились заливаемые им опоки, которые мы формовали в мастерских Дома рабочего подростка, и детали, которые шли на ремонт машин и тракторов. Вот она основа основ промышленности! И тут же я пишу заявление с просьбой перевести меня с машиностроительного на металлургический факультет, на решающее направление в развитии народного хозяйства».

В группе черной металлургии их было только две девушки, но по энергии они не уступали юношам. И тут автор верен правде. Казалось бы, необычно, что девушки сами ищут трудностей. Но так было, так, бывало, и ее героиня, проходящая студенческую практику, работала наравне с рабочими каталем, то есть катала вагонетки с рудой; на заводе в Сталино (Донбасс) работала на подъеме крышки мартеновской печи. Поднималась крышка контргрузом. Оля повисала на ней, вместе с контргрузом и открывала ее. Учеба шла своим чередом, в свободное время все, как один, студенты строили Харьковский тракторный. Это стало как бы трудовым институтом.

Власенко смело изображает те трудности, которые преодолевались молодыми людьми тех, теперь уже далеких, времен. И в ее правдивых картинах мы верим изображаемому, потому что детали верны и показывают людей во весь рост.

Вот ее героиня работает над дипломным проектом. По ее теме, связанной с непосредственной работой цеха, возникли большие недоразумения с главным инженером завода. Вопрос стоял о резком изменении как технологии, так и организации производственною процесса. Она очень хотела помочь заводу и верила, что ее проект будет такой практической помощью. Дипломный проект получил оценку «отлично». И вот комсомолка Оля стала начальником сталеплавильного цеха.

Ее путь — путь многих, кто шел все выше в знаниях и способствовал росту советской индустрии. Без такого подробного показа производственной жизни, читатель не поверил бы условной легкости, с какой иной писатель «живописал» заводскую действительность.

А так все наяву, все убедительно, и когда Оля, получившая за работу завода орден Ленина, директор признается, что было сложно руководить многотысячным коллективом, отвечать за многомиллионное оборудование, обеспечить выполнение государственного плана не только цехом, но и всем заводом, — в это веришь, как в факт, ставший и фактом биографии героини повествования.

Так вырастали люди по всему Советскому Союзу. Так росли сознательные, нравственно здоровые, коммунистически закаленные труженики, сформировавшиеся под глубоким влиянием Коммунистической партии, люди крепкого коллектива, патриоты и умельцы.

Автор убедительно показывает, откуда и как появлялись такие характеры.

Власенко достигает этого своим абсолютным знанием материала. Сцены, непосредственно связанные или с производственным процессом (глава «Синее стекло»), или с боевыми эпизодами, о которых речь пойдет дальше, полны впечатляющих деталей, запоминающихся лиц и описаний.

Но кончается мирная жизнь, черный колокол войны прервал все сразу и положил страшную черту между мирными и военными днями. По заданию Наркомчермета Оля командирована в помощь эвакуации одного из заводов и по дороге с запада в Москву попадает под первую бомбежку, в окружение, в неожиданную боевую обстановку. Семь суток кружили машины по дорогам Подмосковья, пока, отбивая мелкие фашистские группы, не вышли из окружения.

Командующий сказал в адрес Оли, помогавшей выводить машины, много хороших слов и вынес официальную благодарность за ее отвагу и мужество в организации выхода из окружения.

А потом Власенко переносит свой рассказ на Волховский фронт. Мы видим героические бронепоезда, созданные при участии уже военспеца Оли. Они ведут бои с наступающими фашистами. Она ремонтировала бронепоезда, участвовала в боях, знала бесконечные фронтовые дороги, тяжесть фронтовой жизни. Внезапно приходит приказ о назначении ее в 4-й гвардейский танковый корпус на должность заместителя командира полка по технической части.

Так естественно, в силу обстоятельств, суровых и драматических, она постепенно врастает в боевую семью и участвует в сильнейших, упорнейших боях. Власенко с той же документальной убедительностью изображает боевые эпизоды. Например, ее героиня говорит, как она находилась на юго-западной окраине одного села с экипажем лейтенанта Бадакина. Надо было ввести в строй поврежденное электрооборудование танка.

«Танки противника мы увидели прямо перед собой. Сами же мы стояли в саду за выступом постройки над погребом и противнику видны не были. Мы так метко били по врагу на дальность прямого выстрела, что несколько танков противника загорелись. Однако, болванка ударила по башне нашего танка, упал командир орудия. Его место сразу занял Бадакин и, развернув пушку, ударил по бортам вражеских машин, так как они продолжали двигаться вперед, еще два танка загорелись, и противник остановился. Но и мы получили два прямых попадания, ранило в руку лейтенанта Бадакина, огонь вели теперь мы с заряжающим, но попадания осколков по жалюзи машины привели к тому, что двигатель заглох, машина вышла из строя окончательно.

По приказу Бадакина механик-водитель бросил в машинное отделение три гранаты, и танк взорвался, но фашистские танки все же были остановлены».

Как видите, боевая сцена, богатая деталями, сильна своей жестокой, правдивой, изобразительной стороной. Автор — участник войны — не тушует мрачной картины неравного боя и не делает свою героиню какой-то особой личностью. Эта женщина-воин так же проста и мужественна, как и тогда, когда она осваивала первые свои производственные ответственные процессы.

В боевых сценах участвует много самых разных офицеров и рядовых, но все они — знатоки своего дела, это те же мастера производства, призванные к защите Родины в дни страшного испытания. Это военные специалисты, хорошо знающие свое дело.

Мы расстаемся с повествованием, когда над рейхстагом взвивается знамя победы. Война окончена. Страна может возвращаться к мирной жизни.

Мы вспоминаем всех советских людей, которых мы встречали на страницах этой книги, и видим, что автору удалось доказательно показать и то, как происходило становление характера советского рабочего человека, и то, какую действенную роль сыграл он, став воином великого столкновения, из которого советский народ вышел победителем.

Книга Ольги Власенко — это доброе чтение для воспитания молодого поколения, так как это история целых поколений молодежи, воспитанной советским строем, история того, как молодые люди становятся мастерами, коммунистами, воинами, борцами за великое дело коммунизма!

Эта книга звучит особо выразительно своей неподдельной искренностью, своей большой правдой, любовью к жизни!

Недавно происходил Всесоюзный конкурс Союза писателей СССР и ВЦСПС на лучшее произведение художественной прозы о современном рабочем классе.

Первый секретарь правления Союза писателей СССР и председатель жюри конкурса Георгий Марков сказал:

«Успеху конкурса способствовало пристальное внимание огромной армии рабочих нашей страны, внимание профсоюзных органов. Более чем из двухсот рукописей, книг и журнальных публикаций, присланных на большое творческое соревнование, надо было отобрать лучшее…»

И в числе лауреатов конкурса оказалась и Ольга Борисовна Власенко, представленная на конкурсе журнальным вариантом своей книги.

Такая победа в конкурсе на лучшие произведения о советском рабочем классе, совершенно своевременна и справедлива.

Ольга Власенко вышла из настоящей рабочей среды вооруженная знанием и опытом мирной и боевой жизни и сумела передать в своем произведении большую любовь к труду, творческому, ведущему, возвышающему человека.

И в этом особая ценность необычной книги Власенко.

Николай Тихонов

Часть первая

ГОРИЗОНТЫ

Скособочился, почернел дом, разлохматилась, осела соломенная крыша, прикрыв забитые окна, опустел двор Макара Чебреца.

Только два тополя у входа — стоят, листьями тихо шелестят, — живые памятники тем, кто их сажал. Примчится ветер, закружит, завоет, соберет тополиный пух, разнесет далеко по округе — не встретит ли где, не узнает ли свое родное Красный Конник, лучший запевала а деревне, чубатый, озорной мужик и крепкий работник — Макарушка, так называла его жена.

— Прощевай, Ярыно, и жды — вернусь беспременно, — говорил он жене, уходя в Красную гвардию — биться за Советскую власть.

Ярына с маленькой дочуркой ждала.

Через село проходили петлюровцы и махновцы, гайдамаки и банда Тютюнника, поляки и немцы — власть менялась, а Макар все не шел…

Ранним утром услышала Ярына: гарцуют конники, донеслась и песня червонных казаков:

Гей чы пан, чы пропав.

Двичы не вмыраты.

Гей, нумо, хлопци до зброи… —

выбежала из дома, стала у тына, казалось, и голос своего Макара слышит. Стоит, надеется, верит и ждет, но нет, проехали мимо, осталась только пыль столбом и затихающие звуки знакомой до боли песни…

Не вернулся Макар и когда отгремели последние выстрелы гражданской войны — овдовела Ярына, осиротела дочка. Вскоре на Украину ринулись толпы голодающих.

Вместе с голодом пришел сыпняк. Болели люди. Смерть шагала по деревням. Унесла костлявая и Ярыну. Круглой сиротой осталась ее дочурка в свои четыре года.

И росло число сирот, голод и холод ожидал беспризорных детей.

Глава первая

Мамой у нас, в младшей группе, звали воспитательницу Веру Александровну. Она носила ватную стеганую фуфайку и огромные сапоги — в этом пришла с фронта после гражданской войны. Руки были у нее заботливые, добрые, наверное, как материнские. Нас было тринадцать, причем тринадцатой оказалась четырехлетняя Оксанка. Вера Александровна называла ее прибавочкой. «У меня двенадцать детей с прибавочкой». По-украински это звучало так: «У мэнэ дванадцять дитэй з прычынком».

Оксанке многое прощалось и во многом отдавалось предпочтение: ведь она была самой маленькой. Оксана ни с кем не хотела делить «маму».

— Не твоя, не твоя, это моя мама, моя! — отчаянно кричала она.

Иногда доходило до истерик. На этой почве Оксанка серьезно заболела. Неизвестно, чем кончилось бы все это, но к нам в дом пришла женщина, желавшая усыновить или удочерить ребенка. Выбрала Оксанку. Как сложилась судьба этой крохи, нашла ли она в той женщине настоящую мать, не знаю, но в наших сердцах постепенно все больше укоренялась одна мать — Родина. С этим мы росли.

Жизнь в детском доме в те годы была связана с немалыми трудностями: и голодно, и обуть-одеть нечего. До поздней осени топали мы босиком по лужам и грязи. Воспитатели неуклонно придерживались одной главной линии: «Не хныкать, а бороться за лучшую жизнь!» Это внушали каждому с первого дня.

В саду детского дома росла большая шелковица. С наступлением лета сам по себе возникал отряд мальчишек — специалистов лазить по деревьям; среди них и мы с Броней: в мастерстве лазанья мы от мальчиков не отставали. Черную сладкую шелковицу собирали в лукошки, сделанные нашими же руками, и делили за столом между всеми ребятами — праздник!

За обедом нас похваливают, а мы сидим как именинники: приятно видеть, с каким удовольствием «рабочий класс» — старшие, работающие в мастерских — наслаждается плодами нашего труда.

В трех-четырех километрах от нас был лес — наш кормилец. Только начинает поспевать земляника, мы уже тут как тут. Ранним утром в лесу все оживает, радуется наступившему дню. Заливаются птицы, прыгает с ветки на ветку белка, деловито пробирается куда-то ежик… Так бы, кажется, и стоял, смотрел, слушал… Но Вера Александровна напоминает:

— Полюбовались, а теперь за работу.

И мы принимаемся собирать землянику. У каждого в руках посудинка — то ли банка из-под консервов, то ли корзинка, то ли глиняный кувшинчик.

Глиняные кувшинчики дарил нам гончар дядя Матюша. Мы дружили с ним. Домишко его стоял рядом. В горнице — русская печь с лежанкой да стол со скамьями, пол земляной. Бедность. Но стоит поднять глаза, и попадаешь в сказочное царство: на полках ярко переливается на свету разноцветная глазурованная посуда. Чего только здесь нет! И конек-горбунок, и Жар-птица, и Иван-царевич на ковре-самолете… А вот скачут вороные кони с развевающимися гривами, из красных ноздрей валит пар, серебрятся подковки на копытах, а в санках с натянутыми в руках вожжами стоит Аленка. На ней соболья шапочка, глаза отливают синью. А за санками искрится снежная пыль…

Любо нам было забираться зимой на лежанку, рассматривать диковинную посуду, слушать рассказы старого гончара. Нам, не видевшим ничего, кроме жестяных кружек, изделия его рук представлялись тогда чудом искусства. У него же, у дяди Матвея, добывали мы всевозможные черепки от битых глазурованных мисок, больших расписных кувшинов, блюд и всякой иной посуды. Черепки были для нас дороже кувшинов: ими мы выкладывали ямки, которые выкапывали в саду, в ямки сажали божьих коровок и сверху закрывали их стеклышками.

Ранним утром, едва взойдет солнце, с надеждой и нетерпением прибегали к этим ямкам: надеялись, что божьи коровки принесут клад. Кто нам внушил такое, откуда взялась эта мечта о кладе, не знаю, но она жила в нас. Из тех же расписных черепков, камушек, спичек мы строили «светлые дворцы», в которых жили бедные, обездоленные люди. Всех осиротевших ребят мы обували в ботинки, ни при каких случаях не протекавшие, а тепло к нам в дом приходило само. Мы отправлялись в далекие путешествия, открывали новые земли, становились всемогущими учеными, а дядю Матвея возвели в звание Главнейшего мастера-художника. Веру Александровну одевали в самые красивые наряды, и она становилась мамой всех осиротевших ребят. Не забывали мы и остальных наших воспитателей и друзей.

Вера Александровна не запрещала нам эту игру, никогда не наказывала, если кто-нибудь нечаянно разбивал свой кувшинчик или стакан, но при каждом таком случае внушала, что нужно беречь вещи, потому что в них вложен человеческий труд.

— …Вот видите, как дядя Матвей день и ночь работает, чтобы сделать посуду для людей, а Катя сегодня поставила тарелочку на край стола и сама же локтем ее свалила — тарелки нет.

— …Не божья коровка приносит клад, а человек — своим трудом. Вот давайте сегодня наберем земляники побольше, и в доме будет праздничный обед, это будет нашей долей большого клада.

В трудах и заботах проходило лето, а осенью мы ходили по жнивью, собирали колоски ржи, пшеницы. Солнце скрывалось за туманами, за тучами, моросил нудный дождик, разливая на поле лужицы, становилось мокро и зябко, но впереди нас манил, звал к себе горизонт — таинственный край земли, где она смыкается с небом, откуда выходит и заходит солнце.

Конца полю нет и нет, горизонт отодвигается от нас дальше и дальше, но мы идем к нему — все равно догоним, все равно узнаем, что там, за ним. Мы должны это узнать!

Мы видели поле ранней весной, когда оно расстилалось густым зеленым ковром, и в летние дни, когда по нему на ветру ходили широкие волны вытянувшейся в полный рост пшеницы, слушали, как перешептываются налитые колосья…

Сейчас поле ежится и стерня жалит наши босые ноги.

— Дети, не ставьте ноги прямо, а как бы скользите… Тогда соломка будет приминаться, не будет так колоться, — говорит Вера Александровна.

Как ни скользи, а находятся упрямые соломки, не желающие пригибаться, они колются до боли. Но мы уже умеем терпеть и, складывая колос к колосу, вяжем из них небольшие снопики и несем в свой дом. Пусть сегодня не дошли до горизонта, все равно верим, что дойдем.

— Трудом, дети, только трудом достигается все, — укрепляет в нас веру воспитательница.

Дома мы вылущиваем из усатых жестких колосьев толстенькие зерна с продольной канавкой посредине. Зерна сладкие, звенящие.

— Ну вот, ребята, сколько зерна мы сегодня собрали, мне одной не поднять, — говорит Вера Александровна, — давайте вместе…

Довольные, тащим мешок с зерном к мельнице, которая с недавних пор принадлежит нашему детскому дому.

Молоть зерно — увлекательнейшая, хотя и нелегкая, работа. Ведь мельница-то ручная! Взявшись за круглую деревянную ручку, надо непрерывно вращать верхний жернов.

Поначалу кажется, его не сдвинуть с места. Но вот зерна начинают сминаться, и становится легче. В желобке появляется первая мука. Подражая взрослым, каждый пробует ее на ощупь, пальцами. Мука теплая, мягкая. Нюхаем ее — пахнет вкусно!

Вращать жернов уже совсем легко. И хотя мы непрерывно подсыпаем зерно, каждый по очереди с удовольствием берется за ручку жернова: ведь сами зерно собрали и сами в муку смололи, одолели все трудности. Верится, что вот так же все одолеется и в жизни, будет достигнута любая цель.

Осенью мы опять приходим в лес. Теперь он уже не звенит птичьими голосами, как в пору спелости земляники, теперь он шумит ветрами, плачет дождями. А топливо к зиме готовить надо.

— Хворост, ребятки, — это зимнее солнце; чем больше соберем его, тем больше будет у нас тепла, — говорит Вера Александровна.

В своей ношеной солдатской стеганке, в чиненых-перечиненных сапогах мерзнет наша воспитательница, даже губы синеют, но работает и нас подбадривает, следит, чтобы не простыли.

Мы тоже одеты во что попало и тоже зябнем, но пример мамы перед глазами, и ребята стараются вовсю, хотя кое-кто и хнычет, тянет: «Хочу домой». Греемся у костра, с аппетитом уплетаем печеную картошку, запивая чаем с «та́ком», и снова за работу.

Возвращаемся, неся каждый вязанку хвороста, и с веселой песней входим на нашу любимую, Фабричную улицу. По дороге встречаем рабочих литейно-механического завода, городской электростанции — это наши соседи, они тоже закончили свой трудовой день и добродушно нас приветствуют:

— Здорово, рабочий класс!

— Молодцы, ребятки, зиму теперь подогреете.

— Давайте, детишки, вашу поклажу.

Это мастер литейного цеха дядя Михась. Он забирает наши вязанки и затем привозит их на ручной тележке к самому дому; иногда еще каждому по леденцу даст. Это наш самый частый гость.

Большие руки дяди Михася всегда что-то делают, а когда он гладит кого-нибудь из нас по голове, они такие родные… Он часто поет с нами песни. Особенно любит «Дывлюсь я на нэбо, тай думку гадаю…»

Поет он красивым голосом, и слова «Чому я нэ сокил, чому нэ литаю» идут, кажется, из самого сердца. Когда же восклицает:

Чому мэни, боже,

Ты крылэць нэ дав,

Я б зэмлю покынув

Тай в нэбо злитав, —

становится совсем молодым.

Мы тоже полюбили эту песню и даже выступали с ней на клубной сцене. А до чего ж интересно разговаривать со старым литейщиком!

— Дядя Михась, почему у вас на руках такие синие ручейки?

Смотрит он на свои натруженные руки, и перед глазами — его жизнь: только работа, а детства, юности как не бывало. С девяти-десяти лет уже батрачил у помещика. Мальчик был рослый, дадут ему два ведра — и таскай воду скоту в стойла. Ведра чуть до земли не достают, все плечи оттягивают — тащи! Зимой в мороз по тридцать — сорок раз в день от колодца к коровнику и конюшне вышагивал.

Подался в город. Поступил на механический завод в литейный цех. Платили литейщикам больше других, но работа тяжелая — пыль, газы, жара. «Из вагранки нальют в ковш жидкого чугуна пудов семь-восемь, температура металла более тысячи градусов — льется, как жидкая сметана. Поставят ковш в рогач с двумя ручками, и мы с напарником ходим от одной опоки к другой, где заформованы разные детали, заливаем… А ковш надо держать не шелохнувшись, чтобы ровная была струя, спешить нельзя. Ноги жжет раскаленный земляной пол, порой спецовка горит на тебе, получаешь ожоги, а сам только сцепишь зубы и терпишь — иначе штраф, увольнение… Вот так-то, малявки… От этого и синие ручейки. Кто посильнее да постарше был, тот выдерживал, а вот в шишельной да на формовке, в жаре, пыли и газах, да по десять часов в день, там дети очень болели. И пошла косить малолетних ребят чахотка. Так и мой единственный сынишка за шесть месяцев сгорел от нее».

Слушаем и словно бы видим, как кровью кашляет Коля, сынишка дяди Михася, и понимаем, почему после революции рабочие посадили хозяина завода на тачку и выкатили за ворота.

— А мы, металлисты, просили Советскую власть перестроить хозяйский особняк, в котором они жили вчетвером — вся семья была у него из четырех человек, — перестроить и отдать для детей, потерявших родителей на гражданской войне, а также от голода, болезни и разрухи.

Как раз в этом доме мы живем. Нас пятьдесят семь, но нам не тесно. Комнаты с высокими потолками и красивой лепкой, большими окнами, белыми высокими дверями и настоящим паркетным полом. За выковыривание паркетин наказывают: дом надо беречь, это как бы памятник всем ребятам, погибшим на заводе от непосильного труда. И когда во время дежурства Пети Сахно загорелись дрова, приготовленные для «титана», и начался пожар, мы сами бросились на огонь и потушили его. Трое попали в больницу, но дом наш не пострадал.

Около дома большой фруктовый сад, весной сладко благоухает сирень. Вся Фабричная улица зеленеет и цветет. Одним своим концом она подходит к бульвару. Старые липы, дубы, клены и тополя словно бы обнимаются наверху, над нашими головами. По низу, у подножия деревьев, тянется густой кустарник. Птичий говор не умолкает от восхода до заката солнца.

Кроме литейно-механического завода, электростанции и нашего дома, на Фабричной стоит четыре небольших домика. В одном из них живет дядя Михась. Почти каждый день после обеда мы с Броней, Володей не уходим из столовой, неотрывно смотрим на Веру Александровну — неудобно все время просить об одном и том же.

— Что, опять к тете Поле? — догадывается наша Мама. — Ладно уж, бегите, но через час — обратно. Только не беспокойте там никого…

Тетя Поля — это жена дяди Михася, она часто болеет, и мы приходим ей чем-либо помочь, то ли квартиру прибрать, купить что или просто посидеть.

Как только мы открываем дверь, она радостно восклицает:

— Ой, прыйшлы мои сыночкы!

Мы не обижаемся, что нас, девчонок, она тоже называет сыночками, — понимаем ее глубокое горе, тоску о потерянном сыне…

Нам здесь все нравится, все приятно. И старый, таинственный для нас комод, на котором стоит граммофон с зелено-синей трубой и стеклянные шары на подставках наполненные водой, различными растениями, а в воде плавают уточки и маленькие гусята.

На комоде и внутри его мы каждый раз обнаруживаем какую-либо «диковину» — то ли искусно сделанную рыбку, то ли деревянного человечка, то ли гордого орла, зорко следящего за всем.

На окне комнатные цветы в расписных горшочках, а в черном шкафике со стеклянными дверцами — расписная посуда, и везде красиво вышитые рушники. Особенно красивы подсолнухи на рушниках — кругом желтые лепестки как живые, скоро, скоро начнут свертываться, а темно-серые семечки как бы приподнялись из своих гнезд и глядят на окружающий мир. Таким рушником украшен портрет, что висит в самом центре над комодом.

Коля, сын тети Поли, смотрит на звездное небо с таким восхищением, что кажется вот-вот он взлетит к нему. Глядя на фотографию, слышатся слова любимой песни дяди Михася:

Дывлюсь я на нэбо

Тай думку гадаю…

И нам понятна его любовь к этой песне.

— А вот и отец, — радостно восклицает тетя Поля.

— А, сорви-головы, уже бушуете здесь! — так приветствует нас дядя Михась.

Мы бежим ему навстречу, и каждый хочет что-нибудь приятное сделать для него или сказать — и спецовку помогаем снять, и водичку подольем, когда умывается дядя Михась.

Он тоже постоянно о нас думает и заботится. Один раз посоветовал Вере Александровне пристроить на время группу наших ребят на склад бобовых культур — помочь перебрать фасоль и горох.

— Дело для них нетрудное: у них, у малявок, глаза зоркие, пальцы быстрые. Пусть поработают, зато в доме будет из чего суп варить.

В другой раз, придя к нам, принялся расписывать: хорошо бы вам развести цыплят и кроликов. От них будет огромная польза.

Кроликов мы раздобыть не сумели, но несколько десятков цыплят приобрели, и я принялась ревностно за ними ухаживать. Вскоре цыплята настолько ко мне привыкли, что узнавали мой голос. Стоило мне появиться во дворе и позвать их, как они сбегались со всех сторон.

Ребята помогали мне добывать для цыплят корм. Мы умудрялись не терять ни крошки со стола, собирали для нашего птичьего стада отходы с кухни, и цыплята росли.

Но когда первые наши питомцы попали в котел, началась драма: нам было жаль их. Вместе с Володей Полищуком — смекалистым парнишкой из нашей группы — мы смастерили лук, стрелы и пытались взамен своих кур добывать соседских.

За эту «инициативу» нам изрядно досталось. В стенной газете нас изобразили в виде индейцев: на голове перья, в руках лук и стрела, а у ног валяются подбитые утки и куры. Однако душевная боль из-за своих питомцев, один за другим попадавших в поварской котел, от этого не уменьшалась. «Вот ведь ходили мои цыплята по травке, — думала я, — видели солнце, жили, верили мне, а я, выходит, предала их…»

Броня со всем своим пылом предлагала:

— Хочешь, договоримся с ребятами, чтобы обед из твоих кур не есть?

Но вот заболел Витек — щупленький, бледный мальчик. Врач сказал, что больному требуется усиленное питание, он истощен. Тогда я сама отдала на кухню самого лучшего цыпленка. Затем другого… Ребята укрепляли во мне дух:

— Вот увидишь, твои куры вылечат Витьку.

И действительно, Витя выздоровел. Выздоровел, по-видимому, не только благодаря куриным бульонам. Но с той поры я уже стала иначе относиться к своим обязанностям.

Примерно в то же самое время в нашей жизни произошло еще одно запомнившееся событие.

Однажды после обеда Вера Александровна объявила:

— Сегодня, дети, к нам в гости прибудет Иван Калинович. Подождем его здесь, в столовой.

В ответ на весь дом поднимается радостный шум.

Иван Калинович был для нас почти сказочной, всемогущей личностью. Это он, директор городского театра, разрешил нам всем коллективом побывать на спектакле, когда приехали на гастроли столичные артисты. Правда, после этого он детдомовцев в театр больше не пускал.

В тот злополучный вечер на сцене шел «Король Лир». Когда король проклял свою дочь Корделию, одиннадцатилетний Андрейка вскочил и закричал:

— Она хорошая, честная, она лучше всех, не проклинай ее.

И громко, на весь театр заплакал.

В зале наступило замешательство. Некоторые повставали со своих мест, желая получше разглядеть, что происходит. Кто-то засмеялся. Кто-то зааплодировал. В общем, Андрейка чуть не сорвал спектакль. Когда закончилось последнее действие, Иван Калинович подошел к нам и сурово сказал:

— Теперь, ребята, баста. Подождете, пока организуем детский театр. А на спектакли для взрослых вас больше пускать не буду.

Это было очень обидно слышать, хотя мы и сознавали: наша вина. Частенько после этого простаивали мы у входа в театр, — авось, проберемся! — но это мало кому удавалось. И вот сегодня директор сам к нам придет…

Когда утих первый буйный порыв, все чинно уселись на скамейках. Правда, время от времени кто-нибудь вскакивал, выбегал из столовой — посмотреть, не идет ли, но возвращался ни с чем. День угасал, постепенно темнела за окнами зелень нашего сада, а мы все сидели… Сидели и ждали.

Не выдержала порывистая моя подружка Броня. Схватившись за светло-русые свои косички и подняв их кверху, она выбежала на середину столовой и воскликнула (где только она услышала эти слова?):

— Эх, и тяжела ты, шапка Мономаха!..

Да так и застыла: как раз в этот момент в дверях показался Иван Калинович. Он тоже остановился и удивленно смотрел на Броню, на всех нас. А мы на него. Его глаза за стеклами пенсне казались огромными, густые нахмуренные брови придавали лицу строгость. Но вот Иван Калинович подошел поближе.

— Это что еще за представление? Друзья, извольте объяснить мне, в чем дело…

Мы оторопели. Встали, как полагается при появлении старшего, а сказать ничего не можем.

И вдруг этот важный, неприступный, как нам казалось, дядя расхохотался. Он так хохотал, что его всего сотрясало, хохотал до слез. Наконец перевел дух, снял пенсне, вытер платком глаза, протер стекла и обратился к Броне, которая все еще стояла ни жива ни мертва посередине столовой и все еще держалась руками за свои косы, как за опору:

— Говоришь, шайка Мономаха тяжела? — Он повернулся ко всем нам. — А какого мнения, позвольте вас спросить, вы о ней, о шапке Мономаха?

И хотя никто из нас не знал, что это за шапка и кто такой Мономах, нам сразу стало весело, легко и хорошо с этим человеком. А Иван Калинович уже опустился на приготовленный для него стул, показал рукой, чтобы и мы сели, и начал рассказывать о театре: почему даже взрослые люди, не только дети, верят тому, что видят на сцене, для чего человеку нужен театр, для чего вообще нужно искусство…

Под конец услышали от него такое:

— Рос я, как и вы, без родителей. Тяжелое тогда было время, и тяжелая жизнь досталась таким, как я… Ваша судьба иная, вы счастливые, вы родились с революцией, у вас нет сиротства. Само государство о вас заботится.

Встал, походил немного и продолжал убежденно, разговаривая с нами, совсем как со взрослыми:

— Есть святое слово, ребятки, всего два слога в нем. И звучит оно почти одинаково на многих языках — «мама». Не забывайте же, ребята, ту мать, что вас растит и направляет на жизненный путь, — Родину-мать.

Его волнение передалось нам. Иван Калинович уже попрощался, пожелал нам успеха в жизни и ушел, а мы сидели притихшие…

Глава вторая

Когда мы подросли, нас перевели в Дом рабочего подростка и начали обучать ремеслам. Некоторых — шитью, а почти всех мальчишек и меня с Броней направили в мастерские, построенные рабочими литейно-механического завода специально для ребят.

Это было длинное одноэтажное здание с черепичной крышей и мелкими квадратиками стекол в окнах. Впритык к нему возвышалось здание повыше, с железной крышей, с трубами вагранок — это был литейный цех. Здесь же — печь для сушки опок и шишельная. К вагранкам пристроена железная лестница, а на ней — площадка для загрузки материалов. Отсюда видно все далеко вокруг, и как же интересно стоять здесь и наблюдать!

Механический цех в одноэтажном здании самый большой — здесь строгальные, сверлильные и токарные станки. На противоположной стороне, у окон, — верстаки слесарного цеха. У каждого станка, верстака — ящики для инструмента, а в точильной — наша раздевалка. Все в мастерских, начиная от земляного пола до станков, инструмента, окон, блестит чистотой, во всем чувствуется твердый порядок.

При входе висит портрет Ленина.

Новичков приводит сюда старший мастер, Андрей Тимофеевич. Подробно и обстоятельно объясняет, чему надо здесь научиться, и, указывая на портрет, заключает: «Это Ленин для вас сделал, и вы должны так учиться, чтобы оправдать его заботу о вас».

Но в цех новичок допускался не сразу. Сначала во дворе учились пользоваться молотком, напильником. Тут тоже стояли верстаки с тисками и инструментами.

— Бить молотком по шляпке гвоздя или по зубилу — дело, ребята, вроде немудреное, а не умеючи не ударишь.

И мастер берет руку новичка в свою и показывает: вот как надо бить! Кажется просто, — чему тут учиться? Но стоит самому взмахнуть молотком, как попадаешь не по зубилу, а по рукам, по косточке указательного или большого пальца. И больно, и злишься на себя — такой пустяк, а сделать хорошо не можешь.

— Нет, ребята, это не пустяк. Вот Леня держит молоток у самого бойка, схватил его за самую шейку. Так удара не получится. А ты не зажимай его, держи свободно, немного дальше от середины ручки, дай взлететь бойку от размаха твоей руки, а глаз нацель на предмет, по которому бьешь, и бей смело, о пальцах не думай. Вот видите, Броня смотрит только на пальцы — и они все в крови.

Моя бедная названая сестренка, оставаясь наедине со мной, плачет.

— Не могу, Оленька, не получается у меня.

У меня тоже пальцы побиты, но я заставляю себя не смотреть на них, и тогда начинает получаться. Постепенно получается и у Брони. Все идет по народной пословице: «Глаза страшатся — руки делают».

Несколько легче усваивалась работа напильником, не так страдают руки, хотя и здесь не обходится без кровавых мозолей.

— Что же ты так прижимаешь напильник, так и с места его не стронешь и не качай его как люльку — вверх, вниз. Стань свободно, удобно, закрепи хорошо деталь в тисках и плавно, не сильно прижимая, работай руками и тогда ровным, гладким зеркалом засверкает твоя деталь.

Мы переходили от станка к станку, научились затачивать инструменты, особенно сложной оказалась заточка резцов, но и ее одолели. От простого к более сложному, умело, внимательно, терпеливо вели нас мастера, готовя «строителей своего государства», как выражался Андрей Тимофеевич.

Высокий, худой, с легкими седыми волосами, в очках, которые постоянно сползали у него к кончику носа, хотя железные дужки были прихвачены за ушами веревочкой, Андрей Тимофеевич разговаривал с нами всегда серьезно, внимательно глядя поверх очков бледно-голубыми глазами. К своему инструменту он учил нас относиться как к существу одушевленному.

— Вот ножовка, она должна блистать красотой, а у тебя она плачет кровавыми слезами — мокрая, ржавая… Такая, она тебе в работе не помощник.

Он говорил так убедительно, ненавязчиво, что мы и сами видели: ножовка действительно нами обижена. Какой ни возьмешь инструмент в руки, обязательно вспомнишь о ножовке и чистишь, чистишь до блеска. А после того и работу тоже стараешься довести до блеска.

— Мастерские — ваш второй дом, — говорил старший мастер. — Здесь должно быть опрятно и чисто. — С работы не отпустит, пока порядок не наведешь на своем рабочем месте.

У небольшой паровой машины мастерских мы по очереди дежурили вместе с мастером. Как он выслушивал ее! Как чистил, с какой любовью подбрасывал уголек и при этом говаривал:

— Надо подкормить нашу матушку, ведь она дает энергию станкам, литейной мастерской, всему нашему хозяйству.

Уголь подбросит, на термометр посмотрит, на манометр, не упало ли давление, и затем ходит, чистит, смазывает и незаметно нас всему учит. И мы полюбили нашу «кормилицу», наши мастерские. Кто нарушал порядок — отправлялся на дворовые работы.

— Давай, давай, Петенька, поработай еще по двору, а то, видно, мало каши поел, — предлагал Андрей Тимофеевич и чуть улыбался при этом, глаза его как бы говорили: «А ты думал, тебя шутя учат, — нет, брат, тебя в специалисты готовят, в будущего руководителя — вот так, дружок!»

Был в нашей группе паренек, перешедший из другого интерната, — Сеня Самусенко. Паренек способный, делал все быстро, но часто озорничал. То, не спросив мастера, запустит станок на предельную скорость, то начнет снимать слишком толстую стружку и сломает резец. Мы удивлялись: как ему удается скрывать от Андрея Тимофеевича свои проделки? На замечания ребят Семен отвечал насмешками. Однажды он запорол три детали, но даже это умудрился скрыть от старшего мастера.

И вот настал день, когда всем нам велели остаться после работы в цехе. Андрей Тимофеевич собрал нас в кружок и торжественно объявил о присвоении нам разряда по токарному делу. Со свойственной ему неторопливостью старший мастер огласил по списку фамилии. Все, кроме одной.

— Андрей Тимофеевич, вы забыли Сеню Самусенко.

Поверх очков тот посмотрел на Самусенко. Сеня молчал.

— Как думаешь, Семен, почему я забыл тебя назвать?

— Не знаю.

— Не знаешь? Тогда придется пояснить. — И, как всегда, негромко, беззлобно и убедительно старший мастер перечислил художества Сени. Значит, он видел, он замечал! — Ты, Семен, не меня обманывал, а работу, наш труд, из которого складывается народное богатство. Это, брат, дело плохое, от него большой вред государству. Кончать надо с таким…

Нам очень понравились эти справедливые слова, мы всей душой приняли их и еще больше полюбили работу в мастерских. Иногда случалось, как и в первые дни, хаживали с разбитыми пальцами, но все равно были довольны и даже счастливы.

Вот четырехгранный угольник — он отшлифован до блеска. На нем закреплена тоненькая пластинка, изящная, наверху с закруглением. Пластинка эта одной стороной является линией биссектрисы, то есть делит угол пополам. До чего мне кажется красивым это «творение» и сколько труда в него вложено!

— Оля, дай-ка мне свой угольничек, надо быстрее разметить заготовки, — это мастер просит, а детали эти идут на изготовление соломорезок, выходит и я участвую в общем труде.

Работали по шесть часов через день (в остальные дни занимались в школе), но незаконченной работы никогда не бросали.

Как-то весной поступил заказ на запасные детали для сельскохозяйственных машин. На рабочее собрание пригласили и нас, ребят, уже имевших разряд.

Выступали представители сельскохозяйственных коммун и ТСОЗов (товариществ по совместной обработке земли): «Государству нужен хлеб, а нам нечем ремонтировать плуги, нет лемехов, нет деталей для соломорезок и веялок. Если рабочий класс нам поможет, мы в долгу не останемся». Выступали и наши станочники, слесари.

Решение приняли такое: работать, не считаясь со временем, а деревне помочь. Вместе со всеми голосовали и мы. Наш голос тоже имел вес, мы тоже члены рабочего коллектива. Это было здорово! И никому не показалось шуткой, когда после собрания дядя Михась спросил нас, детвору:

— Ну как, рабочий класс, сдюжим, не подведем советскую деревню?

Мы и в самом деле сдюжили. Так работали над заказом, что даже Сеня Самусенко за это время стал по всеобщему признанию образцоводисциплинированным и получил разряд.

Вскоре распространилась новость: на базе нашего Дома рабочего подростка в новом учебном году будет организована индустриально-техническая профшкола. На работе, на отдыхе только и было разговоров, что об этой профшколе. По Положению в нее могли поступать ребята с семиклассным образованием. Из наших ребят двадцать, среди них и моя Броня, как раз заканчивали седьмой класс; они были теми лицами, о которых говорилось в Положении, и уже чувствовали себя «студентами». Но каково было шести недоросткам, не подходившим ни по годам, ни по грамотности, — ведь они тоже хотели попасть в профшколу и именно с первым набором, со всеми!

В педтехникуме, на третьем курсе, учился Кирилл, наш бывший воспитанник. Он не порывал связи с домом, часто бывал у нас, детдомовцы по-прежнему считали его своим. И вот шестеро неудачников явились в техникум и, полные решимости, вызвали Кирилла из аудитории, прямо с занятий.

— Что случилось, малышня?

Все наперебой принялись рассказывать ему о нашей беде и о нашем горячем желании. Только я стою в стороне: у меня совсем беда: и лет не хватает и образования тоже.

— Не плачь, глазастик, слезы — вода. Не хныкать, а бороться — таков ведь наш девиз? Зачем же плакать? Годы припишем, рост за уши вытянем, а знания накачаем, и будешь ты вместе с Броней, Володей и остальными в технической профшколе. Шагайте, ребята, что-нибудь придумаем.

Кирилл и с ним пять студентов техникума начали ежедневно заниматься с нами, вселяя в нас веру в то, что раз надо — значит, будет.

У меня все шло успешно — арифметика, физика, химия… Пока другие на бумаге числа складывают, я уже про себя сосчитала, у меня уже готово. Но вот с алгебраическими понятиями долго не могла свыкнуться. Абстрактные «а», «в», «с», вызывали во мне какой-то внутренний протест. Только спустя некоторое время, когда поняла сущность буквенных обозначений, я полюбила этот раздел математики.

Много сил стоило Кириллу добиться разрешения на допуск нас, недоростков, к экзаменам, которые в конце концов мы все же сдали.

Занятия начались в первой трудовой школе — лучшей школе города, занимались мы во второй смене. Провожали нас в первый день с оркестром. Андрей Тимофеевич явился в парадной свежевыглаженной косоворотке и произнес напутственную речь.

— Вы должны стать инженерами от нас, рабочих, — говорил он, по обыкновению негромко и проникновенно, добро поглядывая на нас сквозь очки. — Помните: мы должны обогнать буржуев всего мира, чтобы наша продукция была самой крепкой, не по зубам им. — И неожиданно по-молодому звонко выкрикнул: — Да здравствуют наши будущие строители новой жизни!

Воспитатели, мастера, взрослые рабочие зааплодировали. Аплодировали и мы.

С этим напутствием мы и учились в школе. Старшие ревностно следили за нашими успехами. Неуспеваемость одного — общее горе, все его переживают. Плохо учиться нельзя. И хотя трудно, но мы не отставали от тех учеников, которые пришли прямо из школ. Готовились отдельно, но по существу — вместе, пока все уроков не подготовят — никто не свободен. И пусть наша одежда в заплатках, с обувью — плохо, но все это было таким ничтожным по сравнению с учебой, что мы не замечали этих лишений. Наша жизнь стала богаче, полнее — работали и учились, пели песни, плясали. Самодеятельность была на полном ходу. Успевали лазить по деревьям и крышам, подавали свои голоса в спорах о мировой революции, захлебываясь, читали стихи и прозу и сами пытались писать — вся жизнь была единый порыв к открывающемуся светлому будущему.

Глава третья

Большинство ребят в профшколе увлекались математикой. Мне она тоже очень нравилась и давалась легко.

— Быстрый счет инженеру очень нужен, — наставлял нас старший литейщик. — Взять, к примеру, вагранку… Неправильно рассчитаешь шихту — вагранка не будет работать. Надо быстро прикинуть в уме, сколько чего добавить, чтобы, скажем, разогреть плавку. Затянешь, не успеешь вовремя подсчитать — она и зависнет.

Мы уже знали, что такое «зависнет», видывали такие случаи. Время плавку выпускать, а чугун не идет, начинают прожигать с помощью кислорода летку. Дым, газ, а чугун все равно не идет — ошибка в расчете шихты…

Да, считать нужно быстро. Нужно твердо знать и технические дисциплины, иначе инженером не станешь, и мы с увлечением изучали технику, но не меньше увлекались художественной литературой. Таких писателей, как Шевченко, Коцюбинский, Иван Франко, Леся Украинка, читали взахлеб и жили жизнью героев книг. Вместе с «Гайдамаками» гнали врага с родной земли, вместе со Спартаком боролись за свободу рабов Рима. На старших курсах нашим любимым писателем стал Максим Горький. «Песня о Соколе», «Песня о Буревестнике» звучали со сцены нашего Дома рабочего подростка как призывы к борьбе за лучшую жизнь. «Челкаш», «Мать», «На дне» мы читали по очереди вслух, усаживаясь по вечерам у печки. Тесной кучкой часами сидели и только голос чтеца звучал в тишине.

Часто мы устраивали литературные вечера, диспуты.

В этот раз тема вечера возникла как бы сама собой. На старостате разбирались причины низкой успеваемости по физике — вызваны были отстающие ученики по этой дисциплине.

— Ты, Миколо, объясни, почему по всем предметам дело идет у тебя хорошо, а вот по физике всегда неуд, — допытывал ученика председатель старостата Петя Сахно.

Миколо — круглолицый, розовощекий мальчуган — сидел, смотрел в рот председателю и, не задумываясь, ответил, как давно продуманное:

— Так это, Петро, судьба такая, а от судьбы и сумы никуда не уйдешь, как говорит наш физик. Я эту физику учу больше всех других предметов, но выходит не судьба мне ее сдать.

А преподаватель физики, когда Миколо шел отвечать к доске, стуча подковами своих сапог, отворачивал голову в сторону, сквозь зубы шипел: «Гм, мужичье!» — и неудом определял судьбу Миколы.

С преподавателем этим школа вскоре рассталась, а вот о судьбе решили провести вечер. Готовились к нему долго.

На вечер пришли ученики школы, которые хорошо учились и также хорошо работали, ребята, которые в свои шестнадцать — семнадцать лет были умельцами на заводе.

Выступали участники гражданской войны. Во всех выступлениях отрицалась фатальность судьбы.

— Судьбу нашей страны, нашего народа мы сами определили, когда с оружием в руках свергли царя и установили власть рабочих и крестьян, — убедительно доказывал заведующий мастерскими.

— Мне думается, что свою судьбу я определяю своим трудом. Мне мастер даже говорит: «Ты, Леша, ловкий в работе, тебя жизнь не обидит», — и я стараюсь еще лучше делать свое дело. — Это были слова нашего лучшего слесаря.

Неожиданно для всех поднялся во весь свой огромный рост дядя Михась и взволнованным голосом произнес:

— Нет, что ни говорите, а судьба все же есть и сама по себе. Помню, еще отец рассказывал такое вот дело…

И дядя Михась поведал о том, как в их деревне жил знатный кровельщик Мирон. В молодости уходил на заработки в город и научился там ремеслу — жестянщиком стал. Покрывал он не только крыши жестью, но и делал из этой жести такие разные вырезки-фигурки, что художнику под стать. И стали богатые люди, помещики, его приглашать, — там забор украсить, наличники на окнах сделать, балясины разные. А крыши, сделанные его руками, «прямо пели». Хорошо, легко работал Мирон. Разбогател на этом своем деле. И тогда он работу забросил, дом себе выстроил, усадьбу заимел, людей в услужение к себе нанял, сам же барствовал. «На мой век хватит», — говаривал он и при этом добавлял: — «Як бог даст, то викном подаст». А бог только несчастья давал. Вскоре у Мирона умерла жена, дети. Пал скот и усадьба сгорела. Дело плохо, думает он. «Но врешь, судьбина, бедняком не буду, хватит мне моего золота на всю жизнь». Спрятал он свое золото в дупле ивы, что росла на берегу реки, недалеко от того места, где стоял дом Мирона. И чувствовал себя богачом. Как-то ночью разразилась сильная гроза и когда утром Мирон пришел на берег — ивы не оказалось, не было и золота.

— Теперь я нищий, — сказал он сам себе. — Но ничего, как-нибудь обойдется.

И пошел милостыню собирать в соседние села, в своем стыдно. Подошел к крайней хате, что на берегу реки, там молодая хозяйка как раз хлеб пекла, приняла старика, угостила, и решили они с мужем положить ему немного денег из тех, что обнаружили в обломанной иве, приплывшей к ихнему берегу. Жалко им стало старика. Испекла хозяйка паляныцю и в нее вложила несколько золотых.

Возвращался Мирон домой с полным мешком хлеба и думал сам себе: не так уж и плохо — сыт, да и в мешке кой-чего — ничего, с голоду не помру, «якось воно будэ».

Только он прошел немного пути, как нагнала его подвода. Добрые люди приглашают:

— Садись, дедушка, довезем.

Поблагодарил Мирон, сел и поехал с этими людьми. Около шинка остановились, зашли выпить и старика пригласили с собой. Он доволен и на радостях угощает своей паляныцей. Только приезжие ее разломили — увидели золотые — тут же уехали, оставив ни с чем старика.

Вскоре он опять вернулся к тому дому, что у реки стоял первым. Хозяйка удивилась и спрашивает:

— Как паляныця, — оказалась ли вкусной?

Рассказал ей Мирон как было дело, и тогда муж с женой решили еще раз помочь старику, да так, чтобы он обязанным себя перед ними не чувствовал.

Дали ему хлеба и подбросили кошелек с золотыми. — Пройдет через мостик и найдет его, — решили они. А Мирон, идя обратно, задумался. Хорошо у него глаза еще глядят, он еще может передвигаться, а если бы он ослеп, то тогда мог бы он с палкой перейти вот через такой мостик. Закрыл глаза и пошел на ощупь — кошелька конечно же не увидел.

— Выходит дело, есть она, эта судьба. Видали, какую штуку с Мироном сотворила. — Вот так закончил свой рассказ дядя Михась.

Все мы, затаив дыхание, слушали, сопоставляли, сравнивали разные судьбы, искали ответа — кто же все-таки и что определяет эту судьбу. Почему Мирон пошел милостыню просить, а за свое дело не взялся, ведь мастером был? Все эти мысли искали ответа.

— Нет, Михайло, судьбу свою сам человек определяет, и только, — убежденно говорил наш мастер Андрей Тимофеевич. — Мирон обнищал тогда, когда еще золото имел. Он потерял главное богатство — свое умение, которое было в его трудовых руках, свой труд. Все остальное, что у него было и чего не стало, — это дело случая. И еще скажу: он к своей работе не вернулся, гордость, видать, обуяла — был хозяином и вдруг все сначала, а еще, может, боялся, что умение потерял, и пошел лучше по домам хлеба просить, чем увидеть правду — что работать разучился. И такое бывает.

Дело это, ребята, сурьезное — умения надо добиваться всегда, а получив его, все больше развивать и уже до конца с ним не расставаться — ведь это и есть жизнь, это вот и есть судьба человека.

На все вопросы жизнь всем нам ответила — человек сам творец своей судьбы.

Нас так и воспитывали, учили трудиться и трудом определять свою собственную судьбу.

Занятия в профшколе чередовались с работой в мастерских. Три года мы работали кто на формовке опок в литейном цехе, кто токарем. Формуешь то ли маховичок, то ли втулочку, другую какую-нибудь деталь — у каждой строго геометрические формы, и надо их точно воспроизвести в литейной земле. Чем точнее, тем меньше труда и времени потратят потом за станками токари, фрезеровщики, шлифовальщики. И ты всматриваешься в деталь, ощупываешь ее пальцами, влезаешь, кажется, в нее сама. Зато после это «влезание» помогает лучше понять то, что ты слышишь, сидя за партой, вычитываешь в учебнике, видишь на чертеже. Все это входит в тебя как бы само, а твое копание в формовочной земле, требующее терпения, получает новый большой смысл.

Работа на производстве оплачивалась, и воспитанники нашего дома зарабатывали с первых же дней, как только приобретали хоть самую малую квалификацию. В кассе у нас всегда водились деньги. Большие ли, малые ли, но водились. Жили мы коммуной, и заработанные рубли расходовались только по решению общего собрания.

«Главным банкиром», как его у нас называли, был Андрей, член старостата. В свои шестнадцать лет он имел уже четвертый разряд по токарному делу и относился очень ревниво к каждой коллективной копейке. Бережное ношение обуви было одним из железных законов коллектива, и «главный банкир» строго следил за его соблюдением.

— Эй, забойщик, — не повышая голоса, останавливал он паренька, который, увлекшись, принимался поддавать камушек носком ботинка, — портишь обувь-то… Иди сними ботинки, а потом балуй.

Слушались его беспрекословно.

— Ладно, Андрюша, не буду.

Но именно «главный банкир» внес предложение обуть, «чтобы дому не стыдно было», всех выдержавших экзамены в профтехническую школу. И общее собрание дружно проголосовало: купить всем принятым новые ботинки.

Во всем Андрей заметно подражал заведующему нашим интернатом Николаю Лукичу Сироте, или дяде Коле, как называли его мы, младшие.

Николай Лукич, совсем еще молодой, в наших глазах был самым красивым и самым лучшим человеком. Был он стройный, по-военному подтянутый, сильный и ловкий. Только кисть его правой руки висела недвижимо. От комиссара воинской части, которая шефствовала над нами, мы знали, что Николая Лукича ранили петлюровцы. Сам он о себе ничего не рассказывал и вообще был немногословен. А мы старались выполнять его распоряжения как можно лучше. Если же заведующий интернатом принимался помогать нам, каждый спешил покончить с работой как можно быстрее: ведь ему с одной рукой тяжело.

Николай Лукич обладал стоической выдержкой. Его выдавали только глаза. Обычно почти синие («совсем как васильки», — утверждала восторженная Броня), она тотчас темнели, если кто-нибудь нарушал дисциплину или лгал. Со временем все научились понимать его настроение по глазам. Они, казалось, видели тебя насквозь и неуступчиво повторяли: «Говори только правду! Правду!..»

— Врать нельзя, а когда жизнь начинает исправлять вруна — это очень больно. Помните, ребята, Капустина Мишу — стащил сапожный нож и не признался, скрыл, а затем нож попал в руки его «дружков», им был убит человек, а Капустина вместе с убийцами под суд, — теперь тюрьма.

Конечно, мы все помним круглолицего, сероглазого с торчащим светловолосым хохолком Мишу с нежными руками от ничегонеделания и мечтами о легкой жизни, которая кем-то должна быть ему подготовлена.

Сын учителя, погибшего от белогвардейской пули, подопечный «сиротинушка», которого бабушка после трагической смерти его мамы растила, пока самой стало «невмоготу». Он ни к какому труду приучен не был и даже за нашим столом обижался, что ему не дают лучший кусок: «Мне бабушка всегда самое лучшее отдавала», — говорил он, сетуя на свою нынешнюю судьбу. В учебе не успевал, ни во что не вдумывался, а если что легко давалось, механически запоминал. На работе если трудность одолеть надо, — бросал.

«В тебе нет упорства никакого, нет своего характера — тебя жизнь сомнет, если не исправишься», — говорил ему наш старший мастер. А он на все замечания и указания старших отвечал улыбкой и не исправлялся.

Был он лучшим запевалой в хоре, но часто что-нибудь придумает, обманет и репетицию сорвет. Николай Лукич упорно, настойчиво выправлял этот «искалеченный», как он говорил, характер. Порой казалось, Миша исправился, но снова вдруг исчезнет, и мы все ищем его. Также неожиданно появится, придумывая всякие оправдания своему исчезновению. И вот финал…

Сам Сирота всегда был с нами правдив и прям.

— Николай Лукич, меня мастер к работе не допустил за вчерашнее опоздание к отбою, — бывало, жаловался ему кто-нибудь из ребят. — Ведь неправильно это, на работу-то я пришел вовремя.

— Это я просил мастера не допускать тебя.

У парня от удивления, как говорится, глаза лезут на лоб.

— Ты давно должен знать, что живем мы по строгому распорядку. Представляешь себе, что было бы иначе в общежитии? Распорядка нельзя нарушать не только на работе, но и в интернате. Понимаю, тебе обидно, у тебя сегодня зачетная работа, обидно и мне за тебя, но иначе нельзя.

И парень уходит притихший: ведь все сказанное — правда.

Степан Марьин, тщедушный мальчонка, весь беленький, красивенький этакой кукольной красотой, был самым младшим в комнате, где помещалось еще семеро ребят. Однажды ночью из этой комнаты раздался истошный крик. Затем поднялся шум — топот ног, хлопанье дверей… Девочки жили в другом флигеле, но и мы, услышав, прибежали. В комнату набилось полно ребят.

На полу с закрытыми глазами лежал Степан, а над ним, приводя его в чувство, склонился Николай Лукич, Когда парнишка открыл глаза, в них стоял ужас.

— Степа, что у тебя болит?

Мальчик молчал. Когда его подняли и хотели положить на кровать, он вскрикнул и опять потерял сознание.

Николай Лукич распорядился уложить парнишку на другое место и принялся обследовать его кровать. Из-под подушки выполз… уж.

Мы оцепенели. Николай Лукич молча оглядел каждого. Его взгляда не выдержал Володя — тот самый Володька Полищук, с которым мы вместе пытались охотиться на соседских кур, с которым вместе выхаживали подбитых птиц, кошек и собак. «Тебе бы девчонкой быть по твоей доброте», — говорила ему наша повариха.

— Володя, кто подложил ужа?

Опустив глаза, Володя молчал.

В каждом детском коллективе, как бы дружно он ни жил, есть какие-то свои теневые стороны — то скрытые связи между отдельными членами коллектива, зависимости, и хотя они не всегда видны, но существуют.

Есть и свои неписаные законы и, пожалуй, главный из них — не выдавать товарища. Ты чувствуешь, что товарищ поступает плохо, но молчишь, хотя это молчание вредит общему делу.

И в нашем Доме рабочего подростка все эти явления, конечно, бытовали, хотя вели борьбу с ними старостах, комсомольская организация и воспитатели, но искоренить их до конца, видимо, не удавалось. И вот, начиная со следующего дня, Володя безропотно две недели рубил и пилил дрова. Со Степаном был ласков, но, как мы ни допытывались у того и у другого, кто же виновник происшествия, оба отмалчивались. Мы понимали, что Володя этого сделать не мог. Догадывались, что в истории со Степой Марьиным каким-то образом был замешан Тимофей Соков, по прозвищу Уралец, но как и что, никто не знал.

Тимофей был парень необщительный, даже угрюмый, физически очень сильный. Как-то на занятиях по механике надо было отвернуть гайку с одной детали, а ключа не оказалось. Тимофей встал, спокойно, уверенно подошел к столу, гремя подковами своих сапог, взял деталь в руки. Все в ожидании замерли. Глядя как бы в сторону, Тимофей без особых усилий отвернул гайку и той же увесистой походкой вернулся к своей парте.

Володя при этом сиял, не спуская с Тимофея восхищенных глаз. Но иногда Тимофей вызывал у него смущение. Изобретательный и находчивый, подчас озорной, Володя мгновенно умолкал, притихал под взглядом Тимофея.

Уралец любил упражняться с гирями и охотно обучал этому всех желающих. Никаких других общественных поручений не выполнял, отвечая коротко: «Не буду». Был крайне обидчив. Как нам потом стало известно, у него было тяжелое детство: отец умер от алкоголя, о матери умалчивали…

Николай Лукич никогда не наказывал Тимофея, наоборот, хвалил при каждом удобном случае. Совсем незадолго до истории с Марьиным Николай Лукич объявил за обедом, что Тимофей — лучший на заводе подручный вагранщика. Уралец при этом сидел насупившись, вроде недовольный тем, что его хвалят.

На заседание старостата, кроме Володи Полищука, вызвали по указанию Николая Лукича и Тимофея.

— Кто подложил ужа в постель Степы? — спросил его заведующий интернатом.

Тимофей опустил голову, набычился.

— Не знаю.

Никаких доказательств его причастности к этой жестокой выходке не было, но Николай Лукич наложил и на него взыскание. Первое за все время, причем более строгое, чем на Володю: Тимофея на месяц отправили в лес на заготовку дров. Обычно на такую работу (ее поручали старшим ребятам) посылали не больше чем на неделю.

В течение этого месяца Николай Лукич несколько раз бывал в лесу.

Вернулся в интернат Тимофей Соков изменившимся даже внешне. Выражение лица его стало мягче, открытее. А недели через две нас поразило выступление Тимофея на общем собрании:

— Ребята, это я Степана обидел… Володя знал, но боялся сказать. Плохо. Все мы одна семья, и я понял, что жил неправильно… Извините меня, Николай Лукич, больше всех я вас обидел, такое не повторится.

Уралец сдержал свое обещание — это было его первое и последнее взыскание. Прошло время, он подал заявление в комсомол: «Не хочу больше жить в себе, хочу жить и для других».

Николай Лукич сказал на этом комсомольском собрании:

— Тимофей подружился с правдой.

Был у нас еще один не совсем обычный парнишка — Толя, молчаливый, тихий, рассеянный. Глаза его почти всегда были обращены как бы внутрь, на лице — отсутствующее выражение. Им владела большая страсть: музыка. Он играл, не знал нот, но как играл! Стоило ему сесть за пианино, и он преображался — лицо одухотворенное, неприметный в обычной жизни, Толя хорошел.

Николай Лукич с уважением и вниманием относился к его таланту. Финансы наши не позволяли нанять Толе преподавателя, но ему был выделен специальный час, чтобы он мог играть каждый день. Это называлось «Толин урок музыки».

Перед каким-то праздником мы убирали двор. Каждому воспитаннику отвели участок. Все свои участки убрали, а Толя — нет.

Ребята возмутились, поднялся шум. Требовали лишить Толю на этот день его «урока».

— Это будет не воспитание, — сказал Николай Лукич, — в этом проявится наша злость, а она не исправляет. Злость вызывает ответную злость.

С разрешения заведующего интернатом Толя сел за пианино. Кажется, ни разу еще он не играл так хорошо.

— А теперь искупай свою вину перед коллективом, — сказал ему Николай Лукич, когда «урок» был окончен. И в дополнение к выделенному участку добавил еще один такой же. Потом пришел проверить. Свое двойное задание Толя выполнил добросовестно.

Всем очень хотелось узнать о прежней жизни Николая Лукича: о его детстве, о том, как воевал с петлюровцами, как перебили ему руку, но никто не решался заговорить с ним об этом, что-то останавливало. Но вот зимним вечером, когда мы сидели по обыкновению возле печки с потрескивающими в ней дровами, Николай Лукич предложил трем новичкам, прибывшим в наш интернат, рассказать о себе. Рассказы были короткие, однотипные: остался без отца и матери, беспризорничал, попал в детский дом на Урале. Очень хотелось вернуться в родные края, и вот добился — отправили в этот район.

Николай Лукич вдруг начал рассказывать сам.

И он из этих мест. Его родное село — в десяти — пятнадцати километрах от нашего дома. До революции его отец работал там у пана Кругликова, считался лучшим кучером.

Однажды отправили кучера в город за молодым барином. Был крепкий мороз, а до города более двадцати пяти верст. Приехал кучер, видит — молодой барин пьяный; лошади не отдохнули, а он приказывает:

— Поехали домой, в имение! — И всю дорогу понукал: — Гони, Лука, быстрее! Еще быстрее!..

— Лошади не выдержат, барин.

— Гони, дурья твоя башка…

Две лучших лошади пана Кругликова оказались загнанными. И хотя давно уже не существовало крепостного права, старый барин приказал пороть Луку, а молодой, хоть и знал, что кучер не виноват, не заступился. Человека запороли до смерти.

Родился Николай Лукич, когда отца его уже не было в живых, и поп нарек младенца не отцовской фамилией, а Сиротой. Через десять лет не стало у него и матери. Сельский сход определил мальчика в пастухи.

— Каждую неделю я жил и кормился то у одного, то у другого хозяина. Это очень, ребята, мучительно… — Только в поле я был вольным как ветер, читал и читал, а книги давал мне наш сельский учитель, — продолжал рассказывать Николай Лукич. — Из книг я стал понимать, почему наш народ живет так тяжело, а бары — в роскоши и довольстве. И хоть не знал и никогда не видел я своего отца, мне иногда казалось, что на себе физически ощущаю, как его били. Вырасту, думаю, отомщу панам за его смерть. Мне казалось: как только я уничтожу Кругликовых, так и наступит лучшая жизнь. Только после понял, что для лучшей жизни трудового народа надо ликвидировать всех помещиков и капиталистов.

Но ненависть к убийцам отца от этого не ослабела.

В гражданскую войну Николай Лукич, тогда уже красный командир, был послан со своим отрядом в родное село, четырежды переходившее из рук в руки, для уничтожения остатков петлюровских банд.

Внезапное появление в селе красноармейского отряда вызвало панику среди бандитов; многие сдались, остальные были уничтожены. Держался только бандитский штаб, как вскоре выяснилось, Кругликов-младший. Дом окружили, а с Кругликовым Сирота решил рассчитаться сам: «У меня с ним особый счет…»

— Помнишь кучера Луку? Так я его сын…

Дрались в большом зале, без оружия, голыми кулаками: Сирота вложил в этот поединок всю свою ненависть, всю свою боль… Под конец, когда Кругликов, растерявшийся, перетрусивший от неистового напора нежданного мстителя, все больше и больше пятился, отступал к стене, откуда-то из-за колонны раздался выстрел — стрелял панский холуй, пуля попала в правую руку красного командира.

— В ту ночь Кругликов закончил свою поганую жизнь, а я потерял подвижность правой кисти. Когда закончилась гражданская война, ушел из армии, хотя расставаться с ней мне было очень трудно. Но строевому командиру без правой руки нельзя.

Рассказ Николая Лукича горячо обсуждали несколько дней, особенно мальчишки, что поменьше.

— Вот когда всех буржуев, помещиков и капиталистов на всей земле уничтожат, вот тогда наступит счастливая жизнь…

— Когда произойдет мировая революция?

— А почему дядя Коля начал с ним на кулаках драться? Я бы выхватил маузер или наган — бац! — прямо в лоб этому Кругликову или в сердце.

— Потому что у Кругликова уже отобрали его наган, а Николай Лукич не хотел так…

— Ничего подобного! Не наган у него был, а браунинг… Офицерский. Николай Лукич наставил на него дуло: «Брось свой шпалер!» И сам свой на пол бросил.

— Я бы этого Кругликова сам… Во! Видишь?

— Я тоже… На, пощупай!

И мальчишки засучивали рукава, сгибали в локте правую руку, давали щупать друг другу свои мускулы.

Глава четвертая

В наших приграничных краях ходила такая поговорка: «У нас Иван еще не родился, а уже солдат на границе».

И действительно, у людей, живущих рядом с границей, что у охотника, — глаз наметан сызмала, чутье на нарушителей развито.

После Октябрьской революции, особенно «жарко» стало на границе — бежали буржуи и белобандиты, кулаки и всякая антисоветчина. И словно в обмен засылались через ту же границу в нашу страну — шпионы, диверсанты. С ними боролись не одни пограничники — все население.

И мы вырастали, слушая рассказы старших о разных случаях на границе. И о том, когда нас еще и на свете не было, через эту границу перебирались из царской России политэмигранты, и не без помощи наших отцов и старших братьев попадала в Россию нелегальная политическая литература, газета «Искра». Мы настолько вживались в такие рассказы, что сами как бы становились участниками непрерывно происходившей борьбы.

К тому же над Домом рабочего подростка шефствовала кавалерийская часть под командованием Оки Городовикова. Казармы были почти рядом, сразу за железнодорожным полотном. Шефы учили нас стрелять, разбирать и собирать винтовку и пулемет и, что было особенно интересно, верховой езде. Многие из наших воспитанников прекрасно стреляли, скакали на лошадях, плавали, ловко преодолевали полосу препятствий.

К ноябрьским праздникам за год до окончания школы нам пошили юнгштурмовские костюмы. Активистам военной подготовки шефы подарили настоящие портупеи и планшетки. Сколько радости, гордости, да и ответственности в наше поведение внесли эти костюмы, эта форма.

Воинский порядок, несение караульной службы — все это в какой-то степени мы переносили в свой быт, и это заметно сказывалось на дисциплине, на всем нашем поведении. Военизированное воспитание укрепляло в нас силу воли, понимание того, что за жизнь нашей Родины и за свою жизнь надо бороться.

Все наши комсомольцы были членами части особого назначения — ЧОН. Нередко нас поднимали ночью, мы участвовали в поиске остатков банд, бродивших по лесам, помогали в борьбе с контрабандистами и шпионами.

Однажды ночью раздались удары по висящему у мастерских рельсу — это означало подъем «по тревоге», — через три — пять минут все собрались во дворе, Николай Лукич объяснил, что по имеющимся данным лесом должна пройти группа диверсантов, нас просят помочь. Попросились и мы с Броней. Нас привезли на грузовой машине к лесу, высадили.

Кругом тишина. Нас двоих поставили, казалось, в наименее опасное место, у самой опушки леса, недалеко от дороги и дали только сигнальные приспособления. Ночь холодная — начало осени. Тишина, но все кажется, что кто-то пробирается.

— Оленок, у тебя зубы тоже клацают? — спрашивает Броня шепотом.

Конечно, и я дрожу, но дрожим мы не от холода, все-таки страшно, но надо молчать и наблюдать.

Вдруг мы услышали треск сучьев, колени тут же подкосились, а глаза стали зорче всматриваться в темноту ночи. Вначале нам показалось, что пробирается зверь, и чуть не закричали, но Броня не столько увидела, сколько почувствовала, что это человек в полушубке наизнанку. Мы обе одновременно дали сигнал. А рядом, оказывается, находился Николай Лукич и Тимофей. Они тихо, сзади схватили этого «зверя».

Можно ли себе представить наше счастье, которое мы, конечно, ощутили только дома, рассказывая ребятам все подробности этого ночного похода, и, видимо, не без некоторых прикрас. Какие только планы мы не строили после этой ночи. Фантазия уносила нас далеко, далеко. Казалось, выловим всех врагов своими руками и конечно свершим мировую революцию!

На каждую ночь назначался дежурный по охране мастерских.

Ему выдавался карабин с патронами. Каждый носивший его на ремне во время дежурства чувствовал себя настоящим воином, хотя некоторым приклад доставал чуть ли не до пяток. Но это не мешало предаваться самым невероятным фантазиям, в которых карабин играл, разумеется, далеко не последнюю роль.

Ночью, когда все вокруг спит, слышен каждый шорох, тем более когда ты к нему прислушиваешься. Конечно же, страшновато. В такие часы находишь в оружии защиту и успокоение. Оно становится таким нужным! И самое себя сознаешь, как никогда, нужной, ведь ты отвечаешь за безопасность других, за все мастерские. Мастерские в эти ночные часы представляются не больше, не меньше, как частью нашего государства, нашей Родины. Страх отступает перед сознанием твоей ответственности, твоей великой обязанности, и, сдавая дежурство, чувствуешь себя сильной, твою грудь наполняет гордость от того, что ты не уронила себя в глазах товарищей и в своих собственных глазах.

Кончалось лето, потихоньку подбиралась осень. Наступили дни, когда на Украине, даже в городе, пахнет спелой рожью и пшеницей, яблоками, грушами, сушеными сливами. В нашем саду поспевали грецкие орехи, и мы ходили с черно-желтыми пальцами: сладость молочно-белых молодых ореховых зерен ни с чем не сравнима! Птицы деловито готовили своих птенцов к далеким полетам. Солнце на рассвете выходило на небосклон, как бы озираясь: удастся ли ему разогнать осенние туманы, немного погулять по земле?.. И мы, школьники, прощаясь с летом, тоже были полны забот и тоже как бы собирались в полет: с сентября начинался новый учебный год. Само слово «новый» звало в неведомое.

Вот в один из таких сентябрьских дней, часов в пять утра, когда и деревья в саду, и постройки в нашем дворе еще окутывал серый осенний туман, враг незаметно подобрался к площадке литейного цеха и поджег его. Дежуривший у мастерских Петя Сахно успел выстрелить, но тут же получил удар ножом в спину. Враг, по-видимому, действовал не один, диверсантов было несколько.

Истекая кровью, Петя дополз до сигнального рельса и ударил, но, когда мы прибежали, услышав тревожный сигнал, Петя был уже мертв…

Мы стояли сгрудившись, а на земле перед нами лежал наш ровесник, наш Рыжик, весь в крови, правая рука сжимала карабин, рядом валялся молоток… Петя был комсомольцем, председателем нашего старостата. Его отец первый в своем селе вступил в сельскохозяйственную коммуну и был убит кулаками; они убили и мать. А мальчику удалось убежать в ту страшную ночь, он бежал не останавливаясь, пока не свалился у нашего дома, раздетый, мокрый.

У нас он нашел и приют и тепло, жизнь для него продолжалась. Большие глаза его светились душевной чистотой, он был искренним, общительным, и наш коллектив полюбил его.

Часто вспоминал Петя свою деревню. Дома он пас корову Зорьку и читал, читал, все, что попадалось. Ученик четвертой зимы, он прочел собрания сочинений: Фенимора Купера, Жюля Верна, читал глотая, и переживал все вместе с героями книг.

Лежит в поле и все время читает, а Зорька не уходит, не тревожит пастушонка, как будто понимает, что Петя сейчас плавает по океанам и морям, борется за правду, выручает друга из беды.

Петя часто поверял Зорьке свои мечты, мысли, а она как будто внимательно слушала его. Ранним утром, когда Петя еще весь во власти сна, Зорька придет под окно и тихонько мычит — зовет в поле, и он, одевшись, захватив краюху хлеба и, конечно, книжку, шествует босыми ногами по жемчужной, холодной росе вместе с Зорькой навстречу занимающейся заре. И так, изо дня в день — все лето.

Петя рассказывал так образно, что нам казалось, будто мы видим маленькую, крытую соломой, точно под капелюхом спрятавшуюся от непогоды Петину хатку с двумя подслеповатыми оконцами; видим, как зимний ветер выщипывает из крыши соломинки, разбрасывает их по белу свету, забирается на чердак, дует в щели, выстуживает домик.

— Вот озорник, — скажет Петина мама, — пробрался-таки в дом без спросу. Сейчас мы тебя такого-этакого прогоним.

И замазывает уже в который раз щели на потолке и тут же забелит. Ветра больше нет, но он продолжает оставаться частым гостем.

— Тепло только в одном уголке дома — на печи. Здесь хорошо читать. Тихо. Только слышно, где-то мышь скребется и веретено в руках у матери шумит. Все это такое родное, и его не стало… — с грустью скажет Петя, и нам грустно вместе с ним.

И вот Пети нет…

Похоронили мы его на городском кладбище. У могилы сделали надпись: «Здесь похоронен комсомолец, отдавший свою жизнь за народное дело в борьбе с врагами. Он навсегда останется живым в памяти народа». Случайно могила оказалась возле фамильного склепа графов Потоцких. Нас поразили слова надгробия: «Прохожий, ты идешь, но ляжешь, как и я. Присядь, и отдохни на камне у меня. Сорви былиночку и вспомни о судьбе! Я дома, ты в гостях. Подумай о себе!»

Ложь завещал ты, граф! Петя не был гостем на нашей земле, в свои шестнадцать лет он был одним из ее хозяев и отдал жизнь за ее процветание. Бесследно уходит тот, кто жил лишь для себя. Тот, действительно, гость на этой земле.

Петя Сахно продолжал жить среди нас, как и прежде, Рыжик оставался частью нашего коллектива.

Первое время после гибели Пети в доме не стало ни смеха, ни песен — все ходили притихшие, работали молча. Но общее горе нас еще больше объединило, ребята еще больше стали заботиться друг о друге. По ночам выходили к литейной, к мастерским не только дежурные, но и добровольцы, делая вид, что случайно оказались здесь. Особенно Тимофей; он приходил каждую ночь, уж очень хотелось ему подкараулить убийцу Пети Сахно и отомстить.

Подтвердилась грустная пословица: беда в одиночку не ходит.

Воспитанник Разумов начал чуждаться коллектива, ушел, что называется, в себя, отказывался от участия во всех общественных мероприятиях, на все отвечал однозначно «не могу», даже внешне изменился — похудел, побледнел. Товарищи пытались вызвать его на откровенность, но все напрасно. На комсомольском бюро в присутствии дяди Коли Разумов раскрылся, и оказалось, что его и еще двоих наших ребят вовлекли в религиозную секту.

Случилось это во время заготовки дров в лесу.

— К нам часто приходил один дяденька и все помогал в работе. Жил неподалеку и пригласил нас к себе домой. Норму мы выполнили быстро и пошли, только Лешка и Кузьма отказались: «Нечего там делать, больно какой-то сладкий этот дяденька», — сказал Кузьма.

А в доме, куда нас привели, было тепло, покормили нас хорошо и на следующий день снова пригласили. Там оказалось еще двое ребят такого же возраста.

А этот дяденька какими-то лисьими дорожками постепенно, незаметно для нас самих вовлек нас все ж в секту.

А потом нас запугали, велели молчать и приводить других ребят, но этого делать мы не хотели и молчали…

Так откровенно рассказал обо всем Разумов.

Для всех нас это был гром среди ясного дня — коммунары-комсомольцы в религиозной секте!

На собрании все ребята выступали с возмущением. Обиднее всего было, что «сектанты» скрыли все от своих ребят. Ни с кем не поделились, уединились, а ведь мы жили, казалось, одной семьей…

Начальник мастерских Иван Прохорович, у которого вражеские сабли оставили глубокие следы на лице и руках, — его устами для нас говорила Родина, — заступился за «сектантов»:

— Ругать ребят ни к чему, а вот разъяснить им их ошибку надо… Главное нужно понять, что «дяденька» этот замахнулся на нашу молодежь. Секты поддерживаются врагами нашего государства, чтобы ослабить классовое сознание трудового народа, а значит, и нашу силу. А помните, что сказал Ильич на Третьем съезде комсомола? Что «…союз комсомола и вся молодежь вообще, которая хочет перейти к коммунизму, должна учиться коммунизму». Вас же в секте учили в Христа верить, а это значит изменить пролетариату, который свалил царя и хочет построить коммунизм без бога и без царя. «А учиться коммунизму, — говорил наш Ленин, — можно только связывая каждый шаг своего учения, воспитания и образования с непрерывной борьбой пролетариев и трудящихся против старого эксплуататорского общества». Вот видите, ребята, как оно получается, для коммунизма надобно, чтобы вы вот такое свое учение, о котором говорил Ильич, соединили с трудом рабочих и крестьян, тогда будет у нас другая жизнь. И мы уже строим эту новую, свободную жизнь. Конечно нам трудно, но зато какое красивое будущее впереди!

Мы начали эту борьбу — вам ее продолжать. Враги же хотят лишить нас счастливого завтра, хотят религией затмить молодой разум и потушить горячие сердца ваши. Нашли щель в нашей крепости — трое ребят поддались вражескому влиянию, запугиванию, а двое других знали и молчали — это плохо. Верно, Кузьма?

Кузьма — комсомолец и хороший кузнец — поднялся и будто выдохнул.

— Сплошал я, Иван Прохорович, что не остановил ребят, хотя понимать не понимал в чем дело, но чувствовал, что «дяденька» этот скользкий какой-то, уходит из-под молота, а вот сделать так, чтобы такое не случилось, не сделал… да и значения большого не придал этому факту, а оно выходит все не так просто.

Конечно, не просто было распознавать в свои пятнадцать — шестнадцать лет вражеские вылазки, а надо было, — и мы учились этому, а главное, стали более дружно, спаянно жить в своем коллективе, больше общаться с рабочей молодежью. Увлекались художественной самодеятельностью в городском клубе рабочей молодежи. Выезжали на заводы и в села с постановками «Синей блузы». Не только голосами, но и сердцами своими пели повсеместно гремевшую тогда песню:

Мы дети тех, кто выступал

На бой с центральной радой,

Кто серп и молот защищал,

Идя на баррикады…

И эта наша искренность в песнях, в общении с деревенской молодежью влияла на нее, деревенские парни и девчата тянулись к заводским, вступали в комсомол, хотя это было небезопасно: в селе тоже шла жестокая классовая борьба.

Враг не унимался. Вскоре около здания горкома комсомола был убит выстрелом в упор комсомолец с восемнадцатого года, член обкома комсомола. Он только что вернулся с хлебозаготовок, куда ездил по партийному заданию. Убийца, задержанный на месте, оказался сыном кулака, он работал на сахарном заводе и был главарем целой группы молодчиков, совершавших разные диверсии. Жестокая классовая борьба шла по всей стране, и мы, юные комсомольцы, все отчетливее понимали, что классовая борьба не просто страница истории, которую надо выучить для будущего экзамена, что это сама жизнь, что от исхода ее зависит наше сегодня и наше завтра.

Как раз в те дни в дом привезли девочку лет четырнадцати, гречанку. Ее родители, греческие революционеры, погибли в борьбе за свободу своего народа.

— Борьба пролетариата и беднейшего крестьянства за лучшую жизнь идет на всем земном шаре, а наше государство — оплот трудящихся всего мира, — говорил Николай Лукич, собрав нас, чтобы познакомить с девочкой.

В ее больших серых с синью глазах светилось полное доверие к нам, они чем-то напоминали глаза нашего Рыжика. И мы окружили девочку такой искренней теплотой, что незнание языка, обычаев, нравов — все было преодолено.

В нашем доме жили теперь дети семи разных национальностей, и это послужило толчком для интернационального творчества: мы начали придумывать свой международный язык. Нового эсперанто не получилось, зато мы сами сочинили и поставили интернациональную пьесу, герои которой разговаривали на семи разных языках и тем не менее понимали друг друга.

Во всех выступлениях нашей художественной самодеятельности теперь были представлены песни и танцы семи народов, причем гречаночка оказалась прирожденной танцовщицей, она стала душой нашего самодеятельного коллектива.

Заканчивался последний год нашего обучения в профтехшколе. К Первомаю на заработанные деньги, вернее, «в складчину» с дирекцией дома, решили приобрести летнюю форму — голубые сатиновые рубашки с отложным воротничком и светлые в клетку кепки и для мальчиков и для девочек. Вся стенгазета была посвящена 1 Мая и нашей новой форме. Я свое вдохновение вылила в стихах:

Эта блуза — блуза Мая,

Эта блуза — голубая,

Эта шапка — шапка в клетку.

Мы — комсомольцы,

Мы коммуны ветки.

КИМ у всех нас на груди,

Смело все мы в строй идем,

Знамя наше впереди,

Мы комсомольскую песню поем.

И так далее…

Да, у нас есть свое бархатное, алое знамя, с красиво вышитым советским гербом, и мы не босые, а обутые и по сезону одетые!..

Знамя приобрели тоже на свои кровные. Даже наша группа, в то время самая младшая, внесла свой пай. Тогда на городской электростанции надо было очистить котел от накипи. А отверстие в котле узкое — взрослому не пролезть.

— Это дело для вас, шпингалеты, — сказал старший мастер Андрей Тимофеевич, — беритесь! Сможете хорошо заработать. Есть желающие?

Руки подняли все.

Работа оказалась непростая. Зубилом и молотком приходилось действовать, и сидя на корточках, и лежа на спине, но никто не хныкал. Идея заработать на знамя, что называется, овладела массами.

Теперь это знамя — великая наша гордость, символ единства в достижении поставленной цели — стояло в клубе на почетном месте, и, как в воинской части, к нему выставляли караул. Николай Лукич рассказал нам, что значит знамя для воинской части, что значит потерять его в бою. И если заведующий интернатом подводил воспитанника к знамени и брал с него клятву, что совершенный проступок больше не повторится — то была самая крайняя и очень редкая мера! — проступок действительно никогда не повторялся.

Итак, конец последнего года в профтехшколе, последний Первомай в Доме рабочего подростка… В свободные часы мы, три подруги, все годы прожившие вместе, в одной комнате, бродили по парку и мечтали о будущем: каково оно будет?

Броня мечтала посвятить себя педагогической деятельности, причем исключительно среди младших ребят. А я никак не могла решить. Ночные дежурства, работа в ЧОНе, память о Пете Сахно вызывали желание стать прокурором, поступить на юридический факультет. Потом, наслушавшись, с каким увлечением студенты педтехникума спорили о дифференциальном и интегральном исчислениях, задумала стать математиком. Было и такое, совсем неожиданное; недели две, а то и больше, каждый день часами выстаивала под окном одного скрипача, когда тот играл. И была совершенно убеждена, что мое призвание — музыка.

И все же во всех своих разных стремлениях, поисках мы сходились в одном — мы все страстно желали учиться, сохранив на всю жизнь в своем сердце и в памяти слова Ленина: «Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знаниями всех тех богатств, которые выработало человечество». Для этого надобно всегда упорно учиться. И это было такое волшебное чувство, которое несло нас на крыльях в новые миры, придавало невероятные силы, энергию, веру в жизнь, умение легко переносить все трудности.

Но какой избрать путь — кем быть, чтобы с пользой и интересом отдать свои силы?

Прошло немного времени, и в Доме рабочего подростка, на Фабричной улице — проводы.

«Матери-родине, которая вас взрастила, нужны хорошие специалисты, и вы должны ими стать!» — таким было напутствие Николая Лукича.

Многие из нас, окончившие школу, прощались со своими воспитателями, друзьями и подругами, уезжали с путевками гороно и в разные институты. Двое направлялись в столицу Украины держать экзамены в институт, а в какой — еще не знали. Это были Иван и я. С крашенными суриком чемоданчиками из фанеры, сделанными нашими ребятами, уезжали мы первыми. Я несла чемоданчик в левой руке, а в правой ощущала тепло руки Веры Александровны и трепет, боязнь ее потерять.

«Что бы я ни делала, куда бы ни шла, — меня сопровождают внимательные глаза и теплые руки тех, кто нас растил, и вместе с этим растет моя обязательность», — на прощанье говорила Броня. Расставаясь, она повисла на шее и твердила одно:

— Мы никогда, никогда не расстанемся. Это только временно, только временно.

И мы без стеснения лили слезы, одновременно смеялись, когда ввалились в вагон с гомоном и шутками, ведь я впервые ехала поездом, а билет в руке так зажала, «будто в тисках закрепила», — шутил Володя, мой товарищ по озорству, — я боялась потерять, ведь он был воплощением мечты, он давал возможность мчаться дальше, догонять удалявшийся горизонт.

А перед глазами снова и снова лица наших воспитанников, соучеников, и до чего же трудно с ними расставаться!

Вот чуть поодаль от всех стоит Тимофей, тот самый, что ужа под подушку Степы Марьина подложил — он стоит, широко расставив ноги, и ждет своей очереди, чтобы попрощаться с нами. Всегда невозмутимый, он до боли пожимает мне руку и крепко, по-братски, прижимает к своей богатырской груди, так, что его комсомольский значок впивается мне в щеку. И пусть у него не падают так обильно слезы, как у меня, но они есть, они видны. Рядом Володя, прощаясь с ним мы почему-то оба смущаемся, смотрим под ноги, но до чего же грустно…

Над всеми возвышается мощная фигура нашего дяди Михася. И я снова ощущаю доброту его ласковых рук с синими ручейками. Прощайте — родной наш Николай Лукич! Хочется крикнуть так, чтобы он, Вера Александровна и все, все наши услышали бы этот отчаянный крик. Прощай и ты, наш Рыжик!.. И я не отрываюсь от окна — не могу, и крепко прижимаю подаренную дядей Матвеем «Аленку» — это его самая любимая расписная тарель, я боюсь и ее выпустить из рук.

Глава пятая

Поезд тронулся, проплыл мимо перрон, замелькали деревья, а у крайней березки, обхватив ее рукой, осталась стоять наша родная милая мама — Вера Александровна. Я впилась пальцами в открытое окно, не отрывая взора от того, что неизбежно отдалялось от нас. И только дорожка пара и дыма, уносимая ветром в сторону нашего дома, еще соединяла с тем, что так дорого сердцу, что так больно оставлять.

Монотонный стук колес на стыках рельсов вызывал какую-то обреченность, рядом молча стоял Иван.

Вдруг на плечо мягко легла чья-то рука:

— Чего же вы, ребятки, так горюете. А ты зачем слезы льешь? А ну-ка выше головы!

В голосе сочувствие и поддержка.

Взял за подбородок, не снимая руки с плеча, повернул мою голову от окна. Я кулаками вытираю слезы, а они не останавливаются, и сквозь них увидела командира со «шпалой» в петличке. Светло-русые волосы небрежно падали на лоб, на нас смотрели добрые улыбающиеся серые глаза и будто что-то родное коснулось. «Как дядя Коля», — промелькнуло в голове.

— Гляжу, ребята в юнгштурмовских костюмах, да еще с портупеями, подумал, товарищи по оружию, ведь почти военные, и вот «тебе, бабушка, Юрьев день» — слезы, да какие!..

Все в вагоне слушают, наблюдают и улыбаются, улыбаюсь сквозь слезы и я, держа Ивана за рукав, как за опору.

«Виктор Емельянович», — отрекомендовался военный. Оказался он нашим соседом по купе, ехал до Киева и своим вниманием, добротой смягчил тяжесть разлуки, мы почувствовали себя в вагоне будто дома. Интересовался жизнью школы, Дома рабочего подростка, отгадывал, у кого какие обязанности и специальности из провожавших нас воспитателей и преподавателей. Очень понравилась ему по внешнему облику Вера Александровна.

— Верно, Оленька, это ведь ваша мама?

Наступила пора ужинать, и нас почему-то все угощали, считали, видимо, что мы голодны. А мы, всем доказывали, что о нас позаботились и мы обеспечены хлебом и даже салом, но добрые люди твердили одно: «Свое оставьте, оно вам еще пригодится в дороге… Туг вот пирожки, а это домашняя колбаса», — и все клали на столик и клали.

Видя наше смущение и переживания, Виктор Емельянович «заступился» за нас:

— Товарищи, это ведь детдомовцы, их отправили в институт на учебу, как родители отправляют своих детей, они не сироты, а дети одной большой семьи. Не смущайте их, пожалуйста, своей добротой…

Оказалось, что Виктор Емельянович, также рос без родителей.

— Меня растили дедушка и бабушка. Отца и матери не знал. Дед был старый служака, воевал с немцами и за храбрость получил два Георгия. Жил бедно — ни кола, ни двора, но никогда не унывал. Много и интересно рассказывал о службе в армии, о храбрости русских солдат. А каким был мастером по дереву — одно загляденье! И мне смастерил саблю деревянную, ружье со штыком, тоже из дерева, работая, все песни пел — весело и легко работал: любил свою специальность. Любви к военному делу и к труду меня научил. Мечта — стать солдатом, кажется, и родилась вместе со мной.

Виктор Емельянович по рассказу бабушки родился в богатой семье. Мать была родовитая дворянка, а отец — из промотавших имение помещиков.

Случилось так, что барыня родила сына почти одновременно с Настусей, дочерью дедушки и бабушки, которую и привели кормилицей в барский дом.

Барин, чтобы отомстить жене за неверность — сын был не от него — отнес Виктора в дом кормилицы, к ее отцу и матери, а сын Настуси был принесен в барские хоромы. Ей барин сулил счастье, ведь ее сын будет богатым…

Шло время — Виктор рос без отца, без матери, хотя кормила его Настя, как и своего родного сына Александра, который рос на ее глазах, но ей не принадлежал…

Первое слово «мама», обращенное к ней, она услышала не от родного сына, он мамой назвал не свою мать, а барыню.

Страдала Настуся, грустила, плакала.

Когда Виктор подрос, несколько раз брала его в барский дом, старалась, чтобы он попадался на глаза барыне, надеялась, видно, на что-то, а может на голос крови…

Но барыня не разрешала играть «своему» сыну с Виктором. И тихая доверчивая Настя не выдержала этих мук.

Весной, когда река взломала лед и потекла бурным потоком, Настя утопилась.

Рассказывая, бабушка многое не договаривала, — видимо, боялась, чтобы Виктор не переставал себя считать родным их внуком, но он понял истину. Он понял доброту и честность дедушки и бабушки, которые искренне его любили, и именно как родного, и которых он любил не меньше.

В деревне говорили:

— Глядите, Виктор весь пошел в деда и с лица, и повадками, а уж «воякой» будет непременно, как дед.

И в восемнадцатом году, когда Виктору было только четырнадцать лет, он добровольно ушел в Красную Армию, воевал, и сейчас армия — его дом родной.

— Больше всех мне, ребята, жалко Настю — мою мать, которая вскормила меня, и я поэтому очень хорошо понимаю ваши переживания и особенно Оли — ведь родной дом оставила и свою маму Веру Александровну… Когда в армию уходил, бабушка плакала, провожая меня, и я не меньше ее рыдал. Но нельзя ведь всю жизнь сидеть на одном месте.

Виктор Емельянович убеждал нас поступить в один из киевских институтов — он бы имел возможность нам помочь организоваться, хотя бы на первых порах. И нам очень хотелось жить рядом с этим открытым, отзывчивым человеком, но ехать все же мы решили по намеченному плану, навсегда сохранив в сердце теплоту и дружбу человека такой необыкновенной судьбы.

В окна уже проглядывала предутренняя мгла, а мы и не заметили, как ночь пролетела, Уже начали подниматься пассажиры, собирать свои поклажи.

— Товарищ командир, а вы как будто родных братишку и сестренку нашли, — говорит пожилой пассажир из соседнего купе.

— Найти не нашел, а вот встретить встретил.

Поезд набирал скорость — конец пути, скоро Киев…

В Киеве пересадка.

Киев — город древней славы, отсюда уходили русские полки на битвы с печенегами и с Византией и со всеми, кто покушался на наши русские земли.

У нас еще свежа в памяти прочитанная романтичная судьба Владимира — сына князя Святослава и девушки Малуши из простого люда.

В мечтах мы уже давно на Владимирской горке.

А Киево-Печерская Лавра, с ее пещерами и бесконечными народными рассказами о ней, ее музейной славе, влечет нас, нельзя не посмотреть, не заглянуть туда.

Киев — это и Трипольская трагедия, это образцы мужества и героических дел комсомольцев двадцатых годов, и надо побывать в музее, поклониться отваге наших старших братьев.

Днепр встречает нас во всей своей неописуемой красе летнего утра, это широкая вольная река, воспетая Гоголем и Шевченко, и в ушах звучит: «Реве тай стогне Днипр шырокый», — и нам рисуются кручи над Днепром, на которых похоронен по своему завету Шевченко. А Крещатик! Все надо увидеть и непременно сегодня же, и мы жадно смотрим в окно, как бы чего не пропустить, и волнуемся, как бы все успеть: ведь впервые встречаемся с таким большим городом и тем более с Киевом — нашей давней мечтой.

— Ребята, спокойнее. Все успеем, все увидим, до двенадцати сами походите по городу, я это время буду в части, а с двенадцати встретимся на вокзале, и до отхода поезда на Харьков буду в вашем распоряжении, — успокаивает нас Виктор Емельянович.

С вокзала решили пойти на Крещатик. Идем улицами, бульварами, поражают нас большие каштановые аллеи, зелень, цветы, поражают витрины. И сами люди: и нарядные, и обычные, но их много, все спешат. Мы уже порядочно прошли улиц от вокзала, а Крещатика не видим. Нам казалось, он должен появиться перед нами каким-то необыкновенно шумным, нарядным, чуть ли не живым.

— Скажите, пожалуйста, где здесь Крещатик? — спросили мы у проходившей женщины.

— Что? Крещатик? Ах вы бисовы диты, смеяться вздумали надо мною? Вот, полюбуйтесь, какие теперь дети пошли, никакого уважения к старшим. Стоят на Крещатике и спрашивают: «Где Крещатик?»

Мы стояли полны недоумения, а она, уходя, продолжала что-то нелестное говорить в наш адрес. И прохожие косо посматривали на нас, не зная, чем мы обидели эту женщину.

Сразу как-то померкло и свежее раннее утро, и красота каштановых аллей, магазины, витрины, дома, и мы медленно, осторожно поплелись обратно на вокзал, не обмолвившись ни одним словом, чтобы не показать боли от нанесенной нам обиды.

Вокзальная суета, шум, поиски места, где бы присесть, клунки и чемоданы, множество лиц — веселые и грустные, кто-то смеется, кто-то плачет, где-то поют. Новизна впечатлений, непривычная обстановка мало-помалу отвлекли от мыслей, одолевавших ночью: как-то теперь там, в родном нашем доме?..

Мы сидели и с удовольствием уплетали сухую таранку.

— Ребята, давайте к нашему столу, он у нас вроде бы посытнее, не стесняйтесь, место найдется!

Перед нами стоял черноглазый паренек, чуть постарше нас, с комсомольским значком на груди. Лицо его светилось такой доброй улыбкой, что и мы невольно заулыбались в ответ.

— Зовут меня Анатолий, а это мои братья по коммуне имени Дзержинского, Николка и Сергей. — И он указал на парнишек, сидевших поодаль у поставленного ребром и застеленного газетой чемодана.

Все это было сказано так просто, что нам и в голову не пришло отказаться от приглашения: подсели к «столу»-чемодану, еда на нем действительно вкусная, ребята приятные. Посыпались вопросы, и выяснилось, что дружная троица работает на Харьковской обувной фабрике, а здесь, в Киеве, проходила «творческую практику» и теперь возвращается домой, Ребята вместе росли, вместе воспитывались и чувствовали себя родными. И нам с ними было легко и просто, но удручало, что первый час, а Виктора Емельяновича нет еще, и мы об этом поделились с ребятами.

— А вдруг, ребята, он «контрик» какой, ведь кровь у него течет не пролетарская.

— Толя, прошу тебя, не надо так — он очень и очень хороший человек. И при чем тут кровь? Жил он в бедной и очень честной семье с дедушкой и бабушкой, и жил тяжело — без отца и без матери. Он не буржуй, он такой же, как и мы, воевал.

— Правильно Оля говорит. При чем здесь кровь?

— Вот был у нас в коммуне Сенька Хромой. Родился в бедной семье, а был приемышем кулака и до двенадцати лет жил в кулацкой семье. Пришел к нам со всеми кулацкими замашками. В тумбочке все, все собирает, и свое и не свое, и прячет ото всех. Тайком съест лишний кусок, никогда ни с кем не поделится, на всех нас зверем смотрел. Много трудов стоило его перевоспитать, а кровь текла не «голубая». Хромым его называли за кривой нечестный характер. Нет, кровь ни при чем.

— Да ты смотри, как заговорил наш Николка, вроде совсем взрослым стал, — говорит Толя.

Николке в то время было шестнадцать лет, но Толя и Сережа его опекали, как маленького, хотя они были не намного старше.

И вдруг сзади нас мы услышали:

— Правильно, ребята, кровь тут ни при чем. Вот вы все считаете себя родными — почему? Да потому, что вместе росли, вместе воспитывались, друг друга понимаете, помогаете, заботитесь друг о друге, и поступки ваши, хотя и неодинаковые, но в больших вопросах жизни все же одинаковые. Значит, не голос крови создает родство и схожесть поступков и характеров, а условия воспитания — вот так, друзья-коммунары… Итак, я вижу ваша семья выросла, ну что ж, давайте тогда вместе и осматривать город.

Мы с торжеством смотрим на ребят и особенно на Толю, я бесконечно горда и счастлива, что Виктор Емельянович нас не подвел — пришел. И все довольные и гордые, что с нами военный, — да еще командир, — идет по городу. «Жаль «эта женщина» не видит «какие теперь дети пошли…» — подумалось мне.

Действовали во всем по-военному — «быстрота и натиск» — и успели, хотя очень понемногу, но побывать почти везде и даже «купануться в Днепре». В заключение Виктор Емельянович повел нас всех в столовую, накормил обедом и от души хохотал, слушая наше происшествие с Крещатиком.

— Что же вы обратились к даме с собачкой, да еще нарядной. Может мещанка, а может и нэпманка, их еще немало здесь… Раскисать, ребята, от каждой мелочи нельзя, надо крепче держаться.

Вскоре поезд нас уносил еще дальше от родных мест.

На пути к своему будущему мы встречали все новых людей, мы ехали в кругу родных и близких нам друзей, и не было «чужбины», которой мы так боялись, а было чувство простора, света и тепла.

Утром мы впятером вышли из вагона. Неужто и впрямь добрались до места?! Не верится. Но с табло на нас смотрят большущие буквы: «Харьков — столица Украины»…

Харьков — большой город, строгий, и мы невольно подтягиваемся.

Трамваи, машины, автобусы снуют взад и вперед, люди спешат на работу, на учебу, никто не обращает на нас внимания, а все же кажется, что город приветствует нас: ведь мы сюда приехали за наукой…

— Потом, потом все рассмотрите, не останавливайтесь, а то, чего доброго, под колеса угодите, — торопит нас Толя.

Подхватив свои чемоданы, втиснулись в трамвай, вагон покатил куда-то вниз, в окнах замелькали маленькие домишки, иные покосились, торчат чуть ли не впритык к рельсам. Это старая часть города.

А вот и наша остановка… Мы пересекли улицу и очутились в тесном чистеньком дворе перед двухэтажным деревянным домом. Около него раскинула во все стороны зеленые ветви акация, посажены цветы, стоят скамейки. Рядом — приземистый флигель. В него-то и повели нас наши новые друзья.

Толя распахнул дверь, и, миновав темный тамбур, мы переступили порог небольшой, в одно оконце, комнаты. Три топчана да узкий столик — вот и все ее более чем скромное убранство. Зато стены почти сплошь заклеены цветастыми открытками.

В окно настойчиво стучался прижатый к самой стене куст сирени. Мы распахнули створки, и он ворвался в комнату вместе со свежим воздухом.

Наконец-то мы дома!

В тот же день нас познакомили с обитателями всего двора. Рабочие семьи и братья-коммунары жили очень дружно, и нас приняли с открытым сердцем. Особенно не терпелось ребятам познакомить нас с дядей Ваней.

— Наш Иван Елистратович — рабочий человек, но если бы его учить, с его смекалкой, мог бы стать ученым, профессором!

— Так уж сразу и профессором… Вот загнул Николка, — снисходительно улыбнулся горячности друга Анатолий.

А тот лишь махнул рукой.

— Он что хошь смастерит, и человек хороший, и тетя Галя, его жена, — тоже!

Так Николка готовил нас к встрече с мастером-каменщиком, о котором коммунары говорили восторженно. Мы познакомились с ним, как только он пришел с работы.

— С прибытием вас, ребята, и с прибавлением семейства. Вижу огонек, ну, думаю, приехали наши орлы…

Иван Елистратович напоминает дядю Михася, хотя внешне нисколько на него не похож: невысокий, поджарый, волосы черные, с проседью. Оглядев все наше «семейство», он молча задвинул под топчан мой чемоданишко, как бы давая понять, что в доме каждая вещь должна иметь свое место. Нас ни о чем расспрашивать не стал. Хотел видно, чтобы мы к нему присмотрелись, малость попривыкли. Присев на табурет, поинтересовался, чему новому научились ребята на практике. Те принялись наперебой рассказывать, он терпеливо слушал. Нечаянно перехватив его взгляд, я вдруг догадалась, что именно роднит этого человека с дядей Михасем: он любил этих ребят, принимал близко к сердцу все, что их касалось. Вот он заговорил низким, густым, с хрипотцой голосом:

— Понял я, что и ты, Анатолий, и Николка окончательно стали заготовщиками. Вообще-то работа стоящая. Все равно что разметчик на заводе, который шаблоны делает, слышали о таких? Дело это тонкое. Надо так разумно раскроить лист, чтобы и материал сэкономить, и вещь получить хорошую. Вот и вам надо раскроить кожу, чтобы красивые заготовки вышли, и кожа зря не расходовалась, ее сейчас у нас нехватка. Старайтесь и будете такими, как наш Петро. К нему хоть старый мастер, хоть сам директор, — с уважением…

Числится столяром на заводе, он этому сызмальства учился и все умеет, любую деревянную модель сделает. Вышла из строя червячная пара в помольном цехе, а запасной шестерни нет. Стоим, а потом и горячие цехи станут, кирпича не будет. Вызвал директор в кабинет Петра:

«Сможешь, говорит, сделать модель вот такой шестерни, — видишь, зубья фасонные, ни размеров, ни чертежа нет, а точность нужна большая, иначе — червяк или шестерня не будет вращаться — работают они в паре, понятно?»

«Чего ж не понимать, все понятно. Попробую…»

— И что же вы думаете. Смог-таки шельмец. Точную сделал модель. Отлили по этой модели, обработали шестерню и пошел работать помольный цех. Все говорили, чародей Петро, а он только усмехался: «Какой я там чародей, просто любо мне мое дело, и что ни труднее, то больше стараюсь, а оно и получается». Вот что верно, то верно, любить надо свое дело.

И Иван Елистратович повел обстоятельный разговор о качестве кожи и дратвы, о гвоздях деревянных и железных, об инструменте. Взглянув на возбужденного, разрумянившегося Сергея, пошутил:

— А ты, Серега, небось, скоро и хрустальные башмачки смастеришь. Отец мой, каменщик, бывало, говорил: «Ежели подмастерье, когда ты ему что толкуешь, смотрит на тебя пустыми глазами, ничего путного из него не выйдет, а коли паренек берет в руки кирпич и при этом глаза у него светятся, тот мастером будет. Такой, когда ты ему что покажешь, глазами тебя ест, все сразу хочет схватить». Вот, Серега, и ты такой же, станешь мастером, верю! А дед мой, тоже каменщик, говорил: «Только руками работать — дела не сделаешь, а ежели голову да глаза подключишь — чудо получишь».

От деда и отца унаследовал Иван Елистратович и мастерство, и любовь к своей профессии. Вот уж и сам не молод, а до сих пор повторяет в назидание молодым отцовы слова: «Помни, Иван, кирпич, хотя и молчит, но язык свой имеет: плохо положишь — развалится, быстро — сгорит; а ежели ты к нему с пониманием — он твоим рукам послушен и верную службу сослужит; его любить надо…»

И полюбил Иван Елистратович свою специальность, скоро двадцать пять лет работает каменщиком — добрый мастер!

Утро в нашей рабочей семье начинается с привычных сборов на работу. Обитатели двора заботятся друг о друге, как бы кто не проспал, помогают, если кто-то заболел и не с кем оставить ребенка. На работу выходят почти одновременно.

— Вставай, Оленька, — будит меня жена Ивана Елистратовича, тетя Галя.

В первый же вечер она забрала меня к себе, устроила место для ночлега: «Не стесняйся, девонька, будь, как дома». И все сокрушалась, что я такая худющая, старалась получше накормить. Иван жил вместе с ребятами.

Как только все уходят, принимаемся за работу и мы, два «студента», как сразу же начали величать нас во дворе. Мы тоже трудимся полный рабочий день. Наша работа — подготовка к экзаменам. Предметов много — все надо повторить, а времени в обрез.

Зная, что в математике все важно — от два плюс два до дифференциального и интегрального исчислений, — каждый предмет повторяем с «азов». Сегодня очередь геометрии. «Из всякой точки, лежащей вне прямой, можно опустить на эту прямую только один перпендикуляр…» Теорему знаем назубок, но теперь мы задумываемся о том, что прежде и в голову не приходило: а нельзя ли применить эту теорему на практике, в строительстве? Ведь Иван Елистратович вечером, выслушав наш «отчет», обязательно спросит: «А как это использовать, скажем, в кладке печей?»

Теорема о пропорциональных отрезках наводит на мысль, что и наша подготовка должна быть пропорциональна той громадной заботе о нас, которую проявляют все близкие нам люди. От геометрических понятий переносимся к жизненным и приходим к заключению, что у нас тоже только одна возможность из всех, один «перпендикуляр», — сдать экзамены, выдержать конкурс, оправдать доверие друзей.

Кажется, совсем немного времени прошло после окончания школы, но занимаемся мы уже по-другому, более вдумчиво и серьезно. Рабочая среда, как всегда, помогает нам острее ощущать, как тесно сплетена повседневная жизнь с тем, что заложено в отвлеченных теоретических положениях.

День пролетает быстро. Вот уже и сумерки сгустились над нашим двором, возвращаются рабочие и, перед тем как разойтись по домам, присаживаются на скамейки, закуривают, перебрасываются новостями.

Первым, как правило, вбегает в нашу комнату Толя и обязательно с какой-нибудь песенкой вроде:

Какая погода,

Какая природа,

Какая, ша-ша, тишина.

Буржуи на пляже

И толстые тети,

А я, безусловно, худой…

Это значит, что он очень голоден, но нас врасплох не застанешь. Я уже освоила примус, «шамовка» на столе, и вкусно или невкусно, а миски вылизываются до блеска.

Я снова берусь за книжку, но Толя кладет на нее свою широкую ладонь.

— Хватит, давай отдохнем. Это тоже дело, верно, дядя Ваня? — обращается он за поддержкой к появившемуся на пороге Ивану Елистратовичу.

Не проходит дня, чтобы тот не заглянул к нам на огонек, не поинтересовался нашими успехами.

— Верно, Толя, верно, — кивает головой Иван Елистратович. — Но ведь на инженеров люди готовятся, а оно дело сурьезное, и еще вопрос — на каких? Мы вот, к примеру, кладем мартеновскую печь, как деды наши клали, а может, можно лучше, по-научному? Значит, нужен и здесь инженер, человек с головой, со свежими мыслями. Ведь нам всех капиталистов надо догнать и обогнать. Учитесь, ребята, старайтесь, нам во как, — Иван Елистратович провел ребром ладони по горлу, — собственные инженеры нужны, а то вишь, как вражьи «спецы» портят дело. Затопляют шахты, и остаются детишки без матери, а страна без угля. — И он оборачивается к двери: — Расскажи им, Коля, они лучше и злее учиться будут.

Прислонившись к притолоке, дымит самокруткой брат тети Гали, шахтер Коля. Он приехал проведать своих детишек, мы знаем, что шахту, где он работает, залило водой. Коля рассказывает о том страшном дне:

— Попался мне больно хороший пласт. Рубал обушком, и рубал почти две смены кряду, еле успевали уголь отвозить. Под конец притомился, а сменщик не пришел, у меня кровь пошла носом, так и хлещет. Позвали бригадира, тот усадил меня в клеть и отправил на-гора́. А спустя несколько часов услышал я тревожные гудки, побежал к шахте. Крик, плач: «Шахту затопило, людей спасайте!» А там и моя Наталка…

Слушаем, чувствуя себя так, вроде и мы тоже что-то недоделали… Опять классовый враг орудует! Из газет мы знали о «шахтинском деле» — судебном процессе над вредителями, о том, что среди иностранных специалистов оказались враги, которые не только саботировали, но и уничтожали людей. Но читать — это одно, а сейчас перед нами — очевидцы, живые люди: Коля и его дети, трехлетняя Марийка и пятилетний Павлик, которые лишились матери. А сколько еще таких!..

Переглядываемся, и в посерьезневших глазах товарищей читаем собственные мысли: да, да, прав Иван Елистратович, мы должны учиться лучше и злее, раз стране нужны свои, преданные делу специалисты. А Коля между тем продолжает:

— Спасибо, Галя взяла малышей. Только без них тоска разбирает, а от шахты не оторваться. Иной раз думаешь: провались пропадом эта работа, намахаешься обушком, рук не чуешь, рубаешь в темноте, как крот, и пласт не дается… Но вот смекнешь, как его лучше одолеть, обойдешь с разных сторон, подрубаешь, а потом пошел, пошел — и посыпался уголек, что звезды в ночном небе… Усталости как не бывало!

Коля объясняет, как действуют при посредстве воздуха только что появившиеся отбойные молотки. «А скоро, — говорят, — машиной будем уголь добывать».

— Нет, — твердо заключает он, — заказаны мне дорожки из шахты. С этой самим избранной судьбой я уже не расстанусь. Никогда.

Вот бы и нам так же — на всю жизнь! И в который раз встает все тот же вопрос: а какую выбрать специальность, чтобы так же беззаветно ее полюбить, как любит Коля шахтерское дело, а Иван Елистратович — кирпич и сложенные его руками мартеновские печи.

Естественно, разговор снова переходит на подготовку к экзаменам — этим живут все наши, — и мы в отчаянии твердим, что ничего не знаем. Действительно, чем больше учим, тем, кажется, меньше знаем. Как утопающий хватается за соломинку, так и мы ищем ободряющего взгляда Ивана Елистратовича, а он словно не замечает нашего смятения и будто ни к селу ни к городу принимается рассказывать, как пришел после гражданской войны в цех и что там застал:

— Стоит наш цех мертвый, печи обшарпанные, холодные, жалкие. Завалочные окна развалены, в поде печи ямы, полные застывшего металла и шлака. Стоишь и думаешь: с чего начать?.. Собрали кирпичи, глину, инструмент и в холоде и голоде отремонтировали-таки печь! Начальник цеха похвалил нас. «А теперь, говорит, когда полдела сделано, надо браться за вторую половину…»

Иван Елистратович вынимает из отвисшего нагрудного карманчика видавшего виды пиджака тупо чиненный огрызок карандаша и на земляном полу рисует контуры агрегата, название которого с непривычки и не выговорить — рекуператор, — предназначенного, как он разъяснил нам, для подогрева поступающего в печь воздуха отходящими при плавке металла газами. Вот эти-то рекуператоры и предстояло не только восстановить, но вдобавок и реконструировать, чтобы с той же печи за счет лучшего нагрева газа и воздуха получать больше металла.

— Сложная работа — рекуператоры реконструировать, а надо! — Иван Елистратович пробасил это «надо» во всю силу своих могучих голосовых связок и приосанился, раздвинул плечи, в глазах молодой задор. — Заглянул я в рекуператор, а там — мать честная! — уголь тлеет и что-то шевелится. Посветил, смотрю, ребятишки, чисто черти, только глаза блестят: оказывается, беспризорники забрались погреться. Вот так оказия! Мы их на свет божий, а они дрожат, самому меньшому лет девять-десять, глаза что два фонаря. Стоит, зуб на зуб не попадает. «Как звать тебя?» — спрашиваю. «Николай», — говорит. «А родители где?» — «Не знаю, второй год блужу». Так и сказал «блужу»! Меня аж за сердце взяло. Отвел его к себе домой: Галя искупала, накормила, пригрела его… А рекуператорам все же реконструкцию сделали, словом, экзамен сдали. Когда пустили печь и увидели кипящий металл, нас сталевары на руках качали, обнимали друг дружку, целовались — ведь жизнь в завод вернулась! А вначале думалось: нипочем такое не сделать…

Иван Елистратович бросил в нашу сторону свой цепкий взгляд, и мы поняли: специально для нас рассказал, чтоб дошло — надо работать, не страшиться, и тогда все получится.

Через несколько дней Иван Елистратович пришел к нам чрезвычайно радостный и возбужденный:

— Собрание у нас сегодня было, обсуждали первый пятилетний план. Теперь, ребята, только жить и жить! Выполним план, подведем фундамент социалистической экономики, как сказал секретарь партячейки, — наша победа! Я так понимаю: фундамент, ежели он хорошо уложен, каждой стройке основа, и стройке этой всю жизнь стоять.

Вот и нам, обществу, значит, нужен крепкий фундамент, чтобы служил он не только для нас, но и для всего мирового пролетариата… Так что, ребята, быстрее учитесь, я и сам на курсы подался, такое, понимаешь, дело, нужна теперь грамота!..

Все газеты публиковали материалы XVI партийной конференции, мы наперебой рассказываем, что поняли из этих материалов, а Иван Елистратович так и впивается в нас глазами, допытывается:

— Нет, ты своими словами поясни, что такое социализм и какая разница между социализмом и коммунизмом…

Ну и жизнь пошла! Не пошла — понеслась на невиданной прежде скорости. И маленький харьковский рабочий двор был захвачен этим стремительным движением жизни.

На стройках, заводах — повсюду возникали молодежные ударные бригады, и, ко всеобщей радости обитателей двора, Толя стал бригадиром такой бригады у себя на фабрике.

— Теперь держись, Европа, такие чудеса покажем, что буржуи ахнут!

— В красивое время начинаете учиться, братва, даже завидую вам, — говорит Коля. Он уезжает на свою шахту, всем нам грустно, и ему тоже трудно расставаться с нами.

В этот июльский теплый вечер в нашем дворе долго не ложились спать: сидели на завалинках, на лавочках, лузгали семечки, вели неторопливые разговоры о настоящем и будущем, пели песни, а прощальную — в честь Коли:

Он был шахтер, простой рабочий,

Служил в донецких рудниках,

И день за днем, с утра до ночи,

Долбил пласты угрюмых шахт.

Был одинок, вставал чуть свет,

Работал долгих двадцать лет…

Хорошо проводил двор Колю, видно было, что шахтер тронут до глубины души и полон решимости «действовать, не отставать», как любил он говорить, когда заходила речь о его родном Донбассе, который будет прославлен и его, Колиными, делами.

Нельзя было больше и нам с Иваном сидеть без работы, мы не могли, не хотели жить на деньги Толи, Николки и Сергея. Но поступать на завод Иван Елистратович отсоветовал.

— Надо что-нибудь полегче, чтобы не сорвать экзамены.

Толя заявил, что сведет нас к своему знакомому в ЦК комсомола Украины. Мы сначала категорически воспротивились:

— Ничего-то толком еще в жизни не сделали и вдруг пойдем в ЦК, где решаются дела молодежи всей Украины!

Толя убеждал изо всех сил своей пылкой души:

— Петя — свой парень, понимаете? Он и нас к делу привлек, дружит с нами. Мы пойдем к нему просто как к моему другу…

Все же, приблизившись к высокому серому зданию, мы невольно замедлили шаг. Но не поворачивать же назад! И вот, поднявшись но лестнице, миновав длинный коридор, мы остановились у высокой двери. Толя решительно взялся за ручку.

— Смелее, ребята, заходите!.. Вот, товарищ Лобода, ребята на учебу приехали, жить негде да и не на что. Надо как-то помочь, — одним духом выпалил он.

Петро, как назвал себя Лобода, усадил нас и начал расспрашивать, откуда приехали, куда собираемся поступать. За разговором мы осмелели: Петро оказался очень приветливым, общительным и внешне приятным, с густой шапкой вьющихся золотистых волос.

— Поселим вас пока что на Толкачевке, а с работой…

Он не успел договорить: дверь распахнулась, и в кабинет ввалился какой-то парень в изжеванных, заляпанных глиной брюках.

— Бюрократизм разводишь! — тонким, сиплым голосом закричал он. — Час торчу под твоей дверью, а ты, оказывается, чистеньких обрабатываешь.

— Здравствуй, Огоньков, что у тебя стряслось?

— Еще спрашивает! Нашел, куда меня приспособить, тачки с грузом возить… Спасибочко! Это пусть буржуи груз тащат, а я уж как-нибудь подожду, вот так, товарищ ЦЕКА! — И вдруг осекся: на него в упор смотрел Толя.

— Давненько, Рыжий, тебя не слышал!

Ни разу не видела я Толю таким: кулаки его сжались, и без того темные глаза потемнели еще больше и вспыхнули, казалось, вот-вот прожгут насквозь Рыжего. А тот сразу вроде бы ростом меньше стал, потерял дар речи.

— Это, товарищ Лобода, Колька-Рыжий. Он в коммуне у завхоза пять фуфаек стащил, да у своих ребят одежку уворовал и смылся. Из коммуны мы его исключили, а комсомольцем он никогда и не был. — Толя отчетливо выговаривал каждое слово, и каждое звонкой пощечиной било по Рыжему. — Отыскался, значит!

А Огоньков вдруг попятился, спиной толкнул дверь — и драла! Толя бросился вдогонку. Петро снял телефонную трубку.

— Толя, конечно, и сам с ним справится, но… на всякий случай! — И позвонил в милицию.

— Ну и проходимец же этот Рыжий! — вырвалось у меня.

— Обиднее всего, — с сердцем отозвался Петро, — что такие проходимцы своим поведением позорят гордое имя коммунара…

Он вышел из-за стола, уселся на стул рядом с нами и, решительно тряхнув головой, словно бы отгоняя, неприятные мысли, вернулся к прерванному разговору: куда бы пристроить нас на работу, чтобы мы могли и время для занятий выкраивать — до экзаменов оставалось два месяца! — и чтоб деньжата хоть самые малые были.

Мы воспрянули духом. До чего же здорово, что мир полон хороших людей!

Вечером Толя выразительно описывал, как настиг Кольку-Рыжего и «деликатно, под локоток» довел до милиции: ворюгу, оказывается, давно уже разыскивали.

Рассказывая о чем-нибудь, Толя весь был в движении, природа наделила его такой богатой мимикой, что она придавала необыкновенную сочность и красочность каждому его слову. С Рыжего разговор перекинулся на коммуну — родной Толин дом, и тут мы узнали многие подробности жизни наших друзей, а это еще теснее сблизило нас.

Внешне — крепкая подвижная фигура, черные жгучие глаза, копна каштановых волос, на удивление ровный, шоколадный загар — Толя был типичным южанином. Да и по характеру тоже — живой, общительный… А вообще-то из донских казаков.

— Отец на войне погиб, — рассказывал Толя о себе: — Мать не намного пережила его, в гражданскую померла с голода… А я вот выжил… Взяла меня к себе тетка. Злая была — страсть! Драла почем зря — за дело и без дела. Так я и не мог понять, каким надо быть, чтобы не быть битым. В конце концов удрал от нее, куда глаза глядят, ушел в «большой свет».

С беспризорниками Толя встретился первый раз в Ростове. «Лицом в грязь не ударял»: ему двинут — он отвечает тем же, ему кто скажет слово, он в ответ — пять:

— Нашелся один такой фраер, хотел из меня карманного вора сделать. «Руки твои, говорит, что хошь слизнуть смогут и никто не учует». — Когда Толя злился, глаза его сощуривались. Черты лица заострялись. — Вором быть не хотел. Пойду, бывало, на базар с такими же пацанами, как сам, пляшу до упаду, а кореш поет, потом собираем мелочь, лишь бы прохарчиться. Конечно, не без того, у торговок тащили кое-что, иначе не проживешь…

Потом прослышал, будто в Бериславе, около Херсона, организуется коммуна по обработке земли и что в эту коммуну принимают беспризорных. Толя сговорился с двумя приятелями, и они махнули туда — в Берислав. Ехали, конечно, «зайцами», перебирались с поезда на поезд, а по Днепру — на катерочке. Наконец добрались, и тут оказалось — нет никакой коммуны. Не было и не предвидится.

Толя решил податься в Одессу. В Херсоне отыскал пристань, глянул и замер: у причала, будто, бы специально его дожидаясь, дымил громадный пароход. Люди говорили — вечером отойдет в Одессу. Да, но как на него попасть?!

Долго ходил вокруг да около. Чуть ли не вся жизнь прошла, пока солнце наконец село и пассажиры с вещами начали подниматься по деревянному тралу на палубу. Бочком, бочком, хоронясь за тюками и чемоданами, Толя подобрался к трапу, проскользнул между пассажирами на палубу и юркнул, словно в трубу, в свернутый кольцами толстый канат. Ночью матросы обнаружили его. Толя спал стоя, да так крепко, что далее не почувствовал, как матросы, пожалевшие парнишку, отнесли его в кочегарку. Так он и доехал до Одессы.

— А Одесса, ребята, город что надо!..

Первым делом он разыскал базар. Чего только нет на базаре! Но и таких «гастролеров», как он, немало, а тетки здесь «ученые» — смотрят в оба. А есть хочется: под ложечкой сосет. И вдруг видит Толя: перед ним на земле лежит кошелек, а впереди шагает не слишком хорошо одетый мужчина. Кошелек лежит, мужчина удаляется, и кругом — никого.

Мальчишку как жаром охватило. Оглянулся, нагнулся, поднял кошелек и… стремглав кинулся за мужчиной. «Дяденька, дяденька, вы потеряли!»… Мужчина даже спасибо не сказал. Взял кошелек, положил в карман и пошел своей дорогой.

— Нет, что ни говори, воровать — самое распоследнее дело! — заключил Толя и вдруг сорвался с места, крутанулся на одной ноге. — А ну, Серега, давай!

Сергей тотчас же извлек из кармана гребенку и приложил к губам.

И пошел и пошел «выкаблучивать» Толя коленца одно замысловатее другого.

Остановился так же неожиданно, как и начал.

— Сергей два года бродяжничал вместе со мной. Лихо на гребенке играл, теперь немного разучился. А потом Николку встретили…

Толю, Сергея и Николку устраивал в коммуну Петр Лобода. Вот откуда и пошла их дружба.

Долго в тот вечер сидели мы, не зажигая лампу. Многое вспоминали и о многом мечтали. О том, чтобы Толя и Николка тоже поступили в институт, а Сережа стал мастером на своей фабрике, чтобы Иван Елистратович прославился на всю страну как знатный каменщик, а Коля — как угольщик… Мы с Иваном уже будем работать на производстве, а Толя с Николкой придут на завод молодыми специалистами, и опять все мы будем вместе. Вот тогда-то и начнем выкуривать иностранных «спецов», которые мешают строить новую, счастливую жизнь.

Перед сном Толя предложил поклясться в вечной дружбе, и каждый торжественно, с чувством повторил вслед за ним: «Мы, дети единой семьи, Родины-матери, клянемся коммунарским словом никогда не изменять нашей дружбе».

Часть вторая

СИНЕЕ СТЕКЛО

Глава первая

Еще только утренняя заря занялась, а мы со своими чемоданчиками уже шагали по харьковским улицам к Толкачевке, где размещались студенческие общежития.

Большинство студентов разъехалось на каникулы, и нас поселили в том же корпусе, где жил и Петя Лобода, совмещавший работу с учебой в вечернем институте. Петя и вручил нам направление на временную работу в Главное статистическое управление, которое находилось в недавно выстроенном доме Госпрома — самом большом и высоком здании Харькова. Задрав головы, мы принялись считать этажи… Казалось, дом упирается в небо. Он стоял, как осуществленная мечта нашего детства, — такие дворцы мы возводили мысленно для обездоленных ребят. Охваченные волнением этой сказочной действительности, мы долго ходили вокруг этого здания и никак не решались войти, хотя очень и очень хотелось забраться на самую верхотуру — оттуда, казалось, увидишь весь мир…

Нам нужно было попасть на седьмой этаж. Поднимаясь по лестнице, мы не переставали удивляться, почему не видно людей. Вдруг на лестничной площадке распахнулась дверца, вышло несколько человек, и кабина, в которой они приехали, понеслась ввысь. На этажи поднимал лифт. Мы переглянулись — и стремглав вниз! Вошли в лифт, боязливо нажали кнопку и вскоре очутились в широком коридоре. По обеим сторонам — одинаковые двери с табличками. Взад-вперед снуют люди. Окидывают нас взглядами, от которых возникает чувство неловкости. Украдкой и я быстро оглядываю Ивана — может, что-нибудь не в порядке с одеждой? Но нет, юнгштурмовский костюм ладно сидит на нем. Защитного цвета рубашка аккуратно заправлена под ремень, через плечо — портупея. Я тоже была в юнгштурмовском костюме, очевидно, это и привлекало к нам внимание: жаркий летний день, все в легких, открытых платьях, а тут девчонка в узкой защитного цвета юбчонке и в такой же перетянутой портупеей рубашке с длинными рукавами…

Мы отыскали нужную комнату. И только тут впервые подумалось: ведь у нас для работы в учреждении нет никакой специальности. И мы об этом откровенно сказали секретарю комсомольской организации этого управления.

— Ничего, ребята, смелее. Грамота у вас есть, огонек в работе будет — вы же комсомольцы! Дмитрий Алексеевич работу вам подберет, а люди у нас хорошие, помогут, не переживайте зря… — подбадривал нас комсомольский секретарь. И мы сразу ощутили чувство локтя, а с ним и пришла вера в свои собственные силы.

Вошли в кабинет, а Дмитрий Алексеевич к нам навстречу.

— Ух ты, силища какая! Да вы же настоящие вояки!

После этих восклицаний усадил нас, подробно обо всем расспросил, слушал с таким вниманием, что рассказ получился непринужденным и вскоре ему знакомы стали и Вера Александровна и Николай Лукич, наш старший мастер, и харьковские друзья.

— Ну, хорошо, давайте теперь подумаем о вашей работе. Начнем, пожалуй, с тебя — токарь, как ты понимаешь, нам не нужен, а вот оригиналистка нужна. Думаю, ты должна с этим делом справиться, оплачивается работа хорошо, что для вас сейчас немаловажно.

Писать статистические формы печатным шрифтом, а затем их размножать на стеклографе — это и есть специальность оригиналистки, — как я поняла из разъяснений Дмитрия Алексеевича.

Слушая эти разъяснения, я краснею и ерзаю на стуле, наконец чистосердечно признаюсь, что у меня безобразный почерк и, к сожалению, я с этой работой не справлюсь.

— Ничего, ничего, поможем тебе поначалу, а затем приучишься, привыкнешь, и все у тебя получится хорошо.

— Верно, Иван?

— А вот тебя назначим статистиком.

Еле сдерживаюсь, чтобы не попросить и меня назначить на такую работу, ведь у меня с цифрами большой лад, но молчу, неудобно добиваться того, что тебе не предлагают. С тем и ушли мы от Дмитрия Алексеевича. И на второй день стали работниками этого управления.

Нас здесь окружили таким вниманием и заботой, что невозможное стало возможным. Одна мысль нас не покидала — не подвести этих замечательных людей, — и это помогло нам освоить новые квалификации не в совершенстве, но вполне терпимо. Работали с увлечением, не замечали времени, я со своими формами часто и вечерами занималась, хотелось как можно лучше сделать и приходилось много раз переписывать.

Петя Лобода тоже был доволен нами, он получал хорошие отзывы о нас и помогал своими советами.

Незаметно подошел день первой получки. С усердием вывожу в ведомости свою фамилию, не спеша отходит от окошка кассира Иван, и мы переглядываемся: столько денег у нас еще никогда не было!

В воскресенье встали пораньше, накупили всякой вкусной еды, сели в трамвай и покатили к братьям-коммунарам, в нашу рабочую семью.

Все обитатели рабочего двора высыпали нам навстречу. Как говорится, не знали, куда посадить и чем угостить, засыпали вопросами, и мы поняли, как соскучились по этим людям. Когда улеглась первая радость встречи, Толя, критически оглядев Ивана, обернулся к Ивану Елистратовичу:

— Дядя Ваня, пойдемте с нами, купим Ивану сапоги, а то ведь он вот в чем ходит…

Действительно, с обувью у Ивана было плохо: как пришел к нам в дом в старых, разношенных отцовских сапогах, в которых разве что не утопал, так в них и в Харьков приехал. Каждый, кто глянет на его ноги, непременно улыбнется: «Мужичок с ноготок…»

Это была первая наша самостоятельная покупка, а главное, на заработанные самими деньги. Долго выбирали, спорили, наконец нашлась пара, словно специально сшитая для Ивана. Старые отцовские сапоги завернули, обвязали бечевкой.

— Береги как память! — сказал Иван Елистратович.

Сапоги эти напоминали о многом. О том, как появился в нашем доме деревенский четырнадцатилетний парнишка. Один пешком протопал он более шестидесяти километров, неся за плечами в мешочке из сурового полотна томик стихов Леси Украинки и рассказы Максима Горького. Тоненький, с ямочками на щеках и застенчивой улыбкой, в черных вылинявших брюках и пиджаке с чужого плеча — таким предстал перед нами этот мальчонка и отрекомендовался:

— Иван!

Жить мальчонке было негде, а учиться хотелось — страсть!

Да, о многом напоминали старые отцовские сапоги…

Приближалось время экзаменов, а куда направить свои мечты, свои силы — никак не можем решить. В шестнадцать да и в восемнадцать лет трудно распорядиться своей судьбой. А профессия в жизни человека — определяет его судьбу, — так нас с детства учили.

В профшколе у нас теоретическую механику преподавал заводской инженер. Высокий, стройный, с добрым лицом, светлыми, веселыми глазами и кипучей энергией. Когда он объяснял самые простые, начальные и сложные положения механики, его слушали все, боясь слово проронить, так умело и с любовью он чертил на доске, объяснял и знал свой предмет.

Так вот, на последнем занятии перед окончанием школы, прощаясь с нами, он заговорил о выборе профессии.

— Придет пора вам выбирать себе профессию, помните всегда, что в жизни человека — основное.

Если профессия нравится, если ты ее любишь, то ее и знаешь хорошо, никогда не устаешь ее улучшать, совершенствовать, и тебе легко, потому что нравится твое дело и делу польза, потому что со знанием его делаешь.

Профессия даже на внешность человека влияет. Мы почти безошибочно отличаем токаря от литейщика, инженера от врача, преподавателя от геодезиста, но это все тогда верно, когда человек увлечен своей профессией. Если он случайно ее получил, она и на его внешности не отражается и делу не полезна.

Мы после этого «назидания» много раз затевали спор, по наружности определяли род занятий того или иного человека и даже осмеливались допытываться у незнакомого, кто из нас прав, и, конечно, часто ошибались — ведь детьми были…

Но о значимости выбора профессии никогда не забывали.

Были шалости — каждое утро мы взбегали на десятый этаж дома Госпрома и, поднимаясь, задумывали, если первой ступит правая нога, тогда документы подаем в технический институт, а если левая, то — в гуманитарный, а кто первый на животе спустится вниз по перилам, тот и примет решение, и каждый день по этому признаку приносил новые решения.

Мы слушали советы старших, а их было много и все разные.

— Вы, ребята, поступайте в «техноложку» — знатный институт, а главное туда идут в основном рабочие — пролетарский институт, — советовал секретарь комсомольской организации ЦСУ — Борис. И мы с ним соглашались.

— Ну, Иван да Ольга, как у вас идет подготовка к экзаменам, помогает вам главный бухгалтер в решении задач? — спрашивал Дмитрий Алексеевич.

Помогал нам Аристарх Сафронович и все советовал поступать в финансово-экономический институт.

— Будете у нас работать, а вечерами учиться. Обуетесь, приоденетесь и жить будет легче.

Советы Аристарха Сафроновича не находили отзвука в наших сердцах. Иван Елистратович говорил:

— Надо, ребята, идти в машиностроение или металлургию — это главная сила, она будет определять все наше хозяйство.

Петя тоже советовал поступать в технический институт, тем более подготовка в школе получена техническая.

Наслушаешься — голова идет кругом: и то хорошо, и это… Но ведь профессия — основное в жизни человека, и надо делать свой выбор, не ошибиться, так выбрать, чтобы-можно было потом сказать, как Коля: «Нет, никуда уж я отсюда не уйду, от этой самим избранной судьбы».

Ну, а если заглянуть во внутренний «тайник», что называется, в душу? Чего просит твоя душа? Задаешься таким вопросом, и, словно наяву, видится свечение белого искристого металла, выпускаемого из вагранки: вот он тонкой струйкой разливается по опокам… И возле опок стоит безмерно любящий свою профессию дядя Михась, а рядом с ним — Иван Елистратович. «Мы, к примеру, кладем мартеновскую печь, как деды клали, а вот если бы по-ученому, оно, смотришь, и быстрее, и лучше было бы».

Не будет металлургии — не будет и машиностроения, металлургия — определяющая отрасль промышленности.

Значит, металлургия!

Дорогие, родные, далекие и близкие наши друзья, воспитатели, преподаватели! Посмотрите на двух ребят, энергично шагающих по улицам большого города, посмотрите, как смело взбегают они по ступенькам огромного здания столичного института. Разве можно подумать, что это вчерашние деревенские ребята? Только по неизменным юнгштурмовским костюмам узнаете вы своих товарищей, своих воспитанников, но если заглянете в их сердца — они остались все теми же любящими, благодарными вам детьми и друзьями.

Так в день первого экзамена мысленно разговаривали мы со своим родным домом.

День выдался на редкость ярким. Семь утра, а солнце, кажется, заполнило до краев все улицы, дома, отсвечивает в окнах, золотит жестяные крыши, полирует трамвайные рельсы, сочится сквозь ветви деревьев… И растаял страх.

Во дворе института полно молодежи. Парни и девчата то собираются группками, то расходятся; одни, примостив на коленях тетрадки, решают какие-то задачи, другие вслух повторяют теоремы, кто-то смеется… Вот стоят кружком красиво одетые девочки, на лицах — самоуверенность: «Мы не то, что вы».

Их папы и мамы тут же — одергивают им платьица, поправляют банты.

Есть и скромно одетые девочки, большинство — дети рабочих; немало таких, которые уже и сами успели поработать.

Кто-то трогает меня за плечо.

— Привет, ребята, а я поджидаю вас. — Это Костя, мы с ним в один день сдавали документы. — Что-то у меня душа не на месте! До этой минуты считал — с математикой справлюсь, а теперь вдруг засомневался…

Костя — самоучка. Он приехал на учебу по командировке деревенского комитета бедноты. Мы читали письмо, адресованное институту и подписанное членами комбеда:

«Просим вас уж не отказать и принять нашего самого грамотного в деревне бывшего батрака. Он способный до учебы и будет нашим ученым от бедных крестьян».

Костя стеснялся подавать эту рекомендацию: «И хвалят зря, и написано не очень грамотно», — но мы убедили его. У Кости открытое, хорошее лицо, он легко краснеет, улыбчив, говорит мягким баском:

— Проснулся сегодня чуть свет и никак не пойму, где я… Во сне купался в родничке, что у нас под горой наружу выбивается, а в нем листья берез и сосновые иглы плавают… Я с ними плавал вперегонки, и вдруг стало холодно-холодно… Тут и сон кончился.

Выяснилось, что Костя ночевал на вокзале, больше негде было. Решили взять его к себе в общежитие, место найдется. Заговорили о математике, которая так его беспокоила. Заговорившись, не заметили, как к нам подошел хорошо одетый паренек в очках и без всяких предисловий растолковал формулу, из-за которой у нас разгорелся было спор.

— Ты, видать, насчет математики зубр! — одобрительно заметил Костя.

Оказалось, что «зубра» зовут Антоном. С каждой минутой он нравился нам все больше. Теперь мы стояли уже вчетвером. У нас тоже образовалась своя компания.

Вдруг все как бы оборвалось: и шум и объяснения, знакомство и пожелания — и все ринулись по звонку в экзаменационный зал.

С этого момента запомнились только белые листы бумаги на столиках, высокие окна, залитые солнцем, мозаика на лепном потолке, образованная игрой солнечных лучей в громадных люстрах, и страх, что не вижу никого из своих друзей.

Вскоре все уселись, и тогда преподаватели раздали варианты экзаменационных задач и примеров. В это время я увидела Костю — он сидел за третьим столом сзади меня, а Иван оказался в следующем ряду.

Теперь за работу — все вокруг исчезло, осталась только контрольная. Сначала работала как бы с опаской, медленно, а потом увлеклась и строчила, что есть мочи.

Сзади меня сидела девочка с бантом в косах, и я услышала: «Нет, нет, что вы», — обернулась, а Костя хотел передать мне записку, заметив мой взгляд, он ловко бросил ее на мой столик. Он не мог решить примера. Быстро сделав его, я проверила еще раз свою контрольную и закончила ее.

Иван что-то еще думает, помочь ему невозможно и уходить тоже не решаюсь, но вот видно он смекнул, так как начал быстро писать. Еще раз проверяю свое решение, а вдруг что-то не так, но нет, ошибок не нахожу и отдаю свою работу в числе первых. Женщина-преподаватель, взяв у меня экзаменационный лист, приветливо улыбнулась, и было такое чувство, будто она весь мир мне подарила…

Вышли мы из зала одновременно с Антоном и по памяти начали проверять с ним мой вариант контрольной. Тут вдруг увидела Толю, стоит взволнованный, озабоченный — мы сильно обрадовались друг другу.

— Решил, возьму сегодня свободный день, а потом отработаю — все же вам легче будет — не одни.

Чувствую, что от благодарности заплачу — знала и верила, что ребята о нас думают, как и мы о них, и что в трудную минуту мы всегда вместе, но не ожидала увидеть кого-либо из них здесь.

Вскоре подошел Иван. Снова проверяем правильность решения контрольной, теперь ожидаем Костю, у него тоже все в порядке. И как будто гору с плеч свалив, повзрослев, с необыкновенной уверенностью в справедливости всего существующего, опять окунулись в лучи яркого солнечного дня.

Гуляем по улицам, по парку, до неприличия громко разговариваем и шумим, смеемся и то перепрыгнем через одну, то через другую скамейку, затеваем в парке соревнования по прыжкам в длину, творим что-то несуразное, а внутри все ликует — ведь сдали первый экзамен.

После первой буйной радости все почувствовали голод — с утра ничего не ели.

Антон живет неподалеку и приглашает нас всех к себе. Я уже знала, что Антон — сын профессора и мне не очень хотелось идти в незнакомый дом, тем более к таким людям. Но ребята настояли.

Антон жил со своими родителями в большой, красивой квартире. В кабинете отца, куда он нас привел, все было необычайно таинственно: полумрак от зеленых тяжелых портьер на окнах, шкафы с книгами в толстых кожаных и тонких сафьяновых переплетах, письменный стол на толстых медвежьих лапах, хрустальный письменный прибор на нем — громадный глобус на позолоченной оси — как бы вращал весь мир перед нами. Все это было красиво, но давило своей тяжестью и необычностью.

В столовой — большой и очень просторной — все переливалось фарфором и хрусталем, на полу лежал большой ковер, а стулья с высокими спинками, обитые кожей, наверху инкрустированные, делали нас всех такими маленькими, даже жалкими.

Только картины, висящие на стенах, возвышались, затмевали эту обстановку, блистая талантами художников и красотой русской природы.

Картина Васнецова «Сумерки» — на одной стене и «Золотая осень» Левитана — на другой «смотрели» друг на друга, перекликаясь чудесным изображением природы, красочной гаммы и какой-то необыкновенной тишиной и покоем. На самой широкой стене в позолоченной раме картина «Туманное утро» Шишкина.

Нам казалось, мы ощущаем прохладу реки, окруженной лесом, запах полевых цветов и зеленой, свежей травы.

Песней звучала красота нашей природы, уносила в недалекое, милое детство — мы лежим на печке в маленьком домишке дяди Матюши и впитываем в себя красоту народных творений. «На ковре-самолете Иван-царевич с прекрасной Царевной», «Аленушка» — такая понятная нам, мы вместе с ней ощущаем страх перед грозой, нам жалко ее, хочется помочь ей.

Образы сказок, красота изображенной природы, превращали непритязательный домишко дяди Матюши в дивный сказочный дворец.

И здесь величие таланта, красота изображения вызывают чувство возвышенного, делают несущественным все то, что давило, угнетало нас в обстановке этой квартиры.

Во время обеда Костя поднялся со своего стула и прочел певучим голосом «Музу» Шевченко.

Всеми овладело стремление рассказать, показать что-то красивое.

Иван читает выдержки из написанного им рассказа, который скоро отправит в редакцию, Толя — отрывок из «Челкаша» Горького. Сестренка Антона играет вальс Шопена.

Мы сидели на стульях, поразивших нас, но уже не казались себе маленькими и жалкими. Творчество, благородные стремления возвышали нас. Молодость и вера в прекрасное будущее украшали сейчас этот зал, затмевая красоту фарфора и хрусталя, мебели и ковров.

Уходя, отблагодарив хозяев, мы унесли с собой чувство еще большей красоты и уверенности в жизнь — в человека.

О профессоре, заведовавшем кафедрой аналитической химии, говорили, что для него химия превыше всего, что он гроза студентов и на экзаменах «режет» почем зря.

Именно этот профессор и принимал у меня экзамен. Когда я оказалась перед ним, у меня противно задрожали коленки, руки и пропал дар речи. А он посмотрел на меня и чуть сощурил глаз.

— Ну-с, мадемуазель, что же вы знаете о галогенах?

Я обернулась, решив, что профессор обращается к кому-то другому, но сзади, за столами, сидели только мальчики. Вопрос задан мне! И тотчас возмущение вытеснило во мне страх:

— Извините, я не мадемуазель, а комсомолка и знаю все, что требуется.

От удивления глаза профессора округлились, он даже снял пенсне, а клиновидная бородка его метнулась вверх.

— Вот как! Что ж, послушаем вас… Отвечайте.

Когда ответила, стал задавать еще и еще вопросы, потом основательно «погонял» по таблице Менделеева и закончил экзамен словами:

— Так вот, «мадемуазель» по-французски означает «барышня», это не обидное слово. К экзаменам вы подготовились, но знать всего, разумеется, не можете, и я тоже всего не знаю. А характер у вас гордый, это хорошо. Ну-с, посмотрим, как учиться будете.

Пулей вылетела я из аудитории, лицо пылало, и я прикладывалась то одной, то другой щекой к мраморному подоконнику, лишь бы немного остыть.

Уж коли химия сдана самому профессору, остальные предметы сдадим обязательно!

Наконец наступил счастливый день: экзамены позади! На общем собрании студентов мы не увидели девочку с большим бантом и многих из тех, кого приводили мамы и кто посылал впереди себя пап, но зато увидели взрослых людей, которых приняли без экзаменов. Это были рабочие, окончившие рабфаки, парттысячники, участники гражданской войны, люди, прошедшие серьезную школу партийной, советской и профсоюзной работы.

«Посвящение в студенчество», как выразился Костя, мы отмечали в нашей рабочей семье.

Стол ломился от угощений. Тут и тарелки с капустой и малосольными огурцами, тут и пузатый жбан со знаменитым квасом бабки Макарихи, недавно вернувшейся из деревни; тетя Галя тоже постаралась — приготовила вареники с картошкой и творогом, которые так и таяли во рту.

Нас поздравляли наперебой.

— Успешного вам ученья! — провозгласил Иван Елистратович. — Глаза его подозрительно заблестели, а голос вдруг осел, и он закончил уже с хрипотцой: — Желаю стать добрыми сталеварами и чтоб вместе печи класть и сталь варить!

— Вот ведь как здорово! — ликовал Толя. — Из коммунаров да прямо в ученые.

Мы сидели возбужденные, счастливые. Под конец Антон — мы притащили его с собой — начал читать «Двенадцать» Блока:

Черный вечер.

Белый снег.

Ветер, ветер!

На ногах не стоит человек.

Ветер, ветер —

На всем божьем свете!..

— Ишь ты! — восхищенно покачал головой Иван Елистратович. — Слова-то какие, аж за сердце берут… Видать, из наших поэт этот, даже фамилия производственная…

Лицо его раскраснелось, давно мы не видели его таким довольным.

Прочитала и я «Буревестника» на украинском языке, когда я кончила, поднялась бабка Макариха:

— Прочитай, дочка, еще раз.

И я снова читаю.

«То крылом чыркнэ вин хвылю, то шугнэ до хмар стрилою. И крычыть. И чують хмары радисть в покрыкови смилим.

В крыках цых жадання бури, гниву миць, вогонь прыстрасты, сподивання перемогы, чують хмары в дужых крыках».

— Вот так и говорил сын мой Гришенька, когда у нас на заводе поднялась забастовка, я работала тогда на черных работах и получала гроши, а Гришенька уже тогда работал помощником машиниста на паровозе.

Пришел как-то поздно вечером домой и говорит: «Прощаться пришел, маманя, может, больше и не свидимся». Как так, говорю, в какую такую даль едешь?

«Нет, говорит, иду навстречу буре — хотим новую, лучшую жизнь построить для бедного народа». Я плачу, прошу — пожалей, Гришенька, мать, отец с войны не вернулся, теперь и ты уходишь.

«Не плачь, мать, иначе не могу, не хочу я тлеть, как твое последнее полено в печке, хочу факелом ярким гореть, может, людям светлее жизнь добудем». Надеялся, верил, как тот буревестник — и на борьбу все рвался.

— Вот, видишь, Макариха, какие нам на смену идут «Буревестники» — наши будущие специалисты!.. Только, поднимаясь навстречу грому и бурям, добившись победы, не отрывайтесь от земли-матушки, от народа — в нем ведь вся сила. Ты, Оля, свой дом родной не забыла порадовать, ведь переживают небось, как там их ребята.

Даже немного обидно стало, что дядя Ваня такое мог о нас подумать. Конечно, мы тут же написали и во всех подробностях описали и экзамены, и новых друзей, и что мы уже студенты, и что очень тоскуем без наших близких и родных.

— Нет, Иван Елистратович, мы не забыли ту землю, на которой родились, тех, которые нас вскормили, вырастили и дали путевку в большую жизнь. Такое не забывается.

Глава вторая

«Доброе утро, мой родной Бронеславик — сестричка моя!

Помнишь, как, бывало, дома на Фабричной мы заберемся в свободное утро под одеяло друг к другу и рассказываем и мечтаем о самом, самом заветном…

Нам хорошо и даже страшно порой было заглянуть далеко вперед — уж очень несбыточными казались наши мечты.

Мы представляли себе и рисовали большие города, институты, красивые дворцы, и в мечтах мы с тобой создавали это красивое, жили в нем, и ликовала жизнь света, побеждая тьму.

Мы читали Чернышевского «Что делать». Четвертый сон Веры Павловны, он был во многом созвучен нашим мечтам. Особенно восхищало нас, что люди будущего превратят пустыни в плодородные земли, покроют садами голые скалы, пророют большие каналы, и мы тут же добавляли — и нашу реку превратят в безбрежное море, которое мы так хотели увидеть, а вокруг построят дворцы.

До сих пор не пойму откуда у нас родилась эта мечта о светлых, ярких дворцах. Даже божьей коровке и то мы копали не просто ямку, а делали ее в виде дворца и надеялись, что она нам большой клад принесет… Помнишь?

И вот теперь, Брончик, я живу в студенческом общежитии и именно на улице Чернышевского.

Красивый большой дом, мне он кажется, конечно, дворцом, и в нем живут только студенты — люди большого будущего.

В высокой, светлой комнате с огромным квадратным балконом, выходящим в сад, — нас живет пять девушек.

Самое удивительное, что к нашему саду примыкает сад Григория Ивановича Петровского — всеукраинского старосты. Мы со своего балкона видим его каждое утро на утренней зарядке, на велосипеде, и что особенно трогает и умиляет — это белая пикейная шапочка с козырьком, как у ребенка. Мы специально не наблюдаем — неудобно, но все же видим все и нам это приятно — он нам видится каким-то необыкновенно всесторонним…

А мы с тобой думали, что люди, занимающие большие посты, какие-то сверхъестественные.

Вот он бывший рабочий, сейчас председатель ВУЦИК и такой простой…

Знаешь, я решила тоже всегда заниматься утренней зарядкой и не пропускаю ни единого денечка — ведь в человеке будущего все должно быть гармонично, — помнишь, мы читали об этом и вырабатывали в себе черты такого человека и даже начали закаляться, выходя в первый весенний дождь навстречу с ручьями босиком. А ты заболела воспалением легких и твердила — «Все равно закалюсь, мы докажем этому «простуднику», что мы сильнее его», — и мы доказали.

А учиться в институте очень интересно!..»

— Подъем, первоклашки! — командует Анка, староста комнаты.

Жаль не дала помечтать, а она строгая и по возрасту старше всех нас, а главное, служила в коннице Буденного. Боевая наша Анка — порядочная фантазерка. Рассказывая о себе, часто преувеличивает, и Женя, самая тихонькая с виду, нет-нет да и ввернет:

— Ты, наверное, чапаевская Анка-пулеметчица, а вовсе не кавалерист.

И хотя нам смешно, что Анка строит из себя бывалого конника и одевается «под Любовь Яровую», иногда даже курит, преодолевая свое явное отвращение к табачному дыму, и щеголяет броскими словечками, мы ее любим за доброту, за щедрость: со всеми поделится, каждой поможет. Нам с ней легко, а то, что она немного приукрашивает свою биографию, — это не беда, это просто от хорошей зависти к тем, кто прошел через гражданскую войну.

Раз Анка скомандовала «подъем» — голову с подушки прочь! После зарядки — холодный душ, — правда, принимаем его только мы с Анкой, — и бегом в студенческую столовую. Там нас поджидают Костя с Иваном. Быстро проглатываем винегрет — ох и вкусно! — запиваем стаканом чая с куском черного хлеба. Дожевываем на ходу и опять бегом, теперь уже в институт.

Жизнь в институте бурлит. Дискуссии о прочитанных книгах перемежаются бурными диспутами на темы дня, а разве пропустишь встречу с шефами или собрание, на котором берутся обязательства: «Ни одного отстающего!», «Даешь отличную учебу!», «Один за всех — все за одного!»

Тогда действовал так называемый бригадный метод обучения. Нашу бригаду прозвали бригадой неразлучных. Везде и всюду мы были вместе.

В нашей группе математику преподавал профессор. Авторитет его был очень высок, и мы, что называется, лезли из кожи вон, чтобы сладить с высшей математикой и научиться оперировать сложными формулами и понятиями…

Человек довольно солидного возраста, с черными с проседью волосами, доходившими ему почти до плеч, он держался с нами, студентами, сухо, а его глаза глядели на многих, будто в пустоту. И только когда он излагал новые, интересные решения в области дифференциальных и интегральных исчислений, развертывая перед нами внутренний мир математики, он оживлялся и увлекался, словно сам открывал их заново. По крайней мере, так нам казалось. Но его вдохновение угасало, когда дело доходило до проверки наших знаний. Что и говорить, не все могли сразу усвоить сложный материал. И все же…

Вызвал он как-то к доске Бабанина, очень старательного студента, в прошлом рабфаковца, и предложил ему решить задачу, причем трудную. Бабанин долго соображал, начал было выводить формулу, но тут же перечеркнул написанное, а потом снова начал водить мелом по доске… Профессор, заложив руки за спину, размеренным шагом ходил взад-вперед по аудитории, поглядывая поверх наших голов в окно, и вдруг, не задав Бабанину ни одного вопроса, остановился и изрек:

— Легче научить зайца спички зажигать, чем вас, молодой человек, математике. Садитесь!

Мы опешили. Стало так тихо, что даже боязно было вздохнуть.

— Леонид Страхов, покажите, пожалуйста, как надо такие задачи решать…

Леонид был сыном полковника, перешедшего после революции в ряды Красной Армии. Учился он неплохо и в отношениях с товарищами старался быть равным, но на занятиях по математике слушал профессора, нередко свободно откинувшись на спинку стула и снисходительно поглядывая на товарищей: мол, мне лично все это понятно, не то, что… И как бы ни бились мы над какой-нибудь «заковыристой» задачей, никто из нас никогда не обращался к нему за помощью.

Грубым, бесцеремонным обращением с Бабаниным и подчеркнуто благожелательным отношением к Страхову профессор нанес нам глубокую обиду, и сейчас мы ревниво всматривались в ряды цифр, которые выводил на доске Страхов. Он начал решать задачу правильно и вдруг запнулся. Послышался шепот Кости: «Не туда пошел…» Внимательно смотрел на доску и профессор. Он, разумеется, заметил ошибку и больше уже не мерил шагами аудиторию, а стоял у окна и терпеливо ждал, что его любимец справится сам.

Внезапно прозвучало:

— Разрешите!

Профессор медленно повернул голову, несколько мгновений молча смотрел на поднявшегося с места Жору.

«Неужели не посадит Леонида?..» — думаем мы.

— Прошу…

И вот уже у доски Жора. Сперва он перечеркнул, а затем тщательно стер с доски все написанное Страховым. Профессор, по своему обыкновению, опять прошелся раз, другой, потом сел к столу, поднял глаза на доску, а задача оказалась уже решенной, причем весьма оригинально.

На лице профессора удивление, но голое бесстрастен:

— Вы нашли интересный способ решения этой задачи.

— Спасибо. Так ведь мы не зайцы, кое-что, а все же смекаем.

Профессора от этих слов передернуло и, не поднимая глаз от журнала, в котором выводил оценку, он бросил:

— Работать надо, молодой человек.

Непонятно было, что он имел в виду: то, что работа приносит положительный результат?

Прозвенел звонок, и тут все страсти вылились наружу: мы тесным кольцом окружили и наперебой поздравляли Жору, а наша независимая, гордая Анка, не удостаивавшая никого из студентов своим вниманием, стала после этого случая оказывать Жоре явное предпочтение.

Жора стоил этого. Мы знали, что он в пятнадцать лет спустился в угольную шахту и прошел все ступеньки от коногона до забойщика. На шахте был ударником, хорошо зарабатывал и жил со своей матерью и младшей сестренкой, не нуждаясь. Сейчас же — только стипендия.

— Ничего, не пропадем, выживем, — шутил он. — Мать на работу пошла. «Хочу, говорит, чтоб сын мой выучился на инженера, как мечтал наш отец». И сестренку пристроил. Проживем… Ведь я, братцы, можно сказать, вторично рожден на свет июньским Пленумом ЦК партии (по решению этого Пленума, тысяча коммунистов была направлена для обучения в высшие учебные заведения); ведь об этом я мечтал, кажется, всегда.

«Вторично рожденному» было около двадцати пяти лет, но никто из нас, «зеленой» молодежи, не ощущал разницы с ним в возрасте. Не очень разговорчивый, вдумчивый, Жора стремился познать самую суть предмета; задачи по математике, по механике, сопротивлению материалов всегда решал самобытно и очень интересно. К Анке он относился хорошо, но вниманием не баловал, частенько даже иронизировал над ней: «Что же ты, Аня, папиросу не закуришь? Этак в тебе никто и не признает кавалериста». А один раз на занятии по физкультуре, когда Анка никак не могла перепрыгнуть через «коня», Жора своим подтруниванием чуть было не довел ее до слез.

Вот так, нескладно, на наших глазах зарождалась в бригаде первая любовь. И хотя их влекло друг к другу, но Анка и Жора всячески избегали встреч наедине.

К тому же для подобных встреч нелегко было выкроить и время. Его у нас, можно сказать, вообще не было. Да и откуда было ему взяться? В вестибюле института висел плакат: «Студенты! Все, как один, отдадим свое свободное время строительству Харьковского тракторного». Редкую неделю мы не выезжали на субботники. Ребята носили кирпичи на так называемой козе, девчонки таскали на носилках цемент и песок. Научились перебрасывать и ловко ловить на лету кирпич, подавать каменщику, а иногда брались и за укладку. Первое время уставали так, что руки было не поднять, но постепенно втянулись.

И вдобавок новое поголовное увлечение — гимнастика и вообще физкультура. Приближается конец учебного года, не за горами экзаменационная страда, а мы участвуем в межинститутских и городских спортивных соревнованиях, втайне я даже мечтаю о физкультурном институте.

Но мечты мечтами, а пока надо готовиться к сессии. «Мы должны не просто сдать, а только на «отлично». Это — дело чести всей бригады», — говорит парторг. И вот мы сидим изо дня в день до глубокой ночи, повторяем пройденное. Я зубрю формулы по химии. Стоит закрыть глаза, и формулы возникают передо мной, двигаются, как живые, даже «разговаривают»…

Девчонки смеются. «Ты, говорят, после экзаменов на Сабуровскую угодишь», — так в городе называли психиатрическую больницу.

— Не смейтесь, девочки, должна же я доказать нашему профу, какая пропасть лежит между мадемуазелью и комсомолкой!

И вот вся бригада неразлучных, в том числе и я, сдает экзамены на «отлично». Мне было даже обидно, что химию принимал не профессор, а его ассистент, но профессор все же пришел и поинтересовался:

— Ну-с, как мадемуазель комсомолка у нас справилась?

Узнав результат, остался доволен.

— Значит, я не ошибся: характер, настойчивость есть, а за этим последуют и знания. Работайте систематически, все дается только большим трудом.

Сдержанно улыбнулся мне и, заложив руки за спину, удалился.

Я смотрела ему вслед и завидовала — знает всю химию, да так, что знаниям его, казалось, нет предела. Мы часто посещали одни и те же лекции, которые он читал разным группам, и они всегда были непохожи.

Мы его видели за работой в лаборатории: проводя обычный эксперимент, — он и это делал так увлеченно, легко и в то же время разно, многогранно, что это «то же самое» казалось новизной. Вот такими бы нам стать! «Не теряйте только, товарищ комсомолка, своего трудолюбия, оно у вас значительное, настойчивость и последовательность характера цените, и жизнь вам за это сторицей воздаст, — промелькнуло его назидание, которое он как-то сделал мне в лаборатории, увидя, как я переговаривалась, отвлекалась во время эксперимента. Трудолюбие — неужели именно оно сделало его «богом» химии?

«Трудолюбие вкупе с увлеченностью делает, уважаемые, чудеса», — любил он часто повторять. Значит еще и увлеченность?

— Ты что остановилась, «само движение»? — шутит наш парторг Митя и вручает мне письмо.

Еле успеваем забежать в аудиторию, вслед за преподавателем. Начался семинар по политэкономии. В руках письмо.

«Привет боевым студентам!

Рад за вас и что написали мне, не забыли. Институт, говорите, военизированный? Это хорошо, а что военрук старый — не беда, строгий — тоже хорошо. Вы же у меня «вояки», понимаете значение дисциплины. Пишу я вам перед отъездом — еду далеко. Когда вернусь, встретимся. Будьте всегда такими душевно чистыми, пытливыми и целеустремленными. Будьте в поведении и делах стальными, тем более металлургами становитесь.

Учитесь постоянно. От поверхностных знаний бегите, только познавши глубину, суть того, что учите, вам будет интересно, легко и полезно для дела.

Обнимаю вас, мои славные ребятки…»

— Маркс доказал, что именно способ производства материальной жизни, обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни. Итак, что мы понимаем под способом производства? Прошу вас.

До моего слуха доходят эти слова, но я думаю о письме, — мне почему-то тревожной показалась фраза: «Когда вернусь — встретимся». И понятно стало, что отъезд связан с событиями на КВЖД.

Поднимаю глаза и вижу недоумение на лице преподавателя.

Вопрос его был обращен ко мне. Я уже начала подниматься со своего места, и в этот миг Костя попросил разрешения ответить, выручил…

Неприятно, ведь политэкономия — мой любимый предмет. Преподаватель рассказывает самые сложные положения «Капитала» так, что они становятся понятными и запоминаются навсегда, а главное, он не поучает, а учит пользоваться первоисточниками, понимать их и запоминать.

И мы этому научаемся. К этому семинару наша бригада готовилась по-особому много и хорошо. Мы сидели после занятий в свободной аудитории, повесив стул на ручку двери, чтобы никто не мешал, и даже обед пропустили, чтобы полностью изучить весь материал.

И вот как у меня получилось…

После звонка все спрашивают, в чем дело, и, конечно, соглашаются, что наш Виктор Емельянович уехал «на ликвидацию конфликта», и тут же успокаивают нас:

— Ведь вы и сами мечтали туда поехать. Вернется ваш боевой командир, — говорит наш парторг.

Он тоже участник гражданской войны, раненая нога ему часто напоминает о штурме Зимнего.

Из нашего курса три участника гражданской войны добровольно уезжают для участия в ликвидации конфликта, и мы передаем письмо Виктору Емельяновичу, авось встретят его. «Мы завидуем Вам и хотели бы оказаться сейчас вместе с Вами», — писали мы…

Анка просила комсомольскую организацию направить ее в действующую армию, в связи с событиями на Дальнем Востоке и возмущалась, что ей не разрешили:

— А вы чего переживаете за Виктора Емельяновича? Понять надо, он же командир. Где же ему быть, если не на поле боя?

И так это обыденно, просто ею сказано, что мы действительно успокаиваемся, Ведь это очень естественно: командир должен всегда быть в строю.

В строй и мы должны были стать.

«Тов. студенты, — призывал новый плакат в вестибюле института, — все, как один, отдайте время своих каникул на борьбу за досрочное выполнение плана первой пятилетки! На оказание помощи колхозам!»

А Кирилл, добрый товарищ детских лет, писал:

«Глазастик! Очень хочу тебя увидеть, поговорить с тобой. У нас, учителей, сейчас много забот: ведь надо не только строить, но и готовить сознательных строителей социализма, а в нашем районе в селах девяносто процентов неграмотных и малограмотных. Учителя да и студенты во время каникул не жалеют сил, лишь бы поскорее ликвидировать эту страшную отсталость. Приезжай к нам! Броня твоя обещала приехать, пишет, что теперь без Дома рабочего подростка чувствует себя как бы осиротевшей…»

До чего же хочется домой, чтобы повидаться со всеми!.. Но мы уже называем Харьковский тракторный «нашим заводом», «нашим первенцем». Нет, на каникулы мы никуда не поедем! Петя свой отпуск тоже проводит с нами: возглавляет все институтские бригады, «а их целый легион», шутя, уверяет он.

В нашей бригаде Иван, Костя, Жора, я. Числится и Антон: он заболел и очень просил подождать его выздоровления, никого другого не принимать. Мы сочувствуем ему, но дело не может ждать, и в бригаду к нам пятой зачисляют Женю. Мы рады: работает она добросовестно.

Жора сперва собирался к себе на шахту, но передумал:

— Поеду к моей родной, а расставаться потом будет тяжело, нет, останусь-ка с вами!

Анка при этих словах изменилась даже в лице: у нее заболела мать, и она должна была уехать.

— Одной тебе скажу, Ольга: пусть бы лучше уехал на шахту, а так… Ведь целое лето могли работать вместе. Ты только не думай что-нибудь такое…

Я не особенно разбиралась тогда в этих деликатных вопросах, но Анку мне стало жалко.

А наш Тракторный рос и хорошел.

Вот уже почти полностью воздвигнуты высокие белые стены, уже плетутся замысловатые, ажурные стропила. Идут работы и внутри здания.

Наша бригада занята на кладке печи. Пристально всматриваемся в ее все более и более ясно вырисовывающиеся контуры, в каждую деталь, то и дело спрашиваем, что да как — металлургу надо быть и печником.

Костя и Жора работают на кладке. Я с Женей, Иван и еще один студент из машиностроительного — подсобники: подносим материалы, подаем укладчикам кирпич и сами потихоньку приучаемся вести ряд, класть арочки.

Костю — рослого, сильного и, как говорят рабочие, «увесистого» — здесь уважают, ему доверяют ответственную работу.

— Не теряйте и вы надежды, — подбадривает нас мастер, — силенок прибавится — тоже станете каменщиками…

Мы соревнуемся с рабочей бригадой честь по чести, заключили договор и не отстаем, вместе с ней попали даже на доску лучших ударных бригад и обедаем за столом для ударников. Вроде бы неловко садиться за этот стол — уж очень на виду, но рабочие встречают нас по-доброму:

— Давай, техническая интеллигенция, присаживайся!

За обедом и шутки и серьезное, и смех и забота.

Сегодня целый час не было кирпича, студенты наседают на Лободу, но он уже успел переговорить с директором:

— Будет, будет вам кирпич, скоро…

— Вот построим завод, — говорит старший мастер каменщиков, — и зачислим вас, ребята, почетными рабочими нашего коллектива.

— Зачем же? Они придут к нам инженерами…

Услышав голос Ивана Елистратовича, мы обрадовались ему, как родному. Оказывается, Иван Елистратович перешел сюда работать по партийной мобилизации.

— Завод надо сдать досрочно, — деловито заговорил он. — Во всех деревнях сплошь идет коллективизация, тракторы нужны, чтобы кулака прижать и хлеба народу вдоволь дать. Раз тракторы понадобились, нужен металл, без него ничего не сделаешь, значит, и печи нужны. Присматривайтесь, будущие сталевары, учитесь.

Теперь в свободные минуты мы ходим к нему смотреть, как он кладет печи для подогрева поковок.

— Не помышлял я вас, ребятки, здесь встретить, хотя Толя говорил, что вы на субботниках тут бываете, а теперь думал — на каникулы укатили. Заходить не заходите — значит, думаю, «буревестники» наши чего-то отрываться начинают, а оно вот что выходит — стало быть, опять ошибку дал, видать, стареть начал… Ну, молодцы ребята, выросли за это время, а Оля, совсем большая стала. Вот костюмы ваши жалко, надо бы спецовочку кое-какую раздобыть, может, Галя поможет пошить…

И снова отеческая забота о нас. А мы все время в трудах и заходить даже некогда…

Кончается рабочий день, и взрослые, усталые люди садятся за тетрадки, берут неловкими, непослушными пальцами карандаш — это, пожалуй, посложнее, чем выводить стены…

С опаской пришли мы на первое занятие ликбеза: как же нам учить пожилых, они нас, молодежь, и слушать не станут. Но нет, люди горят желанием овладеть грамотой, и мы ищем слова, стараемся подоходчивее объяснить самое простое.

У меня в группе двадцать человек.

— Как думаете, товарищи, «правда» — хорошее слово? — И мы начинаем разбирать это слово, пишем его печатными буквами.

На лбу у моих учеников испарина, рука работает медленно, тяжело, кое-кто по-школярски высовывает язык, но вот слово написано, и слышится вздох облегчения. Теперь начинают поступать заказы: «Напиши слово «счастье», «хлеб», «дите»…

Какая-то девушка просит: и любовь…

Так день за днем мы учили грамоте, и рабочие говорили: «Мы только сейчас свет увидели».

Большего счастья я, кажется, никогда не испытывала.

Глава третья

У братьев-коммунаров радость: получили новую большую комнату в центре города. Толя нашел нас на стройке, и вот в воскресенье после работы бригада в полном составе — и Антон тоже — собралась к новоселам.

На полученный аванс решили купить подарки, собрали кое-что из наших пайков, а мать Антона передала для ребят какой-то пакет: «Это от меня».

Был первый летний месяц, кругом все цвело. И на душе было легко и радостно. Как принести это цветение, эту радость друзьям?

— Давайте наломаем сирени и отнесем им большущий букет…

— Да ты что! — протестующе вырвалось у Кости. — Это же мещанство!..

Прозвучи слова Кости сегодня, они вызвали бы улыбку. А тогда в студенческой среде, что ни день, кипели страсти, ожесточенные, до хрипоты, споры вспыхивали в перерывах между лекциями, в общежитии, в «курилке» и даже в раздевалке. Чего только не услышишь, бывало, и в студенческой столовой!

— Вот, вот! Ты хочешь сказать, что Маяковский плохо пишет. Да ты просто его не понимаешь! Его надо уметь читать. Это могучий колокол нашего времени…

С другого конца зала доносится:

— Нет, я не согласен! Танго — мещанский и к тому же бессмысленный, вульгарный танец. Танцевать танго и быть комсомольцем… Нет, это несовместимо!

Все вызывало у нас самый острый интерес: политические вопросы, новая, только что прочитанная книга, последний спектакль, но больше всего спорили мы о том, как жить, каким должен быть человек нового, социалистического общества. Безоговорочно отринув все старое, мы, молодые, еще не имели своего нового. И вот даже букет цветов на новоселье казался Косте — да и не только ему одному! — выражением мещанских настроений.

— По-моему, все, что естественно, красиво, не надуманно, не имеет ничего общего с мещанством! — горячо возражала я. — Кто сажает деревья, цветы? Кто их терпеливо выхаживает? Люди труда, верно? Кто больше любит цветы и кто больше имеет на них право? Ведь не тот же, кто лишь созерцает их, а тот, кто их выращивает! Разве ты никогда не наблюдал, как крестьянка, увидя на дороге сломанный цветок, говорит: «Ой, нэбога, хто ж тэбэ так обидыв?» Да, цветы для нас сама красота, сама жизнь! Почему же мы должны кому-то отдавать эту красоту и любовь к ним считать мещанством?..

— Сдаюсь, Оленька, сдаюсь! — Костя поднимает кверху руки. — Готов собрать в охапку и отнести ребятам всю сирень нашего города!

Но сделать это не так-то просто: сирень уже почти отцвела, и только в самом дальнем уголке Университетского парка мы наткнулись на кусты, осыпанные на редкость крупными лиловыми гроздьями. Вот уже букет готов. Тщательно завернув его в бумагу, чтобы никто не видел нас с цветами — а вдруг действительно это не по-комсомольски? — едем к ребятам…

Врываемся с веселыми восклицаниями, полушутливыми пожеланиями. Несмело разворачиваю «родившуюся» в спорах сирень и слышу возгласы:

— До чего здорово!

— Ой, какая красота!

А Марийка с Павликом прыгают и визжат:

— Это елка, елка!.. У нас теперь будет Новый год!

— Вот молодцы! — всплеснула руками бабка Макариха.

От разлившегося по щекам густого румянца лицо ее враз помолодело, и мы с удивлением обнаружили: ну и красивая же она, наша бабка! А Макариха между тем налила воду в ведро, поставила в него сирень, распушила ветки, и в комнате запахло весной.

— Как ни тяжко жилось, а народ всегда цветы любил, хотя богатые считали, что цветы только для них — любуясь сиренью, говорила Макариха.

Гостей у новоселов полно, здесь все обитатели нашего двора. Новоселы — сияющие, торжественные. Толя всех привечает, он, как всегда, за старшего.

— Представь, до чего дожили, гостей принимаем! — Сережа улыбается во весь рот. — Бывшая голота, и такая жизнь… Честное слово, даже не верится!

— Готовьтесь, ребятки, и к нам… На Тракторном жилье обещают! — не без гордости обводит всех любящим взглядом тетя Галя.

Тем временем Антон развязал пакет, который передала с ним мать, а там и конфеты — настоящие, не соевые, — и печенье круглое, да еще с изюмом, и колбаска, нарезанная тоненькими ломтиками, и даже белые булочки! Я вижу изумленные глаза товарищей, а Марийка, та даже замерла с раскрытым ртом. Антон покраснел, засмущался.

— Антоша, а ведь твоя мама эти гостинцы для Марийки с Павликом прислала, — нашелся Толя и торжественно придвинул им все это богатство.

У бабки Макарихи заблестело в глазах, но она, энергично тряхнув головой, вдруг легко поднялась со стула, подбоченилась:

— Ну-ка, Сереженька, возьми свою гребенку, сыграй украинского гопака! — И пустилась в пляс.

— Эх, ребята, — воскликнул Иван Елистратович, — дайте нам строительство закончить, план выполнить — такая жизнь настанет, что и умирать не захочешь! Говорят, Оля, твои ученики уже записали в свои тетрадки: «Построим новую, счастливую жизнь». Так оно, дети, и будет.

Мы пьем бабкин квасок, пьем за счастливую жизнь, за будущее Павлика и Марийки, за рабочий класс, за молодежь, а Николка, вроде и нет его среди нас, сидит поникший.

— Что случилось, Николка?!

Он отмалчивается, но я же чувствую, худо у него на сердце, худо, и тормошу его, допытываюсь. Отходим в сторону.

— Понимаешь, Оля, мне всем хочется верить и жить без обмана, ведь мы же совсем новую жизнь строим, а получилось, что меня опутали…

Оказалось, Николай познакомился с какой-то смазливой девчонкой.

— …Несколько раз попадалась навстречу, заговаривала. Рассказала, что очень одинокая, отец издевается, не разрешает дружить с рабочими ребятами, не разрешает в комсомол вступать. Плачет, прямо жалко смотреть на нее. Поверил я ей, даже попросил Толю помочь устроить на работу, хотя у ее отца обувная лавка. Ребятам она тоже понравилась. «Простая такая».

А потом эта «простая» девчонка предложила ему принести с фабрики хромовые заготовки: якобы откупиться от отца, чтобы он ей встречаться с Николкой не запрещал.

— Хотела заставить меня тащить из кармана государства, представляешь?! — Николка вне себя, у него даже уши краснеют. — Меня, коммунара, комсомольца!

Он сорвался на крик, все разом обернулись в нашу сторону, Николка сник, и в этот миг раздался восторженный возглас Павлика:

— Я нашел счастье, я нашел счастье! Вот, видите, сколько по пять, а в одной сиреньке даже семь лепестков!

— Семь лепестков — это и впрямь большое счастье, кому мы его отдадим? — спрашивает тетя Галя, поглядывая на меня.

— Оле, Оле — она была за букет и пусть самая, самая счастливая будет! — шумит Костя, поднявшись со своего места.

— Правильно, а остальным по пять лепестков, чтобы счастье пришло всем, — соглашается тетя Галя, и все жуют сирень, жуют ее на счастье!

— Бабушка, а вы не знаете, откуда взялось такое поверье о сирени? — интересуемся мы.

— Да как ребятки не знать, ведь век большой прожила…

И начинает Макариха издалека свой рассказ, и какая жизнь тяжелая выпала на долю нашего народа, когда человек гнул спину на хозяина, а сам и дети его жили впроголодь.

И что единственное, чего отнять не могли у бедного человека — это красоту природы и мечту о лучшей жизни, о счастье.

— Наступит раннее утро, выйдет солнышко, своими яркими лучами осветит и согреет все — людям радость, и отнять ее никто не может. Летним днем дождь польет, напоит землю-матушку, оживут поля, сады, леса — и людям счастье, — в доме все же хлеб появится и что-нибудь к хлебу. Прилетят птицы из дальних странствий — своими песнями порадуют людей, вселят надежду на лучшее, а может, и на счастье… И любят люди природу, роднятся с ней, — тянутся к ней.

Чтобы не потерять эту святую веру, чем-нибудь облегчить тяжесть своей жизни, народ создавал разные сказы, легенды, поверья — и всё о счастье. Это поддерживало надежду, а с ней появлялась необходимость бороться за большое человеческое счастье, за лучшую жизнь.

— Много разных сказов существует в народе, — говорит Макариха. — Почему нечетное число счастливое? А в наших краях много сирени — у каждого дома и белая, и красноватая, даже розовая, — весна придет — запахом сирени все наполнено и около дома и внутри его.

Соберутся в праздник хлопцы, девчата украшают себя сиренью и ищут, где пять или семь лепестков, съедают их шутя, смеясь, заигрывая между собой, желают и верят, что счастье в любви их не обойдет.

— От матери еще слышала такое…

И Макариха спокойно и плавно поведала нам — как в небольшой деревеньке жила тихая, бедная семья сапожника Опанаса. Был он хлеборобом, работал в поле на помещика, а умением тачать сапоги известен был на всю округу, даже барам.

Росла у него дочка — красивая, тихая Оксана. Все сама делала по дому — матери рано лишилась и от дома никуда. Когда же уснет село, она тихонько выйдет в садочек и встречает там своего Васылька — деревенского пастушка.

Любили они друг друга с раннего детства и любовь свою поверяли только синему небу и горящим звездам.

Но вот однажды к отцу за сапогами приехал барчук из соседнего села, и Оксане с той поры житья не стало. Приезжал он часто, говорил о своей любви, но Оксана не внимала его словам, тогда он решил ее забрать в господский дом в горничные, всячески ей стал угрожать.

Оксана переживала, плакала и в одну из темных весенних ночей ушла с Васыльком из села.

Шли они быстро, шли не зная куда, не имея с собой ничего, и только светлая, чистая любовь друг к другу была их путеводной звездой.

На рассвете подошли к чистому, словно слеза, быстро бегущему ручейку, а в нем купалось темное, синее небо и уходящие на покой звезды.

Наклонились наши беглецы к воде и увидели на купающемся небе и звездах свои тревожные, но счастливые лица и поверили, что любовь их спасена. Выпили студеной воды, поднялись на холм. И остановились как зачарованные — на лужайке, окаймленной деревьями, все буйно цвело белым пышным цветом — словно в свадебном наряде была лужайка и звала к себе Оксану с Васыльком, благословляя их любовь и суля им счастье. Они медленно и торжественно спустились вниз, и как добрая мать их встретила белая махровая сирень. Пышный куст с ветками, растущими от самого корня, как будто приглашал их под свой шатер.

Влюбленные сели под гостеприимный куст. На его гроздьях было много цветоножек с четырьмя лепестками. Но вот над ними оказалась сирень с пятью и семью лепестками, и путники решили именно их отведать. Как только они их проглотили, пурпур поднимающегося солнца окрасил все вокруг в розовый цвет. В тот же миг пронеслась мимо пролетка, в ней барчук — беглецов не заметил: цвет сирени слился с цветом багряного солнца.

Оксана и Васылько поняли, что это погоня за ними.

Они распрощались с прекрасной лужайкой, гостеприимной сиренью, которая укрыла их любовь, и ушли, унося с собой веру в счастье, подаренное им добрым кустом сирени и цветоножками с пятью и семью лепестками.

— Вот почему, дети мои, в народе живет вера в счастье от сирени с пятью и более лепестками.

Так закончила она свой рассказ и всех словно заворожила, даже Марийка и Павлик рты пораскрывали. С неменьшим интересом и мы слушали большую правду о любви простых людей к природе, об их стремлении и глубокой вере в счастье и о решимости добыть это счастье.

Все мы благодарили бабушку за такой дивный сказ. Николка же остался безучастным, сидел в стороне, опустив голову. К нему подошла тетя Галя, положила свою полную белую руку на узкое острое плечо парнишки и заглянула ему в глаза, словно в душу:

— Ты, паря, не горюй. Девчонка эта, видно, такая же сорная трава, как и ее родители. Советская власть поприжала их, как и всех нэпачей, вот они и ищут, как урвать кусочек, да пожирней, от нашего государства, пожить за чужой счет… Нет, уж хватит — эту лебеду надо с поля вон, чтобы колосьям свободнее расти.

— Гляди какой агитатор, молодец Галина, — шумит Иван Елистратович. — Он доволен, глаза его лучатся.

Вскоре после этого новоселья в институте проводился большой диспут — «Какой должна быть молодежь эпохи строящегося социализма». Докладчик — член комитета комсомола, начинающий поэт — и уж он скажет, он сумеет воспеть в стихах нашу молодежь, — так надеялись мы.

Во время перемен ходили по коридору, а плакат, висящий на самом видном месте, напоминал тему диспута, и каждый по-своему рисовал образ человека — достойного Великой эпохи. Задолго до этого вечера спорили, доказывали и заканчивали, как правило, спор на том — «вот увидишь, докладчик именно так скажет, как мы говорим», — твердила одна группа студентов другой и не только нашего, но и других институтов.

Мы все гордились, что живем в такое время, и мечтали всеми своими помыслами быть достойными его.

Вечер проводился в актовом зале, где обычно читались лекции для студентов всех факультетов и мест всем хватало. Но сейчас чуть ли не на каждом стуле сидели по двое. Гудели, шумели, ожидали. Наконец на трибуне докладчик. Он снял очки, протер их, посмотрел в зал, затем снова их протер и начал свой доклад. Он рисовал положительный образ молодого человека нашего времени, который должен хорошо работать, хорошо учиться, во всем быть передовым. Скромно одеваться. Все слушали докладчика внимательно, хотя он говорил прописные истины, но мы надеялись — сейчас он скажет главное, основное… А он, освоившись, видимо, с обстановкой, начал, словно оракул, диктовать законы, правила, причем стремясь их еще и рифмовать.

— Девушкам с пудрой и крашеными губами нет места в нашей среде, дабы не быть беде. В общежитии некоторые комсомолки завели кисейные занавески на окнах, цветочки, осталось еще повесить клетки с канарейками, и точка — настоящая мещанская идиллия.

Доклад продолжался в этом духе и длился не менее двух часов. Стало неинтересно, а главное, обидно.

Мы к тому времени уже жили в общежитии на Толкачевке. Это был вновь выстроенный студенческий городок. По обе стороны стояли трехэтажные дома, окруженные палисадниками, между ними асфальтированная дорожка, и весь городок окружен был невысоким, выкрашенным в зеленый цвет заборчиком. Красивым был студенческий городок.

Внутри по длинному светлому коридору расположились отдельные комнаты — высокие, светлые, с большими окнами. Летом все благоухало и заливалось птичьим говором. Зимой бывало холодно, часто вовсе не топили, даже чернила замерзали. Но все это не убивало стремления к красоте, к уюту, к удобствам. Занавески на окнах тепла не прибавляли, но укрывали от любопытных глаз из окон соседних корпусов. Наши занавески были еще и красиво вышитые — украинские узоры, сделанные руками полтавчанки Наталки, придавали комнате красоту, а нам радость, но оказалось, они тоже попали в доклад, как проявление мещанства.

В комнате у нас и цветы всегда были, и скатерку на стол смастерили из простыни, вышили ее, и о покрывалах красивых подумывали, а пока из марли пошили покрывала с обилием воланов, что создавало впечатление пышности и легкости.

Комендант считал нашу комнату лучшей, а докладчик — мещанством. Мы жили дружно. Зимой не дрожали и не ныли, что нет воды и холодно, обтирались снегом и бодрые бежали в институт или на завод, работали и учились, не отставая.

Была у нас своя беда — это Ната. Она хотела жить только легко, без трудностей, и кто ей в этом помогал, с тем она и дружила, особенно с парнями, а это вообще было из ряда вон выходящим явлением в нашем быту. Высокие идеалы новой жизни вносили такую здоровую мораль в отношениях между парнями и девушками, что эти вопросы никогда не были предметом обсуждения. Но вот Ната — исключение… И опасное исключение.

Мы пробовали сами на нее влиять, но это не помогло. Вот о таких фактах, казалось, надо было в докладе говорить, о Любе, очень красивой, хорошей студентке, которая часто ходила в рестораны с незнакомыми мальчишками, а утром жаловалась — «Ой, девочки, это так противно, но зато сытно»…

О стремлении подражать моде нэпманских дочек, которые носили все заграничное, купленное в торгсинах на золото или на валюту… мода надуманная, напыщенная — была полным диссонансом нашей удобной, скромной одежде.

Выступил наш парторг Митя. Он говорил о борьбе за высокие идеалы человечества, за социализм и что эта борьба трудная, сложная и, конечно, она не в пудре и занавесках на окнах, а, главным образом, в труде, в учебе, в идеологической устойчивости нашей молодежи. Ом рассказал о вдохновенном труде заводской молодежи во имя социализма, о лучших студентах, творчески осваивающих теоретический курс учебы. Он говорил о внутренней красоте человека. Приводил факты вредного влияния нэпмановской части молодежи на пролетарскую студенческую молодежь и закончил рассказом о случае с коммунаром Николкой.

— Вот она обывательщина, вот оно мещанство где сидит и откуда проникает к нам, в нашу среду!

Выступали студенты младших курсов, они доказывали, что красиво одеваться не порок. Это не мешает строительству социализма.

— Моя подружка не расстается с красной косынкой на голове, а мне правятся шляпки, но учимся мы одинаково хорошо и участвуем в общественной работе, а меня укоряют, что шляпку носить — это мещанство.

— Высокая идейность в воспитании молодежи — вот ключ борьбы с мещанством, — провозгласил с места Жора.

Многие критиковали зубрежку, а иные говорили, что студент должен учиться по свободному плану, должен расширять свой кругозор и не только в стенах института — этого требует социалистическое общество, — утверждали они.

Выступали и с критикой и похвалой в адрес литературы того времени. «Ячейка» Горбатова, «Без черемухи», «Три поколения» Коллонтай.

Анка в своем выступлении доказывала, что увлечение красивой одеждой и домашним уютом расслабляет. Человек строящегося социализма должен всегда быть бойцом, быть в строю, а для этого нужна строгость во всем…

Осмысливая все эти противоречивые и в то же время единые в основе своей выступления, сравнивая, анализируя их, — многое было непонятно, неясно.

Для меня красная косынка была самым удобным и дорогим головным убором. Юнгштурмовский костюм или скромная юбка с кофточкой и обувь на низком каблучке были приятны и эстетически удовлетворяли, все это было нашим, привычным.

А вот студентка выступала и ратовала за шляпку, за соблюдение моды — и в то же время она хорошо учится и хорошая комсомолка, значит… Значит не в одежде дело.

— Мы за красоту жизни во всем, ибо строим самую красивую в мире жизнь, для трудового человека, но главное, определяющее, — это внутренняя красота нашего человека, его высокая мораль, его преданность делу строительства социализма, его умение во всем и всегда видеть интересы нашего государства, нашего общества. — Так горячо выступал Петя Лобода. Сказанное им было созвучно нашим стремлениям.

И все же мы мучительно продолжали думать, как, какими путями стать быстрее достойными людьми своей эпохи, мы ощущали высокую ответственность, считали себя тоже участниками великой стройки, имя которой — социализм. И как тут было не поделиться своими мыслями и о том, как старая работница Макариха, увидя цветы, казалось, помолодела, выцветшие от лет и переживаний голубые глаза ее заблестели. «Цветы — это красота нашей жизни», — сказала она.

В детском доме наша мама Вера Александровна, с оружием в руках воевавшая за Советскую власть, рассказывала нам много былин, сказок и сказаний — все они были связаны с дивной природой, все они были проникнуты любовью к нашей щедрой земле, к красоте внешней и душевной — человеческой красоте.

Запомнилась одна рассказанная притча.

Как в широком бескрайнем поле шел спор и борьба между полевыми цветами.

Пшеница поднялась — колос к колосу, налитая, густая.

Заглянешь в этот всегда немного колышущийся, звенящий лес, а там светят, словно звезды в ночном темном небе, васильки, то кустистые, то одинокие, то зрелые, распустившие свои шелковистые лепестки, то сомкнутые, только щеточкой выглядывают бледно-голубые кончики лепестков и смотрят на мир добрыми светлыми глазками.

В этом море «звезд» зародился махровый мак.

Васильки рады этой новой жизни, расступаются перед ним, посторонились немного и колосья пшеницы, давая дорогу красивому, но желтая сурепка опутала его, не дает расти и с ненавистью говорит: «Не пустим тебя, закроем солнце, и ты завянешь в этой тени».

Мак не сдавался, боролся. Клонился то в одну, то в другую сторону. Видя эту борьбу, солнечный луч пробрался к нему, осветил, обогрел его, и стебелек мака потянулся, навстречу яркому солнцу, распустил свои лепестки и зацвел ярким красным цветом, украшая все бескрайнее поле.

— Вот так и в жизни людей — истинная, настоящая красота всегда себе дорогу пробивает и несет с собой добро. А за свою жизнь, ребята, всегда надо бороться, как боролся тот яркий красный мак, а ему помогали золотая пшеница, нежные васильки и яркие лучи солнца.

Принято в народе — красный цвет является символом борьбы и свободы — цветом жизни и любви. Синий и голубой цвета — приметы верности в дружбе и любви. Золотые колосья — знак солнца и радости, и в дни урожая в деревнях вывешивают у домов пучки этих золотистых стеблей. А вот желтый цвет считается неверностью, изменой.

— Народ свою мечту о лучшей жизни воплощал во все красивое, значит, осуждая ложную красоту, надо беречь и приумножать истинную красоту самой жизни.

Красивые занавески на окнах и даже канарейки в клетках не признак мещанства, если это дополнение, а не основа жизни, если человек не замыкается только в этих мелких интересах.

Осуждать надо тех, кто не выполняет своего долга в строительстве нового общества, роняет имя строителя социализма. А естественная, не надуманная красота, любовь к ней только помогают в воспитании нового человека. Нет, внешние атрибуты жизни — никакое это не мещанство. Оно в другом: в образе мыслей, в поведении, в отношении к людям и к своему делу.

Высказав на диспуте эти свои мысли вслух и выслушав других, мне казалось — все ясно стало, все понятна и с этого часа мы твердо будем знать, какими мы должны быть — молодые люди, строящие новое общество — социализм.

Однако так только казалось. И после диспута много еще было горячих выступлений, споров, доказательств. Они вышли из стен института, перенеслись в общежитие, в столовую, на производство, продолжались в литературных кружках, меняли свою форму, отбрасывали все надуманное, наносное, а жизнь вносила свои поправки, и постепенно в труде и учебе, в борьбе и спорах создавался образ и вырастал молодой человек — строитель нового общества, воплощающего в плоть и кровь лучшие мечты человечества: — А тема эта, как и сама жизнь, все продолжается.

Глава четвертая

Первую свою производственную практику мы проходили зимой.

За окном вагона бушевала метель, и при мысли, что вот сейчас ступишь на перрон и всю тебя до косточек проберет колючий ветер, становилось неуютно. В то же время не терпелось скорее добраться до места.

На вокзале нас встретил представитель завода, вывел на площадь.

— Смотрите, завод наш, вот он!

Весь заводской район был окутан дымом и рудной пылью. Снег становился бурым, еще не долетев до земли. Сквозь рыже-бурую пелену едва проступали контуры доменных печей. Нельзя было оторвать глаз от бешеной пляски огня, от факелов, взвивавшихся над домнами. Мы знали, что это горит газ, но на ветру, завихрявшем, кружившем красно-желтые снежные ленты, зрелище это казалось фантастическим. И о холоде уже не думалось.

— Как в Швейцарии… Альпы! Что, ровных дорог здесь нет, только спуски и подъемы? — недоумевал Костя.

Общежитие, где нам предстояло жить, действительно размещалось на горе, а завод и город лежали внизу.

На заводе не хватало рабочих рук, и нас, разбив на две бригады под началом нашего парторга Мити, поставили на разгрузку и погрузку материалов для доменных печей.

Митя перед работой произнес короткую речь.

— Товарищи рабочие, сегодня нам предстоит разгрузить пульман руды… Гондолы с коксом будут на вашей совести. — И он указал на Костю и Жору. — На известняк пойдут три человека, каталями — тоже трое. Помните, мы студенты, поэтому грузите грамотно, а коли приметите где недостатки, записывайте в свои блокноты. На штурм, ребята!

Итак, отныне я каталь. Это значит, что я должна подавать по узкоколейке в копелевских самоопрокидывающихся вагонетках материалы к доменной печи.

Немало пришлось попотеть, прежде чем я приспособилась закреплять щеколдой опрокидывающуюся часть вагонетки. А уж катить ее, нагруженную доверху, к подъемнику домны (полагается это делать вдвоем, но второго рабочего нет), чтобы не налететь на впереди идущего и чтоб вагонетка не сошла с рельсов, до того тяжело! К тому же рассветает сейчас поздно, да и утра туманные…

— Эй, малец, ты чего там застопорился?! — кричит каталь, который идет следом за мной.

— Помоги, пожалуйста, — прошу я, — видишь, вагонетка споткнулась, никак не могу поставить ее на рельсы.

— Да, ну! Вот так каталь! Что же тяжелее работы не могли найти для тебя? — иронизирует парень.

— Так мы ж практиканты.

— Вон оно что. Студенты, значит… — Поставив вагонетку, парень советует: — Когда к этому месту подъезжаешь, толкани сильнее, вагонетка проскочит, а вообще-то не женская, тем более, не детская это работа.

— Вот еще! — заносчиво отвечаю я.

Увы, ни брезентовая спецовка, ни брезентовая шляпа роста мне не прибавляют. К тому же очень мерзну. Хорошо хоть, никто этого не видит.

Питать печь надо непрерывно. За восемь часов катали подают сотни тонн руды, кокса, известняка.

После смены начальник цеха благодарит нас.

— Печи наладились, потому что материал подавался вовремя и такой, какой требовался. — И вдруг взглянул на меня. — А Олю надо бы в лабораторию перевести, там ей будет полегче…

— Ничего, она у нас сильная, — заступается за меня Митя. — И, главное, упрямая, вырабатывает в себе характер.

Все хохочут, а я, перебарывая свое смущение, произношу как можно решительнее:

— Лев Лукич, а узкоколейка не в порядке, надо бы рельсы на стыках закрепить, а то работа задерживается, скоро и домны начнут страдать.

— Вы уж лучше, Лев Лукич, прикажите сразу, а то от Оли покоя не будет, пока не отремонтируете, — обращается к начальнику цеха Митя, причем с серьезным видом.

— Сделаем, Оля, не волнуйся, — улыбаясь, обещает начальник цеха.

Что ни день, работать становится интереснее. Мы поднимаемся еще на одну ступеньку — теперь уже в качестве помощников горновых, газовщиков. Прежде чем допустить нас в святая святых — к доменным печам, — обер-мастер знакомит с каждой из них в отдельности. На вид вроде бы все они одинаковые, но, подобно людям, у каждой свои особенности.

— Первая печь очень капризная, чуть что изменится в питании или температуре, сразу убавляет выдачу чугуна, а то, чего доброго, шихта зависнет, и ни с места! Уж мы ходим, ходим вокруг печи, словно вокруг малого ребенка…

Прослушав в институте курс доменного дела, мы считали себя хорошо подкованными теоретически и были убеждены, что за эту относительно короткую практику сумеем познать основы будущей своей профессии, многому научимся. Но вот перед нами обер-мастер, который, казалось бы, знает о домнах все на свете и как о некоем само собой разумеющемся говорит, что далеко не всегда может совладать с капризами «малого ребенка». «…Да и как совладать, — думаю я, — если этот «малый ребенок» закован в толстую железную броню, а сам процесс выплавки скрыт…»

— Взялся теперь за печь Макар Нилыч, он вроде бы какой-то особый секрет знает, — улыбается обер-мастер и знакомит нас с Макаром Нилычем.

Взглянув на него, я так и обмерла: вылитый дядя Михась!

— Митя, — прошу, — оставь меня на этой печи!

— Ну, конечно, — смеется наш бригадир. — Раз печь — каприза, ты, и никто другой, должна ее воспитать.

Вместе со мной на первой печи оставили Ивана с Костей. Нас вооружили синими стеклами в металлической оправе и синими очками, иначе жидкого металла не разглядеть.

Приложив к глазам синее стекло, мы через амбразуры всматривались в нутро печи, ловили каждое слово нашего мастера.

— Видите? Капельки металла и шлака стекают вниз, в металлосборник, равномерно. Значит, печь работает хорошо. Но на поверхности металла много шлака. Теперь надо следить в оба: выпустить шлак через летку, но так, чтобы вместе с ним не ушел металл…

Слушая неторопливые пояснения старого доменщика, мы сопоставляем их с тем, что узнали на лекциях. Да, все происходит именно так: шлак выпускают, но стоит появиться металлу, как летку тотчас забивают чугунной пробкой. Обычно делает это второй горновой.

Но ведь сейчас… Сейчас второй горновой — я, и, конечно, мне не под силу ни забить, ни пробить летку, как не под силу брать и пробу чугуна — уж очень тяжела чугунная ложка! Но зато я научилась по излому пробы определять готовность плавки и вместе с горновыми выкладывать, формовать канаву, по которой серебристым ручьем течет выпущенный из печи чугун.

По пятам ходила за Макаром Нилычем и в конце концов разгадала его «особый секрет».

За восьмичасовую смену Макар Нилыч ни минуты не стоит на месте.

— Пошли, дочка, на колошник, посмотрим, что к нам поступает.

Колошник — на самом верху печи, и все материалы в домну подаются через него, как через воронку. Температура там немалая и к тому же газ. Молодому выдержать и то нелегко, тем более человеку в летах. По нескольку раз в день приходится мастеру подниматься по узкой чугунной лестнице, однако Макар Нилыч не жалуется: «Я этажей сто за смену отмерю — и ничего».

— Что и говорить, известнячок неважнецкий, да и сыроват, давай-ка спустимся, пусть Леха прибавит газку в каупера, даст погорячее дутье, а то, чего доброго, остудится печь от сырого материала…

И вот уже мы бежим вниз, и газовщик Леха сноровисто выполняет полученное указание.

Нет, не знает Макар Нилыч ни заветного слова, ни «секрета», просто он любит и досконально знает свое дело, причем с охотой передает опыт и собственной смене, и мастерам, и бригадам других смен и нам, практикантам.

Особенно хорошо работается всем нам, практикантам, в ночную смену: меньше отвлекают, а если все идет нормально, можно обстоятельно порасспросить и потолковать с Макаром Нилычем.

— Учение, смотрю я, большое дело, но и практика не меньшее, а если вместе это соединить, то получится полнокровный инженер, — говорит он мечтательно.

…Так вот оно что выходит — надо, значит, знать, сколько тепла выделяет каждый элемент материала, попадающего в печь, и сколько, следовательно, тепла уносится из печи, и сколько надо затратить на выжигание примесей. — нотная штука…

Дочка Макара Нилыча учится на «пианино» — по нотам. И поэтому он не только музыкальными терминами пользуется, но также ищет, что полезного можно получить для работы печи.

— Смотрю, дочка музыку по нотам все учит и у нее выходит всегда одинаково и правильно, а мелодии разные, но все стройные — значит все законно — нотно. Вот и с капризой нашей тоже надо по закону. И заиграет она — будет чугун выдавать, сколь ей положено.

Он всегда рассказывал и объяснял все вдумчиво и с большим желанием. Слушая его, невольно вспоминалось: «Такого мастера, если учить, он чудеса будет делать на печах», — как Николка говорил об Иване Елистратовиче.

— Смотрю, как уходит из доменной печи газ через свечи, и душа болит: ведь он годится как топливо, а мы небо коптим! — досадует Макар Нилыч. — Собирать бы его — и делу польза, и здоровью людей… Большой это вопрос. Не только для нашего — для всех заводов, для государства.

А мы уже мечтаем о том, как после консультации с преподавателями разработаем рационализаторское предложение Макара Нилыча об использовании отходящих доменных газов. И в числе других этот вопрос тоже попадает в студенческий блокнот. Мы не только ведем подробные записи, но и ходим в дирекцию, добиваемся, чтобы предложения, пусть даже небольшие, но облегчающие труд рабочих, не оставались на бумаге.

Два месяца пролетели быстро, и вот уже практике нашей конец. Перед отъездом нас на несколько дней перевели для ознакомления на литейный двор.

Сюда поступал чугун и с нашей первой печи; вероятно, поэтому нам так хотелось увидеть своими глазами процесс разливки. Литейный двор вызывал интерес еще и потому, что незадолго до этого мы присутствовали на открытом партийном собрании в доменном цехе, где принимали в партию литейщика, Федора Деревянко.

— Что сказать о себе? Вроде бы и нечего. Работаю, как вы знаете, старшим формовщиком. — Он стоял перед своими товарищами, крупный, весь из мускулов, кажется, насквозь прокопченный, в торчавшей колом брезентовой робе, и говорил не торопясь, обстоятельно. — В завод пришел семь лет тому назад, пришел из деревни. Поначалу думал, что и дня не смогу здесь пробыть, там воздух свежий, простор, а тут пыль, газ, жарища… А сейчас кажется, нет на свете ничего красивее, чем моя работа. Стою, управляю огнем… И страха нет, и вроде бы не тяжело, да и нормы наша бригада все время перевыполняет. Словом, с пятилетним планом не подкачаем. Так что… — Он замялся, а потом обвел взглядом товарищей и решительно закончил: — Так что прошу принять меня в партию. Сам я из бедных крестьян…

Естественно, нам хотелось посмотреть Федора Деревянко в деле, да все как-то не хватало времени. И вот теперь мы на литейном дворе, где он и его бригада управляют огнем.

Кропотливая, трудная работа идет здесь беспрерывно. Просеивается, очищается от остатков чугуна еще горячий песок и опять трамбуется: из него снова сделают формы для заливки чугуна. Тут же, в следующем ряду, водой охлаждают только недавно залитые, еще красноватые чушки…

Двор похож на огромную песчаную поляну. Над ней, словно утренняя мгла, стелется пар, поднимаются горячие газы, смешанные с пылью, слышен стук чушек. Рабочие вдвоем вытаскивают их клещами из песочных форм и плавно, ритмично размахнувшись, бросают на железные платформы: «У-у-ух!»

А формовщики тем временем готовятся к новой разливке чугуна.

К началу разливки двор выглядит, как перед смотром, — весь инструмент на своих местах. Бригада отдыхает, покуривает. Но вот на доменной печи началась пробивка летки, и тотчас, каждый занимает свое место. Еще мгновение — и из горна в выпускную канаву вырывается шквал огненно-белого металла, несется к желобу литейного двора.

Здесь, с головы до ног в брезенте, в такой же шляпе и рукавицах, в толстой тяжелой обуви, в синих очках, стоит с железным багром Федор. Он поднимает и кладет в сторону чугунную заслонку, разрыхляет песок и деревянным шестом направляет огненный поток металла в борозду канавки, а затем по борозде в конец ряда: «проводит чугун». Вот песочные формы — их в ряду не менее тридцати, а то и все сорок — заполнены, помощник Федора перекрывает струю чугуна, а сам Федор открывает другую заслонку, «проводит» горячий чугун уже по второму ряду. И так до тех пор, пока не закончится выпуск чугуна из печи.

То здесь, то там в рядах прорываются синие язычки пламени, а по литейной канаве и желобам, по канавкам к каждой форме текут и текут, ручьи белого жидкого металла. Застывая, чугун меняет свою окраску, становится бледно-оранжевым.

Зрелище сказочное. Наиболее красочно в этой необыкновенной картине труда выглядит рабочий человек — бог огня.

— Вот это да! — восхищенно произносит Митя. — Обратите внимание, каждый жест, каждое движение отточены, отшлифованы. Все делается в строгом ритме и вдохновенно. Вот это да…

Ничего не скажешь, красиво работают бригады, но трезвый голос разума все же берет верх над эмоциями: процесс отливки чугуна трудоемок и прямо-таки вопиет о необходимости механизации. Мы снова утыкаемся в свои блокноты, делаем торопливые пометки, чтобы потом в институте хорошенько обмозговать и эту проблему. Как знать, возможно, когда-нибудь кто-либо из нас, может быть, тот же Митя, придумает нечто оригинальное, за что освобожденные от своего адова труда литейщики от всего сердца скажут спасибо.

Теперь занятия по специальности превращаются в жаркие диспуты. Студенческие бригады побывали на разных заводах, и все, что волнует, не дает спать, надо высказать не только на производственном совещании или в деканате, но и обсудить с преподавателем. И пока досконально не разберемся в том или ином вопросе, от преподавателя не отступимся: связь с производством продолжается и здесь, в институтских аудиториях и лабораториях.

Почта доставляет теперь письма не только от родных и друзей, идет переписка и с заводом.

«Уважаемый Макар Нилыч! О вашем предложении по использованию отходящих доменных газов мы консультировались у профессора. Он считает вашу мысль правильной — посылаем вам приближенную схему. Если согласны с ней, то оформляйте рационализаторское предложение».

И подписались всей бригадой.

Чем дальше, тем больше жизнь каждого из нас переплеталась с металлургией. Перед глазами то и дело вставала крепкая фигура «бога огня» Федора Деревянко, и в мечтах мы видели себя такими же сильными, сноровистыми, как он.

Каждая из последующих практик открывала нам новые стороны металлургического процесса — тонкости плавки стали, горячие ремонты. Вот когда нам помог опыт работы на Харьковском тракторном и рассказы Ивана Елистратовича о кладке мартеновской печи, о рекуператорах!

На заводе, где мне пришлось работать смазчицей изложниц на литейной канаве, вместе с нами были и Жора с Анкой. Первые дни Жора ходил сумрачный и молчаливый.

— Послушай-ка, парень, не сын ли ты Алексея Петровича? — спросил его однажды старший мастер литейной канавы.

И только тут мы узнали, что отец Жоры, мастер доменного цеха, погиб на этом заводе: его и двух других рабочих при взрыве снесло жидким чугуном прямо в ковш.

По решению рабочих этот ковш навечно оставлен в цехе, как памятник погибшим товарищам.

Так вот почему Жора, донецкий шахтер, забойщик, решил стать металлургом! С этого дня он стал нам ближе, понятнее и роднее.

После этой практики начались очередные каникулы, они вмещали в себя не только труд, но и походы в театры и в кино, общественную работу, участие в работе литературного кружка при городском клубе, не забыты были и спорт, и катание на велосипеде, парк и купанье.

Все было надо, все интересно — молодость везде и всегда успевала…

Незаметно и начался новый учебный год со всеми заботами, радостями и огорчениями, кипучей, непрерывной деятельностью.

Учеба в институте все усложнялась, становилась интереснее и конкретнее. Наша бригада оставалась одной из передовых, не сходила с доски Почета.

Но, как всегда и везде, не все проходило гладко.

Курс экономической географии читался в институте известным профессором, читался очень интересно.

Мы любили эту дисциплину. Одна беда — иногда вырывался смех, вызванный несоответствием между комплекцией профессора и его голосом. Будучи высоким, грузным, он говорил тоненьким, писклявым голосом — вот это-то несоответствие при определенных обстоятельствах вызывало смех, а у меня, видимо, чаще, чем у других.

К заключительному экзамену поэтому предмету, бригада хорошо подготовилась — материал весь был прочитай и изучен.

Экзамен принимал сам профессор. Он опросил всех членов бригады и выставил отличные оценки.

Мне не задал ни одного вопроса.

— Вам я ставлю «задовольняюче» лишь тому, що вы в купи з нымы, — сказал профессор.

Не спросив, выставить удовлетворительную оценку — почему?

Глаза мои — само отчаяние, но я молчу, однако Жора от имени бригады просит задать мне вопросы по материалу, как и всем. Профессор подумал и согласился.

Собираю все силы и мысли, чтобы ответить на уровне бригадной оценки. Закончив спрашивать, профессор сказал:

— Материал знаете, а вот вести себя еще не научились. Надо выработать в характере сдержанность.

Мне было очень стыдно и больно за справедливое замечание, но этот предметный урок запомнился навсегда. Хотя я и до этого «вырабатывала характер», как подтрунивал надо мной Митя, но с этого дня все сосредоточилось на том, чтобы выработать сдержанность.

— Ребята, вы только посмотрите на Олю, какой важной поступью она шагает. Словно классная дама.

Все смеются, сам автор этой меткой фразы, Митя, серьезен. Однако напряжение сразу слетает и, весело обсуждая в лицах и красках оставшийся позади экзамен, направляемся прямым ходом в столовую.

Только входим, а кто-то кричит:

— Эй, именинники, что «дискантик» поставил? У, молодцы, вот это ударники! Сейчас и мы бежим. Садитесь за наш столик. — Это Сережа с горного факультета — друг нашего Жоры, чуть ли не с одной шахты.

В это же время раздался голос Анки:

— Послушай, Оля, тебе письма и повестка на посылку.

— Ну вот еще нашла чем шутить.

— Даю тебе честное комсомольское.

И передает мне два письма и повестку на посылку. Хочу тут же бежать, но ребята усаживают за стол.

— А где же сдерживающие центры? — говорит Митя.

И все смеются, видя, как я немедленно усаживаюсь. Есть я, конечно, не могу: письма от Виктора Емельяновича и от Брони, — но посылка… откуда, от кого?

А тут еще этот рацион из сои — суп соевый, рулет — из сои и кисель — соевый, — это мой страшный бич.

Есть эти блюда из сои не могу, спасает главное студенческое блюдо — винегрет — наш спутник и исцелитель.

Прямо из столовой прибегаем на почту, и действительно мне посылка из нашего Дома рабочего подростка. Тут же ее открываем. И чего здесь только нет — и сало, и чеснок, и орехи, и тщательно завернутая, видно, руками Веры Александровны, — горбушка черного хлеба, которую я всегда предпочитала любому лакомству, а главное — толщенное письмо и бесконечные подписи — знакомые и незнакомые.

Уединяюсь со своими письмами, которые сначала сама читаю, а потом всей своей бригаде.

Общая радость за нашего Виктора Емельяновича: «За разгром китайско-маньчжурских милитаристов многие из участников награждены орденами — отметили и меня наградой». Надеется на скорую встречу с нами, которая действительно состоялась спустя небольшое время в нашем институте, причем со всем коллективом студентов. А мы с Иваном ходили словно именинники, и все нас поздравляли, видя нашу радость и гордость за старшего друга.

Броня в подробностях описывала свою «немудреную жизнь» и звала, звала «хоть на денечек», звали нас и Вера Александровна и Николай Лукич «от имени всех наших домочадцев, мастеров и преподавателей: «Приезжайте, дети, на каникулы».

Митя слушал, слушал, походил взад, вперед и наконец как решение, высказал:

— Ребята, письмо передайте в стенгазету, пусть все читают и видят, как велика забота матери-Родины о своих детях…

Конечно, многие студенты получали посылки от своих родных и это было не диковинно, но мы ведь получили от всего нашего коллектива Дома рабочего подростка. Мы тоже не одиноки…

В тот же вечер пир шел горой. На «буржуйке», которую Жора смастерил, приготовили чай, ели сало с чесноком и запивали чаем.

Была здесь Анка и Женя, были Антоша и Сережа и вся наша бригада. Только Жора почему-то задумчив.

— Давай-ка к столу, ребята, такая радость, а ты в «раздумьи роковом», — приглашает Митя всех и персонально Жору.

Только немного насытились, согрелись, и началась самодеятельность — все возникло стихийно. Были и песни, и художественное чтение, и в заключение Антоша читал поэму «Хорошо» Маяковского и закончил четверостишьем:

Я знаю — город

будет,

Я знаю — саду

цвесть,

Когда такие

люди

В стране в советской

есть!

А Митя добавил:

— Нам надо на практике своим трудом доказать, какие студенты в стране советской есть.

«И мы всегда в трудах. Вы, конечно, поймете нас и оправдаете, нельзя нам сейчас отдыхать, когда в стране идет борьба за выполнение пятилетнего плана и везде нужны рабочие руки и наши — студентов».

Я написала письмо уже сидя в аудитории, на занятиях, и подумала: видно, вырвавшись мечте навстречу, трудно затем с ней расставаться. Тем более мечта об учебе связана с большой мечтой всей страны — учиться во имя строительства новой жизни и строить эту жизнь учась.

Не забываешь истоков, откуда началась твоя жизнь, но вот приехать, встретиться с ними бывает некогда. Жизнь зовет все вперед и вперед. Но и не встречаясь, мы всегда вместе с теми, с кем начата жизнь.

— Вот перед вами мартеновская печь. Физико-химические процессы в ней проходят сложные, — и преподаватель — опытный сталеплавильщик, крупный металлург страны, — рассказывает о химических реакциях в металлической ванне, о взаимодействиях между шлаком и металлом, о равновесных состояниях металла и шлака, и это звучит до того интересно, что граничит с фантастикой.

— Внутри металлической ванны, — продолжает преподаватель, — при температуре свыше тысячи градусов вступают во взаимодействие с кислородом воздуха элементы чугуна, часть из которых, окисляясь, сообщает ванне тепло, как марганец и кремний, а такие элементы, как углерод, отнимают из ванны тепло, и вот в таком взаимодействии элементов чугуна, шлака и температур мы получаем необходимое качество стали в печи.

Мы слушаем преподавателя. Ведем расчет шихты, рассчитываем тепловой баланс печи, конвертера, а мысль не ограничивается только тем, что дается в задании, — а нельзя ли за счет такого-то элемента добиться более легкоплавкого шлака, что может ускорить процесс получения стали? Вначале это кажется нам открытием. «Копаемся» в литературе, ищем, и оказывается, есть уже и такая практика, но мысль и на этом не остановишь — надо найти пути увеличения производительности мартеновской печи.

Исходная одна — стране нужен металл. Мы еще сидим в аудиториях, но завод рядом, и уже ощущается жар огнедышащей печи.

Глава пятая

Весна стучалась капелью в окна, бежала ручьями талого снега, гремела громами и звучала пением перелетных птиц, забиралась в почки деревьев, светила теплым, ярким солнцем.

Вот в такую пору мы снова уезжали на производственную практику — на интересную самостоятельную работу.

Ехали по-студенчески весело. Время летело незаметно — весеннее настроение, радостное ощущение пробуждения природы не покидали нас в течение всего пути. Уже на следующий день нас разбудила синь неба, оранжевый восход, и на этом необыкновенно ярком спокойном фоне показались белые высокие трубы металлургического завода.

И вот ранним утром мы уже шагаем по улицам поселка на завод, вдыхая запахи моря и аромат черемухи. Азовское море скрыто от взора, а щедро цветущая черемуха — вот она, по обе стороны дороги. На ходу машинально жую ее, сладкую, белую, а сама неотступно думаю о предстоящем.

Вчера у меня был нелегкий разговор с начальником мартеновского цеха.

— Трудную задачу мне задали!.. Как же тебя, девчонку, да дублером мастера поставить? — недоумевал он. — Там же сталевары, они слушать тебя не станут; чего доброго, еще и засмеют. Ты сама оттуда сбежишь. Давай направлю тебя в металлографическую лабораторию?..

— Артем Иванович, специальность сталевара — это моя мечта. Я хочу стать полноценным инженером. А вы ограничиваете мои возможности лишь потому, что я не парень. Я буду драться за свои права…

— Со мною, что ли? — уже веселее спросил он.

— А хотя бы и с вами!

Отстоять перед начальником цеха свои права — это испытание еще не столь сложное, думаю я, продолжая жевать черемуху. А прийти в незнакомый коллектив и выдержать испытание трудом на виду у сотни пар глаз, понимающих в своем деле все, — это куда сложнее.

Не знаю, было ли то заметно, но внутреннее волнение доводило меня до озноба, хотя утро стояло теплое.

В цех я пришла задолго до начала смены. Поднялась на рабочую площадку печного пролета, пристроилась в сторонке, всматриваюсь и все больше успокаиваюсь: все здесь кажется давно знакомым. Как и на других заводах, где мне приходилось бывать, стоят в ряд добрые, творящие, дышащие жаром мартеновские печи и светят своими «гляделками» в крышках завалочных окон. На одной из печей идет загрузка; поочередно открываются крышки, и тогда видно пылающее газовое пламя и раскаленное добела нутро. Крышки здесь открывают не вручную, а гидравлическим способом. Это здорово!

Сталевары командуют машинисту напольной завалочной машины, какой материал куда выгружать, и машина движется по рельсовой колее вдоль фронта печей. То она катит целый состав тележек с нагруженными мульдами[1], то в работу включается рычажный механизм, он захватывает мульду с нужным материалом и, выпустив длинный, напоминающий хобот слона рычаг, отправляет ее в печь.

В печи этот «хобот» поворачивается, материал высыпается, а опорожненная мульда снова ставится на тележку.

На площадке напольной машины стоит машинист. «Васенька» или «Васек» — так ласково называют его сталевары, — невысокий юноша в синих очках, с непокрытой головой, украшенной шапкой бьющихся золотистых волос, не замечает ни жары, ни пыли. Передвигая машину по рельсам, подавая сигналы «берегись», ни на миг не ослабляя в шуме цеха внимания к сталеварам, он действует «хоботом» машины будто собственными руками. Глядя на его точную, строгую работу, ты уже не просто наблюдаешь, а внутренне включаешься в нее, и тебя охватывает радость, что и ты будешь причастна к этому сложному, необыкновенно красивому процессу производства стали.

Но вот с задней стороны первой печи, «моей» печи, занялось зарево, поднялись пыль, газы. Спешу туда, а печь встречает меня «полными ведрами»: по выпускному желобу идет широкая струя только что народившейся жидкой стали; она вся искрится и сверкающим потоком падает в сталеразливочный ковш.

На площадке, на самом краю, над ковшом стоит мастер. Он наблюдает сквозь синее стекло в деревянной рамке за сливом металла и бросает в него серебристые «пятачки» алюминия. Бросает точно под струю, а они вспыхивают, словно бенгальские огоньки, и, смешиваясь с металлом, освобождают его от оставшихся окислов железа. Сталь притихает, становится «спокойной», застывая гладким зеркалом. Живое олицетворение внимания и спокойствия, — мастер ведет раскисление.

Смогу ли я так же, как этот мастер, в нужный момент ритмично бросать алюминий в ковш, смогу ли, как он, подавать команды обслуживающему персоналу? А почему же не смочь, если процесс понимаю, расчет делать умею, если и глаз уже неплохо определяет готовность плавки?

«Никогда, ребята, не робейте, а для этого всегда твердо знайте, чего вы добиваетесь», — поучал нас, бывало, начальник мастерских Дома рабочего подростка. Сейчас мы твердо знаем, чего добиваемся: научиться хорошо варить сталь, стать специалистами, своего дела. Значит, надо смелее идти к цели. Эта мысль прибавляет мне решимости, и я уже увереннее направляюсь в конторку мастера печи, где к началу смены собирается первая бригада.

Дверь в конторку открыта. Табачный дым плавает в воздухе, словно перистые облака. Курящие расположились на скамейках, а большинство — возле стен, на корточках. У стола сидит только одна женщина в рабочей спецовке, с непокрытыми гладко зачесанными волосами.

Вхожу, здороваюсь, спрашиваю, здесь ли первая бригада.

— А кому же, как не первой, здесь быть? — вопросом на вопрос отвечает парень со шрамом на лице и озорно посматривает на меня.

— Давай, заходи, садись, — подвинулась женщина. — Ты что, на беседу какую к нам?

— На практику приехала, — отвечаю.

— Это как понять — на практику? — с удивлением спрашивает все тот же парень. — Мы же сталевары!

У меня непроизвольно вырвалось:

— Я тоже сталевар.

Тут поднялся такой хохот, что я даже ухватилась за край стола, чтобы только выстоять.

— Паша, — так звали того парня со шрамом, — а ты стульчик новому сталевару подготовь, чтобы ей в печь заглянуть можно было. — И опять смех.

Женщина у стола возмущается и призывает к порядку, но и у нее улыбка не сходит с лица.

— Ну-ка, давайте потише, а накурили — дым валит, как из печной трубы. — С этими словами в конторку вошел мастер.

— Трофимыч, помощник к нам приехал на практику… Она говорит, сталевар, — еле сдерживая смех, произносит кто-то из молодых рабочих.

— Хватит зубоскалить, давайте расходиться по своим местам. А ты, Маруся, берись за уборку шлака, а то ковш скоро нельзя будет скантовать. Ночью кран почему-то стоял, посмотри, в чем там дело.

Нехотя, вроде с ленцой поднялась эта веселая ватага. Все уже разошлись, а я как стояла безмолвно, так и продолжала стоять.

— Ну, так как величать вас? — не глядя в мою сторону, спросил мастер.

Называю свое имя и фамилию и, не давая мастеру опомниться, выпаливаю:

— Не волнуйтесь, Яков Трофимович, с мартеновским производством я знакома — это уже третья практика. Вас я не подведу, только, пожалуйста, поверьте мне. А что смеются, ну и пусть, там видно будет…

Он поднял глаза и изучающе посмотрел на меня. Брови у Якова Трофимовича косматые, они делают лицо его угрюмым, даже сердитым. «Но я совсем не такой, — говорят глаза, — зла во мне никакого, я даже мягкий характером…»

— Так, говоришь, дублером мастера стажироваться будешь?.. Ну, валяй, только гляди, ребята у нас зубастые, чуть что — засмеют. Ты, дочка, вот что: стой, присматривайся, записывай; что непонятно, растолкую, а делать лучше ничего не надо. Мы сами…

На этом и закончился разговор. Вроде бы ничего особенного не произошло, а у меня будто гора с плеч. Недавняя обида улеглась. Но вот странное дело: никто в бригаде уже не подшучивал над новым «сталеваром», но, как ни хотелось мне заглянуть в печь, посмотреть ход плавки, приблизиться к смотровому окошку не давали слова, каждый раз звучавшие в ушах: «Паша, а ты стульчик сталевару приготовь…»

«Малодушие — и только!» — ругала себя, но тут же и оправдывала: «Видимо, нужно осмотреться какое-то время». На помощь поспешила память. «Мартеновская печь — это еще не сталеплавильный цех, — говорил нам профессор, известный металлург. — Чтобы печь хорошо работала, должны хорошо действовать все вспомогательные участки. Цех — это единый механизм, в котором каждый винтик влияет на его производительность».

И под прикрытием этих и всяких других спешно мобилизованных аргументов «сталевар» на следующий день пошла не на печь, а в литейный пролет.

В дальнем конце пролета, в черном смоляном дыму, пляшут мириады искр — идет разливка стали. Огромный мостовой кран несет над литейной канавой ковш, наполненный жидким металлом с температурой около тысячи шестисот градусов. Разливщик с помощью огнеупорного стопорного устройства открывает отверстие в разливочном стакане в днище ковша. Сталь пошла, но бьет в сторону, обрызгивает стенки изложниц. Значит, поверхность слитка будет нечистой.

— Еремин, — зовет мастер ковшевого, — как же ты установил стакан, не по центру, а вкось?

Тот всячески оправдывается.

— Мелочь как будто бы, а бьет по качеству, — сетует мастер.

— Да разве есть мелочи в нашем деле? — набравшись смелости, говорю ему. — Надо тщательнее очищать изложницы скребками и стальной щеткой, а не только в воду окунать и сразу под смазку. Отсюда и плены на металле и опять же потеря качества.

— Так вот, оказывается, зачем ты стоишь в этой жаре, дыму, и записываешь, и на хронометр свой поглядываешь!

Но когда я рассказала мастеру об опыте борьбы с пленами на других заводах, а смазчику собственноручно показала, как надо чистить и смазывать изложницы, недоумения по поводу записной книжки и хронометра рассеялись.

— Ты смотри, ведь дело говорит, — с некоторым удивлением заметил смазчик.

— Ну хорошо, а откуда у тебя сноровка? Ты что, на смазке изложниц работала? — с не меньшим удивлением спросил мастер.

Первые дни практики проходили то в литейном пролете, то на участке подачи материалов, то на рекуператорах.

Яков Трофимович молча наблюдал за действиями своего дублера. При встрече за руку здоровался. Чувствовалось, что одобряет.

Как-то до начала одной из смен подошел Паша, тоже поздоровался за руку и, не заходя в контору, прилежно разглядывая носки своих спецовочных ботинок, спросил:

— Ты что же на печь не приходишь, обиделась, что ли? Так это зря. — Преодолев какой-то внутренний барьер, поднял глаза. — Ты это всерьез не принимай, посмеялись тогда — и ладно. Вообще все к тебе по-хорошему, так что давай приходи, а то, как ни говори, я, да и ребята за тот случай переживаем.

Когда затем мы с ним вошли в контору, все заулыбались. Видно, догадались, о чем был разговор. И так хорошо стало на душе!

С того дня я начала работать у печи. Разумеется, плавкой руководил мастер, а дублер училась, наблюдала.

Печь клокочет кипящим металлом, шумит горящим газом, дышит жаром, раскрывает свою громадную пасть, чтобы принять очередную порцию «пищи».

— Ненасытная она у нас сегодня — подали вроде нужное количество мульд металлолома, руды, а еще маловато, — удивляется мастер.

— Яков Трофимович, скрап плохо укладывают в мульды — надо больше размельчать его, да и рудой не полностью загружают, количество мульд то же, а вот веса меньше.

— Пожалуй, ты права. — И он тут же направился на шихтовый двор.

Работал мастер спокойно, уверенно, команды отдавал негромко, но твердо, а если кто неточно их выполнит, только глянет из-под ершистых бровей, словно пронзит насквозь, сдвинет вгорячах на затылок кепку и резко отвернется от виновника. Меня никогда не поучал, но в каждый ответственный момент бросал быстрый взгляд в мою сторону: мол, видишь ли, все ли замечаешь?

Раза два во время слива металла Яков Трофимович косился на мое синее стекло. Было оно небольшим, в неказистой оправе и служило мне уже третью производственную практику. Я недоумевала: чем, собственно, оно привлекло внимание мастера?

В одну из смен Яков Трофимович взял это мое стекло, осмотрел со всех сторон, поглядел через него в печь и возвращая сказал:

— Слышь, дублер, это стекло не годится, чтобы хорошую плавку сделать.

И больше ни слова.

Спросить, почему не годится, я не решилась, хотя действительно стало казаться, что оно слишком густого цвета и что через него не очень четко видишь консистенцию жидкого металла.

В следующую смену, когда после спуска шлака выдалась свободная минута, мастер вынул из кармана что-то завернутое в белую тряпицу, развернул ее.

— На, возьми… Это тебе на время твоего стажирования здесь. Посмотри, как оно тебе покажется.

Синее стекло было в деревянной оправе, почерневшей от времени и частого пользования. Фигурная, с выемками по бокам и закруглениями на углах, блестела эта оправа, как полированная. Само стекло небольшое, с трещинкой. Когда я взглянула через него в смотровое окошко, мне показалось, что теперь смогу определить на глаз все тайны расплавленного металла: настолько оно было ясным. В порыве радости я даже прижала стекло к сердцу.

Яков Трофимович будто расцвел. Куда только девались его косматые брови!

— Так это отцово стекло… Почитай, тридцать с лишним годов проработал он с ним, знатный был мастер, и мне в наследство передал. Да вот незадача вышла, мало оно мне. Хранили его мы, думали, в семье появится еще один сталевар, да пока не видать. Так что уж ты попользуйся пока…

И пошел к печи, вроде бы даже застеснялся.

Синее стекло — непременная принадлежность мастера, начальника смены. Для практиканта оно символ того, что и ты приобщился к семье металлургов. Время от времени, надо или не надо, вынешь, посмотришь через него в печь и положишь обратно в карман спецовки да так, чтобы кончик обязательно виден был. Это стекло, принадлежавшее династии металлургов, и радовало, и обязывало. Глядя в печь или на сливаемый металл, я стремилась не только увидеть, но и впитать в себя весь этот загадочный мир превращения твердого и жидкого металла в качественную сталь, при этом прижимала стекло к самым глазам, вся напрягалась, чтобы лучше и больше увидеть.

— Для мастера, пусть даже для дублера, так негоже: ты стой вольно, тогда лучше увидишь и поймешь. Не вытягивайся, как струна, — голове легче будет, и понятия тогда лучше работают, — наставлял меня Яков Трофимович.

А старший сталевар Паша, подойдя сбоку, в свойственной ему грубоватой манере говорил:

— Как бы ты голову в печь не всунула… Отойди малость подальше: видней будет.

Именно Паша рассказал мне о печи все до мельчайших подробностей: какой и где ей нужен ремонт и как его делать. Крановщица Маруся старалась тоже что-нибудь подсказать «практикантше».

— Ты берет натяни пониже, а то, чего доброго, волосы пожжешь.

Все эти замечания и советы шли от души, и ох как они помогали!

Наконец наступила счастливая пора, когда Яков Трофимович начал доверять мне отдельные операции. То поручит проследить за загрузкой шихты, то за температурным режимом. Иногда доверял даже доводку плавки. Все это он делал ненарочито, как бы случайно. А в одну из ночных смен сказал буднично:

— Ну, я пошел на рекуператоры. Прослежу за ремонтом, как бы затора не получилось. А вы уж сегодня с дублером моим поработайте.

И ушел, даже не глянув в мою сторону.

Бригада отнеслась к этому довольно хладнокровно, а я будто застыла. Как же так, что значит «пошел я»? видимо, не то он хотел сказать…

А печь шумит, дышит зноем, из щелей через крышки завалочных окон вырывается пламя, и я все это вроде впервые вижу. Но в то же время соображаю, что к концу идет завалка железного лома. Автоматически даю команду заправить переднюю стенку печи, подсыпать пороги мелким известняком, чтобы шлак не ушел через них на рабочую площадку. Указания эти отдаю тихо и несмело, даже глаза боюсь поднять. В печь смотрю с обостренной настороженностью. Ведь теперь надо точно определить, когда заливать жидкий чугун. «Если до заливки жидкого чугуна шихта будет плохо прогрета, то это может вызвать «закозление» печи», — вспоминаются слова нашего институтского преподавателя.

Но и перегреть шихту тоже нельзя: в этом случае сильно горит и окисляется железо. Содержащийся в чугуне углерод начинает жадно поглощать кислород, отбирая его у окисленного железа. В этой борьбе химических элементов реакции протекают бурно, вызывая порой сильные всплески жидкого металла, который вырывается из ванны, иногда достигая свода печи. А поджог свода — это авария.

В памяти возникает эпизод из предыдущей практики. Мастер печи — молодой, только первый год работал — решил показать лихость и быстро повел заливку чугуна. Расплавленный металл и шлак вырвались из печи; трое рабочих и сам мастер получили ожоги.

Посмотрела вокруг, нет ли лишних людей, и дала команду, чтобы начали заливать. Посторонние мысли тотчас же исчезли, все сосредоточилось только на одной этой операции. И заливка прошла хорошо.

— Смотри, даже пена не образовалась, — удовлетворенно заметил Паша, ни к кому вроде не обращаясь, но так, чтобы я это услышала.

До чего же хорошо, когда рядом с тобой настоящие товарищи!

А печь тем временем диктует свое, требует.

«У печи, имейте в виду, свой язык, его знать должен каждый, кто возле нее работает», — не раз наставлял Яков Трофимович свою бригаду.

Посмотрела: после заливки чугуна шлака порядочно образовалось. В нем много вредных примесей, он мешает хорошему поглощению тепла ванной; печь подсказывает, что надо делать.

Даю команду шлаковщику.

— Будет сделано, — четко отвечает рабочий, недавно демобилизовавшийся из армии. И ковш уже установлен под желобом, шлак из печи спускается.

Теперь процесс плавления проходит нормально. Готов ли литейный пролет для приема плавки, как идет подогрев раскислителей?

На время оторвалась от печи. «Надо мастеру везде свой глаз иметь». Когда, проверив готовность вспомогательных участков, я вернулась обратно, печь было не узнать. В отдельных местах шло такое бурное образование пенистого шлака, что казалось, будто лава вырвалась из кратера и вот-вот хлынет наружу, зальет рабочую площадку, а там люди! Катастрофа неизбежна…

Глазами ищу Якова Трофимовича, надеюсь, что он все же наблюдает за работой. Такой ответственный момент, должен же он сейчас подойти, подсказать! Но его нет…

А что, если вырвало подину печи, и металл уйдет в нее?! Боюсь поднять глаза. Наверное, все видят беспомощность «сталевара», и уже, кажется, снова слышится; «Паша, ты стульчик подготовь…»

Все же отрываясь от печи, заставляю себя посмотреть в глаза товарищам по бригаде и с недоумением, как во сне, вижу: Паша стоит в сторонке, курит и прохлаждается, свежий ветерок шевелит его волосы. Первый подручный сталевара готовит материал для следующей заправки печи, остальные тоже заняты каждый своим делом, на рабочей площадке спокойно.

Не понимают или просто не видят они нарастающей опасности? Может быть, все же позвать мастера, крикнуть? Но вместо этого даю команду сбавить газ. Снова заглядываю в печь — такой большой, сильной лавы вроде бы уже нет. Спокойнее вглядываюсь в ход процесса — синее стекло «знатного мастера» в руках, оно обязывает — и становится понятно, что металлическая ванна быстро нагревается, а в отдельных местах, видимо, осталась нерасплавленная часть шихты. А бурлит она так интенсивно и оттого, что из хорошо разогретого в печи известняка выделяется большое количество углекислого газа, — и это прекрасно.

Шлака много, так надо его частично скачать — не пугаться, и не только наблюдать, а действовать и действовать.

Страхи отступают на задний план, все внимание сосредоточивается на скачивании избытка шлака.

Густой огненный поток стекает в ковш, и за ним надо следить. При Якове Трофимовиче в таких случаях я прикрывала рукой лицо, особенно нос, чтобы не обгорел, а сейчас все забыто. Наблюдаю, затаив дыхание. Вот блеснула тоненькая, как нить, серебристая струйка металла.

— Стоп!

Команда выполняется мгновенно.

— Точно, как в аптеке, — произносит шлаковщик, которого в бригаде прозвали «будет сделано».

Паша сдвинул очки на лоб, вытер рукавом пот с лица, взглянул на «сталевара», с которого тоже катился пот, и, слегка улыбнувшись, пошел брать пробу шлака и металла.

На площадке собрались мастер литейной канавы, вся бригада печников и даже крановщица Маруся. Все смотрят на сливаемую в стаканчик пробу. Кто-то говорит: «Вроде все хорошо», — но дублеру кажется, что в металле маловато углерода, и в ванну добавляют чугуна.

Плавка подходит к концу. Металл кипит по всей ванне, выделяя мелкие пузырьки. Приближается самый ответственный момент — полировка плавки. «Она всему делу венец», — говорят мастера.

Свято верю, что сейчас появится Яков Трофимович: он знает, что я в первый раз самостоятельно веду плавку, и, конечно же, появится к концу: тут и полировка, и раскисление — все, от чего зависит качество металла. Но мастера нет. Мне это представляется очень жестоким с его стороны.

И снова стоишь один на один с этой разговаривающей, диктующей, требующей печью, не замечаешь ни жары, ни шума, решаешь судьбу металла, и кажется она куда важнее твоей собственной судьбы. Теперь уже не ищешь подмоги: пришла решимость, даже злость. «Ведь знаешь, что делать, так надо не тянуть, а действовать». И команды следуют одна за другой. Появись Яков Трофимович сейчас, наверное, стало бы даже обидно. Нет, я сама доведу все до конца, на свою ответственность.

На рабочую площадку прибежала старшая лаборантка. Неужели ошиблась в анализе? Но она приближается со словами: «Все хорошо» — и подает анализы экспресс-лаборатории.

Теперь работа кипит на высшем накале. Самое основное для достижения качества металла — активный, легкоподвижный шлак — он получился, и кажется мне, я на себе ощущаю, как он быстро и полно извлекает все вредные примеси из металла…

Ловлю себя на том, что перед командой «выпускать плавку» опять появилось в душе колебание: а вдруг рановато, — но нет, надо верить себе. Ведь ты же видишь по пробе, по шлаку, что плавка готова! И вот уже кран подвел ковш под желоб, и металл, мне кажется, не полился, а, как живой, разбрызгивая вокруг себя искры, уверенно пошел в стальной ковш. А я бросаю в ковш «пятачки» алюминия, наблюдаю за сливом и вспоминаю, как в первый раз пришла на печь и, увидя мастера во время раскисления плавки, спросила самое себя: «А смогу ли я так же спокойно управлять этим процессом?»

Яков Трофимович появился, когда мы уже заправили печь и подготовили ее к сдаче следующей смене.

— Вот видите, — сказал он бригаде, — плавка сделана хорошо и по времени, и по анализу.

Только теперь, после того, как металл разлили по изложницам, все начали поздравлять меня, а я стеснялась: ведь почти инженер, должна бы работать гораздо увереннее, лучше. Когда окончилась смена, вся бригада, в том числе и крановщица Маруся, провожали меня до дома приезжих, где жили практиканты. Называли меня по-прежнему только по имени, почти все на «ты», но я чувствовала по отношению к себе не то что уважение, а искреннюю радость — воздаяние за нелегкий труд изо дня в день, на протяжении всей практики.

Бригада не только не смущалась, что девушка над ними «начальствует», когда мы вместе работали, а наоборот, гордилась этим. Я участвовала в групповом заплыве от цеха, и мы заняли первое место по заводу. Наши цеховые рабочие не столько хвалили за хорошее плавание, сколько использовали это, чтобы сказать: «Она студентка, на нашей печи часто мастера заменяет — умеет хорошо сталь варить». И столько неподдельной гордости было в этих словах!

Конечно, одна удачная плавка могла быть и случайностью, но когда и вторая, с несколько иным технологическим процессом, была проведена мной хорошо, на рабочую площадку пришел начальник цеха и при всех заявил:

— Ты молодчага!

Похвала была мне приятна, хотя я понимала, как много еще надо работать для приобретения опыта и знаний, чтобы изготовлять хорошую сталь.

В выходной день все практиканты, и я в том числе, поехали на море; всегда радостна встреча с ним. Меня поражали его необъятность и удивительное спокойствие: вода стояла неподвижно, и только у самого берега тихо шелестел маленький накат.

Плавание в море… Ты легко идешь вперед, вот уж и берега почти не видно. Нет предела морскому простору, но, кажется, нет предела и твоим мечтам, и твоим силам. Захочешь — и сможешь доплыть до самого горизонта.

Глава шестая

Я летела в институт как на крыльях. После самостоятельно проведенных плавок меня не покидало ощущение, будто я полными пригоршнями набираю счастье, а оно как и море бесконечно, безбрежно.

Я сама себе не могла объяснить, откуда такое чувство… Но еще на заводе, приходя на рабочую площадку, я начала чувствовать себя равной среди равных — ведь не подвела, оправдала доверие мастера, всей бригады. И это чувство сейчас со мной: ощутила (пусть в муках) радость творческого труда и то, что когда делаешь общее, полезное дело, оно объединяет, рождает взаимопонимание и взаимопомощь — облагораживает человека.

Во мне заговорила вера в себя и одновременно возросла ответственность за все, чего еще не сделала, но сделать должна.

Вернувшись с практики, мы распрощались со своей Толкачевкой и переселились в новое общежитие под названием «Гигант» — даже неизвестно, то ли его студенты окрестили таким именем или оно было официально так названо, но это действительно был гигант.

Громадное здание, занимающее целый квартал с широкими окнами, которые, казалось, способны поглотить весь воздух и солнце. Высокие светлые комнаты и широкие коридоры, оборудованные санузлы и душевые. Большой светлый столовый зал и поликлиника. Комбинат бытового обслуживания и кинотеатр — и все это для студентов. И вновь фантазия о дворцах для обездоленных ребят сомкнулась с действительностью.

Мы жили четверо девчонок в большой комнате, о которой Анка говорила «обстановка прямо буржуйская». Буржуйская не буржуйская, а комната наша была обставлена всем необходимым.

В один из вечеров прибежала к нам медичка Тамара с третьего этажа и взволнованно сообщила:

«Девчонки! Постышев осмотрел наш этаж и направился к вам».

Секретарь Харьковского обкома и горкома ВКП(б) Павел Петрович был довольно частым гостем у студентов.

Приходил он и на Толкачевку. Как-то встреча состоялась прямо в «умывалке». Он интересовался и напором воды в кранах, душевых, не текут ли, и кто из студентов холодной водой закаляется.

— Начинать надо с весны и вырабатывать в себе волю весь год не прерывать этой процедуры. Это укрепляет здоровье и волю, повышает работоспособность, — говорил это Павел Петрович с задором, молодо.

Утром поднимаем девчонок — принимать холодный душ, а там уже очередь. Действенной оказалась агитация за холодный душ…

Не раз бывал Павел Петрович и в нашей столовой. Однажды к удивлению всех я отважилась подойти и спросить — долго ли у нас будет соя на первое, второе и третье. Мы очень тяжело переживали этот рацион, и есть сою многие никак не могли, видимо, это страдание отразилось на лице, ибо Павел Петрович после этого вопроса немного задумался, а потом, казалось, тоже с болью тихо спросил: «Что очень невкусен рацион из сои?» На что я, краснея и бледнея, еще тише ответила: «Очень невкусно».

— Ничего, сказал он вслух. — Скоро, товарищи студенты, с хлебом, да и другими продуктами станет лучше, надо еще немного потерпеть.

Тут же поручил проверить, почему в столовой дается одна соя. После этого посещения секретаря обкома и горкома партии питание в столовой улучшилось.

В этот раз Павел Петрович осматривал комнаты, мебель, интересовался, нет ли шума в коридорах, рекомендовал студентам дежурить по очереди на этажах, в коридорах, чтобы создать нормальные условия для работы и для отдыха.

И к общему удивлению узнал меня и спросил:

«Как насчет сои?» Я, конечно, была смущена, но все мы были тронуты этим необыкновенным вниманием к жизни студентов.

Интересовался нашей учебой и, узнав, что в этом отсеке живут металлурги, горняки и химики, шутя сказал: «Не говорите кто, какой специальности, я сам узнаю» — и, конечно, узнавал по нашим восторженным рассказам, о практике, учебе. Эта встреча, краткая оценка значимости каждой нашей специальности оставили глубокий след в каждом из нас.

А «Гигант» всегда шумит, трудится, словно большой улей, В коридорах группы и группки студентов о чем-то спорят, что-то доказывают, звенят молодым громким смехом.

Утром и вечером «в часы пик» — перед лекциями и перед сном — то и дело снуют с этажа на этаж студенты с большими и малыми чайниками за кипятком: вниз опрометью, перескакивая через ступеньки, обратно не спеша. Пройти к титану можно только через третий этаж. У «титана» встретишь машиностроителей и химиков, строителей и медиков, и пока постоишь за кипятком, приобретешь немало знакомых и услышишь новости всех институтов. Здесь и обмен опытом, как сдавать экзамен и как достать дешевые билеты в театр, и какие где концерты и выступления. Поход за кипятком никогда не бывает зря потерянным временем. Коридор третьего этажа — место межинститутских дискуссий: возникают они стихийно и так интересны, что порой вернешься с пустым чайником или же раза три пройдешь к титану, чтобы принести все же горячий кипяток. Сегодня особо горячо дебатируется здесь тема о цели в жизни.

— Я учусь на медика, — говорит бледный в больших очках мальчишка, — потому что с детства у меня слабое здоровье, а вообще-то мне нравится история и я с удовольствием учился бы на историческом.

— Это называется эгоизмом, расхищением интеллектуальных сил и средств, — громко высказывает свое мнение Женька Банникова, из строительного, спортсменка, смелая, хорошая девушка, — учиться надо, как мечта велит. Хочу и мечтаю строить вот такие «Гиганты», как наш, и чтобы люди в них жили коммуной. И когда мы изучаем сопротивление материалов, я рассчитываю, скажем, несущие балки, мне хоть и трудно, но интересно, я вижу перед собой архитектуру домов будущего, и это мне облегчает учебу.

— Брось, Женька, все знают, что ты больше мечтаешь о спортивных рекордах, чем о строительстве.

Это какой-то «пижончик» бросил реплику.

— Ты бы лучше молчал, для тебя институт — прогулка, и только, а благородной цели никакой, а Женя отличница учебы, — перебивают его.

— Нет, я понимаю так: моя мечта тогда будет целью жизни, если она исходит из общей мечты народа. И я знаю тогда, что она большая, потому что она замыкается не на мне одном, а вот у медика она перестала быть целью жизни, потому что он замкнул контакт на себе лично.

Я стою с кипятком, он уже, конечно, остыл, но уходить и не подумаю: ведь очень интересно и парень, пожалуй, прав, — чувствуется энергетик.

— Давай, Толя, расскажи лучше об электрической искре, когда соединяется плюс с минусом. Как у тебя с Любашей при встрече — всегда споры, взрыв, — говорит его сокурсник.

— Знаете что, не согласен я с Толей. Ученый, изобретатель, новатор — они мечтают, и их мечта, цель их жизни, народу еще не известна, а они все же мечтают, дерзают, осуществляют, и тогда только их мечта становится достоянием народа.

Все замолкают, вроде логично. И вдруг раздается голос Женьки, увидевшей меня, а мы с ней знакомы по спортивным встречам.

— Олька, а ты чего примостилась в уголке, давай свое мнение. Это, ребята, ведущая отрасль, ее мечта — сталь варить.

Стеснительность всегда мне мешает. Конечно, хотелось высказать свое мнение, но стесняюсь почему-то, а тут деваться было некуда. Набралась духу и высказалась:

— Мы слушали лекцию известного доменщика Павлова. Учился он еще при царском режиме в Петроградском горном институте и приехал на практику в Юзовку — город так назывался, в Донбассе, по имени владельца завода.

Павлов глубоко интересовался доменным процессом, хотел раскрыть секреты этого производства. А Юзов считал, что это русскому инженеру не под силу.

Но Павлов упорно добивался своего — и овладел секретами доменного процесса. И многие русские инженеры того времени научились самостоятельно вести доменные плавки и справлялись лучше иностранных специалистов, внесли много нового в работу доменной печи.

Так вот, цель жизни русского инженера, затем профессора, Павлова была в то же время и целью русского народа, который всегда стремился быть независимым, в талантах ни от кого не отставал и честь свою всегда защитить умел.

Выходит цель жизни тогда интересна и значима, когда она выражает общую цель народа.

— Нет, нет не согласен. Разве закон Ньютона выражал общую цель народа?! — кричит громче всех какой-то узкогрудый паренек и дискуссия не прекращается…

Поход за кипятком в «Гиганте» — это «поход в разные миры». На втором этаже медики тоже дискутируют, правда без большого накала. Тут много девушек, а мальчишки приходят больше всего на встречи, но и тут споры, и пока дойдешь коридорами до своего четвертого, обогащаешься все новыми мыслями, интересными новостями. Здесь получаешь всестороннее развитие и за счет обмена мнениями, и за счет обсуждения новых интересных книг, о которых, кстати, быстрее узнаешь, благодаря жизни в этом, всегда развивающемся, растущем емком студенческом коллективе.

На улицах затихает шум городского транспорта, погасают огни, а «Гигант» светится всеми своими окнами, гудит, спорит и доказывает, ищет и находит, изучает и выучивает — идет пора студенческих экзаменов.

В каждой группе и на каждом курсе, в каждом институте есть свои увлеченные, знатоки в своей области — они главные консультанты и помощники для студентов, живущих в «Гиганте».

Известно было, например, что Юра Губарев увлечен химией до самозабвения. И Юра в «Гиганте» — межинститутский консультант. Он так искренне и с желанием передавал свои знания, что многие обязаны ему были хорошими оценками по этому предмету.

Сева Пономарев — лучший математик, «он даже иногда профессора в тупик ставит», — говорят студенты «Техноложки». И Сева так просто объясняет самые сложные математические понятия, «что и не хотел бы, так поймешь», — говорит Митя. А секрет, видимо, в том, что он передает процесс личного восприятия, усвоения этой науки, и все воспринимается легче, ведь твой товарищ тебе излагает — он смог, значит и ты сможешь.

На Толкачевке мы жили в корпусах по институтскому признаку, жили дружно, но только своими коллективами. Здесь же дружба широкая, она стала межинститутской, многогранной, она растет, цементируется, и постоянно вырабатывается чувство коллективизма.

Медичка Тамара, полненькая, смазливая, но с ленцой, часто повторяла:

— Ну что же это, девочки, получается, дома житья не давали, все твердили «учись» и тут все вы меня мучаете, не даете лишний часок полежать и снова одно — учись.

Да, заботой друг о друге, стремлением помочь товарищу был проникнут каждый. Если меня и многих других впоследствии увлекла химия, то в этом была немалая заслуга Юры Губарева, хотя профессор по химии нам дал многое и на старших курсах помогал освоить глубину физико-химических процессов в металлургии.

Но увлеченность Юры не могла пройти без большого следа в жизни каждого студента, кто его знал, кто жил с ним рядом. Он своей увлеченностью напоминал нашего профессора. И у него — у нашего однокашника, уже сейчас на студенческой скамье была широта знаний, вечный поиск, он с легкостью оперировал всеми химическими «чудесами», а ведь нам казались знания нашего профессора необыкновенными, недосягаемыми…

— Нет, можно всего достичь, только пожелать этого надо и трудиться.

«Творческое повторение — это, уважаемые, не одно и то же», — помнишь слова химика? — убеждал Юра своего коллегу, и тот в конце концов постигал премудрости этой науки.

Главным консультантом по оформлению чертежей был наш Костя, Делал он это с таким увлечением и стремлением научить, помочь товарищу, что время, загруженность, необходимость подготовки к зачету, к экзаменам — все исчезало; его трудолюбие было безгранично и заразительно.

А мы ругали Костю, и вот почему. Костя был самобытным талантливым художником. Мы гордились им, а он забросил рисование.

— Пойми, нам нужны не только инженеры, нам нужны и свои художники, — говорил Митя. — Помню, мне еще в школе надо было нарисовать лист клена; я его держал в руках, видел весь и кажется даже вовнутрь забрался, а нарисовать не смог. Здесь нужен талант, а он не всем дается. У тебя он есть, но его не станет — ты не трудишься: чуть что не получилось — бросаешь; не последователен, не настойчив, а это значит талант свой не развиваешь, не питаешь его и он зачахнет.

— Не могу я заниматься рисованием, — оправдывался Костя, — хотя рисую даже металлургические процессы, рисую наяву и во сне, но не вижу я в своих рисунках таланта, о котором ты говоришь: мне кажется, они не интересные и поэтому я часто прекращаю работу, а рисунки уничтожаю.

— Уничтожать твои рисунки с сегодняшнего дня поручи нам, — положив руку на плечо Кости, говорит Митя, — а работать над рисунками начинай не откладывая, а что они кажутся тебе неинтересными, это даже неплохо, значит ты требователен к себе. Теперь от разговоров давай переходи к делу — наш сельский богатырь, — так окрестили в нашей группе Костю.

Любили Костю за мягкий покладистый характер, за его талант; чтобы он ни делал, во всем было воплощено что-то народное, даже в работе на заводе, в языке.

Сам Костя понимал, что нам нужны и свои художники, как и другие специалисты, но совмещать два любимых дела страшился — он избрал металлургию. А мы добивались от него творчества не только в металлургии, но и в работах его как художника.

В такой атмосфере мы жили и учились.

Мы заканчивали учиться, когда впервые была введена защита выпускникам дипломных проектов. Новость эта нас взбудоражила. Срок учебы увеличился на полгода. Большинство из нас радовалось возможности отшлифовать свои знания, еще повариться в рабочем котле, на заводе.

Выбор темы дипломного проекта — это не то, что выбор специальности, но это посвящение своих общих знаний конкретному делу. Окинешь взором весь металлургический процесс и ищешь, что же ближе твоей мечте.

— Хочется избрать такую тему, — вслух мечтает Костя, — которую я вижу в своем воображении не только в чертежах и расчетах, но и на холсте — она блистает красотой созидания, трудовым упоением, — насыщенностью труда и человека.

Костя говорит, а мне видится из всех процессов — конвертерный передел чугуна в сталь.

На последней производственной практике мы почти все работали в конвертерных цехах, и многие из нас в качестве начальников смен. Неизгладимое впечатление оставил именно этот вид производства стали. Процесс превращения чугуна в сталь — быстрый; результативный, требующий организованности, собранности, смелости и спокойствия, — завораживал. Каждые пятнадцать — двадцать минут конвертеры выдавали плавку, и мне казалось, будто сливаемая в ковш сталь расстилается рельсами, по которым мчатся на новостройки Харьковского и Челябинского тракторного, на Днепрогэс, в Магнитку и Кузнецк железнодорожные составы, везущие швеллеры и балки, уголки и сутунки…

На этом процессе я и остановила свой выбор.

Понял меня Иван Елистратович, который хотел нас видеть на мартенах, понял и Петя Лобода и наши коммунары, которые тоже готовились теперь в институт, поняли и прониклись уважением к теме, проекта.

«От вас требуется сейчас разработка таких проектов, в которых видны были бы глубокие теоретические знания в увязке с большой практической целесообразностью — все должно быть нацелено на увеличение производства металла и на улучшение его качества, — стране нужен металл!» — так директор института провожал нас на преддипломную практику.

На заводы мы ехали по одному-два человека.

Моя последняя практика проходила на заводе с замкнутым металлургическим циклом.

— Здесь вам представляется возможным расширить свои инженерные знания, включая и добывающую промышленность, — рудники, известковые карьеры, — порадовал меня начальник технического отдела завода. И действительно, такая практика была мечтой для любого студента.

Однако вначале работа шла вяло: никак не могла по-настоящему войти в колею, видимо, из-за неожиданно свалившейся на плечи самостоятельности, не умела толком распорядиться своим временем.

На завод ходила в силу личной дисциплины — наблюдала, записывала, а увлеченности такой, как на предыдущей практике, не было. Время тянется и глаза тянутся к часовой стрелке — скоро ли конец рабочего дня.

Как-то пригласил меня секретарь комсомольской организации цеха на производственное совещание. Был отчет начальника за работу цеха. Вначале в докладе только цифры — сколько надо было сделать и сколько тонн стали сделано, сколько планируется процентов брака и во сколько раз он фактически больше получается. Кое-кто дремал, а кто слушал так, для вида, об этом красноречиво свидетельствовали глаза. А картина работы цеха нарисована была печальная — систематическое невыполнение плана, текучесть рабочих, простои цеха из-за длительных ремонтов, аварии большие и малые, — но не конкретным языком фактов, а формальным изложением цифр. Когда кончился доклад — долго продолжалось молчание, никто слова не просил.

Я тревожно огляделась — люди сидели понурив головы, молчали. Но вот поднялся рабочий сталелитейной площадки:

— Не об чем говорить здесь, что слова — пустое. Вчера полсмены простояли — не было конвертеров, не на чем было работать, сегодня то же самое, и так кажный день. Одолженьице нам вроде сделали — перевели на повременную оплату, а на ней долго не проживешь, вот и уходят люди, ищут, где бы подработать, а свое кровное дело бросают — вот оно что.

И тут словно прорвало… Один за другим начали выступать рабочие, инженеры, техники. Говорили о разном, а все сводилось к одному: на площадке четыре конвертера, а работать не на чем.

В заключение выступил обер-мастер, и такая боль была в его словах о работе цеха, «который может и должен быть передовым, у нас главное есть — это квалифицированные кадры, у нас опыт есть, я вот всю сознательную жизнь варю сталь, а у вас, товарищи инженеры, есть грамота, так давайте вместе выправим дело. Мы систематически недодаем государству металла, а своим семьям — заработную плату. Так жить дальше нельзя!!!»

Да, цех тяжело болел, а будучи промежуточным в замкнутом металлургическом цикле, тормозил работу всего завода. Мне это было понятно, и я непрерывно повторяла про себя: «Работу цеха надо выправить!»

С этого дня у меня появилась цель — вложить и свою долю в борьбу за улучшение работы цеха. Именно так и была сформулирована тема моего дипломного проекта: «Организация производства и проектирование технологического процесса в условиях: конвертерный цех — блюминг». Нужно было добиться такого ритма, при котором производство стали и проката стало бы непрерывным.

— С чего вы думаете начать? — спрашивал меня начальник технического отдела завода — высокограмотный инженер, но «кабинетный» — как о нем говорили производственники.

Начинать надо было с изучения фактического положения. Работа цеха круглосуточная, и понять причины задержек можно было только не прерывая наблюдения.

Так и начала вместе с обер-мастером, который тоже приходил в каждую смену, отдыхая в промежутках между ними, если в цехе все шло спокойно.

— Вы берите в основу своего проекта расчетные данные и вам легче будет, в ином случае с проектом не справитесь, — говорил мой руководитель проекта на заводе.

— Но в таком случае можно было и в стенах института работать — смысл и значимость работы в ее реальности.

Вижу знакомую ухмылку: мол, «молодо-зелено» и слышу: «Ну глядите сами»… Я «глядела» и работала.

По моим расчетам выходило, что за смену на четырех конвертерах можно дать двадцать — двадцать пять плавок, а давали в лучшем случае шестнадцать. Мастера и рабочие, с которыми я все время советовалась, поддерживали мои конкретные предложения, которые в общих чертах сводились к некоторым изменениям внутренней кладки конвертера, режима дутья, улучшения качества огнеупоров. Все это должно было резко повысить производительность цеха.

Глубоко вник в мои расчеты и парторг цеха, очень грамотный металлург. По его инициативе мое сообщение вынесли на техническое совещание, и вот тут-то я натолкнулась на сопротивление начальника цеха.

— Что ж, и материал и выводы у вас интересные, — резюмировал он, — для дипломного проекта это достаточно, но цех, вы сами понимаете, не лаборатория.

Прошу разрешить поработать по новому режиму и слышу в ответ категорическое:

— Нет!

Обратилась за помощью к главному инженеру завода, в прошлом начальнику этого цеха, но, хотя он и произнес какие-то похвальные слова в мой адрес, глаза же смотрели мимо, и я почувствовала какое-то барско-пренебрежительное отношение.

Чем дольше я находилась в цехе, чем больше присматривалась к его работе, тем сильнее крепла во мне уверенность в правильности моих расчетов. Но начальник цеха был непоколебим и, как вскоре выяснилось, даже послал на меня жалобу в деканат института: дескать, мастера и рабочие помогают мне разрабатывать проект и потому упускают свою работу (отдельные опытные плавки все-таки были). Этот человек утверждал, что в металлургии больше стихии, чем расчета. Все во мне протестовало. Ведь даже Макар Нилыч, мастер доменного цеха, верил расчетам, работал по расчету, и доменной печью руководил он, а не стихия. Дядя Михась на маленькой вагранке мастерских и то руководил процессом, а не стихия руководила им!

В институт вернулась внутренне повзрослевшей. Все мои помыслы сосредоточились на проекте: предстояло рассчитать и сделать не менее двенадцати листов чертежей и схем. Из головы не выходили слова обер-мастера: «Так жить дальше нельзя…»

В разгар работы меня вызвал к себе директор института и предложил остаться в аспирантуре. Я настолько срослась с заводской жизнью, что у меня непроизвольно вырвалось: «Спасибо, но я не могу!» Как только ни уговаривал меня этот замечательный коммунист, необыкновенно добрый человек, какие только доводы ни приводил, — мне казалось, он у меня мечту вырывает из сердца. Нет, только производство, только туда! Я приняла твердое решение довести свой проект, не отступаться от задуманного до тех пор, пока завод не начнет сполна давать металл государству, а семьям рабочих — зарплату.

Наступил первый день защиты дипломов. И первый проект — мой.

Как всегда в решающие дни, я надела свой юнгштурмовский костюм, он придавал мне сил и уверенности.

Актовый зал института был переполнен. Пришли не только наши, но и студенты других институтов, друзья по «Гиганту», преподаватели, представители объединения «Сталь» и Наркомтяжпрома. Обстановка торжественно-напряженная. Все разговаривают вполголоса…

Развесила чертежи и почувствовали себя спокойнее. Доклад написан. Но поднявшись на кафедру и глянув в зал, я поняла, что читать доклад перед такой аудиторией не смогу: надо просто изложить, как по разработанному мной проекту можно улучшить работу цеха. Начала с рассказа о производственном совещании, на котором присутствовала, со слов обер-мастера: «Так жить дальше нельзя…» Затем привела свои теоретические выкладки, практические выводы, показав те пути, по которым надо идти, чтобы цех начал работать лучше.

Мне было задано много вопросов и по технологии, и по организации процесса, я подробно отвечала на них, а перед глазами неотступно стоял цех, слышались слова: «И рабочие вынуждены оставлять свое кровное дело из-за низких заработков…»

Оппоненты оценили мою работу как отличную; эта оценка была поставлена на голосование и принята единогласно всем профессорско-преподавательским составом. Но главной была заводская оценка: «Разработанный в реальных условиях дипломный проект представляет большой практический интерес для завода».

Прочитав отзыв с просьбой направить меня по окончании института на этот завод, представитель Наркомтяжпрома сообщил, что просьба эта удовлетворена, и огласил приказ. Ноги мои приросли к полу. О таком счастье можно было только мечтать!

Чувство окрыленности не покидало и в последующие дни, когда один за другим защищали свои дипломные проекты мои друзья. Спокойно и уверенно вел защиту Костя, а перед моими глазами всплывали строчки из рекомендательного письма комбеда: «…наш самый грамотный в деревне бывший батрак». И верилось: ты будешь, как хотели комбедовцы, «ученым от бедных крестьян»!

Отлично прошла защита и у бывшего горняка, ныне металлурга, Жоры, и у нашего парторга. Нам радостно за высокую оценку, которую он, участник штурма Зимнего, получил и за «штурм» мартеновского производства. И Иван, и Антон, и Анка, как и многие другие наши товарищи, убедительно доказали, что институт дает стране хорошее пополнение молодых специалистов.

Вот они — все перед нами!

Здесь и те, кто завоевывал и устанавливал с оружием в руках Советскую власть, кто поднимал из руин шахты, заводы, фабрики, кто батрачил на помещика и утверждал советскую новь в деревне; здесь и те, кто вырос вместе с революцией, — дети рабочих, беднейших крестьян и интеллигентов, дети, воспитанные нашей Родиной в детских домах и коммунах, — все, вобравшие в себя разум, смекалку, трудовую сноровку своего народа.

— Счастливого пути вам в новую трудовую жизнь, успехов вам на пути к новым вершинам строительства социализма! — С этим напутствием секретаря партийного комитета института разъехались мы на действующие заводы, рудники, шахты, на новостройки.

Нас звала вперед большая мечта…

Часть третья

ОПЕРЕЖАЯ ВРЕМЯ

Глава первая

Поезд шел на юг, к заводу, где я проходила преддипломную практику и куда была назначена на работу после окончания института. Мерно стучали колеса, в купе врывался горьковатый степной ветер. Еще вчера был Харьков, институт, были шумные проводы. Провожали институтские ребята, наши коммунары, весь харьковский рабочий двор во главе с Иваном Елистратовичем. Тетя Галя и бабка Макариха плакали, целуя нас. Солоноватый вкус их слез чувствовался, кажется, на губах и сейчас.

Было грустно и весело — все смешалось тогда. Жалко расставаться с ребятами, с ними пять лет учились, недосыпали, недоедали, ездили на производственные практики, жили вместе в общежитиях. И хотелось поскорее попасть на завод, в цех. Все мы мечтали начать, что называется, по-настоящему работать, многие, даже не взяв отпуска, сразу после защиты диплома, уехали на заводы. У каждого была своя мечта, свой завод, свой цех. Я же видела себя на рабочей площадке у конвертеров.

Мне казалось, что я и не прекращала варить сталь мысленно, конечно, — после преддипломной практики.

Нелегко даются начинающему металлургу взаимоотношения с металлом на «ты». Нужны опыт, время, а практика все же непродолжительная. Я много раз проверяла себя — не забыла ли работу в цехе, сумею ли по цвету пламени, которое вырывается из горловины, по малейшим его оттенкам судить о металле в клокочущем конвертере? Пламя интенсивное, желто-красноватого цвета — значит, плавка идет нормально, загорелись кремний и марганец. Они выделяют тепло, нагревают ванну с металлом. Горячая ванна необходима для окисления углерода. Кажется все вроде просто, ясно, но увы — это металлургия!

Конечно, можно вести плавку только по внешним признакам процесса, протекающего в конвертере. Но в таком случае хороший металл не гарантирован — то ли будет, то ли нет. В металлургии особенно необходимо «глубинное» зрение, необходимо знание сути процесса внутри металлической ванны. Надо учитывать и анализировать совокупность всех факторов, влияющих на плавку. Только тогда получишь качественный металл. Синее стекло, что лежит в моем кармане, — оно выиграно в споре с мастером Иваном Трифоновичем, каждый раз напоминает мне, что умения разбираться только во внешних признаках плавки мало. Спор этот произошел во время преддипломной практики на конвертерной площадке.

Шла очередная плавка. Вдруг начались большие выбросы металла. Так всегда бывает, если нарушена технология процесса. Из горловины вылетала огненная рвань — жидкий металл, смешанный со шлаком, — и падал на рабочую площадку. Площадка небольшая, укрыться от этих выбросов трудно, и они небезопасны для работающих.

Конвертер, этот огромный сосуд грушевидной формы, весь содрогался, такое впечатление, что вместе с ним дрожали все колонны в цехе, все здание. Со стороны он походил на злое чудовище, подвешенное на кронштейнах. Это чудовище изрыгало жидкий металл, выплевывало хлопья шлака, гудело, грохотало. Новичку могло показаться, что происходит что-то страшное, непоправимое. На самом деле шла обычная работа — варилась сталь. Никто от конвертера не отходил, не бежал. Все думали о том, как обуздать его, утихомирить и дать в конце концов хорошую сталь. Нужно было спокойно принять быстрое и правильное решение.

Мастер, Иван Трифонович, решил, что всплески металла вызваны «холодным ходом» плавки. Он собирался подогреть ванну, добавить туда кремний и марганец, чтобы приостановить горение железа, от тепла которого бурно загорелся углерод.

Казалось, он был прав. Но ведь точно такие же выбросы появляются и во время «горячего хода» плавки. Я видела, что чугун был горячий и конвертер горячий, анализ чугуна нормальный. Углерод действительно быстро загорелся светлым ярким пламенем, ему нужно было много кислорода, и сразу. Он жадно набрасывался на окисленные марганец, кремний, железо, отбирая у них кислород. Отсюда и выбросы. Надо не марганец и кремний добавлять, а воздух или руду, содержащую большое количество окислов. Тогда выбросы прекратятся.

Мастер согласился со мною. Вернее, согласился принять мое предложение. И тут же сказал: если права я, то он отдаст практикантке свое синее стекло, оно напоминало по своей конфигурации синее стекло, которое служило мне, когда я варила самостоятельно первые плавки в мартеновской печи; если же прав он и добавка воздуха и руды не поможет, то я должна поставить «магарыч» всей бригаде.

И по рукам.

Все это происходило в считанные секунды. Мы неотрывно следили за пламенем, за всеми переменами его оттенков. Добавили немного руды, увеличили поток воздуха, и пари осталось за мною.

После плавки проанализировали с Иваном Трифоновичем причины выброса металла, разобрали по косточкам весь процесс в конвертере. Конечно, мастер умел варить сталь куда лучше меня, просто он мог выпустить из виду начало этой плавки, а может, мне случай помог, в металлургии и так бывает. Но пари это стоило ему прекрасного синего стекла, которое, кстати, он отдал мне от самого чистого сердца.

Бригада сталеваров наш спор долго не забывала. Стоило мне появиться на площадке конвертеров, как сталевары с серьезным видом подступали к мастеру:

— Трифоныч, дай-ка твое стекло пробу посмотреть.

Тот по привычке хватался за верхний карман, хотя был в синих очках, потом, не обнаружив стекла, вспоминал все и чертыхался. А сталевары громко смеялись.

И вот это стекло со мною в вагоне, я вижу себя в цехе, мысленно варю с бригадой Ивана Трифоновича сталь. Свято верю, что завтра приду на завод и буду назначена на работу, о которой так мечтала, — на работу в сталелитейный цех.

Но все это будет завтра, послезавтра, а пока мчится раскаленный от южного солнца поезд, в купе жарко — и от солнца, и от непрекращающихся споров. Силы в споре явно неравные. На нашей стороне Иван — нас вместе командировали на завод. Сева, он кораблестроитель, и Василий Корнеевич. Василий Корнеевич намного старше нас, выпускников института. Его мягкие седенькие волосы гладко зачесаны на бок, добрые голубые глаза с интересом следят за спорящими. Весь он аккуратный, собранный. У нас сразу сложилось о нем впечатление, как о добром, много видевшем в жизни человеке.

И, наконец, «противник» в единственном числе — Евгений Андреевич.

— Вы утверждаете, — говорит он, — что для вас главное, основополагающее — интересы общества. Вы даже выбор специальности увязываете с этими интересами. Позволительно будет спросить, где же ваше личное, где индивидуум?

Евгений Андреевич появился в нашем купе так: сначала просунулся большой кожаный чемодан с блестящими замками и металлическими уголками под «золото».

— Буржуйский, — сразу же решили мы.

Потом появился сам владелец поклажи — с ярким клетчатым баульчиком в другой руке и легким пальто на плече. Он неторопливо проверил номер своего места на нижней полке, поставил чемодан. Затем вынул тонкий шелковый платок, вытер вспотевший лоб и только тогда обратил внимание на нас.

Мы почему-то решили, что он иностранец.

Одет он был по-буржуйски, в нашем понимании, конечно: шляпа, галстук. Даже после окончания института наши ребята не хотели фотографироваться в галстуках, не надевали их ни в будни, ни в праздники. Старшие товарищи привыкли к косоворотке, к гимнастерке, а молодежь отвергала все, что хоть в какой-то степени носило отпечаток буржуазного мира.

«Иностранец» меж тем вынул термос с ярким стаканчиком, серебряный прибор в белоснежной салфетке. Он раскладывал все это на столике медленно, как бы совершая некий обряд. Наконец уселся на свое место, подтянув предварительно на коленях брюки светло-серого цвета. Костюм его, естественно, — самого модного покроя.

Незнакомец был сдержан в жестах, изящен. Короткая крепкая шея, лобастая голова придавали его фигуре что-то масштабное. Ощущение было такое, будто он заполнил собой все купе. Глаза сталистого цвета, взгляд вдумчивый — это располагало к нему.

Он доброжелательно посмотрел на нас, назвал свое имя-отчество, стал знакомиться.

— Вы, девушка, может быть, займете мое нижнее место? — галантно предложил он, но настаивать на этом не стал. Разговор наш сосед по купе начал о погоде.

— Весна решила подшутить над нами — провожает мелким осенним дождиком и свинцовым небом, но поверьте, — глядя на меня, уверял он, — это к счастью.

Евгений Андреевич поинтересовался, куда кто едет. Оказалось, всем до конечной станции, на один завод. И вот тут-то начался спор. Узнав, что я металлург, наш попутчик искренне удивился, потом крайне неодобрительно отозвался о выбранной мною специальности.

— Я думаю, Оля скорее всего хочет походить на Софью Ковалевскую, хочет доказать, что женщина тоже может варить сталь. Но, поймите, это же тяжелый физический труд, он лишит вас женственности. При чем тут общественные интересы?

— Позвольте, а чем же руководствовались вы, выбирая специальность? — удивленно спросил Сева. Он располагался в соседнем купе, но все время сидел у нас.

Евгений Андреевич ненадолго задумался, как бы решая, стоит ли говорить о себе. Затем солидно начал:

— Видите ли, родители в своих мечтах видели меня юристом. Но я рассудил иначе. Мой знакомый, инженер-строитель, жил довольно зажиточно, а работа у него относительно нетрудная. Поскольку ни одной из профессий я не мог отдать предпочтение, то выбрал ту, которая обеспечивала материально. Это главное, в конце концов, родители со мной согласились. Впрочем, вы поставили такой вопрос, над которым, откровенно говоря, я никогда всерьез не задумывался. Полагаю, однако, что если я специалист хороший, то это полезно для общества.

Нам стало неловко: взрослый человек и так узок в своих суждениях.

— Что получится, — горячился Сева, — если все так будут рассуждать, если все будут исходить только из личных интересов? В таких отраслях промышленности, как горнорудная, металлургическая, где работа трудная, а оплачивается не лучше, чем у строителей, вообще не окажется специалистов? Нет, ваши рассуждения мелки, более того — они эгоистичны. Когда мы поступали в институт, то руководствовались основным положением партии, страны: тяжелая индустрия — основа развития народного хозяйства.

Вот Оля и Ваня хотели стать металлургами, я — машиностроителем. Конечно, выбор специальности определяется и личными устремлениями, но они у нас органично вытекали из общих задач, стоящих перед страной. В институте мы занимались с увлечением, так же будем работать. Общественные интересы — наши личные интересы!

Подал голос и тихий, скромный Иван:

— Кстати, совпадение личного и общественного — моральная основа для творческой работы. Она никогда не иссякнет, я имею в виду труд во имя интересов народа.

Евгений Андреевич посмотрел с удивлением на Ивана, на всех нас.

— Вот вы какие! Молодцы, защищаться умеете. Это мне нравится. Но какими бы ни были интересы общества, женщин в тяжелую индустрию я бы не пускал. Кстати, в спор не следует вкладывать столько эмоций. Спорить надо логично, пользуясь таким великолепным оружием, как разум, — подытожил он.

Тут уж не выдержала я.

— А мне кажется, что вы так не думаете — насчет женщин. Просто решили позлить нас, что ли. Но если я ошибаюсь, если вы действительно придерживаетесь подобного мнения, то попытайтесь хотя бы поверить: специальность выбрана мною — благодаря ее общественной значимости — не только умом, но и сердцем. И вот что: мы хотим стать хорошими специалистами, чтобы максимально быть полезными стране, — это наша исходная. Ваша исходная — материальный достаток. Он придет со временем и к нам, но не он для нас главное. А вы избирали профессию и, может статься, работаете во имя денег. Подобная работа не может быть творческой. В таком случае человек отрабатывает, а не работает.

Вначале я говорила тихо, скованно, ведь Евгений Андреевич достаточно солиден, да и значительно старше. Но потом осмелела, разошлась:

— По-вашему, женщина, выбирая специальность, в первую очередь должна думать о сохранении женственности. Обратите внимание, опять в основе всего лежит личное. А мне кажется, если человек трудится творчески, вдохновенно — это опять-таки происходит тогда, когда работа его общественно полезна, когда она нужна всем, — то независимо от того, женщина это или мужчина, человек красив. И красота эта порождена любимым трудом.

Евгений Андреевич попросил разрешения снять галстук и пиджак.

— Даже жарко стало от ваших разговоров. То Сева меня чуть не съел, Иван ему помогал. А теперь и вы, Оля, нападаете. И столько у вас искренней убежденности, что возражать нелегко. Давайте-ка лучше наладим мир, — предложил, смеясь, Евгений Андреевич.

Но смеялся он покровительственно, с оттенком снисхождения. Нам стало понятно, что он специалист старой школы, воспитанный буржуазным миром, считает наивностью наше стремление жить, исходя из общественных интересов. Мол, заблуждение, пройдет с возрастом. Видимо, ему было не понять, что чувство ответственности за свое государство росло вместе с нами, что оно было объективным отражением той действительности, в условиях которой мы росли, учились, работали.

Неожиданно в разговор вмешался Василий Корнеевич. Скромный, даже застенчивый, он был из мастеровых — об этом нетрудно догадаться по натруженным рукам, цепкому взгляду и небольшой сутулости. Более полувека он проработал на одном заводе, начинал с мальчика «куда пошлют». «А уж при нашей власти вырос до мастера механического цеха», — коротко рассказал он при знакомстве. До сих пор Василий Корнеевич сидел тихо, лишь изредка подавал реплики. Теперь решил, видимо, высказаться основательно. Василий Корнеевич заговорил глухо, прикрывая рот ладонью:

— Зубов во рту немного осталось, и я стараюсь больше молчать. А то кажется мне, вроде я шамкаю по-стариковски, когда говорю, а оно для других да и для себя неприятно.

Помню, был я еще мальцом, все дедушку донимал: ну чего ты, деда, сам большой, а говорить хорошо не можешь? Где, дедушка, твои зубы, — все спрашивал я у него. А он мне:«У пристава, Васятка». Думал я, думал и говорю: — Ты, дед, отбери их назад. А он: «Нет, внучок, що з возу впало, то пропало». Вот теперь и у меня, не от пристава, так от лет, а зубов во рту почти что не осталось. Поэтому стараюсь я на людях больше молчать. Ну, а теперь уж задача такая, что молчать мне не придется.

Василий Корнеевич разволновался, никак не мог совладать со своими руками. То водил пальцами по краю столика, то переплетал их, но и тогда они вздрагивали, выдавая внутреннее напряжение.

— Помню, перед самой уже революцией, вызвал меня к себе мастер. Стал он мастером не по званиям или умению, а больше по тому, что хозяевам подходил. К рабочим же плохой был.

«Вот что, Василий, — прогудел он, глядя в сторону. — На пароходном винте вышел из строя гребенчатый подшипник. Надо посмотреть и зачистить, чтоб к утру пароход мог уйти в море».

А у меня, как на грех, жена заболела, и сынишка туда же. Конец смены, домой бы надо. Стою, переминаюсь с ноги на ногу, и сказать ничего не могу.

«Ну чего ты нахохлился, как курица мокрая? Лучший слесарь, а работы испугался», — со злостью сказал мастер.

Это я испугался? Такого, говорю, не было и не будет. Мне пугаться нечего, я свое дело знаю. А вот что жена и мальчонка у меня болеют, того вы знать не хотите. И пошел на пароход.

Смотрю, вал из подшипников вынут, а канавки повреждены, да в нескольких местах. Восстанавливать их нелегко. Здесь напильником не поработаешь, подгонка должна быть точная, чтобы кольца вала, входящие в канавки подшипника, вращались легко, не давая валу смещаться в длину. Работа колготная, деликатная работа, и только шабером ее можно сделать. Нехотя взялся за это дело, но куда денешься, мастер не простит, если откажусь, чего доброго, с завода уволит. Постепенно вошел я в работу и уже не отрывался от нее, пока не добился полной точности. Вал легко, свободно вращался в подшипнике.

Утром пришел мастер и первым делом ко мне: «Ну, как, Василий, подшипник?»

Какой, говорю, подшипник? А-а, это вы о вчерашнем гребенчатом? Так, кажись, пароход уже в море ушел.

Отвечаю ему, а самого гордость так и распирает, что сделал трудное дело быстро и хорошо. Мастер стоит передо мной высокий, косая сажень в плечах, глаза на выкате. Одна бровь вверх поднята, лицо красное, сердитое. Я же поджарый, ростом невысокий, одним словом, как вот есть, а показался он мне в ту минуту ниже меня.

Мастер смотрел, смотрел, потом плюнул в сторону и говорит: «Фу, ты, черт, наваждение, что ли! Ты вроде и не ты. Вчера курицей мокрой выглядел, а сегодня, гляди, взгляд орлиный, хоть руки перед тобой держи по швам».

Знаете, и правда, я себя перед ним почувствовал по-другому, вроде не он начальство, а я. Работу-то кто сделал? Взыграла во мне большая сила, а Семен, мой напарник, говорит: «Смотрю, Вася, ты вроде красивше после этой работы стал».

— Вот и разумейте, в чем тут дело, — Василий Корнеевич поправил рубашку с вышитым воротничком, подтянул ремешок и закончил, глядя в упор на Евгения Андреевича: — Ежели работа человеку по нутру, и он ее любит, знает, то она ему силы придает, она его украшает. А вы девчонку вроде запугиваете, что красоту потеряет. Она ведь чуть не светится, когда о своем деле говорит. Не надо сбивать ее с верного пути.

Мы все улыбаемся: хорошо сказал Василий Корнеевич, здорово. Все сказанное им созвучно было тому, что говорили Иван Елистратович, каменщик, дядя Михась, литейщик, все мастера и рабочие, с которыми приходилось встречаться на заводах. Забота о большом общем деле, любовь к своей профессии, трудолюбие — вот что красит советского рабочего, любого советского человека.

Мы слушаем Василия Корнеевича и словно видим молодого слесаря Василия, который еще тогда до революции почувствовал перед мастером свою силу, свое умение, свою классовую суть. И сейчас, говоря о работе, о профессии, в нем чувствовался творец, хозяин материальных благ. Только Евгений Андреевич хмурится чего-то, молча перебирает на столике свои вещи, ничего не отвечает.

Спор на время прекращается, но только на время.

На больших остановках Евгений Андреевич гулял со своей собакой, ее поместили в багажном вагоне. «Титан» — так звали светло-коричневого пса — был очень красив. Мощные лапы внизу белые, словно в башмачках. На лбу звездочка, уши торчком, высокие, чуткие и тоже белые на кончиках. Мы не отходили от пса, восхищаясь его красотой, гордой поступью, великолепной выучкой.

— Он Титан не только по кличке, — хвастался Евгений Андреевич. — Сила титаническая и ум такого же масштаба.

И рассказал он нам, что однажды на реке ему свело судорогой ногу. Боль была невыносимая, и хотя Евгений Андреевич прекрасно плавал, тут ничего поделать не мог — пошел ко дну. Вытащил его Титан. И не только вытащил, нашел на берегу двух молодых людей, ухватил одного за штанину и потянул к хозяину. Когда те начали откачивать пострадавшего, пес не спускал глаз с хозяина, завывал, роняя крупные слезы.

— Вот какая собака! Это мой большой друг. Его дружбу я порой предпочитаю человеческой.

Ну и ну! Мы тоже любили животных — с детства. Вера Александровна, наша воспитательница в детском доме, никогда не запрещала нам кормить приблудших кошек и собак. Она интересно рассказывала о животных, воспитывала в нас доброе отношение ко всему живому. Как-то я нашла в парке сову с переломанным крылом, выходила ее. Сова так привязалась ко мне, что не хотела никуда улетать. Я тоже по-своему дружила с птицей, но как предпочесть ее дружбу дружбе с ребятами? Чушь, дикость! Мы просто кипели от негодования.

— Вы, Евгений Андреевич, говорили, что в спор не следует вкладывать много эмоций, — возмущенно начал Иван. — Но разве можно без эмоций, без возмущения принимать ваши слова о дружбе с Титаном? Опять эгоизм, голый эгоизм. Титан удобный друг, он служит верно и безответно — вот что вас устраивает. А дружба с человеком требует взаимности, к чему-то обязывает. Конечно, легче тихо, мирно, без эмоций дружить для личного удовольствия с собакой. Проще, спокойнее…

И так — каждый раз, о чем бы ни заговорили. Не поездка, а непрекращающаяся дискуссия. Но мы ни в чем не хотели уступить Евгению Андреевичу, не могли уступить, не имели права. Мы были готовы драться за свои убеждения везде и всюду. Здесь для нас не было мелочей.

— Может, вы и правы, — сказал наконец Евгений Андреевич. — Жизнь, скорее всего, на вашей стороне. Я не знаю современную молодежь и, должен сознаться, рад знакомству с вами, рад, что вместе едем на работу. Надеюсь, еще встретимся и в более удобной обстановке поговорим.

Он устало привалился к стенке купе.

— Что-то вы стали быстро соглашаться с ребятами, — заметил Василий Корнеевич. — Лучше уж честно признайтесь, что молодежь положила вас на обе лопатки… А вообще-то, видно жизнь так устроена, что приходит новое поколение и приносит с собой что-то новое.

Вот хотя бы о себе скажу. Я в город из деревни пришел, на заработки. Жили мы в деревне плохо. Земля у нас хорошая, плодородная, а проку что? Работали на помещика, кулака, сами жили впроголодь. Зимой как-то захворал отец. Есть нечего, топить нечем, а зима, как на грех, лютая. Вот и говорит мне отец: «Давай, Васятка, подавайся в город. Может, добудешь себе лучшую долю и мам поможешь. Надевай, сынок, мои чеботы и с богом».

Так я из дому и ушел. Уже чего только не пришлось пережить, выстрадать, а все же на работу поступил. Сначала на верфь, потом на завод. Слесарничать сам по себе научился, когда смазчиком работал. Первый мой мастер был неплохой. «Есть, говорил, в тебе способности к слесарному делу, приглядывайся, учись этому ремеслу». Получил специальность и всю жизнь проработал на одном заводе, ни о чем другом и помышлять не смел.

А вот первенец мой, Серенька, тот уже по-другому рос. Школу приходскую кончил — взял я его с собой на завод в слесарную. Проработал года два, способный оказался мальчонка, думал, знатный будет слесарь. А он мне говорит: «Нет, тато, я хочу не обрабатывать, а ковать железо».

Здоровый был паренек, пошел в кузню. Сначала мехи раздувал, потом и к молоту приучился, стал кузнецом. А тут война, в семнадцатом — революция. Ушел мой Серенька в революцию и до двадцать третьего года не показывался. Думали, нет его в живых. Оказалось, ранен он был в самую грудь, в легкие, но выдюжил, домой вернулся и пошел в литейный цех. «Теперь, сказал, буду сам делать металл». И все еще ему мало — днем работает, а вечером учится. Партейный. Характером жалостливый.

Мы со старухой, почитай, пятьдесят лет все на одном заводе, а Сереньке и меньшому нашему не сидится на месте.

Видите, какая разница. Да и то сказать, жизнь у них другая, не та, что, скажем, в мое время. Она и требует от людей по-другому, ведь сами теперь хозяева, на себя работаем, это разуметь надо. Серенька мой директором завода стал, а все учится… — Василий Корнеевич задумался, глядя в окно, потом как бы через силу сказал: — Давно просил нас с матерью приехать, да в обиде мы на него были. Теперь уж старые стали, надо сына повидать, а то не ровен час…

— За что ж у вас обида на родного сына? — впервые обратился к соседу по купе Евгений Андреевич.

— Да как вам сказать, оно, может, и неправильно, не наше вроде дело. Но все же родители… Тут такая история. Как пришел Сергей с гражданской, так и женился. Хорошая она ему жена оказалась — Фросей звать. Конечно, простая, но лад у них в семье был. Только Серенька мой все учился, а она посмеивалась: «Гляди, Сергей, высохнут мозги, один мешок с костями останется». Но он не отступился и, оказалось, мозги не сохнут, наоборот, что ни больше работают, то ума прибавляют.

Вот и получилось: Фрося в своем умственном развитии дальше не пошла, и не стало между ними никакого интересу. Ушел Серенька из семьи. Не обижал Фросю и не обижает, деньги высылает и на нее, и на сына, все как надо делается. А по нашему разумению, стариковскому-то, это вроде и нехорошо. Да что поделаешь, самостоятельный человек. Фрося обиду на него забыла, и нам вроде смириться пора… Вот приеду, посмотрю, кого ему теперь бог послал.

Поезд уже подходил к нашей станции, пассажиры собирали вещи, приводили себя в порядок. У Василия Корнеевича поклажи особой не было — только незатейливая сумка да пальто. Но суетился он, казалось, больше всех. То сядет, то встанет, брюки отряхивает, рубашку поправляет. Видимо, очень волновался. Перед самым вокзалом не отходил от окна: людей-то много, как бы не проглядеть сына.

— Вот, кажись, он, мой сын! — закричал он. — Серенька, сынок, здесь я, вот, здесь я!

Нас тронула эта отцовская радость: Василий Корнеевич все готов был забыть, простить ради встречи с сыном. Даже Евгений Андреевич забыл о сборах. А нам собирать было нечего, и мы проводили Василия Корнеевича к выходу. Там он, как ребенок, повис на крепкой шее своего Сереньки. Рядом с высоким, широкоплечим сыном он показался нам маленьким, сухоньким. Сын нежно похлопывал отца по спине, все приговаривал:

— Ничего, батя, ничего, все будет хорошо. Успокойся.

И вдруг в Сереньке я узнала директора металлургического завода, на котором должна работать. Сразу даже не поздоровалась от смущения. Почему-то было неловко — хоть и не по своей воле, а все же заглянули в тайну чужой жизни. Но Василий Корнеевич оторвался от сына, нашел нас глазами и сказал:

— Постой, постой, Серенька… Вот, знакомься, хороших я тебе ребят привез. Это Оля, Иван, это Сева, ну и строитель вроде приехал.

Сергей Васильевич поздоровался со мной как со старой знакомой. Запомнил, значит. Спросил, как прошла защита диплома, поблагодарил, что помогали отцу в дороге. Василий Корнеевич сиял от радости, в глазах его, когда он смотрел на нас, мы читали: «Ну, каков? А? Какой у меня сын, видите?»

В сторонке стояла хорошо одетая женщина. Темные ее волосы были тщательно причесаны, в ушах играли бриллиантовые серьги. Широкий золотой браслет и кольца украшали ее холеные полные руки.

— Валя, — позвал свою жену Сергей Васильевич, позвал робко, как бы извиняясь. — Вот батя мой.

Валя с покровительственной улыбкой подошла. Василий Корнеевич внимательно, с придиркой смотрел на нее. Потом протянул руку. Она вяло прикоснулась к ней. Взаимного рукопожатия не получилось. Нам почему-то в этот момент стало жаль Василия Корнеевича, да и директора тоже.

— До встречи на заводе, — сказал Сергей Васильевич, направляясь к машине. Отца он держал под руку, Валя шла впереди, не обращая на своего родственника никакого внимания…

Евгений Андреевич бегал по вокзалу в поисках носильщика, потом искал машину. Но машины не оказалось. Пришлось ехать на трамвае.

— Вот так встреча специалиста, — ворчал он.

Мы тоже были специалистами, но трамвай нас нисколько не смущал. Поклажу — деревянные ящички, выкрашенные суриком, — мы оставили в Харькове: «Неудобно молодому специалисту явиться с такими «чемоданами», — сказал Митя. Нам же Митя отправит их багажом. Они дороги: напоминают о начале самостоятельной жизни.

Впрочем, все это мелочи. Лишь бы скорее на завод.

Глава вторая

Только трамвай вышел за черту города, как справа показалась морская голубизна. Она то исчезала, то вновь появлялась — ее загораживали дома, рыбачьи сети, растянутые на толстых кольях, деревья и кустарники. Сквозь них море проглядывало цветными узорами, а перед самым поселком оно открылось во всей своей красе. Даже дух захватило от этой безбрежной красы.

Слева тянулись луга и поля, за ними вставали холмы, прореженные долинами. Приветливо кланялись легкому ветерку высокие колосья пшеницы. Зыбился шелковистый ковыль, словно еще одно море, только золотистое.

Завода не видно, но он чувствуется: вдоль дороги встали высоковольтные линии с гирляндами изоляторов, снуют грузовые машины, доносятся паровозные гудки. На остановках слышно, как поет, разрезая металл, заводская пила.

А вдали, на чистом небе, висят над заводом облака — то густые, черные, то светлые и прозрачные.

Мы въезжаем в строго спланированный рабочий поселок. По обе стороны булыжного шоссе тянутся густые аллеи, за ними видны двух-трехэтажные дома. Стоит несколько коттеджей в готическом стиле, они напоминают о немецких концессионерах, в чьем ведении до революции находился завод. Справа возвышается фабрика-кухня, освещенная солнцем. Ее полукруглая терраса, окруженная колоннами зеленого цвета, делает ее похожей на дворец.

Рано, но у райкома партии уже сидят на скамейке люди. За окнами трамвая проплывают клуб инженерно-технических работников, расцвеченный плакатами и лозунгами, рабочий клуб имени Энгельса — настоящий большой дворец, рядом пионерский клуб имени Коккинаки. Видны трубы вагранок; здание мастерских — здесь фабрично-заводское училище.

Как только кончились зеленые густые аллеи поселка, дорога пошла вверх, и перед нами открылся завод. Он стоял как на пьедестале, растянувшись на несколько километров по обе стороны от высоких ажурных ворот.

Утро тихое, а небо чистое, ясное, будто его вымыли. От утренней синевы солнце кажется выше и щедрее. А за оградой завода люди своими руками создают солнце — плавят металл.

Мы поднялись на холм близ заводской ограды и, словно впервые, увидели грандиозную картину металлургического гиганта. Он не был мрачным и серым, как его представляют себе некоторые. Целая гамма цветов! Они быстро менялись, вздрагивали, то застывали в спокойном величии, словно давая полюбоваться собой — так после освежающего дождя выпукло и ясно возникает в небе радуга. А сколько звуков! Завод дышит, шумит, поет, словно живое существо. У него свои запахи, свое настроение. Он бывает суров и добр, весел и угрюм.

Мы стоим, вслушиваемся в завод, всматриваемся в него.

Слева, словно стражи в шлемах древних богатырей, возвышаются кауперы — громады, закованные в железные цилиндрические кожухи. Они дают горячий воздух доменным печам. За ними виднеются сами доменные печи, могучие, широкие, извергающие клубы пара, пыли и яркого пламени. В глубине заводской территории высятся трубы с изящными лесенками-скобами и площадками наверху. Громоотводы на них, как пики воинов, нацелены в небо.

Справа открывается морская пристань. По канатной дороге оттуда непрерывно плывут скреперы с марганцевой рудой, углем, известняком, доломитом… Издали эти маленькие ковшеобразные сосуды кажутся почти игрушечными. На самом же деле они вмещают сотни килограммов груза. Плывут по воздуху, один за другим — над полями, над доменными и коксовыми печами, над цехами. Опрокинутся над бункерами — и обратно, к пристани. Безостановочная артерия, питающая гигантский организм.

Вокруг завода и на его территории замысловатая сеть железнодорожных путей, своего рода узорчатая стальная паутина. Широко- и узкоколейные, они как вены и капилляры предприятия. По ним подвозятся руда, агломерат, кокс, известь, по ним увозятся готовая продукция, отходы производства.

Работает завод как огромный конвейер. Выпади хоть одно звено из сложной, запутанной для непосвященного, цепи — и нарушится заводской ритм, тонны металла не будут получены страной.

Над заводом громоздятся густые разноцветные облака. Они рождаются прямо на глазах. Вот с шумом и свистом поднялось белое облако — это выпущены избытки пара из котлов. Рядом растет, растекается другое облако, — от градирен, от коксохимического завода, где охлаждают водой раскаленный добела кокс. Из труб котельной валит дым.

Рвутся в небо газы и светятся на солнце всеми цветами радуги. Искры, словно бенгальские огни, едва вспыхнув, сразу гаснут и падают на землю темными крупинками. И вдруг поднялось сильное разноцветное пламя — то в сталеплавильном цехе началась плавка, из горловины конвертера вырвался огонь, подкрашенный известково-рудной пылью.

Пар, газ, пламя, клубы дыма — какое зрелище! И сквозь них сверкают молнии — голубые огоньки сварки.

Но вот с моря подул легкий ветерок, рассеялись облака и тучи. Солнце ударило, рассыпалось бликами по гофрированным крышам цехов, как по морской ряби. Оно отражается в стрелах башенных кранов, в ковшах экскаваторов, в разноцветных стеклах механического цеха, на рельсах железнодорожных путей. Солнечные зайчики разбежались по всей территории.

Завод весь светится не только от солнца. Огненные потоки чугуна вырываются из доменных печей. Горячие потоки шлака выливаются из ковшей и, стекая сверху вниз, образуют причудливые горные скалы, они на солнце играют разноцветными красками. По рольгангам прокатного цеха, как огнедышащие змеи, ползут, извиваются раскаленные полосы металла, режутся швеллеры и балки, шпоры и рельсы, всевозможные заготовки. И вдруг еще одна вспышка света: из коксовых батарей выталкиваются одна за другой стены добела раскаленного кокса, они медленно, будто нехотя, падают, разваливаясь на куски. Кокс продолжает светиться и в пульманах, от него поднимаются струи газа, разноцветясь на солнце.

Вдруг что-то загудело, словно заработали двигатели мощного самолета — идет перекидка клапанов на кауперах, перекрывается мощный поток газа и воздуха.

Шумы со всех сторон, и у каждого своя тональность, свой смысл. Дробь пневматических молотков — из котельно-сборочного цеха, уханье паровых молотов — из кузнечного. Шелестят потоки воды, охлаждающие доменные, коксовые печи. И поет, звенит пила… Пила поет, значит, завод живет, работает, дает продукцию. Это знают все: рабочие, их семьи. Если пила замолчала, даже ребятишки прекращают игры — на металлургическом что-то случилось.

Заводской шум непрерывен, шумят паровые машины, турбины, паровые и воздушные насосы — это заводская музыка, язык завода. И мы вслушиваемся в него, угадываем по нему ход работы цехов. Трудно оторваться от этого многообразия звуков и красок, ведь отныне это наш завод и, стало быть, наша жизнь.

Загудел гудок — длинный, протяжный, с особым акцентом в конце. Гудок, дорогой сердцу каждого заводского рабочего, зовущий к труду и отдыху.

Обычно рабочие собираются на завод задолго до него, редко кто появляется в проходной с гудком. Поэтому к заводу идут и в одиночку и небольшими группами. А после смены из проходной выливается многолюдный поток. Вот и сейчас ринулся из проходной народ — идут тысячи.

Большие потоки людей растекаются на ручейки, и эти ручейки текут в вечерние школы, техникумы, на курсы. Кто-то торопится на репетицию, в библиотеку за новой книгой. Рабочие идут в партком, завком, молодежь спешит в заводской комитет комсомола и на спортплощадки.

Кончилась одна смена, началась другая, и так непрерывно — двадцать четыре часа в сутки.

…Мы идем через проходную — не практиканты, не экскурсанты — полноправные члены большого заводского коллектива. Невольно нащупываю в кармане синее стекло сталевара. В моем чемоданчике дипломный проект со всеми расчетами, я уже представляю себе, как ей будет осуществлен на практике.

Нас трое — молодых специалистов, кроме меня, Ивана — Леня из Днепропетровского металлургического института. Заходим в большой кабинет главного инженера завода. Он сидит в полукруглом кресле и полирует ногти. Поза более чем непринужденная.

— В цехах вакансий нет, — равнодушно говорит он, мельком взглянув на нас. — Надо укреплять аппарат молодыми специалистами. Пройдите в отдел кадров. Указания там даны.

Мы опешили. В аппарат? Чиновниками?

— Поймите, Виктор Александрович, — возразил Леня, — мы хотим в цех, на производство. Нам на практике надо закрепить свои знания, а уж потом можно говорить о работе в аппарате. Да и как мы будем решать там сложные вопросы, не имея производственного опыта?

Главный инженер поморщился. Выражение его лица, холеного, с тонкими чертами, было надменным. Он не обращал внимания на наши просьбы и вообще будто бы не слушал нас. Видимо, считал, что и так уделил новичкам слишком много времени.

И снова как и во время преддипломной практики это барски-пренебрежительное отношение покоробило. Мы с Иваном еще не встречали в жизни людей такого рода. И в детском доме, и в Харькове нас окружали добрые, заботливые товарищи, которые всегда старались понять, помочь. А этот… Полирует ногти, будто нет никого рядом, да и сам он какой-то полированный, бездушный…

Мы поднялись и ушли из кабинета главного инженера. Никогда больше ни о чем не просили его, он показался нам человеком другого мира.

На приеме у начальника производственного отдела сидели мрачные, насупившиеся. «Кололась сотнями иголок», — вспоминал он потом. А как не колоться? Казалось, все отнято — мечты, планы… Вместо работы, выбранной сердцем, навязывают что-то чуждое. И, главное, не выслушали, не вникли нисколечко. Раз — и отрезали все, чем жила.

Скромный кабинет Михаила Ефремовича, начальника отдела, отгорожен от комнаты, где сидят сотрудники, легкой деревянной перегородкой. Письменный стол, рабочее кресло, стулья. Ничего лишнего. Широкое окно заполнено морской синью. В море плещутся солнечные лучи, даже больно смотреть. Красиво. Вид моря немного поднимает настроение.

За перегородкой слышны звонки, голоса сотрудников.

— Как не хватает гондол? Диспетчер доложил, что отправили.

— Переведите второй каупер на третью печь, только диспетчера поставьте в известность.

Мы прислушиваемся, переглядываемся: отдел координирует работу цехов, есть оперативный простор, может, не так уж и страшно?

Михаил Ефремович не торопится. Перекладывает на своем столе бумаги, присматривается незаметно к нам.

— Гляжу на вас и завидую, — говорит наконец он. — Совсем молодые ребята, а уже высшее образование. В жизнь вступаете с всесильным помощником — знаниями. Приобретете опыт и горы сдвинете, ведь с наукой подружились, она делает человека зорким, смелым, сильным.

Мы удивлены: зачем это? Слова, слова… Пусть бы дело быстрее говорил. А Михаил Ефремович неторопливо продолжает:

— Нам такое дано не было. Поэтому смотрим на вас с надеждой. Полученными знаниями вы должны зажечь новые домны и мартены, пустить в работу новые конвертеры и прокатные станы. Вы должны щедро делиться с людьми знаниями, и сами не останавливайтесь, вникайте, совершенствуйте практику.

— Как ее совершенствовать, если в цех не пускают? — вставляет Иван.

— Успеете еще. Работа в заводском аппарате расширит ваш кругозор, научит смотреть вперед.

Михаил Ефремович закурил, стал рассказывать о себе. Оказывается, прежде он был токарем, обтачивал цилиндры большой точности. Потом работал начальником железнодорожного цеха.

— Транспорт сдерживал работу. Вызвал меня директор и предложил взяться за железнодорожный цех. Согласился. Специалист я в этом деле никакой, учился у рабочих, мастеров, вечером литературу специальную штудировал и сам учил людей. Общими усилиями вытянули цех из прорыва. Потом послали на курсы хозяйственников, сюда назначили.

— Нравится вам здесь? — вырвалось у меня.

— Раз надо для дела, значит, нравится, — с легкой улыбкой ответил Михаил Ефремович. — Главное — успех общего дела, а с ним приходит и личное удовлетворение. Верно?

Мы с Иваном переглядываемся. Верно, верно, как будто наши мысли высказал вслух Михаил Ефремович.

О нравящихся нам людях принято говорить: красивый, симпатичный, миловидный… Это чисто внешние определения. Но есть в людях и нечто иное, лежащее вне этих определений, — душевная, что ли, красота. О Михаиле Ефремовиче все говорили: «Начальник у вас красивый», хотя нос у него далеко не римский, брови густые, волосы с легкой сединой кажутся жесткими. Да, он не обладал правильными чертами лица, но, можно сказать, светился душевной красотой. Она проявлялась в том, как умел он выслушивать человека, — и тот раскрывался перед Михаилом Ефремовичем, верил ему. Она про являлась в его умении помочь людям — не в мелочах, в главном. И при этом он не боялся сказать человеку горькую правду.

Многому мы научились впоследствии у Михаила Ефремовича. Его организованности, страстному желанию творить ежедневно, ежечасно, его умению в текучке дел решать конкретную задачу.

— Он человек строгий, молчаливый, но если скажет, все равно что отрежет, — говорил о нем мастер-сталевар Хроничев. — Глаз у него верный, и если что плохо, прямо скажет. Начальнику, рабочему… И не просто скажет — поможет. Рабочие к нему всей душой.

Да, у Михаила Ефремовича слово никогда не расходилось с делом. Придет, например, в прокатный цех, где с трудом осваивалась прокатка нового профиля, — третий раз уже меняли валки, — и ищет ошибку. Постоит у станка, на котором обтачивали валки, поймет в чем дело, тут же наденет спецовку. Сам обрабатывает в валке ручей, где при прокатке получается желобок рельса, все объяснит рабочему и не уйдет из цеха, пока не прокатают первые рельсы. Когда была пущена новая аглофабрика, он вместе с нами, молодыми специалистами, изучал все ее агрегаты, сам поработал на каждом.

— Потом легче будет помогать цеху и спрашивать с людей, — объяснял он нам. — Надо знать все конкретно. Жизнь, ребята, сейчас бурная, стоять на месте нельзя. Надо идти в ногу с ней. И не только в ногу идти, а опережать ее, смотреть дальше, в будущее.

Время стремительно мчалось вперед. События заводской жизни сменяли друг друга, а молодость — желание все узнать, во всем участвовать, все успеть, — рвалась вперед, жаждала обогнать само время.

Мы и не заметили, как сроднились с заводом. Казалось, тут родились и выросли. Он стал близким, нужным. Вместе со всеми мы радовались хорошему и печалились, когда что-нибудь получалось не так, словом, жили заботами и радостями коллектива.

А завод строился, оснащался новой техникой, выпускал новые виды продукции.

С конвейеров тракторных гигантов страны сходили железные пахари, их надо было обуть. И мы плавили сталь, калибровали валки и катали шпоры для тракторов.

Бурными темпами шло строительство гидроэлектростанции, возводились стальные плотины — завод осваивал и выпускал для них шпунты.

Мы производили новые типы швеллеров для строек, сооружений, новые типы рельсов для метрополитена.

Вместе со страной расширялся, менялся на глазах наш завод.

Доменные печи работают вроде бы без изменений, но не видно уже непрерывного потока вагонеток с рудой и коксом, известняком и скрапом, не видно больше согбенных фигур каталей, толкающих вагонетки днем и ночью, в дождь и слякоть. Материалы теперь подаются к бункерам доменных печей в саморазгружающихся шестидесятитонных вагонах — хопперах, гондолах, пульманах.

Не видно и темного облака рудной пыли над колошником доменной печи во время загрузки — вместо неоднородной комковатой руды в печи стал поступать агломерат с аглофабрики. «Теперь печи свободнее вздохнут и чугун веселее пойдет», — говорили мастера доменного цеха.

А к конвертерам сталелитейного цеха протянулись нити рельсов от построенного вместилища чугуна на шестьсот тонн — заработал новый миксер[2]. «Вот это дело, — говорили сталевары, — есть запас чугуна на целую смену. И, главное, чугун ровный по анализу и по температуре — теперь только работать и работать».

Зашумели две новые воздуходувные машины. «Все от доменщиков сейчас зависит, — утверждают работники воздуходувного цеха. — Воздухом печи обеспечены».

Так везде. Во всех цехах монтировались новые агрегаты, новое оборудование. Мы переходили из цеха в цех, изучали техническую документацию поступившего оборудования, участвовали в его монтаже. То был трудный, но упоительный процесс работы. Спорили до хрипоты, как лучше использовать ту или иную техническую новинку, порой впадали в уныние, не получив сразу ожидаемого эффекта, по нескольку раз начинали все сначала, недосыпали, слышали немало упреков, но в конце концов вместе с цеховыми работниками добивались своего.

Каждый день приносил нам ни с чем не сравнимую радость творческого труда. Казалось, заняты мы до предела, по самую макушку, а Михаил Ефремович находил для нас новые и новые обязанности — как будто разводил в молодых специалистах пары, добавляя силы, скорости, устремления вперед и вперед…

— Ну, комсомолия, теперь засучивай рукава, — сказал он как-то, вызвав нас из литейного цеха, где шло освоение электропечи. Насладившись нашим изумлением, закурил и весело продолжал: — Учить будем мастеров, рабочих технической грамоте. Сами будем преподавать. Надо передать людям свои знания, и самим полезно поучиться у замечательных практиков.

Так, к нашим многочисленным обязанностям прибавилась еще одна — мы стали преподавателями в кружках техминимума, на курсах мастеров, в вечернем техникуме.

В здании фабрично-заводского училища «движется непрерывный конвейер», как говорит старый коммунист, бывший рабочий, ныне директор учебного комбината. «Утром обучаем мальцов, а к вечеру на учебу приходит почтенный возраст. Уж очень важное дело делаем, ведь если подумать, что такое техника без знаний человека. Можно сказать, только картинка, а нам дело надо — вот, выходит, Матвеич, и учиться надобно».

А Матвеич, мастер доменного, вытирает немного слезящиеся после смены у доменной печи глаза. Из бокового кармана пиджака вынимает тетрадку. Слюнявит чернильный карандаш, чтобы записать то, что «запомнить надо накрепко». Сидит вместе с другими, такими же рабочими, за партой и учится.

И во всем этом слышится как бы перекличка времен, будто не очень далеких, разных, но значимых и похожих. Видятся строители, рабочие Харьковского тракторного. Их глаза светились радостью прозрения, а губы твердили: «Надо, ведь новую жизнь строим». Мы, в то время студенты, после трудового дня на стройке, во время своих каникул преподавали в ликбезе, помогали людям овладевать грамотой. Первые слова, которые они выводили натруженными руками, были: правда, счастье…

И вот теперь новая ступень, мы передаем товарищам по производству знания, приобретенные в институте. Велико их желание овладеть наукой, чтобы лучше, быстрее строить социализм. Мы испытываем огромное нравственное удовлетворение, видя, как рабочие, мастера получают среднее и специальное техническое образование, как умело увязывают они теорию со своей богатейшей практикой.

— Я этот коэффициент использования полезного объема доменной печи так понимаю, — отвечает преподавателю старший горновой Костя Уткин. — С печью мне сейчас надо разговор по-другому повести. Ты по техническому расчету способна выдать за смену, скажем, сто тонн чугуна. Если я так сработаю, что ты дашь их, то коэффициент использования твоего полезного объема будет единица. Хорошо. Ну, а ежели я заставлю тебя выдать, скажем, сто десять тонн, значит коэффициент будет уже 0,9, выходит, я заставил тебя работать лучше. Это я вам скажу, товарищ преподаватель, здорово! Так, значит, и будем работать!

Практически пока этот коэффициент не ниже 1,35—1,40, и на занятиях идет детальный разбор и расчет того, что же влияет на его величину.

— Вот хотя бы скажу про себя, — говорит Матвеич. — Сейчас я работаю мастером на третьей печи, а задолго до этого работал разбивщиком материала. Стоишь, бывало, с двадцатифунтовой кувалдой и дробишь руду, известняк, шлак. Что работа тяжелая, это понятно, не щи хлебать. Главное же то, что все равно полностью материал не размельчишь, и зависает печь, и чугуна мало выдает, а причина в этом самом дроблении. Теперь же у нас агломерат — посмотришь на него, и душа радуется. Кажись, лучшей пищи для печи и не нужно, а вот коэффициент этот самый еще высокий. Думается, по-другому надо режим дутья ей давать.

А вскоре Костя Уткин уже не у парты, а в цехе вел с печью свой разговор, работая по сделанным им самим расчетам: «Теперь тебе все условия создали, всем тебя обеспечили, придется раскошелиться, матушка, и чугуна поболе выдавать».

Его бригада со временем добилась лучшего на заводе коэффициента использования полезного объема доменной печи, вызвала на соревнование другие бригады. И бригада мастера Матвеича обогнала Уткина. Знания, приобретенные в классах учебного комбината, приносили свои плоды.

В механическом цехе токарь Иван Царкевич стал выполнять нормы на револьверном станке на 150—200 процентов. Это было событием, потому что револьверные станки были новинкой и осваивались медленно.

— Представьте, до сих пор работал главным образом с ходовым валиком, ходовым винтом и привык я к этому. Надо заменить инструмент — остановил каретку и менял. А тут тебе заблаговременно инструменты закреплены в этом барабане, и, кажется, вроде лучше это и работа должна идти быстрее, но не получалось, терялся, чего-то спешил, боялся вроде не тот инструмент поставил, не в таком порядке…

Первые дни норму не выполнял. У мастера просился обратно на старый станок. Но опять же присмотрелся, приноровился и, скажу вам, лучшего мне и не надо. Вот ежели все вот так к нему по-хорошему, привыкнут — завалим цех деталями, — говорил теперь Иван Царкевич.

Высокая производительность станков-агрегатов требовала и иной организации производства и труда.

Отделам заводоуправления надо было поспевать за производственными новшествами, а они наступали, опережая друг друга.

Мастер сталелитейного цеха Трифоныч за восьмичасовую смену дал двадцать четыре полновесных плавки — это был рекорд. Когда секретарь райкома, допытывался у мастера, как он этого добился, Трифоныч ответил: «Задних пасти обидно. А тут сложились хорошие условия для работы. Бригада с начала смены минуты считала. И, поверите, людей не узнать — работали легко, расторопно, весело. Вот всегда бы так…»

Да, для хорошей работы нужны хорошие условия. И их надо было непрерывно создавать, совершенствовать.

А страна клокотала, словно металл в конвертере. Рождалась новая техника. Зашумели экскаваторы на новых рудных месторождениях — расширялся Криворожский бассейн, началась добыча железной руды на горе Магнитной, на Керченском полуострове заработала аглофабрика на рудах Камышбурунского рудника. В строй входили новые мартеновские печи емкостью в полтораста тонн вместо существующих в пятьдесят — семьдесят тонн. На Кузнецком металлургическом комбинате была построена первая в нашей стране печь — емкостью в триста пятьдесят тонн.

Для металлургов это было значительным событием, и в Новокузнецк устремились представители заводов, чтобы познакомиться с этой новинкой пятилеток. Отправились туда и мы.

— Смотрите, извлекайте все рациональное и везите быстрее к нам, — напутствовал нас Михаил Ефремович.

И мы изучали новую технику, внедряли ее у себя. Вместе с работниками цехов вечерами не торопимся домой — ищем «узкие» места, участки, которые тормозят работу, сдерживают производство. Идет повсеместный поиск новых путей, новых решений. Ведь нам, специалистам с высшим образованием, надо не только идти в ногу с новаторами, но и заглядывать вперед и чуть-чуть за горизонт — создавать все условия для их роста — качественного и количественного.

Как-то после возвращения из командировки нас пригласили на заводской хозяйственный актив, где подводились итоги за первое полугодие.

— Вы уже инженеры не только по образованию, но и по опыту работы, — сказал нам Михаил Ефремович. — Приобщайтесь к решению больших вопросов. Хозяйственный актив — добрая школа. Учись, комсомолия, управлять хозяйством.

Большой зал рабочего клуба показался нам тесным — пришло множество людей. Многих мы уже знаем, но все же держимся в стороне, как-то неудобно за свою молодость среди солидных людей. Сели в последнем ряду у прохода.

Доклад директора. Слушали затаив дыхание. Впервые перед нами рельефно предстала хозяйственная деятельность завода, как частицы всего народного хозяйства.

Сергей Васильевич стоял на трибуне, свет настольной лампы падал на листки напечатанного доклада, но он только механически переворачивал их, а говорил все по памяти.

— Несмотря на техническое оснащение завода, государственный план за первое полугодие не выполнили все основные цехи, — с болью докладывал собравшимся директор.

Как же так? Невольно вспомнилось: «И ушел мой Серенька в революцию… Сам металл делал… И все ему мало — днем работает, а вечерами учится». Обидно и непонятно, почему такой замечательный человек не может организовать работу так, чтобы завод выполнял план. Наверное, здесь не только его, но и наша вина — мало помогали.

— Очень велика текучесть на заводе, — продолжал Сергей Васильевич. — В сталелитейном цехе держатся только кадровые рабочие, а новички приходят и уходят. Заработки нестабильны. Опять же потому, что план срывается из месяца в месяц.

Тут же вспоминается производственная практика на заводе имени Дзержинского. Директор того завода с гордостью говорил, что у них текучесть в основных цехах снизилась. Эх, надо бы тогда поинтересоваться, как дзержинцы добились такого, можно было бы и у нас устранить «этот основной бич, влияющий на неудовлетворительную работу завода», как выразился Сергей Васильевич.

Зато как приятно слушать, когда речь заходит о замечательных новаторах, рационализаторах производства, о перспективах развития завода.

Сергей Васильевич рассказал о первой бригаде прокатного цеха, которая систематически выполняет и перевыполняет нормы. И люди из этой бригады не бегут, наоборот, рабочие просятся в нее.

— В чем же дело, спросите? В том, что работают они творчески. Начальник смены, мастер, оператор, все рабочие этой бригады — один слаженный механизм, и все ищут, как лучше организовать труд.

— Был я как-то на днях на складе сырых материалов, — продолжал Сергей Васильевич. — Разговорился с грузчиками. Жалуются они на низкие заработки. А один из них все слушал и улыбался. «Что ты нам скажешь?» — спросил я его. Он все с той же улыбкой приподнял брови, плечи, мол, чего говорить. Однако же ответил: «Нам, товарищ директор, жаловаться не на что, мы работаем, нормы перевыполняем всегда». Оказалось, заработки в этой бригаде большие. Почему? Да потому, как сказал тот грузчик, «мы всегда думаем, как лучше и быстрее все сделать». Узнал я, что у него, да и у рабочих его бригады десяток рационализаторских предложений, облегчающих труд.

В бригаде все помогают друг другу, а дело от этого выигрывает, спорится. Здесь не только смену отрабатывают, а действительно думают, как лучше и быстрее работу выполнить. В этом кроется секрет их успеха. Вот если все — от грузчика и до руководителя цеха, завода — будут целеустремленно искать, как лучше выполнять свои обязанности, то завод все планы перекроет.

Потом выступали мастера, инженеры, рабочие — горячо, с конкретными предложениями. Разговор шел не только о тоннах, качестве, процентах. Шел разговор о людях, ведь от них зависят все эти тонны и проценты.

Особую заботу вызвал рассказ обер-мастера доменного цеха Трофима Федоровича.

— Пятый год у нас работает ладный такой парень Леня Носов. Прошел, что называется, все ранги по загрузке материалов в доменную печь — был каталем, разбивщиком материалов, верховым, на колошнике работал и наконец выбился на машиниста электровоза. Башковитый парень. И что вы думаете, — повернулся обер-мастер к Сергею Васильевичу, — сняли его с машиниста, товарищ директор. А за что, спрашивается? Да за то, что он доказал: можно чуть ли не вдвое сократить количество электровозов. Начальник цеха, когда он к нему обратился, ответил: «Грамоте тебе учиться еще надо», — и предложение не принял. Кореш же на него с кулаками полез: «Ты что, один задумал в машинистах остаться, перед Нинкой своей прославиться захотел?» Так мало этого, ему же и хулиганство приписали. Вот дела какие. Зажим это по-нашему.

В зале наступила гнетущая тишина. Речь шла о рабочем, который приехал по вербовке и впервые в жизни увидел металлургический завод. Вначале Леня вздрагивал от непрерывных свистков, сигналов, шарахался из стороны в сторону. Хотел тут же бежать с завода. Но рядом с ним оказалась девчонка с золотистыми косами, и удержала она Леню. Когда их повели к доменной печи, Леня застыл, очарованный. Особенно его поразил наклонный мост, по которому взад и вперед двигались что-то вроде вагонеток, только без колес. Как потом он узнал, назывались они скипами и, хотя вмещали сотни килограммов материала, казались издалека игрушечными.

Поднявшись наверх, скип этот вроде исчезал — будто поглощала его печь. И это наводило на Леню ужас. Но вот вскоре скип появлялся целым и невредимым, парень облегченно вздыхал. Если бы не девушка, что была рядом, Леня отстал бы от группы, так и стоял бы здесь с полуоткрытым ртом.

Вместе с Ниной, так звали девушку, они оформились на работу в доменный цех. Трудно было поначалу, но Леня поступил на курсы электриков, учился и работал. Училась и Нина. И вот наконец Леня, прошедший «все ранги по загрузке материалов в доменную печь», как сказал обер-мастер, назначен машинистом электровоза. А Нина стала весовщицей на гидравлических весах. Работали они оба в одной смене. Первое время Леня глаз не мог оторвать от загрузки печи. Подъедет к бункеру, насыплет материалы и затем смотрит, как скип с коксом, агломератом и рудой, с известняком плывет наверх. Теперь он уже не боялся, что печь проглотит скип.

Так проходила смена за сменой и, казалось, все было в порядке — ведь работал Леня там, где мечтал, и работал хорошо. Но цех не выполнял плана, вот в чем беда. Мастера часто говорили машинистам электровозов: «Задерживаете подачу материалов, расстраивается ход печи».

Леня очень переживал эти упреки. Кажется, нигде лишней минуты не стоит. И начал он придирчиво присматриваться к своей работе, заметил, что электровозы, оказывается, загружены не полностью, могли бы быстрее материал подавать. Много времени теряется на стоянках. Станут машины в тупиках и ждут, пока пройдет другой электровоз, — встречные потоки мешают работе.

Леня задумался: как же повести дело так, чтобы электровозы лучше работали и меньше стояли. Прикидывал, подсчитывал и пришел к выводу, что количество электровозов можно сократить почти вдвое. Тогда даже быстрее работа пойдет. Леня это ясно видел, но как сделать, чтобы и другие увидели, вот задача, думал он. Посоветовался с Ниной, и решили они поговорить с начальником смены.

— Хороший он парень, простой, непременно поможет, — говорила Нина.

И начальник смены помог в расчетах, сделал графики.

Глядели они на красные и синие линии, на стрелки, вычерченные на листе миллиметровой бумаги, и казалось им, что нет ничего красивее на свете.

Сколько было радости, надежд, когда с бьющимся сердцем Леня принес начальнику цеха папку со всеми расчетами и готовым графиком. И вот финал — он снова грузчик, как в первый свой заводской день. И не только это его угнетало, обидно было, что приписали ему хулиганство, тогда как драку затеял другой. Стыдно было перед Ниной.

Правда, Нина верила, что Леня не был зачинщиком драки, но все же решила уйти в другой цех.

По поручению Михаила Ефремовича мы проверяли жалобу Нины, в которой подробно излагалась вся эта история. Заканчивалась жалоба такими словами:

«Товарищ директор, Леня Носов работал так, чтобы наш цех стал лучшим, он даже говорил: «Свадьбу нашу справим, когда цех на заводе станет первым», а его в хулиганы записали».

Нам понятны были боль и возмущение Нины и обер-мастера. А главный инженер завода, выступая на активе, между прочим сказал:

— Вы, Трофим Федорович, старый мастер, опытный человек, вам бы здесь о деле говорить, а вы о каком-то надуманном графике работы электровозов речь повели.

По залу пронесся глухой шум, кто-то крикнул: «Не о надуманном графике, о живом человеке речь идет». Но главный инженер будто и не услышал эту реплику. Он подробно говорил о работе аглофабрики, о качестве агломерата, об увеличении доли криворожской руды в шихте, что должно привести к росту производительности доменного цеха. Спокойно стоял на трибуне в темном костюме, в белоснежной рубашке и галстуке василькового цвета. Волосы, как всегда, гладко зачесаны, напомажены так, что в них отражался свет электроламп. Глядим на него, впечатление то же, что и после первой встречи с ним — лощеный какой-то. Говорил он медленно, глядя поверх голов в зале. В голосе — равнодушие, безразличие. И вдруг до моего слуха донеслось:

— Чтобы сталелитейный цех мог уверенно выполнять план, надо строить дополнительный конвертер. Так показывают технические расчеты, так диктует практика.

Все внутри взбунтовалось против этих слов главного инженера, его «объективных» причин, оправдывающих плохую работу сталелитейного цеха. Страха и стеснительности перед огромной аудиторией как не бывало. Записка с просьбой предоставить слово уже переходила из рук в руки, вот ее смотрит председатель собрания. Только тут охватило смущение. Как же выступить перед столькими людьми? Как связано высказать все то, что наболело еще с преддипломной практики в цехе? Как, наконец, встать и пройти через весь зал, подняться на трибуну? Может, и не дадут еще слова, ведь здесь выступают люди с большим опытом работы, а что я?

Все остальное происходило, как во сне. Говорила вначале тихо, затем громче. Привела доказательства: можно не только выполнять, но и перевыполнять план при том же количестве агрегатов и оборудования в цехе.

В зале стояла тишина, слышен был только собственный голос, и казался он каким-то чужим. И вдруг:

— Это ученический подход к делу, — бросил главный инженер.

Авторитет у главного инженера на заводе большой. «Грамотный, стажировался в Германии на заводах Круппа» — так о нем говорили. Его слова ударили в самое сердце.

— Нет, не ученический, а практически правильный подход к делу, — поднялся со своего места и направился к трибуне мастер Самусий Карпович, всеми уважаемый сталевар.

Председатель собрания укоризненно произнес: «Порядок нарушаешь, товарищ Хроничев». Но зал зашумел: «Дать ему слово, дать». Так и не закончив выступления, я сошла со сцены. Уже у своего места услышала аплодисменты, а с трибуны звучало:

— Сами рассудите, в чем тут дело, — говорил мастер, — воздуходувный цех может давать воздуха для продувки металла только в одном конвертере, больше он дать не может. Выходит, если дутье вести непрерывно, от конвертера к конвертеру, цех простоев иметь не будет и выдача стали окажется наибольшая. Это отправная точка, она правильная. И вот наш молодой инженер все это рассчитала. Она также продумала, какая должна быть организация всей работы. Нам, мастерам, это понятно, и мы одобрили ее предложение. Верное дело она предлагает, зачем же так — «ученический», нехорошо это.

И Хроничев направился к своему месту, вытирая на ходу пот. Зал одобрительно зашумел. От радости у меня защемило сердце: ведь поддержали мастера, поддержал коллектив.

— Цех не только должен, но и может выполнять план, зачем же затушевывать истину, — оправдывалась я потом перед Михаилом Ефремовичем. Было все-таки неудобно: нас пригласили на актив поучиться, а тут такое получилось… Начальник не прерывал мои «излияния», качал головой:

— Ну, ты их и посадила! Ай да молодой специалист! Заметила? Начальник сталелитейного цеха готов был проглотить тебя, а главный инженер даже отвернулся. Вот какие дела!

Не очень понятно было: осуждение это или похвала, но все же стало легче на душе.

— Молодец Самусий Карпович, — говорил Леня, — смело выступил в твою защиту.

С той поры началась упорная, хотя и скрытая борьба главного инженера завода с «новичками». Так называл он нас, хотя уже мы ими не были. Это было неприятно.

— Ничего, комсомолия, выше голову — все обойдется, все будет хорошо, — говаривал Михаил Ефремович, видя, как мы переживаем из-за необъективного отношения к нам главного инженера.

Глава третья

Спустя небольшое время меня назначили не в цех, куда я рвалась, особенно после прошедшего хозяйственного актива, а руководителем группы основных цехов в нашем же отделе.

Если казалось, в цехе любая работа знакома и под силу, то здесь в заводоуправлении все было ново, а этот эпитет «руководящий работник», какой ребята мне сразу присвоили помимо всего прочего, еще и смущал.

Здесь были люди с опытом работы в аппарате; «а у меня его нет — поймите Михаил Ефремович», взывала я к своему начальнику.

— А ваша практика, полученная за время учебы в институте? Не надо умалять достигнутого, и смелее браться за дело, тогда и работа отдела яснее станет. — И он учил нас, помогал, направлял в работе.

За дело мы, «новички», взялись со всем комсомольским задором и инженерным умением. Мы будто впервые пришли в этот сектор, хотя нас троих молодых специалистов направили сюда сразу после приезда на завод. Руководил тогда сектором Николай Никодимович Бородкин. За глаза звали его «бородачом», он один на заводе носил бороду. Но прозвище имело и иной смысл. «Что ни делает, все бородой обрастает, и ничего до конца не доводит», — так отзывались о нем на заводе.

Работой нашей Бородкин не интересовался. Когда мы что-то предлагали, рассказывали о чем-либо, он поднимал отрешенные, как бы подернутые туманом глаза и… молчал. Ни оценок, ни замечаний. «У вас все? — спросит. — Ну и хорошо». На этом кончалось его руководство нами.

Сектор был на плохом счету. Едва мы туда пришли, как услышали: «Не уважают вас. Вы помногу обещаете и ничего не выполняете. Почти забыли дорогу в цехи». Оказывается, Бородкину давно уже говорили об этом, но он был занят другим — составлением инструкции «Что надо делать подчиненному для своего личного роста». Первый пункт инструкции гласил:

«Не пожалей, отдай свое предложение или мысль начальнику. Скажи ему: «Вы давеча высказали ценную мысль об изменении, к примеру, режима резания. Вот я оформил ее в виде рационализаторского предложения от вашего имени». Начальник глубокомысленно посмотрит, почитает, небрежно поставит свою подпись. Но тебя не забудет».

На одном из первых производственных совещаний в отделе Михаил Ефремович рассказал, как Бородкин пытался на нем проверить свой «научный метод».

— Вы, — говорит, — Михаил Ефремович, как-то высказали мысль, что необходимо разработать новый график по обслуживанию основных цехов паровозными бригадами. Я графически изложил ваши мысли. И смотрит на меня устало — мол, перетрудился над мыслями своего начальника.

Что, думаю, за оказия? Ничего о новом графике не говорил. И вдруг осенило: это Бородкин проверяет свою инструкцию. Отверг я его график, но виду не подал, что понял подхалимский маневр. Он не сдается: «Как же так? Вы просто забыли, вы очень заняты». А в глазах — слезы сочувствия. Ясно, труд свой защищает.

Все засмеялись. И словно прорвало сотрудников. Говорили, что Бородкин не бывает в цехах, да и в отделе редкий гость. Все ходит по другим отделам, читает свой «труд».

«Мы думали раньше, что это чудачество, он все отшучивался, анекдоты рассказывал, — сказал старший инженер отдела. — Его инструкция, если вдуматься, очень вредная штука. Мне кажется, Бородкин — случайный человек в нашем коллективе».

Действительно, он выглядел случайным человеком в отделе. Будто находился все время во власти недоумения, в работе себя не нашел и мучился от безделья.

Было обидно за свой сектор, стыдно было, что так говорят о руководителе, с которым приходится работать. Мы думали, он учтет свои ошибки, исправится, но все продолжалось по-прежнему. В конце концов Бородкина уволили, и — вот уже не предполагала никак — назначили меня вместо него.

Пришлось засучивать рукава. Надо было быстрее наверстывать упущенное, помочь цехам, определить — что главное сейчас, за что взяться в первую очередь.

«На встречу» с новым начальником первым пришел руководитель группы проката Сосновский. Пока он один называет меня по имени и отчеству. Я краснею — все это в новинку.

— Я старожил в этом отделе, — сказал Казимир Янович. — Семь лет назад пришел сюда с производства. Постарел, как видите, — да не в годах тут дело, а в том, что нет живой практической работы.

Он рассказал о своей группе, показал материалы, оформленные и проанализированные так, что сразу была ясна работа прокатного цеха, причины простоя прокатных станов.

— Обратите внимание, стан лихорадит главным образом из-за низкой производительности нагревательных колодцев. Видите, красная линия, она отражает простои из-за колодцев, вон куда поднялась. А синяя — это простои по вине сталеразливочного пролета, они относительно невелики. И расход газа в колодцах намного превышает расчетный. Надо расширить это узкое место.

Я слышала раньше о Сосновском нелестные отзывы. Мол, дело знает, но увлекается бумажками, все систематизирует, подсчитывает, а оперативной работы нет. Мне же его аналитический подход к делу и высокая работоспособность понравились.

— Надеюсь, — сказал Казимир Янович, — мы начнем исследования в ближайшее время. Надо повысить производительность нагревательных колодцев — это узловая задача. Бородкин почему-то все откладывал ее.

Действительно, участок — литейный пролет — нагревательные колодцы — был притчей во языцех. Не было смены, чтобы сталелитейный и прокатный цехи не предъявляли друг другу претензий. То слитков не хватает и нагревательные колодцы пустуют, простаивают прокатные станы. То слитки идут сплошным потоком, колодцы не успевают нагреть их. И хотя нагревательных колодцев достаточно, «виноваты» в большинстве случаев они: в них огромные потери тепла, и это снижает производительность всего металлургического цикла.

Узел крепкий, а развязать надо. Мастера, рабочие называют этот участок «самым звонким и самым веселым». Звонкий — точно, а вот веселого тут маловато.

Колодцы расположены в полу цеха, кажется, в этом месте горит земля — с такой силой выбивается пламя из-под крышек. Рядом литейная канава, где идет разливка стали по изложницам. Надо представить себе: подъезжает электроразливочная тележка с полным ковшом и разливает металл по изложницам, рассеивая снопы искр — настоящий фейерверк; в это время мостовой кран несет слиток вишневого цвета к колодцам, а другой кран достает из колодцев нагретый добела слиток с темными пятнами окалины и доставляет к блюмингу. Шум, движение, дым от смолы, которой смазывают изложницы, огонь, высокие температуры, непрерывные сигналы кранов и тележки, пар из бассейна, где купают горячие изложницы…

— Тяжеловато здесь, — говорит Петя Зайцев, комсорг цеха. Он учится в вечернем техникуме, мечтает стать оператором на блюминге. — Третий год работаю на кране, и хотел было уйти, да ведь нельзя, не каждый сюда пойдет. Как-то встретился с начальником цеха: «Надо бы, Геннадий Владимирович, облегчить труд на колодцах». А он мне то ли в шутку, то ли всерьез: «Больно ты изнежился, Зайцев, как в науку пошел». Какое изнежился: газы вверх идут, вентиляция не помогает, внизу не легче. Поможете нам, мы вам памятник при жизни поставим, — шутит он.

— Балагур ты, Петя, — к нам подошел Иван Николаевич, обер-мастер сталелитейного цеха. — Мало жаловаться, надо бороться с недостатками, на то ты и секретарь. А газы тебя боком обходят, но, главное, ты же с металлургами работаешь, а они, почитай, стальные.

— Дядя Ваня, если газы меня так будут «обходить», я без боков останусь, — отшучивается Петя.

— Вообще-то, за правильное дело взялись, — гасит улыбку обер-мастер, отведя меня в сторону. — Нужно рабочим помочь, облегчить их труд, да и работу пора здесь наладить. Я вот чего, Оля, спросить тебя хочу: выходит, главный инженер не хочет тебя пускать в наш цех. Жаль. Надо бы твое дело, что во время практики начали, до конца довести. Был на днях у нас Михаил Ефремович, мы вместе с рабочими толковали о твоем переходе в цех. Говорит, рано, нельзя идти против главного инженера. Эх, не можем мы пока от грамоты главного отказаться, своих инженеров немного, а вы еще маловато опыта имеете. Главный в любой цех пришел — все видит, только вот людей не замечает.

И рассказал Иван Николаевич, как на прошлой неделе явился в сталелитейный главный инженер. Белая рубашка, лайковые перчатки, ботинки блестят — «как на прогулку или же в гости куда». А смена выдалась тяжелая. Чугун из миксера шел холодный, выбросы из конвертеров большие, и горловина за одну плавку вся обрастала металлом. Сталевары совсем извелись. И тут — главный.

— Почему горловины не очищены?

— Чугун холодный идет, выбросы большие, — отвечает мастер Иван Трифонович, тот самый, что проспорил мне синее стекло. — Первый подручный из сил выбился — все время на чистке горловины.

— Сам становись!

— У меня свое дело, — ответил Трифонович, — и я его делаю.

— Сделать, что говорю! — скомандовал главный. И пошел.

— Вы на меня кричать не смеете. — Иван Трифонович побледнел от обиды. — Не на вас, на свое государство работаю, и понукать собой не позволю.

Главный инженер представил мастера к увольнению. Но заступились завком, секретарь парткома и Михаил Ефремович.

— Михаил Ефремович малость его остудил, — закончил рассказ Иван Николаевич. — Ты все же потолкуй с ним, чтобы быстрее, мол, к нам…

Обер-мастер застенчиво улыбнулся, а в глазах отцовская забота и надежда. Я вижу это и думаю, думаю, о том, что в нашем стремлении быстрее познать производство, помогать рабочим, делиться с ними знаниями — во всем этом большая доля труда вот таких людей, как Иван Николаевич. Они растили нас с малых лет, прививая любовь к труду и своему народу.

Их забота о подрастающем поколении начинается с того дня, когда неумельцем приходишь в мастерские, на завод, где тебя обучают, помогают получить профессию. Приезжаешь студентом на практику — рабочие и мастера помогают тебе уяснить теорию на деле. Наконец, приходишь на завод с дипломом инженера, и они же, имя которым — рабочий класс, опять заботятся о тебе, помогают стать специалистом. Словно передается эстафета: от дяди Михася к Андрею Тимофеевичу, мастеру Дома рабочего подростка, от Ивана Елистратовича к Ивану Николаевичу. Эстафета заботы нашего рабочего класса, эстафета воспитания советского человека.

Желание Ивана Николаевича и других рабочих видеть меня в сталелитейном цехе искреннее. Но как «толковать» о переходе, если главный инженер против, а в отделе я работаю недавно и дел — невпроворот. Леня и Казимир Янович не выходят из цеха. У нас уже вырисовывается интересный режим работы колодцев. Мы предложили небольшую реконструкцию горелок, чтобы уменьшить потери газа, и, следовательно, облегчить работу у нагревательных колодцев, повысить их производительность.

Со своими предложениями явились к начальнику прокатного цеха. Но он не принял нашего проекта, в котором работа нагревательных колодцев увязывалась воедино с работой литейной канавы, ритмом работы сталелитейного цеха и прокатных станов.

— Реконструировать ничего не будем. Надо в первую очередь план выполнить, освоить новый профиль рельсов, а уж потом экспериментировать.

Одним словом, отверг, перечеркнул все исследование. И вот тут-то робость одолела. Даже стали в душе оправдывать начальника цеха. Ведь ему видней, он за план отвечает, с него спросят.

И конечно, оказалось, что мы вели себя не солидно, как впоследствии объяснил Михаил Ефремович.

— Идешь согласовать работу, должен чувствовать ее и должен в первую очередь сам оценить обстановку на заводе и в цехе. Поставь себя на место начальника и рассуди, что бы ты сделал в этом случае — видимо, решил бы: пусть на некоторое время снизится выдача, зато потом все окупится. Производство окажется в более благоприятных условиях, и план будет перевыполняться. Вот в этом случае робеть не будешь, а будешь драться за проведение в жизнь своего проекта.

— Ну, да ладно, — сказал миролюбиво Михаил Ефремович под конец. — После драки кулаками не машут. Теперь вам надо включать в это дело Кирилла Петровича.

О Кирилле Петровиче, заместителе главного инженера, мы слышали много хорошего. Он щедро делился своими богатыми знаниями с людьми, никогда не отказывался объяснить неясное, помочь. И, удивительно, до чего же внешность Кирилла Петровича соответствовала его внутреннему содержанию. Лицо открытое, доброе, когда слушает человека, внимательно смотрит на него умными глазами. Молодые специалисты называли его отцом. И действительно, он по-отцовски опекал нас.

— Зайдите-ка вечерком, интересную статейку прочитал в одном английском журнале, о новом методе борьбы с усадочными раковинами, — скажет при встрече. И вечером усадит, делится, как с равным по опыту, своими мыслями о статье. Да еще «раскапывает» тебя, вызывает на разговор.

Он не любил многолюдных и длительных совещаний, все решал быстро и конкретно. К нему шли с любыми вопросами, даже с теми, что были вне его компетенции. Казалось, Кирилл Петрович все время в своем кабинете, никуда не выходит из заводоуправления. Но его контакты с производством не прерывались никогда.

Кирилл Петрович сразу же согласился помочь нам.

— Если вы подготовились, все продумали, поняли, что так нужно для дела, то зачем сочувствовать начальнику цеха? — говорил он. — Это ложное сочувствие. А по-настоящему надо было доказать ему свою правоту. От этого выиграло бы производство… Теперь давайте вместе соберемся и вместе будем доказывать. Выше головы: не все в жизни идет гладко…

И мы постигали старую и вечно новую для себя науку, науку взаимоотношений с людьми. Институт дал нам знания по математике, сопротивлению материалов, механике, химии и металлургии. У нас была хорошая производственная практика. Но как руководить людьми, как распорядиться своими знаниями — этому институт научить не мог. Этому учит, видимо, только жизнь. Незаменимая школа — жизнь, и в ней всегда найдешь умных, щедрых учителей.

Вскоре на совещании у директора завода обсуждался наш проект организации работы и реконструкции нагревательных колодцев. Собрались у директора дома…

Мы сидим в большом рабочем кабинете Сергея Васильевича. Громадные фикусы блестят густой зеленью листьев. К середине письменного стола из красного дерева примыкает длинный стол, покрытый зеленым сукном. На письменном столе — макет доменной печи, изящный письменный прибор, глобус, розы в хрустальной вазочке. Справа большой библиотечный шкаф. Сквозь стеклянные дверцы видна знакомая литература по металлургии — здесь труды Грум-Гржимайло, Павлова, Чернова и даже журналы русского металлургического общества в кожаных переплетах. Немало энциклопедических словарей и технических справочников.

Есть художественная литература, политическая, а на шкафу букинистические книги по истории искусства и архитектуры. Во многих книгах видны закладки — значит, читаются, изучаются.

На стенах висят в красивых рамочках этюды, со всех них смотрят украинские пейзажи, и дышат они украинской лирикой. Везде подпись автора Сергея Васильевича. Понятно становится, почему Василий Корнеевич говорил: «Серенька все время учится, и все ему мало…»

Почти всю стену напротив письменного стола занимает фотопанорама завода. Снимок сделан настолько рельефно, что кажется, перед нами действующий завод.

Строгий кабинет дополняет большой персидский ковер на полу. Старший мастер печей никак не решался стать ботинками на этот ковер, хотел их снять.

— Совестно на такое ботинками ступать, — говорил он шепотом.

Сергей Васильевич одет по-домашнему, выглядит как-то непривычно. Все здесь очень домашнее, и пусть интересное, однако отвлекает от дела. Ведь обсуждаются актуальные вопросы, но присутствует вовсе ненужное при решении таких вопросов благодушие.

Доклад Михаил Ефремович поручил мне, после него было много вопросов. Шли горячие производственные дебаты. Чувствовалось, Сергей Васильевич доволен докладом, он сам задавал вопросы, вопросы-помощники, они поощряли смелые ответы.

Удивительно, в глазах директора промелькнула та же добрая забота, что и у Ивана Николаевича. Сергей Васильевич слушал очень внимательно, часто переглядывался с Михаилом Ефремовичем. Внимательно отнесся он и к выступлению молодого инженера прокатного цеха, смелого новатора. Это была все та же забота рабочего класса о будущих кадрах, это была забота тех, кто сегодня стоял у печи, стана, станка, и тех, кто вырос от рабочего до руководителя производством.

Но вот хозяйка дома с приветливой улыбкой пригласила в столовую на чай. Деловая атмосфера нарушилась, в свои права вступило благодушие. Сергей Васильевич угощал вкусными пирожками и пирожными, нахваливал «Валечкин московский чай». Трудно, конечно, судить о жене директора по двум мимолетным встречам, вспомнились только слова Василия Корнеевича, когда он уезжал после встречи с сыном: «Фрося ума и учения Сергею не прибавляла, но и не отнимала, а эта все отнимет — чувствует моя душа». Отцу, наверное, видней…

Проект был утвержден.

— Вот теперь вы защищались без робости, — говорил Кирилл Петрович.

Но, странное дело, удовлетворение от «победы» было гораздо меньшим, чем мы ожидали. Пришла какая-то растерянность. Так, видимо, часто бывает в жизни: чего-то ждешь, добиваешься, сил не жалеешь, готов преодолеть все преграды, а потом… Уж и преград нет, и мечта осуществлена — радуйся, казалось бы. Но находит оцепенение. Может, это реакция такая?

Впрочем, мы недолго пребывали в растерянности. В цехе началась перестройка. Внедрялся новый режим работы колодцев. Они теперь подчинились твердому графику, учитывающему и работу литейной канавы, блюминга. Мы дежурили в цехе все три смены. Казимир Янович осунулся, но не жаловался. Говорил, что помолодел, видя практический результат исследований и признательность рабочих.

Как-то в цех пришли Сергей Васильевич и Михаил Ефремович. Поздравили нас с успехом, ведь работа шла к концу. Потом разговорились с рабочими, и в это время подошел обер-мастер из сталелитейного Иван Николаевич.

— Видите, Сергей Васильевич, тут дело пошло, — обратился он к директору и указал на меня. Надо ее к нам скорее, а то как бы мы прокатчиков не задержали.

— Ты что ж, работников переманиваешь? — с улыбкой спросил директор.

— Так она же наша, мы с ней начинали работу, по ее проекту. Надо и кончить…

— Ладно, поговорим, она сама к вам рвется. Отдадим, Михаил Ефремович? — спрашивает директор, весело поглядывая на меня.

— Придется, видимо, отдавать.

После слов Михаила Ефремовича с новой силой ожили во мне мечты о переходе в сталелитейный цех. И вдруг…

Несчастье произошло в канун Октября. Завод готовился к празднику, в цехах висели лозунги: «Больше металла в честь годовщины Великой Октябрьской революции». «Новаторы производства, своим умением и трудом умножайте ряды стахановцев — повышайте производительность своего труда». И казалось, рабочим жалко было уходить со своей смены. Завод был в таком едином настрое, что его непрерывные шумы музыкой звенели, и не прекращалось заводское разноцветье на фоне темного неба: то оранжевое, от выпускаемого чугуна из доменных печей, то сиренево-белое от пламени из конвертеров, то быстро меняющееся зарево разливаемого шлака. И все это говорило о нормальной работе. Но вдруг над прокатным цехом поднялся столб огненной пыли, газа, будто страшной силы смерч взметнулся ввысь. Погасло пламя конвертеров. Умолкла пила. По всем участкам завода пронеслось — авария, остановлены прокатный и сталелитейный цехи.

Над колодцами, нашими колодцами, обвалилась на стыке двух пролетов крыша. Тонны металлической пыли, занесенной ветром из сталелитейного цеха, рухнули вниз. Пыль застлала свет, наступила мгла. Кругом все рвалось и трещало, новый рабочий, что купал в бассейне изложницы, испугался и начал кричать. Только Фомич, старший мастер с нагревательных, догадался, закрыл газ, воздух, поступавшие в колодцы, и тогда стало видно, что произошло.

В момент аварии один из колодцев был открыт, туда опускали болванку. Рабочий едва успел отцепить клещи, которые держали болванку, как рухнула кровля, — он упал, получив смертельные ожоги. Его вынесли товарищи и тоже обожгли руки и ноги.

В это же время на блюминге шла прокатка слитка. Но оператор не растерялся. Пока не пропустил полосу горячего металла, места своего не оставил и тем самым спас валки блюминга.

— Провал крыши — это удар в самое сердце, — говорил Кирилл Петрович — Остановить колодцы, значит, остановить цехи, прекратить выпуск готовой продукции.

Его пенсне покрыто пылью, по лицу течет пот. «Вы бы малость отошли, а то жарко здесь, — заботливо говорят рабочие. — Мы все сделаем, не беспокойтесь». Но Кирилл Петрович не уходит, только на месте можно разобраться в образовавшемся хаосе.

Специальная комиссия выясняла причины аварии, рабочие расчищали тонны пыли. Тлеют спецовки, обувь, но никто не думает уходить, хотя смена кончилась, — все работают. Двенадцать часов неистового труда рабочих — и цех начал снова давать продукцию. А сколько потерь! Погибло двое рабочих. Сотни тонн металла недоданы государству, затрачен непроизводительный труд, и в сердца забралась боль и постоянное «неужели умышленно?».

На совещании в заводоуправлении директор, секретарь райкома обращают внимание всех начальников на нарушения техники безопасности. Персональную ответственность за нее несет главный инженер.

— На заводе участились несчастные случаи, — гневно заговорил Михаил Ефремович. — Этой ночью двое грузчиков улеглись спать на агломерате в пульманах. Не хватись их, могли бы попасть в доменную печь. Инструктажа новые рабочие не получили. Необходима четкая и организованная работа на всех участках. Она, наряду с бдительностью, позволит оградить производство от несчастных случаев, аварий и умышленных вражеских действий.

Последние слова Михаила Ефремовича будто током ударили по сердцу. Многие молча, многозначительно переглянулись, у кого-то вырвалось: «Ужасно», «Это уж слишком». Ждали, что Сергей Васильевич рассеет подозрения Михаила Ефремовича, но директор молчал. Значит, комиссия установила — вражеская рука. И вспомнилось, как обер-мастер прокатного цеха говорил: «Крыша нагружена была, это верно, но такого рода обвал невозможен, если не подпилить стропила».

Встал главный инженер и сказал, глядя в одну точку:

— На производстве без аварий не бывает, это каждый инженер понимает. За обвал крыши следует принять самые строгие меры, сеять же панику, думаю, никому не позволено. Что касается техники безопасности, то не могу же я знать, когда Иванов или Петров уснут на теплом агломерате.

Он огромными усилиями воли сдерживал себя, побледнел, на лице вздулись желваки. Вот так же побледнел он на открытом партийном собрании, когда шла проверка и обмен партбилетов. Тогда попросил слово рабочий доменного цеха. Небольшого роста, рыжеватый, он, работая на погрузке руды, и сам, казалось, был цвета руды. Встал, пригладил редкие волосы, тронул ворог свежевыстиранной рубахи.

«Товарищи, — сказал он. — Смотрю я на главного и вижу его не инженером государственного завода, а хозяином собственного предприятия. Предвидится мне, что ейный человек был прапорщиком царской армии и хлестал меня перчаткой по лицу. Проверьте, пожалуйста, его хорошенько, прежде чем партийный билет ему выдать».

То был гром среди ясного неба. Неприступный, надменный главный инженер — и такая критика из самых что ни есть низов. Виктор Александрович сумел выйти тогда сухим из воды. Но отношение рабочих к нему переменилось: он был чужим, чуждым человеком.

Возможно, нам, молодым специалистам, недавно работающим на заводе, не все дано понять, но все же многое и нас удивляет, настораживает в главном инженере. Ведет он довольно странный образ жизни: квартира пустует, сам живет в доме приезжих, хоть и много лет на заводе. Семья где-то в другом месте, быт его служит предметом нелестных разговоров. В работе игнорирует чужие мнения, опирается на покорных, на своих. Конечно, он грамотный специалист, стажировался у Круппа в Германии, таких мало, вот ему все и спускают. Но чувствуется: знания его мало приносят пользы заводу, они для него — своеобразный щит, прикрывающий всех и вся.

— Всему свое время, — отшучивается Михаил Ефремович, когда мы говорим ему об этом. И добавляет: — Ну, а если по-серьезному, то что-то у меня душа болит, уж очень неблагополучно у нас на заводе.

Глава четвертая

Секретарь заводского комитета комсомола Юра пользовался большим авторитетом за умение доброе дело организовать «с заводской хваткой без лишних слов». О нем говорили: «Парень-рубаха, но только с хорошими комсомольцами, а в ином случае — зубы острые». Привлекало к нему большое чувство коллективизма, здоровый юмор и решительные действия. Юра все делал быстро и решительно, говорил быстро, двигался всегда в темпе. Заседания бюро проводил по-деловому, во всем стремился успеть, обогнать само время.

Он сказал мне твердо, как об уже решенном:

— Выступишь на городской комсомольской конференции. Знаю, что не любишь, но надо… Сумей рассказать комсомольцам о прошедшей аварии так, чтобы они увидели ее, и тогда ты их сердца затронешь. Высокая бдительность нужна. И вот что — придется тебе «легкую кавалерию» возглавить на заводе: видишь, обстановка накаляется, — надо суметь недостатки отделить от того, что иначе можно было бы называть, — поняла? Ну, а если недостатки вывести на поверхность, — их легче устранить. Вовлечешь в это дело всю молодежь, и пронесется наша «легкая кавалерия» бурей, сметет все негодное, что мешает работе завода.

Я никак не ожидала такого поручения, стала было искать сочувствия у товарищей, жаловаться — мол, не справлюсь, опыта нет. Но мне отвечали на это, что раз Юра нацелился, то не отбояришься, лучше уж сразу браться за дело.

И началась работа.

Зоркий глаз молодежи заглянул во все уголки и щели завода, «кавалеристы» вскрывали недостатки и, что самое главное, добивались их устранения. В каждом цехе нашлись молодые энтузиасты. На них первое время косились недоверчиво, а потом рабочие заговорили с уважением: «Видал ты, что «кавалерия» учинила? — шумели котельщики. — Заставили все-таки присвоить разряд Вавилову. И кто бы, ты думал, это, дело поднял? Малец, сын Семена Никифорова, мастера доменного».

Между тем это была большая победа для «мальцов» котельного цеха, где мастер Снитков зажимал молодых и многим не давал заслуженного роста.

Наладили и регулярный выпуск «Листка легкой кавалерии»: вывешивали их, как правило, прямо у заводских ворот, чтоб все видели. Яркий листок прямо-таки кричал о замеченных недостатках и требовал немедленного их устранения. Вот аглофабрика, например, нарисована сидящей на черепахе, а от горнорудного цеха мчится конь с вагонетками руды, он спотыкается о черепаху. Большими буквами написано:

«Товарищи агломератчики, где ваша рабочая гордость? По вашей вине в прошлой смене экскаваторы стояли три часа. Уберите с дороги свою черепаху!».

Каждый цех, каждый участок попадал под наш прицельный огонь. Отмечали мы, разумеется, не только плохое. Успех смены, новый почин, имена отличившихся всегда находили место в листке. Директор разрешил нам присутствовать на рапортах начальников цехов — фронт наших действий расширился еще больше.

Вскоре рейды «легкой кавалерии» стали массовыми, В них участвовали комсомольцы, несоюзная молодежь. Работа в «кавалерии» воспитывала в молодых рабочих чувство ответственности за тот или иной агрегат, участок, за весь завод. Члены «легкой кавалерии» пользовались большим уважением среди рабочих. Их уважали за справедливость, конкретность, за умение довести дело до конца. «Кавалерист» — значит честный человек, деловой, душой болеющий за весь завод, на него можно положиться.

Такая оценка нашей работы ко многому обязывала. И мы очень переживали, если «кавалерист» подводил, терял принципиальность или, что хуже всего, использовал авторитет «легкой кавалерии» в личных целях. Случалось и такое, хоть и чрезвычайно редко. Зато уж пощады ему не было. Из ряда вон выходящий случай произошел с Акимовым.

Как-то во время обеда Юра Шерстнев, озорной парень из механического цеха, крикнул:

— Братва, гляди: вор среди нас! — И глазами вонзился в Акимова, который сидел напротив.

Тот только поднес ложку ко рту, как услышал этот крик, увидел озорные горящие глаза Юры, глядевшие на него в упор, и выронил ложку.

— Так я и думал, — торжествовал Юра, — на воре шапка горит. Полюбуйтесь на него, из цеха тащит что под руки попадет. А еще в «легкой кавалерии» работает, эх, ты!..

— Врешь, не тащу ничего, не тащу! — набросился Акимов на Юру. Началась потасовка. Мастер Леонтий Данилович еле разнял их.

Вскоре обед закончился, все разошлись по своим местам, но по заводу пошел слух: «кавалеристы» работают нечистыми руками. Каково нам было слышать это? Решили все тщательно проверить.

Оказалось, в механическом цехе не стало хватать сверл, напильников, резцов и даже кернеров. Из кладовой начали пропадать медь, бронза. Тося, кладовщица, плакала, клялась, что ничего не брала и не знает, куда и как исчез дорогой металл. Правда, в кладовую часто заходил Акимов. Но он ведь из «легкой кавалерии», комсомолец, в цех попал после ФЗУ, отец и дед воевали в гражданскую войну, отец там голову сложил, так и не увидев сына. Неужели Акимов вор?

Потребовали доказательств от Юры Шерстнева. Тот рассказал, как выследил Акимова:

— У нас с ним инструментальные ящики и шкафчики для спецодежды рядом. Как-то по ошибке открыл его ящик и вижу: куски меди. Вначале не придал этому значения, а потом, когда пропал мой «бархатный» напильник, решил: дай-ка загляну к Акимову. На всякий случай. И что же? Лежит там мой напильник, да не один, а вместе с медью и бронзовым подшипником.

Ну, думаю, теперь-то я тебя выслежу. Наступает конец смены, все домой собираются, а он чего-то тянет. Я ему говорю: пошли, Акимчик, пора. Отвечает — мол, общественные дела, останусь. Нет, думаю, шалишь, выведу тебя сегодня на чистую воду. Ушел вроде из цеха, а сам наблюдаю. Вижу, вышел он через несколько минут со сверточком, я за ним. В заборе, где сточная канава, оказывается, есть лаз, он прямо туда. Слежу, глаз не спускаю. Подходит к нему Артамонов, известный ворюга с подсобного, забирает, значит, у Акимова сверток, а ему передает, видать, масло, мясо. Вот почему, наверное, у нас иногда в столовой так кормят, что кусок не проглотишь. После этого и решил я сказать об этом при всех…

Обсуждали Акимова на цеховом собрании.

Все слушают с большим вниманием и посматривают с удивлением и укором на понуро сидящего Акимова.

Поднялся мастер механического Леонтий Кириллович:

— Что касаемо Артамонова — он личность известная — глаза от жира заплыли, он людей уж и не видит, а вот в карман государства знает, подлюка, как лазить. С него спросить надо на суде, а вот Акимов Семен это наш рабочий позор.

Знал я твоего деда и отца твоего знал по гражданской, на Сиваше голову сложил, тебя и не видел, и ты вроде рос неплохой малый, за что же ты нас, своих же рабочих, обворовываешь — ответь нам.

— Дядя Ливонька, так я же не рабочих, я с кладовой, — оправдывался Акимов.

— Вот именно, с кладовой, и то что нам для дела нужно и не хватает — медь и бронзу. А кладовая чья? Ты подумал своим кривым умишком.

— Не Артамончика ведь, а наша, государства нашего, если каждый по напильнику, да по сверлышку, да не в завод, а с завода, то что останется от заводов наших, за которые такие, как твой отец, головы сложили.

На собрании Акимов плакал, руки не знал куда девать, весь дергался как-то, стыдно было ему. А потом встал, весь напружинился и сказал тихо: «Простите меня, понял я свой позор. Судите как хотите, только не выгоняйте с завода! Уж очень хитрый этот Артамонов, уговорил меня: «Ты, — говорит он, — незаметный, на тебя никто не подумает, зато сам будешь сыт и мамку свою на ноги поставишь, ведь давно она у тебя хворает! А потом, говорит, я не для себя все это достаю, для государства — в подсобное хозяйство, в рыболовецкие колхозы». Задурил он мне голову. Понял я все, и никогда больше такого не будет».

Акимова на заводе оставили, но из комсомола и из «легкой кавалерии» исключили. Вскоре этот случай обсуждался на заводском слете «легкой кавалерии». Много прозвучало резких слов, здравых предложений. Защитников у Акимова, конечно, не нашлось.

«Кавалеристы» говорили так: если мы устраняем недостатки в работе, значит, помогаем выполнять и перевыполнять планы. Если вскрываем хищения — то сохраняем народное богатство. Если боремся с бюрократизмом — опять же помогаем своему государству. Рабочие ценят нашу работу и сигналы подают, если где неблагополучно, стараются помочь, внимательно и с интересом читают листки, говорят с доброй улыбкой: «Ишь, разбушевались наши кавалеристы». Эту хорошую молву, эту веру в нас надо оберегать. И единогласно решили, что в таком большом общественном деле должны работать ребята с чистыми руками. Старшие товарищи, коммунисты, с гордостью слушали свою смену.

Акимов долго «смывал пятно с рабочего класса», как выразился Леонтий Кириллович. Упорным добросовестным трудом он оправдался перед коллективом.

В каждом деле, большом и малом, всегда находятся свои энтузиасты. Вот таким энтузиастом военной подготовки был Филипп Иванович, старый член партии, участник гражданской войны. Без особых затрат и как-то незаметно он оборудовал прекрасный тир, класс для занятий военным делом. Подтянутый, всегда в сапогах и костюме защитного цвета, Филипп Иванович даже внешне олицетворял собой армейскую дисциплину; рабочие в спецовках при виде его подтягивались, вставали чуть ли не по стойке «смирно».

Интересно вел Филипп Иванович занятия. Всегда начнет издалека, как бы с отвлеченных вещей, но потом все оказывается к месту.

— Вот видите трехлинеечку, — говорил он. — Она прошла большой боевой путь. Помню, под Каховкой… — И идет рассказ о том, как под Каховкой бил Филипп Иванович из винтовки беляков. А потом объясняет, из каких частей состоит затвор, как надо целиться: «Главное, когда целишься, целься как будто во врага Советской власти, забудь, что перед тобой учебная мишень. Тогда обязательно попадешь, только в момент выстрела замри».

Или спросит какого-нибудь парня: «Ну-ка, Игнат, прочти, что на знамени нашем написано. Читай, читай, не стесняйся».

Игнат, не понимая еще в чем дело, медленно читает: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

— Так! — говорит с довольным видом Филипп Иванович. — Выходит, нам надо все сделать, чтобы решить эту задачу, поставленную еще Марксом и Энгельсом в «Коммунистическом манифесте». И нам всегда следует помнить, что мы есть передовой отряд пролетариата всего мира. А поэтому… — и снова объясняет нам военные науки, которые, оказывается, тесно связаны с задачами мирового пролетариата, партии, страны. Очень естественно это у него получалось.

Говорил он всегда без пафоса, но каждое его слово доходило до слушателя и оставалось в памяти навсегда. Скажет и затянется трубкой, как бы давая нам время уяснить: надо быть готовыми к защите наших завоеваний, надо учиться военному делу так, чтобы в любой момент суметь прийти на помощь всем свободолюбивым народам.

Под его руководством мы «воевали», разбившись на «красных» и «синих». Поскольку в Испании шла война, то «красные» именовали себя республиканцами, а «синие», получалось, должны были стать франкистами. Но никому в франкистах ходить не хотелось.

— Мы не фашисты, ты как хошь, — с болью говорил Игнатий, молодой подтянутый бригадир из электроцеха, попавший в «синие». — Не могу я такого позора брать на себя. Республиканцы будут кричать «но пасаран», а мы, выходит, должны их убивать. Нет, Филипп Иванович, избавь от такого дела.

На разборе учения командир республиканцев, «красных» то есть, объяснял победу над «синими» так:

— Мы их победили потому, что у нас, кроме всего прочего, большая моральная сила. Мы кричали «но пасаран», и нам казалось, что в этом бою защищаем Мадрид от фашистов. Вот отчего, наверное, мы и стреляли метко и быстрее бегали, и лучше решали все задачи боя.

На «синих» жалко было смотреть. Но что поделаешь — республиканцам никак нельзя проиграть, разве это возможно? Нам казалось, что это абсолютно невозможно.

…Дни бежали за днями, мы не замечали, как летит время. Молодежь жила делами завода, страны. Везде нам находилась работа, везде нужны были молодые рабочие руки и горячие комсомольские сердца. Шла борьба за выполнение пятилетнего плана, молодежь становилась ударниками труда, стахановцами. Мы учились стрелять, лучше и дальше бросать гранату, бегать в противогазах, плавать в одежде и с оружием.

Как-то незаметно подступила осень. Листья на деревьях еще зеленые, но зелень уже не яркая, не веселая, листья стали толще, грубее. Днем солнце и жара, вечером довольно прохладно. И море стало волноваться, будто и ему не хотелось расставаться с летом. Об отпуске мы не помышляли, ведь работе не видно конца, — одна уходит, другая приходит. Да и не было еще у нас привычки к специальному отдыху, отпуску.

Зато Юра, наш секретарь, подготовил нам, как он выразился, «поощрение». Поощрение было и полезное и приятное — поездка на Сиваш. «Надо, чтобы молодежь больше знала и лучше понимала, какой ценой отцы и старшие братья заплатили за счастье строить социалистическое общество, жить и работать в нем», — говорил Юра.

На Сиваш отправились большой группой. Ехал с нами и военрук Филипп Иванович. Он всегда был с молодыми, молодо выглядел, по-молодому работал и был любим молодежью. Ехали поездом, мимо мелькали поля, маленькие озера и речушки, села с белыми хатками под соломенными крышами. Мирная жизнь — все дышало покоем. И, казалось, так было всегда, вечно. Только Филипп Иванович, стоя у окна, видел иное: голод, бои, пожары, разруху… Мы ехали с песнями, шутками, смехом. И все мысленно ожидали, торопили встречу с Сивашем. Каждый раз кто-то спрашивал:

— Филипп Иванович, что, уже Перекоп начался? А что раньше увидим: Перекоп или Сиваш?

— Погодите, все увидите, — отвечал тихо Филипп Иванович.

В пути начали выпускать бюллетень похода. Сочиняли стихи, рисовали карикатуры — здесь и серьезные вопросы, и юмор.

Мы едем на экскурсию, а дела завода, забота о заводе едут вместе с нами.

«Текучесть на заводе — наш бич.

Давайте бросим, ребята, клич:

Летунам — «но пасаран»

И пошли разговоры о текучести, о прочих производственных проблемах. Заговорили, конечно, о пересмотре старых, заниженных норм. Это движение на заводе возглавили новаторы производства. Но некоторые рабочие, особенно те, что работали на индивидуальных, а не коллективных нормах, предпочли стоять в стороне от этого, без преувеличения, эпохального начинания. Были такие и среди молодежи.

В бюллетене похода появилась карикатура с подписью:

Испугались новой нормы

И забились глубже в норы…

Это он, это он,

Юрка слесарь,

Петька токарь

И Василий Агафон.

Обиднее всего было за Агафонова. Грамотный, дисциплинированный строгальщик, молодой парень и вдруг не поддержал в своем цехе такое важное дело. В поезде, прочитав стихи, он начал оправдываться, объяснять, почему так получилось:

— На собрании я тогда, точно, отмолчался. Люди выступали, брали на себя повышенные задания, знали, значит, где резервы есть. А я не вижу, где их взять, молчу, не могу же вслепую идти на такой шаг. Думаю, вроде не дурнее других, а вот с какой стороны подобраться, чтобы нормы перевыполнять, не знаю.

Пришел на следующий день в цех, стал соображать что-то, прикидывать, и что ты скажешь, додумался я все же, как сократить само машинное время на обработку детали. Сообразили с напарником, как лучше установить, приладить деталь, и в этот раз дали шесть норм за смену. Скоро нам и звание стахановцев присвоили. Вроде бы зря ругаете в газете.

— Это другим в науку, — говорили члены редколлегии — О тебе дальше говорится как о новаторе производства. Так что не обижайся.

Тут же, в поезде рабочие механического цеха высказали новое рационализаторское предложение, а наши инженеры помогли технически оформить его. Здесь же родилась идея организовать университет выходного дня, где бы все новое, интересное в работе новаторов, рационализаторов нашего и других заводов сделать достоянием всего коллектива рабочих.

Вот так с песнями и шутками, делами и разговорами мы подъехали к станции, откуда начался наш пеший поход. К Сивашу подошли вечером, солнце уже опускалось за горизонтом. Небо было багряным от заката, оно превратило Сиваш в плато из розового мрамора с черными разводами. Все вокруг зеленело, остро пахло водорослями, тишина звенела в чистом воздухе. Мы стояли недвижно, боясь нарушить эту тишину, эту целомудренную красоту природы.

Филипп Иванович отошел в сторону, прислонился к стволу израненного войной дерева, словно к давнему другу. Руку он положил на расщепленную снарядом толстую ветвь. От нее, как бы закрывая зияющие чернотой раны, тянулись две молодые ветви. Старое дало жизнь новому, новое выросло из старого. Это был символ вечного обновления жизни и это было напоминание: твои старшие товарищи пролили тут кровь, жертвовали всем, чтобы мы могли свободно работать, учиться, отдыхать, строить новую жизнь на земле.

Филипп Иванович склонил свою чуть седеющую голову, вспоминая двадцатые годы, грозные события перекопских боев, друзей, товарищей. Никто не потревожил его встречи с прошлым. Мы развели костер, искры летели к мерцающим звездам исчезали и вновь появлялись. Пламя отражалось в водах Сиваша, играло на лицах сидевших рядом ребят. Может быть, на этом самом месте жгли костер бойцы и вели разговор о будущем, ради которого они завтра пойдут в бой И, наверное, среди них немало было наших сверстников, таких же вот парней…

Неожиданно из темноты вышел Филипп Иванович.

— Стою здесь, а перед глазами — черная холодная ночь. Кругом густой туман, и Сиваш тоже клубится давящим туманом. Сыро. Влага просочилась через обмотки и ботинки, забралась под шлем, под шинель. Кажется, она проникла внутрь — до самого сердца. У бойцов изморозь на бровях и ресницах, на небритых лицах.

Ледяной ветер кружит, воет, свистит, забирается во все щели, все коченеет. Некуда от него укрыться. Холодно и голодно.

Вот в такую леденящую ночь меня и вызвал к себе командир роты:

— Говорят, Филипп, ты местный?

— Да, товарищ командир, из Джанкоя родом.

— Места эти знаешь?

— Знаю.

— Надо переправиться через Сиваш на тот берег и разведать вот в этом районе, — он показал на карте место, где были расположены проволочные заграждения. — Сколько рядов проволоки, как к ним подобраться. С тобой пойдут еще три красноармейца. Пройти надо незаметно и за ночь обернуться туда и обратно.

— Понял, товарищ командир. С отцом ходил через Сиваш, авось и сам пройду с товарищами.

— Тогда действуй. — Подошел он к нам, обнял всех и, улыбаясь, прибавил:

— Тебе, Филипп, не страшно, ты вон какой длинный. Тина не засосет, и товарищей, в случае чего, вытащишь. Ну, счастливо возвращаться.

Рост у меня в восемнадцать лет был чуть не два метра — жердь жердью. Ребята иначе не называли: «Эй, телеграфный столб». А фамилия моя только смеху прибавляла: Коротаев. И пошло — «длинный коротыш».

Отец посмеивался: «Смотри, Филипп, учись, а то вырастешь до нэба и дурный як не треба». Только мать ласково говорила: «Ничего, Филенька, это хорошо, что растешь ввысь, солнце достанешь бедному люду, а то уж невмоготу эта жизнь, голодная и холодная».

И вот когда пошли мы на задание, все слышатся мне слова матери и кажется — иду за солнцем.

До самого рассвета ползли, мокрые, без еды и без сна, а сведения нужные принесли — ведь для победы над врагом это надо было…

Мы сидим у костра, слушаем Филиппа Ивановича. Народу стало больше, подошли местные: и молодежь, и пожилые. Некоторые, судя по репликам, тоже участвовали в перекопских боях.

Перед нами встает картина сражения: как бойцы бросались на проволочные заграждения, а по их телам перелезали товарищи. Замерзшие, голодные, а порой и босые, врывались они в логово врага, гнали к морю, уничтожали вооруженную до зубов врангелевскую армию.

Уже светало, а мы все слушали и слушали воспоминания участников незабываемых боев. Никто не заснул в ту ночь. Потом пешком исходили Перекопский перешеек, Перекопский вал, Чонгарский полуостров. Изучали чуть ли не каждый метр священной земли. Проникались еще большей любовью и уважением к отцам, завоевавшим, как говорил Филипп Иванович, солнце для своего народа. Взяли с собой горсть сивашского серого песка.

На завод вернулись полны впечатлений от поездки. Выступали на комсомольских собраниях, в цехах перед рабочими. Рассказывали о походе, о перекопских боях…

Глава пятая

— Возмужала наша комсомолия после похода на Сиваш, а докладами вашими рабочие не нахвалятся, — неоднократно повторял Михаил Ефремович, при этом давал все новые и новые задания.

Кроме больших исследовательских работ отдела — значительно вырос объем текущих дел. Поначалу все цехи обращались с производственными вопросами к Михаилу Ефремовичу. Но он, со свойственным ему тактом, переадресовывал их к начальнику сектора, а вскоре утвердил меня своим заместителем. И потекли, хоть и не сразу, просьбы, требования цехов непосредственно к нам.

Мы не обещали того, чего не могли сделать, а то, что сделать обязаны — выполняли, и во время.

Столы наши в конторе часто пустуют. Конкретные вопросы решаем на месте, тут же идут и исследования, и расчеты, и поиски путей повышения производительности участка цеха. Никто нас за новичков уже не считает, это приятно, а еще приятней услышать: «Это обязательные люди».

Михаил Ефремович одобрительно поглядывал на «обязательных люден» и довольно потирал руки. Иногда подправлял, не без этого, подсказывал, учил не только хорошо выполнять свои обязанности, не только вникать в каждую мелочь, но и видеть за текущей работой весь завод. Он приглашал на совещания, которые проводил директор, главный инженер, иногда поручал выступать по тому или иному вопросу. И наконец стал привлекать к дежурству по заводоуправлению.

В первый раз, когда я почувствовала себя ответственной за весь завод, волнение мое было очень велико. Казалось, на плечи давит громадная ноша. Было такое ощущение, что надо скорее что-то делать, куда-то звонить, кого-то спрашивать. Но смена шла спокойно, не возникало никаких сложных задач, никто не звонил, ничего от нас не требовал. Я была даже разочарована: никакой романтики! Что же это за работа без романтики?!

Второе дежурство тоже началось спокойно. Я уже не нервничала. Мы мирно сидели с диспетчером Еремеевым и обсуждали соревнования по легкой атлетике, которые состоялись в прошлое воскресенье. Команда заводоуправления заняла второе место. По-моему, виноват был Еремеев, он метнул копье слабее обычного, и это снизило наш общий балл. Диспетчер доказывал, что и я бежала хуже, чем на тренировках.

Так коротали мы время, перескакивая с одной темы к другой, прислушиваясь к привычному шуму завода, вглядываясь в его разноцветье. Звенела в прокатном цехе пила, окно диспетчерской озарялось пламенем, взлетали искры. Значит, в конвертере началась плавка. А вот уже сливают готовую сталь. Погода стояла тихая, безветренная, темное небо — в звездах. Все словно бы говорило: работа идет нормально, для волнений нет оснований.

И вдруг — авария.

В сталелитейном цехе прогорел бок конвертера. Десятки тонн кипящего металла залили железнодорожные пути, гидравлический подъемник, кантовальный аппарат Авария серьезная. Надо немедленно сообщить обо всем директору завода, Михаилу Ефремовичу и получить их указания. Но все они на партийном активе, сколько пройдет времени, пока они подъедут!

Перед глазами встал во всю свою исполинскую силу завод — такой, каким увидела его в первый раз. Ведь сейчас я отвечаю за него, от меня зависит: авария будет быстро устранена или выведет цех из строя на несколько дней. Надо действовать!

И я отдаю приказания, подсказанные не просто здравым смыслом, но, казалось, диктую волю самого завода.

— Вызвать «скорую помощь» и пожарные машины.

Конвертерный цех остановился, из доменных печей некуда сливать чугун. Следует команда:

— Доменному цеху немедленно приготовить разливочную машину. Работу продолжать нормально, и чугун разливать машиной.

Нельзя допустить, чтобы остановился и прокатный цех. Дается указание:

— Срочно подсадить холодные слитки со склада в нагревательные колодцы.

Залиты металлом пути — значит, нужны сварщики, нужен кислород, чтобы разрезать застывшую сталь. От диспетчера идут команды: подбросить баллоны с кислородом, отправить машину за сварщиками. Диспетчер работает четко, без суеты, и так же четко выполняются все его распоряжения.

С момента аварии прошло всего несколько минут. Кажется, все необходимые меры приняты. Теперь можно идти в сталелитейный цех.

Там полно народу: сталевары, слесари, каменщики. Прибежали рабочие из подсобных цехов и участков, в спецовке и без таковой. Люди надевают веревочные чуни, ботинки с деревянными подошвами, обматывают ноги мешковиной. Ломами, молотами снимают горячий металл с рельсов, чтобы их не покорежило.

Прибыли сварщики, работа пошла быстрее. В одном месте металл разрезают, в другом заливают водой, посыпают песком, но не так-то легко остудить его — температура свыше тысячи градусов, не так-то просто вызвать трещины в его толще.

Прогорают рукавицы, дымится обувь, тлеют спецовки. Пот застилает глаза и разъедает обожженную кожу. Но ни один человек не уходит. Рабочие спасают свой цех, здесь приказы не нужны, здесь работают по зову сердца. Крановщики, слесари, рабочие завалки материалов — на них нет даже брезентовых спецовок, но они все тут.

Вот бригадир слесарей зацепил тросом пласт металла, сорвал его паровозом с путей и оттащил из цеха. На рабочей площадке — она на втором этаже — так раскалился железный пол, что тлеют подметки. От газов першит в горле, слезятся глаза, непрерывный кашель, но надо очистить устройство, кантующее конвертер, — и люди работают. Многие из них не сталевары, могли бы, кажется, оставаться на своих местах, не задыхаться в этом аду. Могли бы… Но ведь это их завод, их цех, и потому они не уходят, они здесь.

Над их родным домом нависла опасность, люди не жалеют себя, чтобы спасти свое родное, близкое, завоеванное в труде и бою.

Вот почему мы слышим, да и сами говорим «моя печь», «мой кран», «наш завод». Это, конечно, не подсознательное стремление к собственности, личной собственности. Эти слова вошли в плоть и кровь каждого нашего рабочего, кому цех, завод стали дорогими — родным домом.

Мы стоим на рабочей площадке, рассматриваем место, аварии. Надо немедленно установить ее причины.

Конвертер скантован набок. В нем прогорела кирпичная футеровка толщиной почти в полметра. Футеровка темно-красного цвета дышит жаром, над ней плавают, словно тонкая паутина, горячие газы, туда не залезешь.

Но так просто футеровка не могла прогореть.

Если допустить, что был плохо обожжен кирпич, то место прогара не оказалось бы таким ограниченным. Да и при чем тут кирпич? Ведь конвертер только недавно выфутерован, то есть выложен огнеупорным кирпичом. Перед плавкой конвертер хорошо обжигали, потом его осматривали мастер и обер-мастер, ничего подозрительного не обнаружили.

Значит?.. Да, значит, среди кирпичей оказалось инородное тело, безусловно металлическое. Но как оно могло попасть туда?

Доломит, из которого делают кирпич, сначала размельчают, просеивают через сито, затем смешивают со смолой стальными гребками на так называемых бегунах. Прямо с бегунов подогретая однородная масса попадает под пресс. Ни на одной из этих операций металлический предмет не может попасть ни в доломит, ни в смолу, ни в готовую массу. Если его, конечно, не подсунут умышленно.

Но пока это только предположения.

Обер-мастер Иван Николаевич не отходит от горячего конвертера. Терпеливо копается крючком в зияющей дыре, водит им по прогоревшей стенке. Что это? Среди кирпичей обожженный предмет. Старший сталевар аккуратно отковырнул его ломом, и мы увидели кусок огромного болта. Головка его, видимо, была лучше защищена доломитом и не успела расплавиться.

Вмиг по цеху разнеслось: авария не случайна, в кирпиче обнаружен болт. Рабочие подходят к конвертеру, рассматривают дыру, болт. На их лицах недоумение, гнев, возмущение.

— Как же так? — говорят они. — Кто мог это сделать?

Сейчас никто из нас ничего не может ответить на этот вопрос. Разберемся позже.

А работа по ликвидации аварии пошла с удвоенной энергией, со злостью, — надо быстрее ввести в строй цех. Электрики ищут повреждения в электрокабеле, ищут молча, сосредоточенно и вроде бы не спеша. Но вот возвращена уже жизнь и электротележке, теперь нужно расчистить путь, чтобы ковш с готовой сталью подвезти для разливки к литейной канаве.

Наконец порядок восстановлен, можно начать продувку металла. Цех снова заработал. Только у прогоревшего конвертера продолжают копошиться люди. Еще немало будет затрачено труда, прежде чем на нем можно будет производить сталь.

Ночь кончалась, в проемы рабочей площадки виделась уже посеревшая, хотя еще густая мгла. Рассвет, казалось, с трудом пробивался через нее.

— Пошли, что ли, — говорит устало Иван Николаевич. — Надо хоть немного отдохнуть.

Мы вместе выходим из завода. Погода за это время резко изменилась. Небо заволокло грозовыми тучами, холодный осенний норд-ост продувает насквозь. Ветер свистит, кружит, пыль со всех сторон. Прикроешь глаза — ничего не видно, откроешь — забивает пылью.

Рычит, вторя ветру, море. С шумом летят камни, галька, откатываясь вместе с волной. А навстречу поднимается новая волна, и, взрываясь, с пеной и грохотом, будто выворачивая морское дно, снова бросает на берег камни, песок, гальку.

Дует норд-ост, и валятся порой с корнем вывороченные липы, каштаны, срываются крыши строений, домов, но перед заводом он бессилен, завод работает в любую погоду. Вот и сейчас из горловины клокочущего конвертера взметнулось разноцветное пламя. Ветер набросился на него, разносит искры, газы, но погасить этот огонь, зажженный людьми, он не может.

Мы идем, с трудом преодолевая ветер, и думаем об одном — об аварии, о проклятом болте, который не мог случайно попасть в кирпичи.

— Да-а-а, — вздыхает Иван Николаевич. — Выходит, такое дело, смотреть надо, за всем смотреть.

Мы прощаемся, я долго смотрю ему вслед, вижу его коренастую фигуру. Я понимаю, почему рабочие говорят о нем:

— Он у нас всему делу голова.

В его присутствии они чувствуют себя гораздо увереннее, спокойнее.

Если встретится кому-нибудь трудное дело, к которому и подступиться-то не знаешь как, скажут: «Надо у Бати спросить. Уж Батя не только расскажет, объяснит, но и покажет. Такой он человек…»

Начинал Иван Николаевич на заводе еще в старое время с разносчика проб; ему тогда было четырнадцать. Немало побегал на разных мелких работах, пока поставили младшим подручным сталевара. Поставить поставили, а платили, как ученику, гроши. «Не судьба», — говорил его отец. Он тоже много лет выбивался в сталевары, а до мастера так и не дотянул.

— А вот три моих сына, — рассказывал Иван Николаевич новичкам, пришедшим в цех, — недавно вроде вас были, когда привел на завод. Двое уже мастера, третий в подручных сталевара: молод еще. Сейчас что? Только честно трудись, да люби свое дело…

У Ивана Николаевича большой спрос и с рабочих и с мастеров, но гораздо больше требует он от своих сыновей. Если мастер делает его сыну замечание, а Иван Николаевич поблизости окажется, он поскорее уходит, чтобы не смущать мастера. А потом при удобном случае скажет: «Ты им не спускай, потому как они лучше знать обязаны, от деда и от отца о деле немало чего слыхивали».

Одинаково по-отечески относится он ко всем в цехе. Люди чувствуют это и отвечают обер-мастеру любовью и уважением.

«Как ты забрасываешь материал, разве так Батя показывал?» — скажет своему подручному старший сталевар, хотя давно уже сам учит помощников. Однако школа у него Батина, и науку сталеварения он передает именем того, кто учил его, кого он почитает.

«Надо у Ивана Николаевича спросить», «надо с Батей посоветоваться» — только и слышишь в цехе, а ведь ничью инициативу Иван Николаевич не зажимает. Действительно, «такой он человек», даже его отсутствие в цехе ощущается на каждом шагу.

Ночь, полночь, застопорилась в работе вагранка или еще что непредвиденное случилось в цехе — мастер звонит Ивану Николаевичу.

— Так пока он придет, сколько воды утечет, — удивленно скажет новенький.

— А у нашего Бати особые крылья, когда делу помочь надобно, — отвечают сталевары.

И точно: мчится обер-мастер в цех, хотя годы прожиты немалые и не бегун он на длинные дистанции. «Видать, в сталелитейном что-то стряслось, — говорят встречные. И обязательно прибавят: — У ихнего обера, когда в цехе что-то случалось, всегда свои особые крылья».

Среднего роста, в рабочих ботинках с подковками, в синей, всегда чистой выстиранной спецовке не без следов искр и высоких температур, в немного примятой кепке, тоже видавшей виды; волосы сталистого цвета ежиком — он какой-то домашний, необходимый всегда и всюду. Прийти на рабочую площадку и не увидеть Ивана Николаевича, — это значит сразу почувствовать: в цехе чего-то недостает, что-то не так.

Если у конвертера заминка, он от мастера ни на шаг, каждую плавку смотрит вместе с ним. А если уходит с рабочей площадки, «Пойду посмотрю, как там чистка горловины», — всем ясно: плавка идет хорошо, дальше легче будет работать.

А внизу — так и есть — горловина заросла металлом и шлаком. Рабочий нервничает, уже кусков шесть рельсов подтащил, но ничего не получается. Иван Николаевич подойдет, посмотрит внимательно и скажет:

— Сынок, дай-ка вот этот кусок рельса.

Вместе с рабочим встанет на гидравлический стол, одной рукой командует машинисту: «вира, чуть-чуть майна» — а другой поддерживает рельс, пока тот не войдет между металлом и огнеупорами. Потом спрыгнет на землю, столом подаст рельс вперед, назад, изменит его положение, а то и еще один кусок приспособит: «Чтобы спаренной силой, присмотрись, сынок». Все расскажет, покажет и отвалит нарост металла и шлака, который так мешал работе.

— А я вот никак не мог содрать его, — удивленно скажет рабочий. И смотрит на Ивана Николаевича глазами, полными восхищения и благодарности.

— Так его напрямик срывать не надо, тут тоже штука хитрая. Вот и смекни, как ее лучше обойти.

И начинается разговор о том, как «обойти» налипший металл и шлак, чтобы не завалить кирпичи горловины конвертера. Рабочий, мокрый от пота, красный от жара, а Ивану Николаевичу хоть бы что — такой же чистенький, опрятный, будто бы ничего и не делал. Только скажет: «Дело привычное» — и снова в работе, в другом месте.

После каждой плавки он сам осматривает конвертер. В днище конвертера есть фурмы, через них подается воздух. Их сотни, они маленькие, но необходимо тщательно проверить каждую: нет ли прогара. Это обязанность мастера, старших сталеваров, однако, как говорят мастера: «Иван Николаевич видит как-то по-особому, на всю глубину футеровки. У Бати глаз наметанный».

— Забрось-ка пару лопат доломитной массы сюда, ближе к днищу, — говорит он рабочему. — Видишь, голубой фитилек оттуда прорывается, значит, где-то тут пустота.

Постоит, посмотрит и не выдерживает:

— Не так, дай лопату, — и сам бросает доломитную массу. Бросит легко, свободно, да в самую точку. Материал сразу загорится, вот он уже спекся с основной футеровкой — и отверстие заделано. «Можно заливать, Ваня», — скажет мастеру на ходу, вытрет пот, и, глядишь, он уже где-то в другом месте цеха помогает и советом и делом.

— Мы — ученики Ивана Николаевича, — говорят рабочие, мастера и даже инженеры.

А выучил он их не словами — делом. На совещаниях, на сменно-встречных Иван Николаевич не молчит, находит слова, идущие от самого сердца — слова поучающие, требующие, бичующие. Глаза у Ивана Николаевича цепкие, требовательные. Они всегда немного слезятся от высоких температур. Вот и сейчас, после тяжелой ночи, его глаза полны отеческой доброты и заботы о заводе: «Смотреть и смотреть надо за всем».

После аварий мы стали внимательнее всматриваться в работу того или иного участка цеха. У нашего завода были свои особенности — о них надо было помнить. До недавнего времени здесь работали иностранные специалисты, да и сейчас их немало в энергетическом, доменном, сталелитейном цехах. В прошлом завод был немецкой концессией. А в мире неспокойно, особенно в Германии… Как не задумаешься над этим?

Вспомнилось и прошлое. Большая изба, стол, на столе картошка в мундире, от нее поднимается пар. В избе никого. Нас, комсомольцев, послали тогда школьникам помочь — ведь босые они, в школу не в чем ходить. Оказалось же, что родители их вовсе не бедняки, а были они замаскированными врагами и бежали за границу.

А смерть нашего Рыжика из Дома рабочего подростка? Его, сына председателя колхоза, как и родителей, убили кулаки, классовые враги.

Нам казалось после шахтинского дела, что враг повержен, борьба с ним позади, но, видимо, рано было так думать.

Успехи народного хозяйства не давали врагам покоя.

Не хотелось верить, но чем больше факты аварий подвергались анализу, тем очевиднее становилось: аварии не случайные.

— Значит, надо больше металла производить, лучшего качества. Надо дружнее работать и жить, не забывая о том, что мы пока единственная страна строящегося социализма. И не мало еще врагов вокруг нас. Но при хорошей работе и высокой бдительности они зубы себе сломают, — говорил директор завода на слете стахановцев и ударников.

Старшин горновой доменного цеха выступил:

— На доменных печах многое изменилось. Перво-наперво это то, что пустили новую аглофабрику. На некоторых кауперах насадку изменили, воздух и газ лучше нагреваются и, значит, печи стали больше чугуна выдавать. И работать легче, и нормы перевыполняем. А если полный порядок навести, то можно еще лучше работать. Вот мы в своей бригаде, да и в бригадах Кости Уткина и Матвеича решили, что негоже отставать от Донбасса. Надо нормы наши пересмотреть, чтобы больше старания в работе было и чтоб возместить государству расходы, которые затрачены на облегчение труда. И порядок во всем нужен, тогда врагу труднее действовать — он виднее.

Рабочие говорили о результатах соревнования, о повышении бдительности, брали новые обязательства.

Мастер Иван Трифонович произнес такую речь:

— Если говорить всерьез, то мы давно уже работаем на заниженных нормах. Но и эти, заниженные нормы, плохо выполняются. Вырвался один раз на высокие показатели — и стоп. Новый миксер пустили в работу — это вам не шутка — вмещает шестьсот тонн чугуна. Значит, по анализу чугун к нам идет ровный и температуру держит какую надо? Кажись, что еще нужно для сталевара — дай чем работать и на чем, а за ним дело не станет. Но вот работы такой, как нужно, нет. В чем же дело, спрашивается? Дело в том, что нет у нас организованности, вот именно, нет в цехе твердой руки.

Цехом фактически командует главный инженер, а начальник на себя ничего не берет. Ты ему толкуешь — вот бы нам сейчас, к примеру, железного лому подбросить в цех, мы могли бы работу улучшить. Он вроде смотрит на тебя внимательно, слушает, головой кивает — мол, да, да, а ответ один: «Надо у главного спросить». От такого ответа, поверите ли, руки отваливаются.

Когда Стаханов за смену четырнадцать норм угля выдал, у меня душа возрадовалась. Ночью глаз не сомкнул, все думал, как же могло быть такое перевыполнение? И представилось мне, что первым делом надо было очень этого желать, подготовить себя, рассчитать возможности. Надо было, чтобы Стаханов и те, кто с ним связаны по работе одной веревочкой, работали бы как одни руки. И еще, чтобы инструмент имелся безотказный, голова смекала и чтобы сердце огнем горело…

Наутро мы со своей бригадой обмозговали это дело и взяли на себя большие обязательства. А выполнить их не можем. Что авария у нас такая случилась, это мы сейчас говорить не будем, в этом разберутся. Но вот что каждый день наш плохо обеспечен для работы, об этом надо поговорить. Меня рабочие спрашивают: до коль по шестнадцать плавок за смену давать будем? Мы не хотим отставать, мы тоже хотим быть на гребне стахановской волны. Но нам нужно помочь. Люди рвутся к хорошей работе…

Механик доменного цеха рассказал о сокращении времени планово-предупредительных ремонтов механизмов — а это влечет за собой дополнительные тонны металла. Токари и слесари, прокатчики, рабочие коксохимического и горнорудного говорили о своих конкретных делах. Мастер механического цеха сказал:

— Гудит наш механический, как добрый улей, а народ трудится, как медоносные пчелы.

Рабочие рвались к хорошей работе. По всей стране гремели имена Стаханова, Бусыгина, Кривоноса… Согни тысячи людей ломали старые нормы, перекрывали проектные мощности.

Соревнование охватило все участки, все цехи, весь многотысячный коллектив и нашего завода. Как будто встала громада клокочущего металла, в котором сгорают вредные примеси. Остается чистое железо — монолит большой прочности.

Вот таким несокрушимым монолитом поднялся рабочий класс на борьбу за выполнение пятилетнего плана.

Глава шестая

Не расставалась и я с мечтой перестроить работу сталелитейного цеха, чтобы за смену на четырех конвертерах можно было дать не шестнадцать, а двадцать, двадцать пять плавок. В дипломном проекте все рассчитала и обосновала: как изменить режим дутья, внутреннюю кладку конвертера, улучшить качество огнеупоров… Главный инженер и начальник цеха, казалось, похоронили мою мечту. Но разве можно было с этим смириться? Нет я не теряла надежды, не верила, что с проектом покончено. И вот пришло время. «Наступила очередь вашей сталелитейной», — сказал Михаил Ефремович.

Со всеми материалами, расчетами пригласил нас к себе секретарь райкома. Секретаря на заводе все уважали и любили за простоту, принципиальность. Он внимательно выслушал, вникнул во все детали.

— Что же, давайте основательно браться за сталелитейный, — говорил он, легко шагая по кабинету. — Так вы считаете, что можно будет отказаться от импортной смолы и работать на отечественной? Это было бы хорошо. А вот главный доказывает, что это невозможно. Ну-ка, что вы тут еще предлагаете?

Мы подробно обсудили проект, секретарь райкома интересовался не только технической стороной вопроса, но и теоретической.

— Готовьте обстоятельный доклад директору, — сказал он в заключение. — Только учтите, у вас будут опытные противники. Кстати, мне говорили, ты в партию готовишься вступать, рекомендацию заводского комитета комсомола получила? Вовремя, вовремя, как раз прием в партию возобновился…

Из райкома партии мы вышли поздно. Потянуло к морю, надо было успокоиться, унять радость. Лучше всего уплыть сейчас подальше. Я плыла и плыла прямо на закат, который отражался в тихом море. Кое-где вспыхивали звезды, вокруг стояла по особому спокойная тишина. Только слышны были привычные шумы завода, да легкий накат спокойно дышащего моря. Вдруг до меня донесся лай собаки, он напомнил о береге.

— Вот романтическая встреча! — сказал мне на берегу Евгений Андреевич, с которым мы вместе ехали на завод. Сейчас он гулял на берегу со своим Титаном. — Вы отчаянная девушка, в такой час и одна в море. До этого мы изредка виделись, но все на ходу, в спешке.

— Завод как-то не пришелся мне по душе, — начал Евгений Андреевич, когда мы уселись на теплом песке. — А вот вы с Иваном будто рождены для него. И в работе по уши, и в клубе вас увидишь, на стадионе, даже на танцах. О походе вашем слышал. Вы словно в полете, как только все успеваете? Израсходуете все свои эмоции.

Опять эмоции! И опять нельзя смолчать. Опять спор.

— Вот вы говорите, что я словно в полете. Это правда. Но почему, как вы выразились, такой эмоциональный накал? Да потому, что я могу наконец осуществить свой проект, свою мечту, а она для общего дела нужна. Видите, никакого эгоизма, все слитно — личное и общественное. Когда и вы наконец вырветесь из своего узкого мирка?

На душе было тревожно и радостно, настроение полно солнца и надежд. Человеческие чувства — эмоции — какой это богатый источник жизни! Сколько творческих сил они рождают и как украшают жизнь.

— Вы не правы, Евгений Андреевич, что чувственный человек якобы не живет разумом, что он слабовольный, что поступки его бывают опрометчивы — опять вы берете крайности, а не необходимое сочетание ума и эмоции.

— Хватит, Оля, хватит. Да перестаньте в такой прекрасный вечер спорить. Я уже сдался. Посмотрите лучше на море. Какое море… А как рисовал его Айвазовский! Вы любите Айвазовского?

И тут мне пришла в голову мысль: пригласить Евгения Андреевича в наш университет выходного дня, чтобы он провел беседу об Айвазовском. Он согласился с радостью, чем немало удивил меня. Казалось, откажется.

— Вот только не знаю, будет ли интересен мой рассказ для этого контингента слушателей.

Университет выходного дня, организованный при рабочем клубе, пользовался большой популярностью у рабочих завода. Лекции, беседы читали, главным образом, опытные специалисты, инженеры, энтузиасты своего дела. Они, можно сказать, с радостью делились своими знаниями, поэтому самые сложные вопросы легко воспринимались слушателями. Технические проблемы разбирались в полемической форме — в полемике рождалась истина, воспитывалось критическое мышление.

Большинство рабочих, мастеров из тех, кто записался в университет, не пропускали ни одного занятия. Как говорил Иван Трифонович: «Надо поучиться, а то как за жизнью угнаться — она быстро вперед идет. Остановишься, глядишь, и сынишка перегонит. Он у меня в пятый перешел, а я только три зимы в школу ходил. Производство теперь все больше грамоты требует. Вот и я вроде в университете учусь — хорошее это дело».

Тематика занятий университета выходного дня была самой разнообразной — от техники, до музыки, пения и танцев. Посмотрели как-то пьесу «Платон Кречет» Корнейчука. Увлеченность своей профессией, постоянные поиски нового в работе Кречета были близки рабочим…

— Хорошо, — горячился один, — новое нужно, но ведь надо быть уверенным в нем.

— Но и рисковать надо, ежели дело новое.

— Так ты рискуй, да головы не теряй, — басил обер-мастер доменного цеха. — Рискуй наверняка. Вот я, к примеру, подбавлю в печь газку побольше, чем по инструкции положено — это, конечно, риск, но я опытом до шел, что вреда не будет, а польза — наверняка.

— Ишь ты, первый-то раз опыта у тебя не было. А ты все же решился. Вот Кречету без риска нельзя было, а видишь, дело его правильное в конце концов…

В одно из воскресений с лекцией выступил Евгений Андреевич. Рассказывал он об Айвазовском просто, доходчиво, с большим знанием предмета и не без эмоций, особенно когда заговорил о картине «Девятый вал».

— Это одна из лучших картин: здесь и красота бушующего океана, а главное, сила человеческого духа, — показана его способность противостоять стихии, побеждать ее — шторм отступает перед мужеством человека.

Рабочие, «этот контингент слушателей», как выразился Евгений Андреевич, с большим вниманием слушали его. Прокатчик Евсюк, пришедший со смены, опоздал на несколько минут и нарушил тишину. Его встретили такие неприветливые взгляды, что «я готов был сквозь землю провалиться, — говорил он в перерыве, — но и пропускать занятие не резон».

Внимание аудитории поразило Евгения Андреевича.

— О таких слушателях можно только мечтать, — с удивлением и даже с некоторой растерянностью сказал он после лекции.

Сева не преминул тут же заметить:

— Вот видите, Евгений Андреевич, у вас настроение хорошее и вид отдохнувший. Значит, личное и общее здесь в контакте, не правда ли?

— Ох, и злопамятный вы, Сева. Ведь в поезде был абстрактный разговор, а тут конкретное дело.

— Учтем, — хором ответили мы. — И постараемся почаще привлекать вас к общественной работе.

О том, что слушатели в университете прекрасные, говорили и начальник планового отдела, который рассказал о сущности социалистического планирования, и преподаватель музыки.

— Представьте, я боялся начинать с Бетховена, думал — не поймут, скучно им будет. А когда заиграл любимую Лениным «Аппассионату», они слушали с вниманием и неподдельным интересом. А вопросы, вопросы какие! — не стандартные, с глубоким смыслом.

Почти все лекторы с восторгом отзывались о рабочей аудитории. Это было приятно. Но в то же время нас коробило умиление некоторых преподавателей: мол, рабочие — и даже понимают музыку, искусство!

Чему, собственно, удивляться? Только буржуазный мир поставил рабочего на низшую ступень, считая его существом с грубыми чувствами и инстинктами. А ведь наш рабочий — грамотный человек, перед ним весь мир открыт, все возможности. И он изо дня в день сталкивается с делом, требующим точного исполнения, сообразительности, смекалки, иначе работы не сделаешь, автоматически невозможно сделать хорошо. Надо уметь увидеть суть дела, вдуматься, как с ним лучше справиться, как организовать свой труд — значит, надо все время конкретно и ясно мыслить.

Даже выполняя неквалифицированную работу, надо думать, как сделать ее лучше, красивее.

Рабочий человек любит, понимает красоту, и он создает ее своими руками.

Его руки — это руки творца, созидателя.

До сих пор, кажется, ощущаю на себе тепло и ласку добрых рук дяди Михася. С детской наивностью мы спрашивали его: «Почему у вас синие ручейки на руках?» А дядя Михась всю жизнь работал, добывал свой хлеб тяжелым трудом. Его мозолистые руки с вздутыми «синими ручейками» никогда не брали чужого, не пользовались чужим добром. И потому мысли его всегда были чистые, сердце щедрым…

А руки гончара Матюши? Ногти обломаны, на некоторых пальцах их и совсем не осталось — не пальцы, а култышки. Ладони покрыты сеточкой, и в разные стороны расходятся темные прожилки — свидетели труда, нелегкого, постоянного. Но именно они — эти руки — донесли до нас искусство великих русских художников, красоту линий, сияние красок. Это они заронили в нас мечты о жар-птице, о ковре-самолете — мечты о человеческом счастье. Они привили нам любовь к труду, без которого невозможно творчество, и учили творчеству, без которого работа остается тяжелой обязанностью.

«Глаза страшатся, а руки делают», — говорят в народе. И мы поначалу со страхом ударяли молотком по зубилу, сбивали в кровь пальцы. Андрей Тимофеевич, мастер Дома рабочего подростка, передал нам свое умение, уверенность, что научимся всему, все сможем. Скольким подросткам «поставил» он руки, скольких научил любить свое дело, оберегать и умножать народное добро творческим трудом!

Иван Елистратович с Харьковского тракторного — мастер-каменщик, как его отец и дед. Его умелые рабочие руки кладут мартеновские печи, рекуператоры, а мысль работает: как усовершенствовать кладку, чтобы повысить производительность мартеновских печей. Он думает о производстве, и он думает о воспитании молодых специалистов. «Надо быстрее, ребята, учиться, я и сам на курсы подался — такое дело, нужна теперь грамота».

Идет первая пятилетка, и сидят за партами рабочие с натруженными руками, выводят в тетради и на доске слово «счастье». Это счастье они добывали с оружием в руках, а теперь этими же руками добывают его в работе, мечтают познать грамоту, чтобы открыть глаза, увидеть мир — чтобы построить счастливую жизнь.

Руки сталевара. Они проходят тяжелые ступени работы, пока научатся понимать печь, металл. Они бросают в печь материалы, ремонтируют ее, но прежде глаза и мысль сталевара должны заглянуть внутрь печи или конвертера, понять процесс ремонта — иначе качества работы не будет, не будет и стали. И пусть бушует пламя, пусть высокие температуры, руки сталевара все преодолеют и обеспечат производство металла стране.

Сталевар — рабочий тяжелой профессии. А глаз у него цепкий, во все всматривается, все учитывает, он умеет определять содержание примесей в стали с точностью до сотых долей процента. А руки, держащие длинную железную ложку, точно берут пробу металла, пробиваясь через толщу шлака, и достают для пробы чистый металл, а это одной грубой силой не сделать.

И работает сталевар, и учится, и других обучает — он стремится все познать, все сделать, чтобы страна получила больше стали. Он идет на курсы мастеров и в кружки, по-рабочему настойчиво овладевает знаниями, вырабатывает в себе умение и привычку работать с книгой — ведь он строитель, созидатель новой жизни.

И вот руки «самого грамотного бывшего батрака», как писало собрание комбедовцев, — руки нашего однокашника Кости. Они помогали воздвигать Харьковский тракторный и чертили тончайшие линии на ватмане, они рисовали прекрасные пейзажи и портреты. Эти руки батрака стали руками инженера и художника, они остались руками-тружениками. Как руки токаря… С длинными, как у музыканта пальцами, тонко чувствующие станок и деталь — эти руки соединились с большим организаторским талантом, и бывший рабочий Михаил Ефремович стал руководителем производства.

— Вот эти рабочие руки, — говорил мастер Самусий Карпович Хроничев, — работали еще на прежних хозяев завода. Но они тогда не думали, не творили, они лишь отрабатывали, чтобы как-то прожить. Нас ничему не учили, а только руки, труд наш использовали. Когда хозяевами завода были немецкие капиталисты, они держали наши головы в темноте, не открывали своих секретов, как сварить хорошую плавку. Ты тащишь пробу, а их мастер стоит, колдует. То крикнет: «вира», поднимет конвертер, подержит минуту-другую и — «майна», кантует его, и снова проба. А брать пробу нелегко, годные рукавицы не всегда есть — если до времени сгорели, вторых не дадут. Сколько ни спрашивал немца, как определяет он готовность плавки, не добился ответа. «Тебе знать незачем, да и не получится у тебя ничего, тут нужна голова», — скажет, и все. Обидно было за эти секреты, вроде людьми нас не считают.

Начал я присматриваться, как он по пламени, по шуму определяет готовность плавки, да и по искрам горячей пробы, по ее излому. Мы с кузнецом откладывали пробы хороших плавок и изучали, каких размеров зерна металла, как они распределяются. Стали вникать в работу немца. Выливаю этому Гансу пробу в стаканчик, а про себя говорю: это готовая плавка. И он тоже, только вслух, дает команду — сливать шлак, а затем и металл.

Так постепенно присматривался, вникал во все, наконец понял, что смогу сам плавку сделать. И попросил у мастера: «Доверь мне плавку».

Работал я в то время старшим сталеваром, немец меня ценил за мою работу и отказать, видать, побоялся. «Ну что же, сказал, попробуй, только плавку не сваришь». А я уже разбирался в температуре чугуна, в его анализе, понимал, какое значение имеют материалы, которые идут в конвертер. По теории ничего не знал, но практически подловил все.

Веду плавку и нутром чувствую, что все хорошо. Наконец закончил, говорю немцу: гер мастер, плавка готова, можно взять пробу. И показываю ему пробу, даю команду сливать шлак.

Оказалось, я с первого раза, без лишней кантовки, плавку сделал. Понял это Ганс, да как закричит: «Ты, русише швайн, тебе лапти плести, а не сталь варить, теперь придется исправлять плавку за счет свой часы».

Выхватил из кармана часы, бросил их в ванну с металлом и дал команду сливать шлак и металл.

Стыдно было перед бригадой, хоть самому в ковш. Выходит, не разгадал секрет до конца. И только потом обмозговал я это дело и понял, что плюнул мне немец в самую душу, обманул жестоко перед всеми. Часов своих не пожалел, бросил их в готовую плавку, чтобы только не поверили мы в свои силы, в свое умение. Не хотели они, чтоб мы сами умели сталь варить, им рабы нужны были…

Когда завод стал нашим и я начал самостоятельно варить сталь, да и учиться пошел, у меня все время горело сердце. Все хотелось этому Гансу показать, на что способен русский рабочий.

Слушала я Хроничева и вспоминала рассказ Василия Корнеевича, как он, рабочий-слесарь, почувствовал силу своих умелых рук перед мастером, перед хозяином, и как эта сила помогла ему в борьбе с ними. «Во всех нас взыграла большая вера, раз мы своими руками создаем все богатства, то нам и управлять ими — значит, буржуев надо убрать с пути».

И когда эта сила рабочих рук трудится для своего народа, она развивает у рабочего стремление к широкому познанию жизни, она обостряет в нем восприятие всего самого лучшего, передового. Тяга к общему развитию вытекает из самой природы рабочего класса, класса гегемона — ведь он несет ответственность за государство, за весь народ. Не умиление, а восхищение вызывает рабочий человек — творец, созидатель.

Да, все одолеет, во всем разберется мудрый рабочий человек с честными творящими руками, хозяин жизни!

Глава седьмая

Сталелитейный цех считался первой скрипкой в заводском оркестре. От того, как она играет, в каком ритме, какую ведет мелодию, зависит работа всего завода. Сфальшивит, собьется, не вытянет ноту — и это отзовется на всем оркестре, скажется на плане, настроении и заработках рабочих.

Первой скрипке, конечно, почет, уважение, но и спрос с нее особый. К тому же первую скрипку на заводе никак нельзя заменить, как, скажем, в настоящем оркестре. Ее можно лишь настраивать, писать для нее несколько иную партитуру, можно ей помогать — и только.

Наш проект как раз и предусматривал изменения в партитуре для первой скрипки. Изменения эти, правда, носили прозаические названия: режим дутья, организация труда, технология ремонта… Но, разве это проза для металлурга? Когда дело доходит до созидания, когда мысль парит и возникают новые идеи, нельзя ничего делить на простое и сложное, нельзя говорить о прозе. Творчество — вот мерило для определения «высокой» и «низкой» сферы приложения сил. В труде мастера, рабочего, увлеченного своей профессией, рядом с трудом всегда творчество и, пожалуй, не меньшее, чем у композитора, у писателя — они тоже всегда ищут новых, неизведанных путей высокой производительности, а это и есть творчество.

Проект обсуждался на совещании у директора завода. Никто не высказывал возражений, но мы все же чувствовали скрытое сопротивление некоторых руководящих работников. Главный инженер сказался больным и не пришел на совещание. Начальник сталелитейного молчал, молчал и начальник техотдела. Сергей Васильевич, видя нарочитую пассивность, пытался растормошить собравшихся:

— Вспоминается мне время, — заговорил он, когда после гражданской войны судьбу страны во многом решал хлеб. И тогда партия бросила лучшие силы коммунистов на хлебозаготовки. Собрал нас секретарь горкома и говорит: «Вы едете в деревню посланцами партии, вы представители рабочего класса нашей страны. Пусть у вас перед глазами все время стоят тяжело работающие люди с горячими сердцами — ваши собратья, добывающие уголь и руду, плавящие металл, дающие машины. Они голодают, но полны решимости отстоять завоевания революции».

И мы задание партии выполнили. На собраниях, которые мы проводили на селе, беднота была с нами, кулак плевался пулями, а середняк отмалчивался. И когда повернул середняк в нашу сторону, понял, с кем ему по пути, дело с хлебом пошло веселее, а кулака в жестокой борьбе ликвидировали.

Так вот, товарищи молчальники, хватит отсиживаться за чужими спинами. Сталелитейный цех — сердце завода. Хорошо он работает — оживет весь завод. Выходит, надо включиться в эти исследования и результаты их быстрее внедрить в жизнь.

Только после этого выступили начальник цеха, его заместитель, начальник технического отдела, появились и предложения и деловые замечания.

Мы перешли в цех на круглосуточное дежурство, изучали и испытывали различные варианты. Всем хотелось быстрее наладить опытные плавки, но торопиться было нельзя. Помимо технической, организационной, шла психологическая подготовка работников цеха.

И вот все ближе, ближе день опытных плавок по новому режиму. В который раз мысленно проверяю — все ли продумано. Весь процесс, как на экране, проходит передо мною, наблюдаешь его как бы со стороны, и вдруг… Стоп, не проверен участок уборки шлака, надо его обследовать, проинструктировать рабочих, предусмотреть все возможные отклонения.

Наконец наступил час эксперимента. Мастер Хроничев сдает смену. «Горловины чистые, два конвертера даже без горячих ремонтов, с отличной футеровкой — облитые, что яички, — говорит он. — Так что начинайте, и победы вам». Он уходит, к работе приступает новая бригада. Мастер Иван Трифонович. Он спокойный в работе, но быстрый — одна нога в кузне, там пробу куют; другая — на площадке, где металл продувается. Он все может, за всем успевает уследить, и бригада понимает его без слов. У нас давно с ним общий язык в работе.

В синие стекла мы осматриваем не то, что конвертер, а каждую фурмочку в днище. Сегодня важна любая мелочь в производстве.

— Ну, Ольга, — говорит он, — с богом! Начнем.

На сменно-встречном, так называли оперативки, коллектив с радостью отнесся к начавшимся экспериментальным работам и обязался дать за смену двадцать четыре вместо обычных шестнадцати плавок.

Все, кажется, предусмотрено. Начальник смены организует работу транспорта и литейной канавы. Леня обеспечивает материалы. Я на рабочей площадке.

За первые три часа дано десять отличных плавок.

Лаборантка Зойка, как ее все зовут в цехе, уже не ходит, а бегает. Ее светлые кудряшки выбились из-под косынки, смешно вздрагивают. Она на бегу показывает нам маленький кулачок с выставленным большим пальцем, что означает: плавка сварена на «во»! Мастер радостно посматривает в мою сторону. Старший сталевар Андрей, как только выдастся свободная минута, подходит к нам и спрашивает: «Вроде и эта хорошо идет?» Дистрибуторщик, который кантует конвертер, подает в него воздух, то и дело посматривает на приборы и поглядывает на нас, — мол, как я сегодня, не подвожу?

Все работают с полной отдачей сил.

Начальник смены Павленко метеором проносится по цеху, везде успевает побывать, дать указание, а то и помочь. Даже говорить стал быстрее, и от этого чуть заикается. «Ну к-к-а-к?» — спросит, подмигнет ободряюще — и снова бегом.

— Давай, ребята, давай поднажмем!

Доносится уже снизу его голос, где убираются отходы производства, их надо вовремя убрать, а то и по этой причине можно задержать работу цеха.

Если посмотреть с рабочей площадки вниз, то вся территория цеха изрезана железнодорожными путями, по ним движутся паровозы, увозящие и подающие шлаковые кадки под слив шлака и подвозящие ферросплавы, кирпич. Другие паровозы увозят отходы производства, подают огнеупоры, днища. Подвозятся и увозятся изложницы, ковши, иногда вывозятся на железных платформах болванки, которые по каким-то причинам не поступают в прокатный цех.

По узкоколейным путям к подъемнику движутся вагонетки с известью, коксом, стальными обрезками, а навстречу катят порожние вагонетки — идет линия непрерывного снабжения цеха, и она должна строго соответствовать темпу производства стали — здесь нужна строгая и четкая работа всех звеньев — и Павленко вскакивает то на один, то на другой паровоз — устраняет всевозможные задержки, обеспечивает нормальную работу конвертеров.

Над конвертерами располагается заволочная площадка. Старший рабочий внимательно наблюдает — не пропустить бы команды мастера-сталевара.

Материал в вагонетках стоит над очередным конвертером — один взмах рукой — и материал засыпается через горловину в конвертер и здесь все измеряется во времени — в секундах.

Плавка на работающем конвертере идет «горячевато» — надо добавить железных обрезков. Иван Тихонович одними глазами спрашивает и мое согласие.

Взмах рукой — и через трубы над горловиной конвертера, точными движениями рук рабочих в кипящий металл летят холодные металлические обрезки. Вскоре вырвалось белое короткое пламя, конвертер как бы втянул в себя дыхание, и через одну-полторы минуты плавка заканчивается. Надо уже заливать чугун в другой конвертер для следующей плавки, а ковша с чугуном не видно.

Но где же ковш с чугуном? Подают его паровозом по железнодорожному мосту, паровоз толкает ковш впереди себя, чтобы можно было подойти к любому из установленных в ряд конвертеров.

В который раз оглядываемся на мост и вдруг вместо паровоза видим бегущего Леню. Вид испуганный, светлые волосы взлохмачены. Чувствую, у меня подкашиваются ноги — ведь Леня очень сдержан, спокоен, а тут несется, да в таком виде…

— На миксере авария, нет обратной кантовки, — выдохнул он и умчался обратно.

Надо спокойно кончать плавку, идет самый ответственный момент, надо как-то держать себя в руках, не показать рабочим боли и волнения. Но они уже все поняли.

— Напасть какая-то, — говорит старшин сталевар. — Только начали хорошее дело — и уже беда на пороге.

Аварии, большие и малые, воспринимались сейчас особенно болезненно.

— Действует какая-то змея, — говорят между собой рабочие. — Выпустит жало — и в кусты.

— Да, видать, так оно есть, — тихо обращаясь ко мне и к мастеру, говорит Иван Николаевич, — никак вражья рука.

А на миксере наклонился шестисоттонный сосуд для заливки чугуна в ковш, и нет обратной кантовки. Чугун хлынул через край ковша, залил железнодорожный путь, тележку… Кругом огонь, дым, газы. Около колонки с водой слышны взрывы, там облака пара, а чугун все льется.

— Копать канавы, задержать лаву, — кричит на ходу начальник смены доменного цеха и бежит в моторку. Моториста там почему-то нет, начальник смены сам включает двигатель, благо обмотка не повреждена. Миксер немного выпрямился, но потом снова застопорился.

Выясняется, что кто-то вставил ломик в кантовальное устройство миксера. Когда моторист понял, что миксер не кантуется обратно, он выключил мотор и с криком «пособите!» убежал. А пособить было некому, все находились внизу. Машинист паровоза, увидев, что надвигается катастрофа, успел открыть предохранительный клапан котла, чтобы он не взорвался. А сам, охваченный пламенем, бросился в песок. Он получил сильные ожоги.

Работают рабочие, засыпают песком горячий металл, заливают водой, срывают с рельсов.

Остановлен сталелитейный цех.

— Да какое же право имел моторист податься в бег, а может, он сам это и сделал? — высказал кто-то свое предположение.

— Да нет, если бы сам сделал, то кричать не стал бы сразу, подождал, чтобы больше вылилось металла. Это, видать, гад какой-то такое устроил, а моторист прозевал, за последствия испугался и бежал.

Работают рабочие и думают, и предполагают:

— Мне бы такой попался, я бы его на суд народа, пущай бы каждый свою злость и обиду на нем спустил, — говорит молодой паренек, а в глазах огнем горит возмущение.

Обида и возмущение у всей бригады, и с ней вместе, со злой необходимостью идет ликвидация аварии.

Подойдя к месту аварии, мы увидели мастера миксера, моториста и — что совсем непонятно — Самусия Карповича Хроничева, который вроде бы ушел домой.

— Понимаешь, — объясняет он, — переживал я очень за эти опыты и подумал: побуду поблизости на всяким случай. В цехе неудобно, Иван, чего доброго, обидится. Тут, думаю, посмотрю, чтоб чугун не задержали. А оно, видишь, что получилось.

Хроничев потный, весь измазан — помогал ликвидировать аварию, а мастер миксера стоит и только бубнит:

— Приходят посторонние сюда, смотрят чего-то, поучают, будто нам впервой чугун наливать. Ходят, проверяют… — Дело не делает, только бубнит и бубнит.

Леня мне шепчет:

— Представь, моторист ничего не помнит. Мастер говорит, что, кроме Хроничева, никто в будку моториста не заходил. И вообще, мол, посторонних других не было, только Самусий Карпович.

При чем тут Самусий Карпович? Что за чушь? И так до боли обидно, что так хорошо начавшаяся смена закончилась аварией. А тут новость — поступило заявление в партийную организацию цеха. И на кого? На Хроничева?! Мастер миксера писал, что подозревает в аварии Самусия Карповича. Хроничев, узнав о таком заявлении, замкнулся и был «тяжел, как свинец», говорили о нем рабочие и возмущались явной клеветой, но нашлись люди, которые подхватили ее, и понеслись шепотки и разговорчики не столько в цехе, сколько в рабочем поселке.

— Подумать только, а еще партейный.

— Ишь, Маруська-то его, оберегает Самусия, он, говорит, лучше глаза себе выколет, чем государственное тронет, а тут такое придумали… И все плачет, бесстыжие ее глаза, — говорила Агриппина, «вечная бездельница», как ее звали на заводе.

— Помнишь, взял себе испаненка, да денег страсть сколько пожертвовал тогда на Испанию. Видать, очки нам хотел втереть, ведь еще у немца работал, — говорили некоторые. Сами не очень-то верили в эту чепуху, но говорили.

Хроничев действительно к событиям в Испании относился с особой душевной болью. В то тревожное время в рабочем клубе на самом видном месте висела карта Испании. На ней перемещали флажки — в зависимости от хода борьбы между республиканцами и франкистами. До и после работы у карты толпились рабочие. Только и было разговоров, что о республиканцах, о фашистской Германии и Италии, которые спровоцировали события в Испании.

Победа республиканцев в Мадриде вызвала всеобщее ликование. В смене выпуск чугуна, стали, проката посвящался этой победе. Когда пробивалась летка в доменной печи, сливался металл из конвертера, тут и там слышалось: «Огонь на головы фашистов». «Но пасаран»! «Но пасаран» вошло в наш лексикон. «Оно стало нашим русским выражением», — говорили рабочие и произносили его всем сердцем.

Газеты с репортажами о событиях в Испании читали на сменно-встречных, в раздевалке, в любой подвернувшийся в работе перерыв. Они не шли на «цигарки», а сохранялись и перечитывались. Барселона, Севилья, Валенсия, Бильбао, Мадрид — названия этих городов можно было услышать и в столовой и в клубе. Пусть многие неточно произносят названия городов, но с душой: с радостью, когда приходила победа, с печалью, когда фашисты помогали Франко теснить республиканцев.

Самусий Карпович Хроничев не пропускал ни одного доклада, ни одного сообщения о сражающейся Испании. «Нашего Самусия словно подменили — и разговорчивее стал, и ходит быстрее, и злее плавки выдает», — говорили рабочие. Он был главным информатором в своей бригаде о событиях в Испании и делал собственные прогнозы насчет военных действий. А когда начался сбор средств в фонд помощи женщинам и детям героической Испании, первым внес полумесячную зарплату.

Спустя некоторое время у Хроничевых появился новый член семьи. «Самусий привез его из Севильи», — говорили рабочие и почему-то считали маленького испанца шахтером. Звали этого «шахтера» Пьеро, только перекрестил его Хроничев в Петю, и было Пете тогда три года.

— Не мальчонка, а картинка, и совсем такой, как наш, — рассказывала соседке добрая тихая тетя Маруся, так все называли жену Самусия Карповича, — он и говорит уже по-нашему «папа» и «мама», ест и спит тоже по-нашему.

Петю полюбили все. Особенно нравилось ребятишкам, как Петя произносит «но пасаран».

— А мой как придет с работы, — все рассказывала Маруся, — прямо к Петеньке, и разговаривает с ним, как со взрослым. Вот, говорит, вырастешь, пойдешь сталь варить, чтобы, значит, фашистов бить. Папка и мамка у тебя теперь есть, так что не горюй, брат. А Петя слушает его и улыбается на весь рот, только зубки блестят. Скажу я вам, — продолжала Маруся, — уж очень он похож на моего Самусия, особенно глаза — как две капли воды…

И рос Пьеро из Севильи в русской семье мастера сталевара Хроничева, получая родительскую заботу и тепло сердец всего заводского коллектива. Уж мимо Пети никто не пройдет без доброго слова, приласкает, на руки возьмет. Следят за Петиным здоровьем придирчиво, вкладывая в эту заботу свое сочувствие к испанскому народу.

И все же нашлись в рабочем поселке такие, что увидели и в усыновлении испанского мальчика дальний расчет, своего рода уловку Хроничева.

Коллектив цеха гудел от возмущения. Не мог этот малоразговорчивый, но кристально чистый человек оказаться врагом. «Надо того мастера с миксера самого проверить, — говорили рабочие, — какими он жабрами дышит». И ходили к мотористу, приглядывались к рабочим той смены и «докапывались», не было ли еще кого-нибудь из посторонних у миксера в момент аварии.

Неспокойно и у нас на душе. Не мог этот прекрасный, передовой мастер и честный человек быть врагом — не мог… Внутри все бушевало: ведь если этому поверят, то пострадает невинный человек, а настоящий враг где-то притаился. Особенно страдал Леня, считал, что именно он должен был увидеть, кто из посторонних был в миксерном отделении.

Молодой парторг цеха Парамонов решил, что в столь напряженное на заводе время надо быстро отреагировать на заявление. Он хотел «мобилизовать людей на большую бдительность и не позволить такого рода людям засорять партию». Так и сказал на партсобрании, да еще связал дело Хроничева с фашизмом в Германии.

Встал Самусий Карпович и скупо повторил свой рассказ, почему оказался в миксерном отделении. «А что в Германии льется кровь коммунистов и Эрнст Тельман в застенках, нам, товарищ Парамонов, не меньше больно, чем тебе. Что выползает отовсюду нечисть и мешает выполнять пятилетний план, строить социализм в стране — это наша общая беда.

— Ты давай о себе, а не о мировой политике, — бросил Парамонов.

— Не мешай, дай человеку сказать, — раздалось сразу несколько голосов.

— Что остались на заводе подлипалы бывших хозяев — это факт. Кто они, мы узнаем, иначе быть не может. А меня, Парамонов, врагом не сделаешь. Эти руки, — Хроничев поднял сильные, натруженные руки, — завоевывали нашу власть, строят и будут строить социализм. Того, кто ломик в кантовальный на миксере вставил, того врага мы найдем… Жалко только, жизнь корежат подозрениями. Но ничего, выстоим. — Он тяжело опустился на скамью, смотрел на свои трудовые руки — они о многом напоминали и укрепляли веру в справедливость.

Кто-то говорил потом, что видел слезы на глазах Самусия, но большинство отрицало: «Хроничев железный человек, он слез не покажет».

Иван Николаевич работает с Хроничевым почти двадцать лет, на свадьбе его гулял, голосовал за Самусия, когда того в партию принимали.

Иван Николаевич сидел у самых дверей, опустив голову, нахмурившись. Тяжело поднялся, подошел к столу президиума, повернулся к рабочим, обвел всех взглядом. И сказал:

— Подумаешь, увидели Хроничева у миксера во время аварии. Так уж сразу и вредитель. Мать честная. — Когда он волнуется, часто повторяет эту присказку. — Мать честная, если своих людей бить начнем, тогда беда. Им, врагам, только этого и надо. Незачем Самусия позорить. Твои слова, Парамонов, что упавшие в реку листья. Их снесет — и опять чистая река.

Хроничева из партии не исключили, коллектив не дал в обиду мастера-сталевара. Постановили: поднять бдительность, а истинного врага Советской власти найти.

Вскоре виновника аварии действительно нашли. Им оказался шлаковщик миксера — фигура незаметная, рабочий самого низшего разряда. Был он из кулаков, перебегал с завода на завод, у нас работал всего пятый месяц. Он-то и совершил диверсию, а никто не подумал на него сразу потому, что на миксере он «не посторонний», как выразился мастер миксера, «а с моей бригады».

Задача теперь заключалась в том, чтобы изучать таких «своих». Этому надо было научиться. «Ведь мы, — говорил Иван Николаевич, — привыкли верить людям как самому себе, а надо доверять и проверять, как нас партия учит».

Мы вместе со всеми радовались: отстоял коллектив Хроничева, правда восторжествовала. Она, эта большая рабочая правда, защищала веру в людей, с которыми вместе работаешь, с которыми переделываешь жизнь.

Исследования в сталелитейном цехе продолжались. Заместитель начальника цеха обычно редко интересовался нашими исследованиями, но как-то в вечернюю смену подошел и спросил, как наши дела.

Чувствовалось, что он хочет, что-то сказать, несколько раз уже начинал, но то мастер, то рабочие подходили, то начальник смены, и разговора не получалось. Наконец, улучив момент, он сказал полушепотом:

— Нашего начальника цеха, видимо, больше не будет. Не то он уехал, не то… И с тревогой продолжал: — Вы ничего не знаете?

Но даже Михаил Ефремович, который, казалось, был сведущ во всех вопросах, касающихся завода и сталелитейного цеха, и тот ничего не знал.

Не успели мы оправиться от аварии на миксере, как произошла катастрофа в доменном цехе. Не сработал механизм засыпного устройства, через который подаются материалы в печь. Большой и малый конуса на печи заклинило, она все больше и больше накалялась. Заместитель начальника цеха, чтобы оторвать конуса, приказал залить их водой.

Раздался сильнейший взрыв. Большой и малый конуса открылись, из печи вырвались пламя, газ, пар. От них некуда было укрыться на небольшой площадке, где в то время находились механик цеха, бригада слесарей, и люди начали бросаться вниз с высоты десятиэтажного дома. Только начальник смены, заметив стальной трос, оставшийся после капитального ремонта, спустился по этому тросу и покалечил себе кисти рук. Он был единственным, кто уцелел.

На заводах бывают аварии, бывают и несчастные случаи. Особенно на металлургических заводах, где рабочие горячих цехов имеют дело с расплавленным металлом, кругом газ, пар, вода. В цехах много механизмов, заводскую территорию пересекают железнодорожные пути, и по ним непрерывно движется транспорт. Но авария аварии рознь. Одно дело — оплошность, непростительная халатность, недосмотр, и другое — явный умысел, злостное вредительство.

Эта авария была воспринята всеми как открытая диверсия. Заливать водой раскаленные конуса, когда наверху работают люди! Это чудовищно.

— Дальше идти некуда, — говорил мастер первой печи. — Надо всем миром взяться и выследить вражескую руку, которая не дает нам спокойно работать. Надо следить не только за работой, за порядком, надо каждого досконально знать, кто рядом с тобой, чтобы ты мог отвечать за него.

Иван Алексеевич молодой мастер, энергичен, но, как говорят рабочие, «трусоват, еще не обвыкся». Он чуть ли не все огрехи в цехе сваливал на врагов. И на открытом партийном собрании обер-мастер доменного цеха упрекнул его:

— Что-то ты, Иван Ляксеевич, вроде бы запаниковал: «враг» да «вражеские руки». Уж так тебе везде враги сидят… Может, оно где и имеет место… Присматриваться, конечно, следует, но главное дело — это порядок соблюдать в своей работе. Вот видишь, вчера прогорели на первой печи две фурмы, и кто, думаешь, этот враг? Твой подручный, Иван Ляксеевич, не посмотрел он, не проследил, и вот тебе авария.

Второе — взрыв был на канаве, а почему? Горновые плохо просушку соблюли. Хорошо, никого не задело, а ведь могло… Вот так, выходит, надо соблюдать свой инструмент, свое рабочее место, свою работу. Конечно, это не значит, что людей изучать не нужно, это святое дело для каждого из нас, но и работать надо лучше, тогда врагу действовать труднее — он виден.

Так спокойно, мудро рабочий коллектив находил единственно правильную линию поведения в сложной политической обстановке того времени — строже относиться к себе, к своей работе, соблюдать во всем порядок и не ослаблять, а усиливать классовую бдительность.

На открытых цеховых партийных собраниях вскрывались недостатки в работе — рабочая совесть, ответственность за работу завода сделала зорче глаз, острее мысль, дружнее коллектив.

— Сегодня вышла пораньше на работу, — говорила Лазарева Нина — машинист крана сталелитейного цеха, — думаю, на заводе такие случаи происходят, надо и нам рабочим самим повнимательнее за всем посмотреть.

Обошла я вокруг завода и решила: пройду через северную проходную, и что же? Наткнулась на какого-то мужика — мешок высунул снизу из-под забора, а потом уж и сам лезет. — И Нина точно изображает, как вначале показалась голова, а потом он, выгнув шею, осмотрелся — не видит ли кто. — Испугалась я, страсть, так и замерла, хотя бы, думаю, не заметил, а сама стороной — и к проходной подошла. Дежурил там наш слесарь, что теперь по старости там уже работает…

И, потеряв нить разговора, она остановилась.

— Ну дальше что, Нин, — торопит ее напарница, — поймали того супостата? — ты чего-то тянешь…

— А как же, — оживилась Нина, — дядя Кузя в тот же миг понял меня и как из ружья бабахнет, я от страху даже закричала, а тот упал.

— Так его и надо, — раздаются голоса.

— Это он от испугу, — продолжает Нина. — Поднял его дядя Кузя, и на проходную. «А ну, говорит, идол, покажи, что в мешке твоем деется…» И что же думаете — полный мешок приборов от кислородных баллонов — вот как оно получилось, — уже с некоторой усталостью произносит Нина и опять же продолжает: — Выходит дело, глаз рабочий надо везде иметь…

— Постой, а что за корысть ему от тех приборов? — с недоумением спрашивает кто-то.

— Корысть не корысть, а говорят, начальник кислородного от радости, что приборы нашлись, чуть не плакал, — говорит Лямов, — ведь без них и кислородным баллоном пользоваться никак не выходит.

— Вон оно что, куда бьет — выходит, кислород есть, а скажем, летку прожечь или при разливке стали прожечь стаканчик, ежели сталь «замерзла» — нельзя — выходит дело — гнули на то, чтобы аварию вызвать — логикой кто-то додумывает этот случай.

— Молодец, Нина, надо вот так всем скопом, что называется, следить за всем по-хозяйски, — подытоживает избранный вместо Парамонова секретарь партийной организации сталелитейного Алехин.

— Видите, товарищи, что получается — на миксере нашкодил рабочий по двору, шлаковщик, и, оказалось, он бывший кулак. Притаился у нас под боком, вошел в доверие и пакостил как мог. А почему? Да потому, что за порядком не следим, и людей, с которыми работаем, плохо знаем.

Болт тоже не сам попал в доломитную массу. Видать, не те, кто кирпичи делает, — это наши старые кадры, кто-то, надо думать, со стороны.

В прокатном цехе стропила подпилил тоже подосланный человек, а вот в доменном цехе сам заместитель начальника цеха дал команду, из-за которой погибли люди.

Факт, имеет место сопротивление классового врага. Они, враги, не могут спокойно видеть наши успехи и большего вреда — чтоб на всю страну — нанести тоже не могут. Так вот портят, где могут, воруют, сеют панику.

Значит, нужно всем бдительность иметь. Не ждать, что враг сам появится, а раскусывать его загодя. Надо каждому на своей работе порядок соблюдать, тогда и труднее пакостить тому, кто на это пошел.

Надо лучше работать, больше металла стране давать, чтобы потери от тех аварий возместить и успешно завершить пятилетний план.

Когда наступает ответственный момент в жизни цеха, завода, страны, рабочие мало говорят, не перепевают обывательские домыслы, — они работают. Так было и в те дни. Все работали, стремились быстрее выполнить государственный план.

С Дмитриевским — инженером цеха огнеупоров, мы вели обжиг опытных днищ в печах. Сами-то днища обычные, но процесс обжига был разработан новый, за ним надо проследить от начала до конца. По времени он занимал около трех суток, и мы несли дежурство по очереди. Как раз, когда Дмитриевский пришел сменять меня, кто-то из рабочих сообщил, что главный инженер завода в цехе. Такое случалось довольно редко, и поэтому мы заволновались: не пришел ли он отменить опыт, тем более что наши поиски он не поддерживал. Решили встретить его.

Главного инженера мы обнаружили на втором этаже цеха в смоловарке, где работал Бергер, незаменимый, как считалось, специалист. Он был на заводе давно, еще с того времени, когда завод находился в концессии у немцев.

Увидя нас, Виктор Александрович несколько растерялся, задал несколько формальных вопросов и потом — что удивило — обещал подробно ознакомиться с результатами новой технологии обжига по возвращении из командировки. Торопливо попрощался с нами и, кивнув Бергеру, он спустился вниз и направился к выходу, к машине, которая ждала его у ворот цеха. Там же стояли два незнакомых человека. Мертвенная бледность выступила на лице главного инженера, он даже замедлил шаг, но затем решительно, будто ничего не заметив, решил пройти мимо. Незнакомцы остановили его и вместе с ним сели в машину. Больше мы главного инженера на заводе не видели.

После проверки и обмена партийных документов возобновился прием в партию.

Лучшие люди завода стремились встать в ряды авангарда рабочего класса.

— Нутром я это дело понимаю так, — говорил рабочий Еремей Махонин. — Мы, значит, народ, выбираем из нас самых лучших, чтобы, выходит, они смогли наши интересы отстоять, управлять нашей страной, чтоб она укреплялась все больше и больше, — соблюдались бы законы нашей жизни. Махонин вроде бы смутился от такой длинной речи и сказал с надеждой: — Вот ежели так об этом самом демократическом централизме ответить, правильно будет?

— Правильно, это по-нашему, — ответило сразу несколько голосов.

Махонин обрадовался, даже привстал со скамейки.

— Видали, ребята, всего два слова, а сколь в них понятиев много. Для головы пища какая… А для дела — главный вопрос, основа.

Авторитет Махонина сразу вырос: вот ведь какой «сурьезный вопрос разумеет».

— Ты вот что скажи, как насчет устава, все параграфы надо назубок знать или не все?

Мы сидим на лавочке перед зданием райкома партии, вдыхаем весенние запахи, наслаждаемся теплом и волнуемся так, как вроде бы не волновались еще ни разу.

В рекомендации, которую мне дал райком комсомола, меня так «расписали», что я даже не решалась показать ее секретарю райкома партии. Уговорили товарищи: «Ведь это как бы итог пройденного тобой комсомольского пути. Надо его обязательно показать, чтобы и в партии с тебя был спрос большой». Я стеснялась и, что уж таить, гордилась. Ведь там было написано:

«Начатое дело всегда доводит до конца». Это жизненное правило было привито нам еще Верой Александровной, и я старалась следовать ему всегда. Приятно, что комсомольцы заметили это.

Вторую рекомендацию дал обер-мастер сталелитейного цеха Иван Николаевич. В ней были такие слова: «Партия — стальная когорта рабочего класса, я верю, что наш молодой инженер-сталевар будет достоин ее».

И вот наступил долгожданный день. Бюро райкома пока обсуждает первый вопрос — о подготовке рыбаков к путине. За это время каждый из нас, сидящих здесь на скамейке, передумал столько, что хватило бы на много лет. Кажется, всю свою сознательную жизнь готовишься к вступлению в партию, но вот настает этот час — и ты снова и снова проверяешь себя: достойна ли высокого звания коммуниста? Сумеешь ли всю свою жизнь, без остатка, отдать делу партии, служению народу?

Да! Только так: беззаветно служить партии, служить народу, как те, кто как солдат шел в революцию, кто проливал свою кровь во имя светлого дня будущих поколений, терпел нужду, лишения и не согнулся, кто дал нам путевку в эту замечательную жизнь, помог выучиться, овладеть профессией.

У нас нет недостатка в примерах для подражания.

Большое это счастье — видеть перед собой людей, с кого можно «делать жизнь».

А Еремей Махонин не может ни сидеть, ни молчать, то спрашивает кого-нибудь о каверзных вопросах, то сам разъясняет программу и устав. Ему жарко в новом костюме, он часто вытирает с лица пот скомканным платком.

— Видишь, как оно бывает: мне уже тридцатый пошел, а я только надумал в партию подать. Но если на проверку взять, то я всегда с ней согласный. Решиться вот никак не мог — ну какой я партийный, думалось, когда и грамота моя с ноготь величиной была раньше.

Еремей задумывается, сложив на коленях тяжелые руки с набухшими венами. Он, словно на исповеди, открывает душу своим товарищам.

— Сам я орловский, и жили мы — сквозная голь. Зимой — в городе, на заработках, летом — в поле. Потом, думаю, надо к одному берегу прибиваться, пошел на шахту, руду добывал. Жили не очень чтобы важно, но хлеб ели…

Душу смущал этот нэп. Что ж делается, думаю? В магазине вроде все есть, а нам недоступно. Потом присмотрелся и вижу: правильное дело партия сделала, особо понятно стало, когда начали нэпачей прижимать и кулака на деревне ликвидировали.

«Вот это наша партия», — говорили тогда крестьяне и все рабочие…

Потом начали заводы поднимать, работы сколько хошь. И хотя еще ремешки подтягивали, но видим: растет страна. Опять рабочие говорят: «Вот это наша партия». И подают заявления, вступают, значит, в нее, а меня оторопь брала, думал: куда мне?

Теперь началась борьба за пятилетний план. Я присматривался ко всему, а потом стал соревноваться со своим напарником. Обошел его, дальше больше — стахановцем признали, на курсах поучился. Смотрю, во время чистки Семена из партии вон, а он уже очень не чистый человек был. Дошло до меня окончательно: партия все дело направляет, о народе заботу несет, надо и мне помочь ей. Вот и подал заявление…

Все сидевшие здесь слушают Еремея, согласно кивают головами. В его судьбе, в его мыслях они как бы видят свою судьбу, свои мысли. Каждый из них идет в партию после долгих размышлений, каждый на себе убедился, что значит партия и для него, и для всей страны, для всего дела социализма.

Первым вызвали на бюро как раз Махонина. Он пробыл в кабинете секретаря райкома целую вечность — так по крайней мере нам показалось. Вышел Еремей потный, а в глазах — солнце. И как будто выше ростом стал, стройнее. Мы его поздравляем, а он желает нам удачи и не знает: уходить ему или не уходить. И с нами побыть хочется, и домой тянет, надо жене, сыну радость сообщить. Стоит смущенный, пиджак одергивает, топчется на месте. Наконец пошел домой. Мы смотрим ему вслед — вроде и походка другая стала у человека. Ведь какая у него теперь ответственность! За все ныне в ответе коммунист Еремей Махонин.

Наступил и мой черед.

Члены бюро райкома интересовались, как идут опытные плавки, как относятся ко мне рабочие, мастера. Спросили даже, поддерживаю ли я связь с Домом рабочего подростка. А я как раз ездила туда недавно, узнав, что наша мама, Вера Александровна, заболела. Все одобрительно закивали головами.

Бюро единогласно утвердило решение собрания первичной партийной организации.

— Большого тебе пути и плодотворной работы, — сказал секретарь райкома. — Отныне твоя жизнь неотделима от партии, от народа. Будь достойна высокого звания коммуниста.

Запомнила я эти слова на всю жизнь.

Вскоре Иван и Леня тоже вступили в партию.

Наш институтский парторг Митя писал:

«Иначе и быть не могло — разве может молодежь быть вне рядов тех, кто возглавляет борьбу за прогресс, за свободу, за счастье людей. Кто повел народ на бой с эксплуатацией, с бесправием. Разве вы: Оля, Сева, Иван, можете представить себя в стороне от тех, кто ведет сейчас народ к широкой, полной свободного творческого труда жизни? Помнишь, Оля, ты рассказывала, как рабочие и мастера воспитывали вас «строителями своего государства»? Ваше вступление в партию — осуществление их мечты.

Вы теперь не только строители, но и воспитатели строителей нового социалистического общества. Успехов вам, ребята, на этом прекрасном, нелегком, но почетном пути».

Внимательно слушал нас Михаил Ефремович о ходе экспериментов в сталелитейном цехе. Мы недоумевали: вроде бы достаточно положительных результатов, а на лице у нашего начальника грусть. Сделав несколько незначительных замечаний, он закурил и без всякого перехода сказал:

— Тебя, Оля, вызывает директор к двенадцати часам. Вопрос о твоем назначении в цех, можно сказать, решен. А Ивана забирают на работу в райком партии. — Михаил Ефремович развел руками. — Вот, видите, как со мной «разделываются». Учил, воспитывал комсомолию… Эх!

Он встал и обнял каждого. А нам стало жалко и себя, и его, мы почувствовали, как трудно расставаться с этим прекрасным, умным, чистым человеком.

— Ну-ну, Иван, слезы тут ни при чем, ведь ты мужчина.

— Михаил Ефремович, так и у вас…

Мы засмеялись сквозь слезы. И сразу стало легче. Тут только дошло до меня — ведь в цех, в сталелитейный цех меня переводят. Наконец-то!

Сижу в приемной директора завода, жду своей очереди и простить себе не могу, что не спросила у Михаила Ефремовича: кем же назначили меня, на какую должность? Впрочем, я на любую бы работу согласилась, лишь бы к конвертерам.

— Думаем назначить тебя начальником цеха, — сказал Сергей Васильевич.

Я даже вскочила от неожиданности.

— Это невозможно, Сергей Васильевич. Цех сложный, у меня опыта нет. Вот мастером или начальником смены — это по силам.

— Садись и не волнуйся. Мы уже все обдумали. Мастером ты во время исследований фактически работала. Начальником смены побывала во время преддипломной практики. Так что опыт, как видишь, есть. А главное, работу любишь, даже мой отец в тебе это приметил. Поднимешь цех, я в этом не сомневаюсь.

Он встал, заканчивая разговор. Крепко пожал руку.

— Весной назначаетесь, это хороший признак, — сказал на прощанье.

…Весны и жизнь. Весна — особая пора года, пора звонкой капели, цветения, прилета птиц. Это начало всех начал. В жизни каждого человека есть свои весны. Пусть они не совпадают с календарем, но если случилась радость, если происходит что-то важное — то, все равно, это весна.

Мои жизненные весны всегда идут в ногу с природой. Весной родилась, в майский светлый день вступила в комсомол, прием в партию и назначение начальником цеха тоже пришлось на весну.

— Весны вам в работе, — говорит наш всепонимающий начальник.

— Олечка, это ваша планида, — жмет руку начальник планового отдела. — Верю в успех.

Я только киваю в ответ головой, слов нет, а в душе — радость неуемная: весна!

— Рад за вас! С новым назначением! — солидно выговаривает коммерческий директор, глядя на меня сверху вниз. Я-то не очень расту в высоту. Филипп Иванович при случае все успокаивает меня: «Не отчаивайся, я тебе секрет открою, как до неба расти», — и все не открывает его.

Казимир Янович на прощание встал, перед всем отделом галантно поклонился и — о ужас! — поцеловал руку.

— Желаю вам всегда быть такой, какая вы есть.

Кажется, надо бы рассердиться, ведь целовать руку — это мещанство, пережиток прошлого, так считалось в то время. Но на лице Казимира Яновича столько искренней радости за меня, что я только улыбаюсь.

Куда уж тут обижаться.

Глава восьмая

— Доменные печи хандрят, — оправдывается молодой мастер Митя Давиденко.

Он снова и снова кантует конвертер, берет уже третью пробу, а плавка не готова.

Надо было помочь Мите: шел неровный чугун.

Из вздрагивающего всем корпусом, рычащего, как зверь, конвертера летели огненные хлопья, падали на рабочую площадку. Я шла мимо работающего конвертера в кузницу посмотреть пробу на излом, когда вдруг, словно молния, выплеснулся белым лоскутом металл. Полоснул правую сторону лица, руку, ногу, в то же мгновение на мне вспыхнула спецовка, пламя взметнулось ввысь. Охватив руками голову, лицо, зажмурив глаза, сжалась в комок от режущей боли. А инстинкт властно требовал бежать, бежать, изнутри рвался крик, вопли, но нельзя — ни в коем случае нельзя! Ведь кругом рабочие… От того, как поведет себя их начальник, во многом зависеть будет и отношение сталеваров к своему труду, их поведение в трудную минуту. Я стояла, корчилась от боли и мысленно твердила: «Только не бежать… не кричать!»

Вот так же на одном из рабочих загорелась спецовка, инстинкт самосохранения гнал его из цеха. Пламя на бегу все увеличивалось. Товарищи догнали его, набросили мешки, спецовки, но спасти человека не удалось. Бежать нельзя. И я стояла — мне казалось, вечность, хотя прошли только мгновения. Вот уже рабочие набросили на меня спецовки, потушили огонь, я задыхалась от боли, от дыма, но совладала с собой, поборола и страх. А когда услышала, как рабочие говорили: «Наш начальник — настоящий сталевар». А Иван Николаевич при этом добавил:

— Она показала себя не только как металлург, но и как настоящий начальник — вот и смекайте, как нам к своему делу относиться надо. — От таких слов и боль вроде бы приутихла.

А тогда, в то раннее солнечное утро?..

От заводских ворот к сталелитейному цеху ведет булыжная мостовая. Но мы по ней не ходили, проложили свою тропку. И хотя небезопасно по ней ходить — она пересекает железнодорожные пути, — зато дорога к цеху сокращается почти вдвое.

Во время практики, да и в первые дни после назначения на завод, мы часто устраивали «соревнования» на рельсах и уговаривались: кто пробежит дальше всех и не ступит ногой на землю, тот выиграл. Что выиграл — неважно, важны были ощущения скорости, борьбы, победы.

Тропка эта — неподалеку от склада готовой продукции. Идешь, а в воздухе плывут балки, швеллеры, рельсы… Кажется, уехала бы вместе со швеллерами и балками, которые день и ночь грузят на платформы. Ведь попадут они на новые стройки, в Комсомольск — мечту юношей и девушек того времени. Мы просились туда, но директор не отпустил: «Помогайте производить больше стали, вот ваш вклад в строительство Комсомольска». Обидно было, но работа поглотила обиду, заполнила жизнь до самых краев.

По этой тропке бежала в тот вечер, когда авария случилась в сталелитейном, еле увернулась от проходящего паровоза.

Сколько раз ходила я по этой же тропке — то чуть ли не бегом, то медленно, обдумывая что-нибудь на ходу. И всегда чувствовала себя легко, свободно. Но сейчас… Какая-то неуверенность, тревога, словно впервые иду к сталеварам. Впрочем, так оно и есть: в качестве их начальника — впервые. Еще цеха не приняла, а ответственность за коллектив, за оборудование, за все, что вмещает в себя короткое слово — цех, надавила на плечи. Справлюсь ли? Даже ощущаю какую-то неловкость, и руки некуда девать, идти тяжело…

Обер-мастер Иван Николаевич, как, впрочем, и все остальные, встретил меня так, словно ничего и не произошло. У меня отлегло от сердца: может, мастера, рабочие не знают еще о моем назначении? Это хорошо, легче начинать с работы, а не с объяснений и разговоров.

Исполняющий обязанности начальника цеха и заведующий конторой знакомят меня с документацией, с описью оборудования. И того, и другого знаю давно, никогда в их присутствии не смущалась. Теперь же ощущаю неловкость, кажется даже, будто на их лицах написано: «Как ты взялась за такое дело? Ведь не потянешь, не по тебе это».

И действительно, ничего вроде бы не запомнить, таким огромным предстало вдруг хозяйство цеха.

Пока знакомилась с документацией, кончилась смена. Пришел мастер.

— Ну, что тут докладывать? Работать, можно сказать, не на чем — один конвертер остался, — устало присаживаясь на табурет, с досадой произнес он. — Два на ремонте, а на третьем горловина запущена так, что сколько ни бились, очистить не сумели. Теперь вот Бредихин принялся за нее, может, он справится.

— Чугун есть, а вот с кадками плохо. — Это уже говорит с порога начальник смены. — В этой смене сдерживали работу цеха, и сейчас всего три, не во что будет шлак сливать.

Смотрю по описи — кадок шестнадцать. Где же остальные? Пока соображаю, рапорт уже закончен. У меня десятки вопросов, а заместитель начальника цеха заключает: «Ну, ладно, идите отдыхать…»

Как же можно отдыхать, если цех чуть ли не остановлен? Как можно быть спокойным в такой момент, когда и того нет и этого, а главное, как же в таких условиях план выполнять?

Странно: в дни практики, когда вместе с мастерами варила сталь, была уверена, что все знаю, все понимаю, и руководить цехом не так уж трудно. А тут из-за каких-то шлаковых кадок работа срывается!

— Понимаю, понимаю тебя, — говорит Михаил Ефремович, к которому я прибежала отвести душу. — Ты думала, цех — это только рабочая площадка, где по разработанной технологии сталь варят. Нет, дружище, это взгляд со стороны, а здесь… Цех — это и сложное оборудование, и сложное производство подсобных материалов. Это и механические мастерские, и разливочные машины, паровозы, и ковши, изложницы, наконец, те же кадки. И все это важно и нужно. Да что тут толковать, ты и сама знаешь. Надо только главное почувствовать: за всем этим стоят живые люди, вот с них и качни, и тогда дело пойдет. Что тебе не сорок, а чуть больше двадцати, так это хорошо, внесешь огонек молодости в работу. Только не горячись. Спокойнее, комсомолия! Тем более, ты же теперь коммунист…

Дружелюбный взгляд, товарищеское участие Михаила Ефремовича несколько успокоили меня, однако неуверенность в себе, в своих силах не исчезала. Цех работал скачками, никто меня, правда, за это не ругал, но каково было мне самой? Старалась побывать во всех сменах, смотрела во все глаза, видела, казалось, все недостатки, а давать указания опасалась. Погляжу на механизмы, на людей, — ведь должны же работать нормально, а кругом непредвиденные задержки.

Надо было что-то предпринимать, но что?

— В роли руководителя страшно, понимаете, ребята, именно страшно, — признавалась я друзьям и даже Броне писала. Думала, поделюсь, напишу и тогда со стороны увижу — ведь это малодушие, плохо так не верить в себя.

Долго я мучилась, и дело тут было, как я потом поняла, вовсе не в слабости характера или же в недостатке знаний, а в отсутствии жизненного опыта. Получалось, что чувство ответственности, к которому, видимо, надо привыкнуть, подавляло меня и жило в моем сознании как бы само по себе, а работа шла где-то отдельно, тоже сама по себе. Как две параллельные прямые. А я только созерцала и терзала самое себя.

Смотрю на весь процесс, на механизмы, и думаю: вот это все должно работать, а кран стоит, на литейной канаве нет изложниц, нет чугуна, конвертеры без конца на ремонтах, люди стоят, и заработки маленькие. Страна ждет металла, а его нет… И за все это нужно ответить, и именно руководителю, но отвечай не отвечай, а сталь недодана, имеешь ли ты право на такое? — все допытывала я себя.

— Так ты объедини чувство ответственности со своими действиями как руководитель. Начинай с малого и поднимайся все дальше и выше, вместе с коллективом устраняй то, что мешает в работе, налаживай один участок за другим, не выпускай из виду главного, основного — коллектив, государственный план, так говорил секретарь райкома Павел Иванович, он первый пришел в цех и раскрыл «скобки» моих переживаний.

— Работать с головой, умело, принципиально, с любовью, объединить вокруг себя коллектив на такую же работу, значит нести высокую ответственность и обеспечить хорошую работу, — разъяснял он, — и мне это понятно, но надо понятное еще сделать действенным…

И как часто бывает в жизни, ускорил все случай, не очень значительный, но для меня очень важный. Как-то ночью на квартиру позвонил обер-мастер Иван Николаевич.

— Знаешь, какое дело? Вагранка не идет. Никак. Надо перейти на крепкую сталь, а раскислителя для нее нет, до сих пор варим мягкую…

В вагранках расплавляют зеркальный чугун с большим содержанием углерода и марганца. Он является основным компонентом при выплавке рельсовой стали. Нет шпигельного чугуна, нельзя приступить к прокатке этого профиля. Вагранка определяла сейчас возможность нормальной работы двух цехов.

Не шла, а мчалась по рабочему поселку. А в цехе смотрю: мастер ходит вокруг вагранки, «колдует», но чугуна нет как нет. Вагранка, хотя и не доменная печь, но и она имеет свои «капризы». Мастер ходит вокруг, сердится, — с норовом вагранка-то… Невольно вспомнился Макар Нилыч с первой нашей производственной практики, как он с «капризной» домной умело справлялся. Нет, думаю, хватит!

Зло меня взяло. Что же это, в самом деле? То здесь, то там бесконечные срывы, люди нервничают, ждут от меня действий, а я? Смотрю на цех как бы со стороны, боюсь вмешаться в производство. Зачем же тогда согласилась стать начальником цеха? Может, и правда неспособна справиться с такой работой? Стоило подумать об этом, как всю меня обдало жаром: а дальше что? Не справилась, не оправдала надежд, а как рвалась в цех!

Нет, отступать нельзя. Сегодня, вот сейчас сама себе докажу, что можно конкретно помочь и можно руководить людьми.

Еще на институтской практике тянуло меня к вагранке. Я по наитию чувствовала, чего «хочет эта печь», и, поддавшись своему чувству, часто добивалась неплохих результатов, не без знаний, конечно. Но факт остается фактом — вагранка, как шутили когда-то мои однокурсники, питала ко мне «слабость». Надо и сегодня найти с ней общий язык.

В народе недаром говорят: «Лиха беда начало». Пытаясь понять, почему вагранка вдруг стала выказывать свой «норов», принялась не спеша, внимательно осматривать ее, чувствуя затылком взгляды стоявших поодаль рабочих. Что ж, кажется, ничего страшного нет: капризничает она по вполне понятной причине. Только не надо торопиться, лучше проверить все еще раз… А теперь пора действовать. Я обернулась к обер-мастеру, высказала ему свое мнение. Согласился Иван Николаевич. Надо думать, он и без меня смог бы сделать все необходимое… Добавили в шихту плавиковый шпат, дали форсированный ход — вагранка ожила, и чугун пошел… Ожили, повеселели и рабочие. Никто, правда, ничего не сказал мне, но по их лицам поняла: довольны, и может статься, оттого, что не сплоховала, выдержала испытание.

Вряд ли кто-нибудь в цехе, кроме разве обер-мастера, подозревал, что означала для меня эта ожившая вагранка. Глядела на нее, чуть ли не молясь. Конечно, победа невелика, зато я обрела некоторую уверенность в себе: ведь конкретное дело сделала! Чувство было такое, будто одолела какой-то барьер.

В поселок возвращалась вместе с Иваном Николаевичем. После почти двух недель моей работы начальником цеха он только сейчас заговорил со мной так, как ото бывало раньше.

— Видел я, что ты вроде бы в испуге, чужая, будто первый раз цех увидела. Подумал: нет, не надо мешать, пусть перемучается. И мастеров предупредил: пусть сама в дело войдет. Живешь вот и стараешься в жизни все подмечать, продумать, сравнить и затем к делу нашему приспособить. Как в крестьянстве люди погоду подмечают и все, что влияет на урожай, так и мы в производстве. Видишь ли дело какое — люди бывают разные. Есть такой, как твой заместитель, он в глубину не лезет, ему легко, да делу от этого трудно. А которые требовательные к себе, им труднее, зато делу польза… Такие люди страдают от того, что не могут сразу большой пользы приносить, что они не готовые мастера, начальники…

Вот хотя бы сын мой, Семен, когда мастером его назначили, пришел после первой смены домой и говорит: «Нет, отец, не дорос еще я до мастера, не гожусь…» Сидит за столом, голову на руки уронил, к еде не притронулся. Как же, говорю, так? Ведь тот мастер твой и дело хуже знал и работу не любил? «Так-то оно так, а все же у него шло ловчее. Мне, к примеру, сказать Тимоше — иди горловины почисти, лучше самому десять раз почистить, чем сказать». А спустя время переболел он это дело, врос в работу, теперь сам смеется, когда вспоминает первые дни.

Оно со всеми так поначалу-то. Ты тоже пообвыкнешь, найдешь себя в работе, тем более не одна ведь…

И верно, не одна же я. Какая за мной сила — рабочие, инженерно-технические работники цеха! На днях секретарь партийной организации доказывал мне, что нужно непременно расширить красный уголок, коммунистам цеха, когда там соберутся, — уже тесновато. А комсомольская организация, а профсоюзная! Есть, есть у меня опора.

Евдокия Тихоновна, машинист подъемника, тоже ободряла:

— Ты, дочка, что-то вроде болеешь, — говорила она, не обижайся, я к тебе по-простому. У тебя, видать, на уме, вроде бы только ты одна в ответе за цех. Так ведь и мы все за него в ответе. Кому не хочется, чтобы порядок у нас был, чтобы металла больше дать? Ты вот сумей, как мой Мефодий в девятнадцать лет повел целый полк на врага и победил. Вот и ты — зажми вожжи покрепче и не робей. И запомни, мы тебя всегда поддержим…

В один из дней, прибежав в цех раньше обычного и побывав на всех участках, заглянула в красный уголок, где рабочие уже собрались на сменно-встречный — так называли короткие производственные совещания. Родились сменно-встречные с приходом в нашу жизнь пятилетних планов, социалистического соревнования. Рабочие говорили на них о недостатках, вносили предложения и, принимая дела у сменщика, брали конкретные обязательства, а потом, с твердой программой на смену, расходились по своим местам. В сталелитейном цехе это прекрасное начинание, к сожалению, заглохло и превратилось в перекур до гудка. Вот и сейчас в красном уголке дым коромыслом: накурено так, что не продыхнуть, шумно, тесно, люди сидят чуть ли не на полу. В одном углу хохот, в другом с интересом слушают байки второго подручного сталевара.

— Сижу, значит, в парке на скамеечке, семечки лузгаю и Андрюху поджидаю. Он мне наказал после смены: приходи с гармошкой в парк. Я и пришел. Смотрю, Зойка в натуральном виде… Туфельки белые на низком каблучке, белые носочки, а уж завитушки одна к одной. Идет, платочком машет, а рядом…

— Известно кто, Андрей конечно…

— Держи, брат, выше.

— Кто же, не тяни за душу? — так и впивается в рассказчика тетя Кланя, пожилая женщина, работающая на разливочной тележке.

— Ишь, тетя Кланя, и ты туда же…

— Техник из доменного с Зойкой, вот кто. Ну, который по плаванию первое место взял.

— Ух ты! Вон оно куда… — с присвистом произносит грузчик с завалочной, совсем еще мальчишка.

— А Андрей что же?.. — все допытывается тетя Кланя.

— Что ж Андрей, ходил, дожидался. Сам тоже фартово одет. И…

— Ребята, начальник! — предостерегающе произнес кто-то.

Разговор тут же оборвался, все немножко подобрались. Только Комаров, неприветливый, мрачный, продолжал сосать свою «козью ножку». Еще с практики запомнился его тяжелый, преследующий меня взгляд. Чем он недоволен? Почему всегда молчит?..

— Жаль, не пришлось дослушать, — вырвалось у тети Клани.

Вслед за мной пришли начальник смены с Иваном Трифоновичем, и после короткого рапорта все быстро разошлись по своим рабочим местам. Старший сталевар Андрей, уже орудовавший у конвертера, не глядя на своего подручного, бросил зло: «Давай, готовь материал для ремонта».

Все шло, казалось бы, как обычно, но теперь я увидела цех словно в ином свете. Ночная бригада не сделала необходимого ремонта на конвертерах, и его приходится делать дневной. На литейную канаву не завезены вовремя изложницы — опять задержка. Почему же рабочие и мастера безропотно взваливают на себя грехи ночной смены, почему не сказали обо всем этом на сменно-встречном?

Попросила зайти ко мне председателя цехкома Страхова и секретаря парторганизации Алехина, рассказала им о сегодняшней сцене в красном уголке. Страхов, довольно осторожный человек, согласился с моим доводом, что до начала смены каждый должен осмотреть свое рабочее место и что людей надо психологически подготавливать к работе. А то смена началась, а мысли кое у кого еще в парке, дома или на рыбалке. Но, соглашаясь, он в то же время побаивался: «Как бы не нарушить кодекс о труде, если за полчаса или минут за двадцать до смены собирать людей». Алехин придерживался иного мнения: «Чего уж тут о кодексе говорить, все равно чуть ли не за час собираются, тратят время попусту».

Одним словом, решили этот вопрос обмозговать с народом.

Собрали рабочих. Я сообщила о положении в цехе, о простоях за прошлый месяц. Надо было доказать с фактами в руках: мы свыклись с плохой работой, принимаем недостатки как должное. Некоторым даже стало казаться, будто действует какая-то независящая от них сила, что ничего изменить нельзя.

— Ковш не готов, кадки под шлак нет, долго чистятся горловины, задерживаются материалы — все это вроде бы объективные обстоятельства, а они зависят от всех нас. Да, от нас, и только от наших упущений. Давайте же присмотримся к себе, к товарищам. А то получается так: я принял дела у сменщика не глядя, значит, и он будет ко мне снисходителен. Вот такая снисходительность, мелкие, на первый взгляд, организационные неувязки, нарушения технологии привели к тому, что в прошлом месяце треть времени цех стоял. — И я громогласно назвала лучшую бригаду — мастера Ивана Трифоновича и наиболее «отличившуюся» в отношении простоев бригаду молодого мастера Дмитрия Давиденко.

— При чем тут я? — не выдержал Митя. — Мне дайте конвертера да чугун и, пожалуйста, сколько хошь металла сварю.

Я заметила: кое-кто сочувствует мастеру. Надеялась, что товарищи Мити сами объяснят ему, в чем он неправ. Ведь иной раз слова руководителя, особенно нового, менее эффективны, чем мнение рабочих. И вот поднялся рабочий — он обслуживал шлаковые кадки — и с укоризной взглянул на мастера.

— Так и нам бы так — приготовь побольше кадок и глины, чтобы их подмазать и чтобы кран ее, кадку, значит, вовремя разгрузил, тогда и мы посвистывать будем.

— Вот мой сменщик так же: ему все приготовь, а он и в ус не дует. Мне, понимаешь, перекусить некогда, а он… Оно, конечно, на готовеньком сделать немудрено. Да сами-то мы на что?..

Вот так ответил Мите рабочий, правильно ответил. Мне и добавить было нечего.

Затянулся тогда этот разговор, высказались начистоту и сталевары, и канавщики, и слесари, и каменщики, и машинисты кранов и паровозов. Всем надоели бесконечные простои и неразбериха на рабочем месте.

— Вот-вот, — горячо подхватил Иван Николаевич, — все хотим как лучше, а работы, мать честная, нет! А ведь все мы связаны одной веревочкой. Ты, к примеру, ремонтируешь конвертер хорошо и быстро, стало быть, помогаешь давать больше стали. Другой вовремя ковш подал — на ту же мельницу воду льет. А ежели горловину не запускать, то и конвертеров в работе больше. Выходит, надо каждому честно делать свое дело. Пришел на смену, посмотри все по-рабочему, с придиркой — и к сменщику, и к себе, — чтобы от гудка до гудка сталь шла. Тогда и заживем веселее…

На следующий день задолго до начала работы заступающей смены в цехе оказался не только начальник и обер-мастер, но и мастер заступающей смены со своим старшим сталеваром.

— Что за контролеры здесь появились, — шутил Митя Давиденко со сменным мастером, — ходите, смотрите, вроде невесту выбираете.

— Невесту тебе выбирать, ты молодой, а вот смену сдавай как нужно — ремонт горячий третьему сделай, иначе начальнику доложку, пусть с твоей зарплаты высчитывают за простой.

И подействовало, будто живительной влаги выпил Комаров. Работает, потом обливается, но ремонт делает. А то стоял прохлаждался, да покуривал: «Все равно скоро шабаш», — цедил он сквозь «козью ножку». Своему мастеру, куда ни шло, так ответить он мог, а Ивану Трифоновичу уж никак не получится. А на участке ремонта и очистки ковшей тоже горячие споры.

— Давай, убери-ка шлак до гудка, — требовал ковшевой заступающей смены, не уберешь, к работе не приступлю.

На сменно-встречном так ярко, доказательно показал, как влияет на работу плохая сдача смены, что те, кто еще этого себе не уяснил, и относились с прохладцей, почувствовали себя не совсем уютно, оглядывались по сторонам и, не дождавшись конца, бежали проверять свои рабочие места: «а то, чего доброго, работу задержишь», — говорили они мастеру.

Иван Николаевич с лукавинкой смотрит на меня:

— Зажгли огонек, теперь только раздувать его…

Так постепенно, хотя и со скрипом, сменно-встречные стали приобретать деловой характер. И рабочие спешили по утрам на свои участки, а затем в красный уголок, где каждый коротко сообщал о помехах, а начальник и мастер помогали оперативно устранить все то, что мешало варить сталь. Нам становилось ясно: на что следует обратить внимание в первую очередь, где «узкие» места. Работа пошла ровнее и живее, кривая выплавки стали медленно, но все же начала подниматься вверх.

Никаких технологических мероприятий в цехе проведено не было, но конвертеры обслуживались намного лучше и больше стало порядка на рабочих местах. Видели рабочие и другое: ни одно их предложение, ни одна дельная мысль, ни просто даже успешно выполненное задание не остаются без внимания. Это очень важно — знать, что твоя работа замечена, и потому мы старались поддержать любое полезное начинание, любую инициативу рабочего ли, мастера ли, и таким образом пробуждали в них то чувство заинтересованности в делах цеха, которое, в свою очередь, дает первые ростки могучей силе, именуемой коллективизмом. Не случайно, побывав у нас на рапортах, председатель завкома Иван Данилович говорил, что сменно-встречные и рапорты — это «предметная школа воспитания энтузиастов производства», и приводил наш цех в пример другим.

Школа так школа, мы не искали определений, важны были результаты.

А результаты вот они, налицо. Не успела я войти к себе в кабинет, как прибежал старший сталевар с жалобой на Бредихина из бригады Хроничева. Оказывается, тот уперся и не сдает смену.

— Не могу оставить такую грязную горловину, — заявил он сменщику, — неловко… На сменно-встречном обещал сдать как положено, а чугун, как на грех, шел холодный, и не управился я, обещанное не выполнил. Начальник цеха спросит, а я что? — и продолжал чистить горловину конвертера.

Вот так, близко к сердцу стали принимать теперь многие рабочие свои обязательства перед руководством цеха, перед коллективом.

Кстати, тот же Бредихин помог справиться с горловинами, которые у всех нас стали прямо-таки бельмом на глазу. Через горловину конвертера заливается чугун, выливается шлак, металл, загружаются твердые материалы. Во время продувки металла, особенно при ненормальных по анализу чугунах, на горловины налипает металл и шлак — все это мешает нормальной работе. Чуть ли не на каждом рапорте рабочие и мастера жаловались: «Горловины заедают, товарищ начальник». А чистить их — трудно и опасно. Надо установить рельс на гидравлическом столе. Надо смотреть в раскаленный конвертер до тех пор, пока острие рельса не соприкоснется с налипшим металлом. Надо подняться вместе со столом и как бы войти в горловину. Наконец, нужно спрыгнуть вовремя, чтобы не угодить в конвертер. И отодрать, отъединить от горловины налипший металл и шлак. Этому обучал сталеваров обер-мастер.

Среди старших сталеваров лучше и быстрее всех чистил горловины Бредихин. Несколько смен наблюдала за ним, любовалась математической точностью его движений. Со стороны казалось, что работа эта не так уж и сложна, — настолько уверенно и ловко он действовал.

Решила попробовать, получится ли у меня. И после нескольких уроков у Бредихина поняла: можно и нужно передать его умение всем старшим сталеварам и их подручным. Бредихин обещал молчать о моих опытах, но вскоре по цеху разнеслось: «Слышь, начальник наш не побоялся залезть на стол и горловину почистить, и ничего, совсем неплохо».

Начальник смены Павленко, которому было поручено организовать обучение подручных сталеваров этому искусству, обиделся и, что называется, ударился в амбицию.

— Какое же это, с позволения сказать, искусство? Грубое и мелкое дело. За что такое унижение перед коллективом?

И тут я рассказала ему о двух студентах нашего института, которые на производственной практике заявляли: «Мы не будем работать на загрузке мульд, это роняет честь инженера. Горячие ремонты не инженерное занятие, мы их делать не будем». И знаете, они с трудом окончили институт, успеха в работе не имеют.

— Напрасно вы обижаетесь. Поставьте Бредихина инструктором, только непременно попробуйте разок-другой сами почистить горловину, увлекательнейшее единоборство с металлом, уверяю вас.

Павленко обидеться обиделся, но поручение выполнил. И потом ходил довольный. Еще бы!

— Вы знаете, здорово, честное слово! — говорил он потом при каждой встрече. Горловины перестали мучить нас, и Павленко стал относиться ко мне с дружеским вниманием и уважением.

— Я чувствую, мы сработаемся, — повторял он.

Чувствовала и я, как мало-помалу срабатывалась и с остальными начальниками смен, мастерами, хотя тоже не обошлось без обид. Работа требовала, чтобы они стали хозяевами в смене, полновластными руководителями, а я то и дело слышала: «Позвоните, пожалуйста, в кислородный, нет кислорода» или «Миксер задерживает чугун, поговорите с начальником цеха». — «Так вы сами потолкуйте», — отвечала я. Поначалу они сопротивлялись, но постепенно входили во вкус самостоятельной работы, получали он нее удовлетворение.

Приходящих в цех удивляло, что большинство рабочих и мастеров называли меня «товарищ начальник», «наш начальник», избегая в обращении, так сказать, женского рода. Уж очень необычно было видеть руководителем горячего цеха женщину. Ведь это металлургия, высокие температуры, газ, пыль, и темп производства высокий; металлурги считали, и справедливо, что их профессия более тяжелая, чем многие иные.

В самом деле, вот стоит сталевар, заправляет печь, конвертер, на ходу ремонтирует их. Кругом все накалено, пылает. Через брезентовую спецовку на спине и рукавах проступила соль, по лицу струйками течет пот, попадает в глаза. Вытирать его бессмысленно, опять потечет, да, пожалуй, еще сильней. Лучше уж притерпеться…

А потом выбежит под струю прохладного воздуха, расстегнет спецовку, чуть обсохнет — и назад. И опять жара и непрерывная жажда. Мужчинам нелегко, так разве девушке выдержать?

Как преодолеть это неверие, и не только в своем цехе? Начальники соседних цехов тоже скептически поглядывали на меня, а для четкой работы нужны нормальные взаимоотношения.

Возникла еще одна проблема, не связанная, правда, непосредственно с производством, но довольно щекотливая. Многие рабочие, привыкнув не стесняться в выражениях, порой отводили душу так «витиевато», что я, прямо скажем, готова была провалиться сквозь землю. Бывало, подойдешь к сталевару, когда не ладится что-то, а он… «Эх, елки-моталки!» — спохватившись, с виноватым видом перестраивался он на ходу. Казалось бы, ерунда, мелочь, но мне нельзя было проходить мимо мелочей и позволять в своем присутствии «снимать» напряжение таким образом. Павленко, например, по всякому поводу и без повода прибегал к бранным словечкам, козырял богатством арсенала этих выражений. «Видите ли, для нашего дела это так же важно, как и требовательность, — оправдывался он и доказывал, что это якобы помогает установить более тесный контакт с рабочими. — Я ведь при вас не выражаюсь».

Спасибо и на этом.

Больше всего меня волновало: будут ли эти, испытанные в тяжелом труде рабочие, мастера, начальники смен подчиняться молодому специалисту, женщине?..

Перед начальником цеха стояли тысячи вопросов и столько же сомнений, а ответ пришел только один. Цех давал сталь двадцать четыре часа в сутки и, конечно, тут некогда заниматься самокопанием, самоанализом — надо трудиться и трудиться без оглядки на шероховатости. А что называли в мужском роде «наш начальник» — это не беда! Вскоре такое обращение и для меня стало привычным. Прошло не так уж много времени, а казалось, никогда иной работы у меня не было. Дни, смены мчались галопом и ежеминутно, ежечасно требовали конкретных решений, конкретных дел. И в совместном труде постепенно исчезали неловкость, стеснение, тем более что в самые трудные и опасные моменты руководители цеха всегда находились рядом с рабочими, и это рождало чувство локтя, без которого нет коллектива.

Все объединились вокруг решения основной задачи — выполнение и перевыполнение государственного плана — это было решающим!

Глава девятая

— Я инженер, а вы предлагаете мне сперва поработать дублером мастера, — с обидой говорил присланный к нам в цех специалист, только что окончивший институт. И все недоумевал: при чем тут работа с людьми? Я инженер, а не воспитатель. Тем более эта наука, как мне представляется, невелика…

Я всматривалась в сидевшего передо мной молодого человека. Отличник учебы. Бурлит энергия молодости, вера в свои силы: «Все сумею, все сделаю». Чувствовалась устремленность к деятельности и уверенность: «Скомандовать я всегда смогу». Казалось бы, по возрасту я недалеко ушла от него, но школа жизни меня уже многому научила, и я рассказала о неизбежно возникающих трудностях, особенно в общении с людьми, но он не вслушивался. Над всем главенствовала обида — его не назначили туда, куда он хотел, и снова говорят о том, что надо учиться!

Не поверил сразу, что учиться надо всегда, тем более — работая на производстве.

Что бы ни делала, из головы не выходили слова Михаила Ефремовича о том, что за конвертерами, различными механизмами надо видеть людей и с них начинать налаживать работу. Я сознавала: действительно, общий успех зависит от сталеваров, каменщиков, машинистов мостовых кранов, электротележек, паровозов; от десятников, бригадиров, мастеров… Подвезут ли вовремя вспомогательные материалы, уберут ли отходы — все сказывается на процессе выплавки стали. Здесь нет маловажных профессий, нет незначительных дел. Любой может затормозить работу цеха или, напротив, помочь ему выйти из прорыва.

Понимали это и Иван Николаевич, Евдокия Тихоновна и многие другие. Как сделать, чтобы люди почувствовали: каждый лично ответствен за сталь? Даже чернорабочие, даже шлаковщики!

После очистки разливочных ковшей шлак убирают, как правило, рабочие самого низшего разряда. Им никогда не уделяли особого внимания. Считалось, что есть профессии и поважнее, более ответственные. Но, если вдуматься, присмотреться, шлаковщик далеко не последняя фигура в цехе. Софронов, например, всегда очищает ковши и убирает шлак быстро, тщательно и вовремя. А у Шелудько задержка за задержкой — из-за него стынет ковш, стынет, и по этой же причине, готовая сталь. В его смене нередко приходится прожигать в огнеупорном стаканчике отверстие, иначе нельзя разлить металл по изложницам. А из-за этого качество стали ухудшается, и выход годного металла снижается. Мастер, что называется, честит Шелудько на весь цех, а хорошую работу Софронова не замечает.

Почему же никто не обращает внимания на старание Софронова? Почему так низок авторитет вспомогательных рабочих? Надо было менять отношение к ним, убедить их: они тоже сталевары, хотя и не следят за ходом плавки, не ремонтируют конвертеры и не берут пробы.

На рапорте при всех обратилась к Софронову:

— Придется вам, Мокей Иванович, поучить шлаковщиков организовать свою работу так, чтобы не страдал по их вине цех.

Мокей Иванович вначале растерялся — потом понял, что к нему обратились, что заметили его добросовестный труд. Снял брезентовую шляпу с закрепленными на ней синими очками, собрался с духом и первый раз в жизни сказал на людях, что именно, по его мнению, следует у нас изменить. Сталевары ахали: «Да ты смотри, каков!» А когда Мокей Иванович предложил сделать приспособление к крану, чтобы удобнее было обслуживать ковш, механик цеха не мог скрыть своего удивления: «Да ты, Мокей, орел».

Не на словах — на конкретных фактах мы показывали: уважения заслуживает каждый, кто хорошо трудится, каждый влияет на работу цеха, независимо от того, на основном он или на вспомогательном участке. «Даже рабочие, убирающие двор, начали именовать себя сталеварами, — отмечал начальник смены Павленко. — Не уберем, говорят, вовремя, цех задержим. Выходит, почувствовали интерес…»

Да, ощущение значимости своего труда будило инициативу. Цех стал работать ровнее. Не могло не радовать и другое: чуткие к проявлению внимания, не показного, не официального (никогда, впрочем, не исключавшего требовательности), люди видели теперь в своих руководителях не только начальника цеха, смены, не только мастера, они замечали, что мы переживаем каждый их промах, гордимся каждым их успехом. Это объединяло. И «субординация» уже не мешала становиться друзьями.

Большим другом для многих была Евдокия Тихоновна — машинист подъемника, член нашего цехового партбюро.

Девятнадцать лет проработала эта скромная женщина в цехе. Сначала убирала двор, а когда «грамоте научилась, машинистом подъемника поставили», — рассказывала она мне в одну из ночных смен.

— Моложе была, хотела в сталевары, и вот почему: если присмотреться, сталь, она всему крепость дает… Машинам, домам, нож на кухне — и тот стальной. Бывало, хожу по цеху, мусор собираю, на что ни посмотрю, все металл — и рельсы, и лопаты, и гвозди. Выходит, чтоб сильным быть, думаю я, и человек должен характер иметь как сталь. Тогда он всем нужный, и во всем крепость проявит.

Евдокия Тихоновна испытующе посмотрела на меня, словно раздумывая, сказать ли о самом потаенном, и, помолчав, решилась:

— Когда пришло горе ко мне, — сперва похоронила сына, Мефодия, а потом и мужа, осталась я одна и решила: пойду сталь варить вместо Корнея…

Однако в сталевары не взяли, сказали — трудно. Поставили на подъемник. А если вдуматься, то и здесь тоже сталь варить помогаешь. Подкатят вагонетки рабочие — всматриваюсь: что за материал, не загрязнит ли металл? Рабочие смеются: «Тетя Дуся, ты как инспектор, все проверяешь». И правда, если увижу, что материал плохой, — не пропущу ни за что!.. Ведь сталь делаем — она крепость, силу народу дает. К ней уважение иметь надо. Ребятки не обижаются, что проверяю материал, а только больше старания вкладывают в свою работу.

И хотя в голосе Евдокии Тихоновны звучат не по-женски твердые интонации, но в глазах столько тепла, что понятно, почему в бригаде и молодые парни и люди зрелого возраста с почтением называют ее не иначе как мать.

Как-то вечером я заглянула к ней домой.

Вошла и в первый миг не узнала Евдокию Тихоновну: такая она была домашняя и в то же время величественная, — думающая мать. Она сидела на стуле с высокой спинкой. Русые волосы с сединой гладко зачесаны, на обветренном, опаленном лице выделялись своей белизной высокий лоб и маленькие уши. Поверх широкой темной юбки — черная, в горошек, кофта. Под ногами скамеечка, на коленях большой дымчатый кот с круглой добродушной мордой, в руках книга.

Евдокия Тихоновна не слышала, как я вошла, продолжала читать. Она вздрогнула, увидев меня, очки в железной оправе упали на пол, кот, испугавшись, спрыгнул с колен и с удивлением уставился на хозяйку.

— Вот не ожидала… Да что же мы стоим? Садись… — И смотрит на меня с тревогой: «Не печаль ли какая привела?» Те же глаза, широко открытые молодые, глядят с фотографии, всматриваясь во все, излучая добро «не мягкое — стальное, чтобы если помочь человеку, то дать ему опору в жизни», как говаривала часто Евдокия Тихоновна. Рядом — на стене портрет Корнея Самойловича, в петлице цветок, а взгляд открытый, острый.

— Как свадьбу сыграли, пошли к фотографу, чтоб память оставить, — проследив за моим взглядом, пояснила Евдокия Тихоновна. — Сохранила, хоть и жить было негде…

На полу дорожка из разноцветных лоскутков.

— Представь, купила коврик, он и красивый, и ходить по нему приятно, а дерюжку все же оставила — пусть напоминает, что и такое было… Красивое всегда виделось и хотелось его, а достаток был невелик, вот и собирала лоскуток к лоскутку… — Посидела, подумала.

— Матрену, что в цехе нашем, знаешь? Она все твердит, что рабочему человеку не до красоты, я же ее уверяю, чтобы хорошо работать, надо красиво все делать и красиво жить. И поверишь, мы обе работали раньше по двору, а жили разно, и сейчас не хочет никак она себя сломать — и живет как попало, да и в работе неаккуратна. А руки у нас вроде одинаковые…

Евдокия Тихоновна плавным движением натруженных рук разгладила и без того гладкую, без единой морщинки, яркую скатерку на столе, поправила стоявшие в синей фаянсовой вазочке три чайные розы, вздохнула:

— Мефодий мой любил цветы… Характером был крепкий, а уж птиц и цветы любил, страсть! Бывало, придет из школы, а в последние годы — с работы, редко когда не принесет три цветка: мне, значит, отцу, а один себе. И поставит в эту вот вазочку. Корнею моему нравилось… А теперь я за Мефодия так делаю…

Слез нет, только постоянная, не затуманенная ничем память о тех, кто дорог сердцу.

В правом углу висит портрет Ленина. Под ним в черной рамке фотография мальчугана лет четырнадцати — те же материнские вдумчивые глаза.

— С работы придет и за книжку, бывало, не оторвешь… — Евдокия Тихоновна рада случаю поговорить о сыне, и ее можно понять: кончится смена, придет домой, и она одна. — А теперь сама пристрастилась к чтению, нет-нет да и куплю книгу. — И сказала мечтательно: — Вот бы наверстать все за прошлое, когда и карандаш-то в руке держать не умела… Но быстро читать не могу. Посижу часок-другой с книжкой, потом закрою ее и думаю: вот это, хорошее, надо в нашу жизнь перенять, а если плохое, то, думаю, надо запомнить, чтобы у нас такого не допустить.

Мы обстоятельно беседуем о жизни, о делах, и меня не покидает ощущение, будто я сижу с доброй и мудрой матерью. Ее большое сердце вмещает в себя заботу о цехе, в котором она работает, о людях, которые трудятся рядом с нею. Она размышляет о жизни и ищет в самой себе, в книгах, в народе то, что помогает человеку стать чище и лучше.

Покой и душевное тепло уносишь в себе после встречи с этой женщиной.

И вот уже в кабинете начальника цеха Евдокия Тихоновна, член партийного бюро, вместе с Иваном Николаевичем и секретарем партийной организации Алехиным пришли с серьезным разговором.

— Что подняли каждого рабочего, это правильно. Но сталевар, ты сама говорила, центральная фигура на производстве. Так вот, надо, чтобы это дошло до всех. А то, видишь, каменщики, к примеру, иногда больше сталеваров получают и, выходит, им выгодно чаще ремонты проводить, а для сталеваров это каково?

И мы вместе думаем над тем, как заинтересовать людей, — не в работе вообще, а в увеличении выплавки стали.

— Бери хоть меня, — рассуждает Евдокия Тихоновна. — Мне на подъемнике взвесить материал, записать в книгу и поднять его наверх, — это я могу делать сколько хочешь, даже сверх надобности, а цеху какой прок от лишних взвешиваний? Посуди сама, цех должен сталь варить, да поболе, а мы — пособлять, не задерживать. Вот и надобно раскинуть умом: что переделать, изменить, как труд наш оплатить, чтобы и сталевару в помощь и нам не в обиду.

Правильно Евдокия Тихоновна и Иван Николаевич говорят: пора, пора пристально всмотреться в систему зарплаты и так ее перестроить, чтобы она работала на главное — помогала наращивать выпуск металла.

От слов перешли к делу. Начали с вспомогательных рабочих.

Слесари получают за ремонт крана, тележки, гидравлики… Чем больше ремонтов, тем выше зарплата. Простаивал ли цех и не давал стали или работает хорошо, — им безразлично, материально это на них не отражается. Между тем от них зависит не так уж мало, равно как и от машинистов паровозов, кранов, от дистрибуторов, водопроводчиков, каменщиков… Все они так или иначе влияют на производство стали. Значит, надо, чтобы их зарплата находилась в прямой зависимости не только от их труда, но и от плана, надо все эти ручейки направить в единое русло, — в стальной поток.

Выполняется и перевыполняется план по стали — растет премиальная зарплата у этой категории рабочих, причем при хорошей работе цеха порой превышает их основную зарплату.

А сталевары получают зарплату за тонны годной стали и премию за высокую стойкость конвертеров.

— Как же так — мы сталь варим, а не конвертеры футеруем, — вначале протестовали сталевары. — Вы нам платите за наш труд — за сталь.

— Нет, товарищи сталевары, — говорили мастера, с которыми вместе разрабатывали и внедряли системы оплаты.

— Вы посудите сами, — втолковывал Хроничев, — ежели ты, Андрей, вовремя горячий ремонт сделаешь, как думаешь, полезно это конвертеру или нет? Повысится от такого ухода стойкость футеровки и днищ?

— А как же иначе, ясно — повысится.

— То-то. А ежели хорошо горловину и вовремя почистить — тоже скажешь полезно, а это все, в свою очередь, большую стойкость футеровки дает, значит, в работе больше конвертеров, значит, и стали больше будет.

Выходит, высокая стойкость футеровки всему голова. И за нее всем надо браться.

Вот когда все от мастера до подносчицы шланга на электротележке заговорили о производстве стали, вот когда начали вскрываться производственные резервы!

Первым пришли в кабинет слесари.

— Вот, товарищ начальник, посмотри и не взыщи, коли что не так. — И молодой энергичный механик цеха Федор Игнатьевич развернул и положил на стол убористо исписанный лист бумаги. — Это наш план, как проводить планово-предупредительные ремонты, не останавливая цеха, — оживленно говорил он. — Здесь в подробностях все описано: гидравлические столы, подъемники вполне можно ремонтировать в процессе работы. И краны в перерывах можно смазывать, заменять кое-что…

Предложение слесарей означало дополнительный резерв для выплавки металла, и, само собой разумеется, мы его приняли. Потом наступил черед каменщиков. Правда, они еще не пришли к единому мнению и, прежде чем некоторые из них убедились в необходимости перестройки зарплаты, пришлось поломать копья.

— При чем наша зарплата и тонна стали? — недоумевал мастер Столяров, весельчак и любимец бригады, озорно поглядывая на товарищей. — Если, к примеру, Митя не выспался и плохо сварил плавку, что же, мне отвечать?

— А ежели ты, Степан, прогулямши, плохо футеровку положишь и Митя из-за тебя стоять будет, кто тогда в ответе? — припер Столярова к стене старший мастер-каменщик.

Долго судили и рядили, пока наконец не договорились: вместо четырех организовать две бригады. Одна будет только и делать, что ломать старую футеровку в конвертерах, другая — только класть новую. При этом премия каменщиков будет зависеть от стойкости футеровки, от того, сколько она выдержит плавок.

Теперь каменщики в свободное время прибегали на рабочую площадку и, если возникала необходимость, надевали спецовки и становились рядом со сталеварами. Шла борьба за высокую стойкость. Да и остальные рабочие тоже стали помогать сталеварам. Куда и подевалось былое безразличие! Счет каждой тонне металла велся теперь всем коллективом.

На рапорте у директора завода представители смежных цехов жаловались: сталевары отнимают все время на сменно-встречных, что ни смена, их делегация тут как тут. «Мастер миксера, можно сказать, уже вышел из моего подчинения, — сетовал начальник доменного цеха, — им командует начальник сталелитейного». Нас обвиняли в том, что мы забрали лучших машинистов паровозов, а железнодорожный цех во всем идет нам навстречу: «Машинисты рвутся к сталеварам, слух такой идет, заработки там хорошие. И куда только смотрит отдел организации труда?»

Отдел организации труда отреагировал на сигнал, завел «дело» начальника сталелитейного цеха. Вызвали на завком, стали разбираться: правильно ли оплачивается труд каменщиков и как их используют. То они работают десять — двенадцать часов, то два-три дня гуляют. «Это не положено», — утверждали трудовики.

Нашлись недовольные и в цехе. Всегда угрюмый, не охочий до разговоров сталевар Комаров неожиданно для всех резко выступил на производственном совещании.

— Интересно услышать, что ответит наш начальник на такой, к примеру, вопрос. Бригада Столярова, что ломает на конвертерах старую футеровку, работает меньше сталеваров. Ходят ручки в брючки, а получают столько же, сколько мы. Где же тут справедливость? И в бригаде, что кладет новую футеровку, то же самое. А где закон о труде? Ответьте нам, рабочим, а еще лучше, переведите сталеваров в каменщики, а каменщики пусть позагорают на плавках.

И сел, ни на кого не глядя. Ответили ему сами каменщики.

— А ты скажи, Комаров, сколько авансу в карман положил сейчас и сколько получал, когда Столяров по сменам работал?

— Это особь статья, — уклонился от ответа Комаров.

— Нет, не особь статья. Тебя просто завидки берут, когда Столяров в цех зашел, а ты работаешь. Ты лучше посмотри, когда он футеровку ломает да попробуй войти в еще горячий конвертер. Начни-ка ломом выковыривать кирпич и засыпку отдирать от кожуха, а жар и смола тебе в нос, в рот, в глаза!.. Тогда и задавай свой вопрос, — горячился старший мастер каменщиков. — Мы третий месяц по такой системе работаем, и все довольны, один ты хмурый ходишь. И чего тебе надо?..

Мне и самой трудно было понять, почему так хмур Комаров, почему все время старается поддеть меня, вызывающе грубит.

— Начальник цеха мне не указ, — огрызался он на замечания товарищей. — И, вообще, не встревайте, сами разберемся.

Впрочем, вскоре все разъяснилось. В один из дней я получила письмо. Адрес на конверте написан незнакомым почерком.

«Если вы действительно простая с рабочими, то почему вам не связать свою жизнь со мной?» — с изумлением прочитала я и, перевернув листок, взглянула на подпись: Комаров. «Холостой я, да и дипломы имею за окончание курсов мастеров, вечерней школы и в университет выходного дня хожу. Если сложить все вместе, то это институту вашему равняться будет. А вы сами и справедливость ваша мне нравятся еще с практики».

Далее следовало предложение руки и сердца. Письмо заканчивалось так:

«Давайте вместе двигать индустрию уперед».

Отвечать было нечего. Пришлось объясниться с Комаровым. Узнав, что у меня есть друг, он уволился с завода.

Цех будто после длительной болезни стал поправляться — все новое принимал активно, с радостью выздоровления. Коллектив цеха стал более мобильным, рабочие, инженеры искали пути к выполнению плана, почувствовали свои возможности. В таких условиях увеличился не только объем работы, но и ответственность каждого перед коллективом. Правда, находились и такие, которые ответственность понимали по-своему. В цеховое партбюро поступило заявление мастера миксера Коломийцева:

«Прошу привлечь к партийной ответственности начальника сталелитейного цеха за нанесенное мне оскорбление. При всей бригаде она мне сказала: «Ты врешь!»

И это была правда.

Текущий ремонт миксера остановил сталелитейный цех. Коломийцев просил на ремонт только один час. Но вот прошло полтора часа, а чугуна нет. Спрашиваю у Коломийцева: «В чем дело?» Он в недоумении разводит руками: «Это твои чугун не берут, у меня все готово». — «Да как же так! Люди стоят с ковшом, ждут. Давай наливай чугун!» Однако миксер не был готов к работе, и тогда-то вырвались у меня слова: «Чего же ты врешь и на людей клевету возводишь?»

И вот обида, в заявлении на имя партийной организации строго сказано:

«Слово «врешь» некультурное и начальник сталелитейного повела себя безответственно».

— Да ты шагу без всяких выражений не ступишь, — напустилась на мастера Евдокия Тихоновна, — а тут за правду, в глаза сказанную, заявление! Да еще в какой-то безответственности винишь. Ты только время отнимаешь у всех. Видно, Коломийцев, делать тебе нечего.

Заявление Коломийцев забрал, но неприятный осадок все-таки остался. Ведь это была просто придирка — не к начальнику цеха, а к женщине — начальнику цеха. Что ж, впредь наука: наверное, с нас, женщин, спрос выше. И, видимо, надо лучше знать людей, с которыми работаешь. Вот Бредихин, чего только не говорят о нем!

— С ним будьте осторожнее, — предупреждает заместитель начальника цеха. — Очень тяжелый человек. Вы ему поручили обучение сталеваров, это может кончиться неприятностью. Даже Павленко его побаивается. Чуть что, он кричит: «А ну, пошли отсюда к . . .»

— Кому-нибудь врезать, на это он мастер, второго такого на всем заводе не найти, — подтверждали рабочие.

А Павленко, тот, что «побаивается», отзывался о Бредихине коротко: «Работает как метеор». Работал он, надо признать, и впрямь виртуозно. Пробу берет — приятно смотреть: ровно столько, сколько вмещает стаканчик. Движения размашистые, точные, с силой забросит доломитную массу в конвертер, длинной ложкой прижмет ее — ловко, изящно, скульптурно. Хроничев не проверял его, только приговаривал: «Сделано по-бредихински, скорее кирпич сработается, чем место, которое он ремонтировал».

Мастера утверждали, что, очищая горловину, он срезает, словно бритвой, налипший металл, а кирпич всегда цел. «Работник золотой, — хвалил его Иван Николаевич и добавлял: — Но нелюдим».

Почему же нелюдим? Ведь охотно показал мне, как чистит горловину. Правда, разговаривал мало, все больше «так» или «не так», но доброжелательно. Подробно объяснил, что к чему… Ругань его слышала и видела: озлоблен он чем-то и весь какой-то колючий.

Осторожно, чтобы не разбередить человека, разузнала некоторые подробности его жизни. Выяснилось, он сибиряк, недавно остался без жены и сам растит шестилетнюю дочку. Квартирные условия неважные, но никогда ни о чем он не просил, этот «тяжелый человек», хотя в цехе уже три года.

В те дни проводился набор на курсы мастеров. Узнав, что он попал в число кандидатов, Бредихин первым делом направился к мастеру и начал возражать в излюбленных своих выражениях. Но Хроничев сказал, что он тут ни при чем, в список его включил начальник цеха. И вот после рапорта, дождавшись, когда все разошлись. Бредихин перешагнул порог моего кабинета. Он уже вымылся, переоделся. Наконец-то разглядела его как следует. Светлые, смекалистые глаза, волевой рот, белые крепкие зубы, немного выступающие скулы.

— На курсы я не пойду, — отрезал сталевар, не поднимая глаз от пола.

— Жаль, думала мастером вас поставить после курсов.

Бредихин помолчал, а потом с трудом выдавил из себя:

— Не могу я сейчас на учебу…

Мы разговорились. И то ли почувствовав искреннее отношение к себе, то ли потому, что не мог больше молчать о своем, — этот «нелюдим» после некоторого раздумья рассказал, как сложилась его жизнь.

— Отца я потерял во время гражданской войны, а вскоре после этого и мать, она полоскала белье в проруби, поскользнулась и утонула. Стал жить у двоюродной сестры отца. А она староверкой была, и меня начала в свою религию втягивать. Сбежал от нее, и пошла беспризорщина. В Тобольске забрали, определили в детский дом. Там я учился, и очень мне нравилась математика. — У Бредихина даже лицо просветлело при воспоминании о школе. — После семи классов поехал в Кузнецк на металлургический завод, и направили меня сразу в мартеновский. Работа, сами понимаете, какая, цех новый, красивый, кажется, никогда не ушел бы оттуда. Встретил там девушку, Леной звали, она пробы в лабораторию носила. Тоже без отца и матери росла. И поженились мы вскорости. Дочка родилась, Олечка, уж извините, выходит, тезка ваша. И как родилась дочка, Лена стала болеть и болеть. Посоветовали ей на юг. Я, конечно, рассчитался — и сюда. А по дороге похоронили мы Лену, не доехала она до юга, остались с Олечкой одни… Зажал я в себе эту боль, а она жжет, как расплавленная сталь.

Поселились на краю рабочего поселка, так и живем там. Поступил на завод, сейчас вот написал заявление, чтоб квартиру дали, но не обещают. Не солнечной стороной жизнь повернулась, в тени живу. Вот и помалкиваю, а на работе, если что не так, ругаюсь, это факт. Думают, пью я — неверно это. Ведь Олечка у меня… И по этой же причине, как мне на учебу?

Но Алексея Тихоновича — не Лешку, как звали его в цехе — все же зачислили на курсы мастеров. А дочку его Евдокия Тихоновна устроила в детский сад.

Решением цехового треугольника Бредихину вскоре дали квартиру. Он решил отпраздновать новоселье, пригласил нас. Евдокия Тихоновна постаралась! Стол был действительно праздничный.

Алексей был неузнаваем, помолодел, весь как-то выпрямился. Понизив голос, сказал мне:

— Такое забыть нельзя, и вот что: даю вам слово сибиряка, больше от Бредихина ни одного ругательства не услышите.

И слово свое сдержал.

— Теперь могу уж сказать, время прошлое, — признался он. — Когда вы подошли ко мне и попросили: «Покажи, пожалуйста, как горловины чистить», хотел, как обычно. Думал, подшутить решили. Потом увидел — все искренне и, поверите, от такого обращения оттаял…

Бредихин разговорчив, но не оттого, что выпил немного, — ему хорошо сейчас. Весь вечер на коленях у него сидела Олечка. И такое мягкое лицо было у Бредихина, что Хроничев не выдержал: «Это, почитай, первая моя промашка в жизни, Алексей, не знал я, что ты такой».

Со временем мы с Бредихиным стали большими друзьями. Он окончил курсы, был назначен мастером, а потом попросил рекомендацию в партию.

Жизнь учила простым и в то же время очень важным вещам: людей, с которыми работаешь, надо изучать, их понять — это, пожалуй, не меньше значит для работы, чем условия труда. Требовательность нужна, это бесспорно, но зато как помогают варить сталь и душевное слово и внимание к заботам сталевара не только в цехе, но и вне стен цеха, завода. Нельзя все время понукать людей, как это делал Павленко: «Давай-давай, поднажмем». Этак лошадь и та сдохнет. Только и слышишь от него это «давай-давай». Мы искали иных путей, более человечных, и, найдя их, всякий раз убеждались: люди становятся мягче, отзывчивее, и работа у них спорится.

— Бьюсь об заклад, что сразу соображу, хорошо или плохо идет дело только по одному обращению ко мне, — уверял каменщиков их бригадир Иван Еремин.

— Ишь ты, какой отгадчик! — поддел его кто-то.

— Отгадчик не отгадчик, а соображаю я так по этому признаку: устанавливал я как-то днище и, честно скажу, поспешил маленько. И тут же услышал голос нашего начальника цеха: «Еремин, больше внимания к работе». Поверите ли, меня словно холодом обдало. Я еще ошибки своей не увидел, однако же смекнул: что-то не так, раз не по имени, а по фамилии меня назвали.

— Тонкая, выходит, у тебя натура, Ерема, — заметил со смешком кто-то из рабочих.

Конечно, не у всех она такая и не всех можно и нужно называть по имени. Это ведь целая наука — взаимоотношения с людьми. И не случайно новый наш молодой инженер, считавший, что «наука эта не велика», успеха в работе пока не добился. Порой с человеком пуд соли съешь, пока узнаешь, как следует с ним разговаривать, как с него требовать. Начальник смены Лазарев однажды окликнул старшего канавщика Перегуду: «Сергей!» А тот тут же: «Мы с вами, товарищ начальник, вроде бы свиней вместе не пасли».

И хотя извинился после: мол, ответил так сгоряча, — холодок пробежал между ними. Но вот у Перегуды жена ушла в родильный дом. И замотался Сергей с двумя своими ребятишками, чуть ли не с работы уйти собрался. И тогда тот же Лазарев, что «не пас свиней» вместе с Перегудой, потолковал с мастером канавы, посоветовались они дома, с женами, и те установили у Сергея дежурство, ухаживали за детьми, помогали, пока не вернулась его хозяйка.

— Теперь товарищ Перегуда работает, прямо скажем, загляденье, — радовался Лазарев. — И характером смягчился. Внимание к человеку, что раскислитель дли стали: очищает от вредных примесей, делает крепче. Я бы тезис «надо работать с людьми» заменил на другой: «надо быть внимательным к человеку».

А что до Ивана Николаевича, одного внимания, конечно, мало.

— Любить нужно человека, он хорошей работой за это благодарить будет, и жизнь красивее станет.

У Самусий Карповича по этому вопросу свои особые суждения:

— Человек, что ни говорите, один на другого непохожий, — раздумчиво произнес он на одном совещании. — А вот когда решается какое-то большое, важное дело, надо, чтоб все решали его как один. В армии солдаты разве все одинаковые? Командир всех на главное нацелит, однако же выявляет, кого способнее, в разведку послать, кого — в связисты, кого, к примеру, на пулемет приспособить. Но все делают одно дело, все бьются за Советскую власть. И побеждают. Так и в работе. План — наша главная обязанность, и надо людей так нацелить, чтоб мысль в одну эту точку била, а мастер, начальник — знай, куда кого поставить, как с кого спросить. — А вот кричать, оскорблять руганью — неспособное это дело для рабочего человека — по себе знаю. До сих пор того Ганса не забыл, боль от ругани, от того, что человеком не считали — вот здесь, — показывает Хроничев на сердце, и глаза его при этом становятся строже. — Никогда забывать нельзя — живой человек перед тобой. Словом, с людьми работать, не сплеча рубить. Это была та ось, вокруг которой строилась работа цеха!

Со временем мы стали работать и жить «одной семьей», как любил повторять Иван Николаевич. Вывели наконец цех из прорыва, начали не только выполнять, но и перевыполнять государственный план. Снизилась, а потом и вовсе сошла на нет текучесть. Мы лучше узнали друг друга, стали внимательнее к своим товарищам. И сколько же в нашем цехе оказалось замечательных Бредихиных!

Глава десятая

Шло время в упорных поисках, трудах, и цех наконец начал систематически выполнять и перевыполнять план. «Вышли, кажись, из прорыва», — про себя произнес Иван Николаевич, проверяя с придиркой сводку у плановика цеха. Но разве на этом успокоишься? И мы снова начинаем смотреть чуть-чуть за горизонт. Всегда помнилось детдомовское: «Впереди нас манил, звал к себе горизонт, таинственный край земли, откуда выходит и куда заходит солнце».

— Работа, что и говорить, интересная, но чувствую себя должником, — часто повторял начальник доломитного цеха Дмитриевский, способный инженер, обладавший острым исследовательским умом. — Ведь по сей день пользуемся импортной смолой!

Импортировать из Германии смолу, все время ощущать зависимость — было всем нам неприятно и больно. С замирающим сердцем ждали мы каждую партию: вдруг не придет или пришлют недоброкачественную? Сорвем план. Начальник товарной станции, когда прибывал груз, зная, какая это радостная для всех весть, звонил и директору завода и секретарю горкома партии. Цех гудел: «Живем, ребята! Прибыла все же смола».

Смола — основной компонент в производстве огнеупоров для сталелитейного цеха. Если она некачественна, то и огнеупоры нестойки. Из-за этого лихорадит сталелитейный, а значит, и весь завод.

— Чугун ежели идет неровный, это, конечно, плохо, но доменный рядом, потребовал или попросил, что нужно, из добавок дал, смотришь — дело наладилось А тут нам, советским людям, зависеть от германского капиталиста! Даст он нам смолу или не даст, да какую еще даст — нельзя этого дальше терпеть, — волновался Иван Николаевич.

С этой мыслью ложились и вставали наши инженеры, но подступались мы к этому сложному вопросу с большой опаской. Нелегко от привычного оторваться, да риск большой, но каждый день еще и еще раз утверждал в мысли, что нам необходимо освободиться от импорта. Об этом с нами говорили в дирекции и секретарь горкома.

В то же время не все ладилось с обработкой немецкой смолы и на самом заводе. Ее, перед тем как запустить на изготовление огнеупоров, обрабатывали в цеховой смоловарке. Здесь полновластным хозяином был только один человек — Бергер, и по установившейся традиции вход всем остальным сюда был строжайше запрещен.

Бергер, маленький, серенький, с водянистыми глазами, работал только в утренней смене. Быстро появится на люди и тут же исчезнет. Подготовит смолу для остальных смен, закрывает на ключ «свою» смоловарку, и был таков. В свое время считалось, что он подчинен лично главному инженеру, поэтому никто никогда его не проверял, не заходил к нему. Бергер ни с кем не общался, и о нем почти ничего не знали.

В конце концов человек может быть замкнутым, с плохим характером — это еще полбеды. Но от него во многом зависело качество обрабатываемой смолы, а оно нас не удовлетворяло. Днища, изготовленные на прошедшей через руки Бергера смоле, как правило, выдерживали шестнадцать плавок, а футеровка девяносто — сто. В то же время известно было, что в Германии стойкость днищ и футеровки куда выше.

— Выдержал бы кирпич хотя сто двадцать — сто тридцать плавок, а днище двадцать — двадцать пять, — мечтал Дмитриевский.

Все мы мечтали о том же, но как подступиться к этому, с чего начать? Готового рецепта нет, опыта немецких заводов не знаем. И мы начали изучать, исследовать причины низкой стойкости и искать…

Поиски начали сразу в двух направлениях. Первое — на импортной смоле добиться более высокой стойкости огнеупоров, сократить ее расход, поднять производительность сталелитейного цеха, второе — перейти к изготовлению огнеупоров на отечественной смоле.

Как варить присланную из Германии смолу, никто, кроме Бергера, не знал, а он не делился своим опытом. Стоило кому-нибудь из нас появиться в смоловарке, как мы натыкались на волчий пронизывающий взгляд и, как правило, уходили ни с чем. Однако же идти было больше некуда и не к кому. Мы могли сами разобраться, как лучше обжигать доломит в вагранках, как лучше его дробить, как прессовать под большим давлением кирпичи и утрамбовывать днища, могли, наконец, установить оптимальный режим их обжига — все это открыто для исследований. А вот проклятая импортная смола… Как, каким образом ее подготовить к работе?! Здесь нужен был опыт, и только опыт, а его не было.

В библиотеке прочитали все книги на эту тему, но они мало что дали. Мы выписывали новые немецкие журналы, переводили статьи из них, снова и снова дежурили в смоловарке. Пытались выведать что-либо у Бергера, — но он словно язык проглотил, не замечал нас и делал вид, что не понимает, чего от него требуют.

— Рискнем?

Трудно сейчас сказать, у кого из нас вырвалось это слово, каждый в мыслях уже склонился к тому, что мы неизбежно должны пойти на риск, и вот теперь, когда слово это было произнесено вслух, мы решились провести пробную обработку присланной из Германии смолы, довести до возможно малого содержания легкие фракции масел, снижающие стойкость огнеупоров, в то же время добиться максимума получения пека. От пека, этой углеродистой составляющей, зависела в основном стойкость огнеупоров.

— А если испортим смолу? — спрашивали сами себя. — Ведь валюта затрачена, золото. Стоило было представить себе, что остановлен сталелитейный из-за отсутствия смолы, по нашей вине, как все внутри замирало. Но иначе нам нельзя было, мы не могли быть зависимыми!

И мы снова утыкались в книги, журналы, снова пытались хоть что-нибудь вытянуть из Бергера. А он только причмокивал губами, пробовал смолу пальцами, рассматривал ее и… молчал. Да еще жаловался на старость, дескать, ничего не слышит.

Ну и черт с ним!

«Заглянем за горизонт»! Стоило представить, что добьемся положительных результатов, как словно крылья вырастали…

В одну из ночных смен, взяв в помощь молодого грамотного рабочего паренька Васю, мы с Дмитриевским, опираясь только на наши теоретические познания, приступили-таки к обработке импортной смолы. И — что же? Вопреки нашим страхам, получили хороший анализ и сразу из нее утрамбовали одно днище.

Почти трое суток обжигали его, не выходили из доломитной. Обжиг вели строго по графику. Сначала — быстрый подъем температуры, чтобы не дать смоле вытечь: снаружи должна образоваться твердая корка. Затем, во избежание внутренних трещин — нарастание температуры должно идти медленно. Температурный режим очень важен. От него зависит правильное разложение смолы, удаление из нее легких фракций. Между зернами доломита должна остаться углеродистая сетка пека — к этому мы стремились. Мы не отходили от печи ни на секунду. Неотрывно следили за температурной кривой.

Охлаждение вели медленное, во избежание все тех же трещин, которые могли возникнуть при резком перепаде температур. Трещины в днище при продувке металла в конвертере размываются, от этого не только снижается стойкость днища, оно может прогореть, а это уже авария.

Устанавливали днище, как это и положено, с помощью гидравлического стола. Вставив его в нижнюю часть конвертера — закрепили, а зазор между кирпичной кладкой и днищем залили смолой, смешанной с доломитом. Заливка была сделана на той же смоле, что и днище, она должна была связать его с футеровкой при высокой температуре — вся эта операция заняла около пяти часов. В это время конвертер, естественно, простаивал. А потом его надо было ввести в режим, хорошенько за ним ухаживать: прочищать своевременно фурмы, следить за равномерным износом днища, если понадобится, ремонтировать.

Первым варил сталь на новом днище Иван Трифонович. И ему же довелось выдать на нем последнюю — тридцатую! Надо было видеть его глаза, когда он сделал эту тридцатую плавку! Вместо обычных шестнадцати — семнадцати, за редким исключением, двадцати — тридцать! В то время такая стойкость днища считалась рекордной. Неплохо, совсем неплохо для начала. Цели своей мы достигли — смоловарка была разгадана, перестала быть вотчиной Бергера, и режим обжига установлен правильный. Люди поверили, что на существующих материалах мы можем сами делать хорошие днища.

Надо было закрепить успех. И теперь все силы были отданы второй, самой ответственной и сложной части исследований — освоению отечественной смолы.

— Это дело химиков, следует пригласить специалистов, — говорил заместитель начальника цеха.

— Но мы инженеры, — горячо возражал Дмитриевский. — И не должны замыкаться в рамках узкой специальности. Ведь нас учили пользоваться любой литературой, аналитически мыслить, наконец. К тому же никто из чужих не почувствует всей значимости этой работы для нас, для нашего цеха.

Нельзя было остановиться или перепоручать кому-то исследование. Весь коллектив цеха был словно наэлектризован идеей — освободиться от импорта. И ее надо было осуществить! Поэтому дальнейшие поиски мы вели сами, но и привлекли к работе специалистов-химиков коксохимического завода. Мы настолько увлеклись этими исследованиями и процессом возгонки смолы, что новые наши товарищи даже начали подтрунивать над нами:

— Вы уже стали заправскими химиками. Нравится вам наша специальность?

— Раз для дела нужно, значит, нравится, — отвечали мы словами Михаила Ефремовича.

Вечерами, порой ночами, засиживались в лабораториях коксохимического завода. Научились определять качество получаемой смолы не только по данным анализа, но и «на ощупь» — смотрели, сколько «ниточек» получится, если обмакнуть пальцы в смолу и потом разлеплять их. А Дмитриевский утверждал, что, лизнув смолу языком, он чувствует, сколько в ней антраценовых масел. Их надо было свести к минимуму.

— Что-то вы зачастили на коксохимический, не хотите ли переквалифицироваться? — шутил при встрече Кирилл Петрович, теперь уже главный инженер завода. — Москва интересовалась: принимаются ли меры, чтобы освободиться от импорта ряда материалов, в том числе и смолы, — и добавил: — Вы сделали мне приятный сюрприз. Не думал, что так быстро получите хорошие результаты.

Действительно, по сравнению с импортной мы добились более низкого процента легких фракций и повышенного содержания пека в смоле. Труда затрачено было много, что и говорить, на первых порах не все шло у нас гладко, порой даже руки опускались, но пересиливало страстное желание перейти на отечественное сырье. Исследованиями «смоловаров» интересовались на заводе даже те, кто не имел к нашему цеху прямого отношения. А работники заводоуправления, особенно начальник планового отдела и коммерческий директор, проявляли, как они выражались, «кровный интерес».

Когда в доломитный цех завезли первую партию нашей смолы, Бергер посмотрел на нее, попробовал на язык. Затем смерил нас злым взглядом и отвернулся.

— Ничего у вас из этой затеи не выйдет.

После этого Бергер еще больше замкнулся в себе. Мы ни на минуту не оставляли его в смоловарке одного, смолу заливали в котел сами. И сами ее обрабатывали.

Бергера от работы освободили. Когда потребовали у него ключи от смоловарки, он выпрямился, будто хотел что-то сказать, но промолчал. И без слов все было ясно: в его глазах было столько ненависти, словно он хотел сжечь всех нас.

— А вы видели, он не просто спускался с лестницы, а слетел. И куда только его старость подевалась, — пожимал плечами Вася. — У нас в деревне был кулак Иннокентий, люди о нем говорили: морда лисья, а глаза что у тигра. А он влез в доверие и таки убил из-за угла нашего председателя сельсовета — вот и этот Бергер такой, — никак не успокаивался наш помощник.

Освободившись от Бергера, мы облегченно вздохнули. Пусть вся ответственность за смоловарку теперь ложилась на нас, зато не было больше рядом человека, который не только не хотел помочь нам, но и всем своим видом и своими действиями показывал — провалитесь, все равно придете ко мне на поклон. И все будет как и было в доломитной… Конечно, нам приходилось туго, обязанности рабочих в смоловарке фактически исполняли инженеры, впрочем, мы надеялись быстро подготовить замену Бергеру, да и химики, ставшие за время исследований патриотами нашего цеха, продолжали работать с нами рука об руку.

Испытание своей смолы начали тоже на днищах. Чтобы получить как можно быстрее ответ — какова смола?

Казалось, в те дни ничего не существовало — только одна смола. А ведь надо было еще плавить сталь, руководить цехом. Иван Николаевич, как и мы, почти не отходил от обжиговой печи, где находилось опытное днище. Стоило мастеру по обжигу увидеть Ивана Николаевича, как он подтягивался и, здороваясь, даже снимал перед ним шапку.

— Отдохните пару часов, мастер глаз не спускает с приборов, — уговаривал нас Иван Николаевич.

Но нам не до отдыха. Передоверить кому-либо, пусть даже очень опытному мастеру, этот самый ответственный момент обжига нельзя.

Наконец наступил день, когда днище было готово. Установили его, как обычно, на тележку, которая подавалась к конвертеру паровозом. Чтобы на днище не попала влага, — огнеупоры из доломитной массы от соприкосновения с водой разлагаются, — его тщательно укрыли брезентом, проверили: нет ли где щелочки, куда могли бы проникнуть не только брызги, но и пар от паровоза. За опытным днищем следил весь коллектив: ведь «смолу инженеры наши сами готовили, без молчуна». Так рабочие называли Бергера.

И вот тележка на гидравлическом столе. Уже снят брезент, днище плавно поднимается вверх, и вдруг — на плунжерном насосе, который поднимает стол с днищем, вырвало прокладку, и хлынула вода. Авария!.. Экспериментальное днище, которое должно было ответить на вопрос: можно ли на нашей, отечественной, смоле изготовлять огнеупоры, залило водой. Казалось, весь цех застонал от боли.

— Лучше бы ты нож мне в сердце всадил, чем допустил такую аварию, — сердито выговаривал Иван Николаевич бригадиру слесарей. Дмитриевский от горя схватился за голову, да так и застыл. Я же нечеловеческими усилиями выдержала этот удар и незамедлительно распорядилась приступить к изготовлению нового днища. Это несколько успокоило людей, растерянно смотревших на красивое, но уже непригодное для работы днище.

Эксперимент возобновился в тот же день и шел круглосуточно. Цех по производству огнеупоров был превращен, по существу, в лабораторию. Чтобы не останавливать сталелитейный цех, одновременно готовили огнеупоры и по старой технологии.

Лучший трамбовщик Сухоручко сутками не выходил из цеха, вместе с товарищами трамбовал опытное днище. Так же работал и Максим Шульгин, специалист по изготовлению доломитной массы. Когда его спрашивали: «Скажи, Максим, как ты ее готовишь, что она словно густая сметана?», он отвечал: «А шут его знает, видать душой».

Но мы-то знали, как это ему удается, — не формально, не по инструкции, а с желанием и ответственностью работал Максим.

— Федя, ну куда ты спешишь? Пощупай, чувствуешь, масса-то еще холодноватая, да и комковата? — озабоченно говорил он своему сменщику.

А тот сперва посмотрит на термометр, потом, с удивлением, на Максима.

— Да как же холодноватая, ежели термометр показывает то, что нужно? Да и вообще, чего ты тут крутишься под ногами, смена-то твоя вон когда кончилась?..

Но Шульгин не отступал:

— Так ты здесь только смерил, а в другом месте? Помешай еще немного. И не отступался, пока масса не сделана «как надобно быть».

Инженера Дмитриевского видели то в смоловарке, то у печей, у вагранок, — ведь доломит должен быть обожжен намертво. Иначе он будет поглощать влагу и углекислоту, а для огнеупоров это смерть.

На учет взяты были все факторы, влияющие на стойкость. «Каждый штрих должен отрабатываться до блеска», — твердил всем Дмитриевский и сам так делал.

Наконец опытное днище готово. Устанавливали его на тележку, казалось, все — начиная от доломитчиков и каменщиков, кончая сталеварами и слесарями.

— Смотри, Коля, как блестит, будто стальное, — заметил один из сталеваров.

— Стальное, не стальное, а, похоже, графитовое, — поправил его товарищ.

— А по мне, — вроде бы это большой, хорошо обожженный кирпич, — вставил свое слово каменщик.

— Ну уж, не скажи! — возразил бригадир слесарей, заядлый рыбак, — Это тебе, как каменщику, а мне оно видится куском крепкой скалы.

Мы, как почетный эскорт, сопровождали днище до сталелитейного цеха, ревниво следили за каждым движением тележки. Машинист паровоза подавал его задним ходом медленно, словно вез тончайший фарфор. В цехе идеальный порядок, гидравлические столы блистали чистотой. Перед тем как его поставить — механик цеха сам несколько раз проверял в работе каждый стол.

На какой же конвертер его установить? Третий конвертер — самый любимый, «везучий» и стойкий. Каменщики с любовью футеровали его: «Не конвертер, а игрушка, сам в руки дается». Сталевары называли его «Добрыней». Он быстрее других давал плавку, без лишних кантовок, а «горловина чуть ли не сама чистится». А ведь по конструкции конвертер этот ничем не отличался от других, разве что стоял против кузницы и печь по нагреву ферромарганца находилась с ним рядом. «Добрыней» же стал он, видимо, потому, что однажды полюбив, люди начали лучше за ним смотреть, лучше футеровать, добросовестно делать горячие ремонты, чаще на нем работать. И конвертер сторицей воздавал им за эти заботы.

Опытное днище, с общего молчаливого согласия, установили именно на «Добрыню». И работало это днище, словно не желая обмануть наши надежды, стараясь поддержать авторитет конвертера. Тридцать пять плавок!

— Я бы рискнул еще на пять, — говорил Иван Трифонович. — Хотя толщина у него уже маленькая, но работает оно равномерно, не подведет.

Рисковать было ни к чему, ведь главное достигнуто — мы доказали, что можно обойтись без импорта, «Вот в чем гвоздь вопроса», — говорили рабочие.

После экспериментального днища пришлось еще немало повозиться, пока стойкость днищ на отечественной смоле была полностью освоена и в серийном производстве. И тогда мы начали преодолевать последний, не менее важный барьер — испытание смолы на кирпичах для футеровки конвертеров. Только тогда можно будет говорить об окончательной победе.

Каждый кирпич рабочие-прессовщики тоже обрабатывали с «душой». И хотя весил «кирпичик» почти пятьдесят килограммов, они, держа его в руках на весу, сначала любовно осматривали, и только убедившись, что он без изъяна, укладывали в штабель.

Каменщики день-деньской топтались у пресса. «Ишь ты, контролеры какие, мы сами не хуже вас следим», — ворчали доломитчики, но все же им было приятно, что за их работой следит чуть ли не весь цех. Доломитная в эти дни была по-особому празднична, везде чисто, рабочие, не сговариваясь, приходили в цех в свежевыстиранных спецовках.

Кирпич на платформу укладывали сами каменщики, укрывали его брезентом, чтобы не промочило, не продуло влагой какой или паром.

— Тебя-то, Андрюха, нам только и не хватало в помощники, — со смехом встретили они старшего сталевара, забыв, как еще совсем недавно сами «контролировали» доломитчиков, занимавшихся обжигом экспериментальных днищ и прессующих кирпич.

— Главное дело, ребята, швы, — внимательно следя за укладкой кирпичей, наставлял каменщиков Иван Николаевич. — Будут аккуратные — будет и работа гладко идти.

И стоял подолгу, наблюдая за кладкой, а сталевары и не думали обижаться, что обер-мастер словно бы забыл о них.

Самое основное теперь — правильно обжечь вновь выфутерованный конвертер. Старший мастер каменщиков Макар Фомич сам наблюдал за подготовкой дров: «Чтобы сухие были, как спички». А рабочие рады стараться — собирают все самое сухое, даже дверки от шкафчиков для спецодежды сняли.

— Они же старенькие, их все равно ремонтировать, — в ответ на укоризненный взгляд Макара Фомича оправдывается кто-то, — а тут такое дело. Мы и кокс руками выбирали…

Когда зажгли огонь для обжига конвертера, Иван Николаевич вынужден был выдворить с площадки «сочувствующих». Но они стояли внизу, в сторонке, чтобы не мешать, и не уходили домой, хотя смена давно кончилась. Многие дождались или прибегали из дома, когда каменщики сдали конвертер — «принимайте, ребята, как облитой», — а дождавшись, остались в цехе, чтобы увидеть и первую плавку.

Первую плавку вел сам Иван Николаевич. Когда были слиты шлак, металл и мы заглянули в конвертер, он блестел, словно отшлифованный. «Как глазурованное, как кувшинчики дяди Матюши» — подумалось мне. «Никаких швов!» — воскликнул кто-то. О жаре все забыли, смотрели в него и не могли насмотреться, и радости не было конца, хотя испытание кирпича на стойкость только началось. Но мы надеялись и верили в успех, и наконец снова получили обнадеживающие результаты.

Теперь шло время на освоение и широкую проверку эксперимента. В эту работу включился коллективный разум. — бригадир слесарей разработал новой конструкции боек для трамбовки днища. Рабочие на вагранке предлагали изменить несколько режим обжига доломита.

— Вот на свой риск испытал и намертво обжег, — с горящими глазами глядя на кусок доломита, доказывал старший с вагранки. А Вася, наш новый смоловар, быстро освоил квалификацию, очень ревностно относился к своим обязанностям, тоже ходил и «контролировал» своих товарищей по работе.

— Поверь, что смола лучше быть не может, куда той фашистской до нашей, только уж ты не подкачай на обжиге, — говорил он мастеру обжиговой печи, который ему в отцы годился не только по летам, но и по опыту работы.

И стремление всего коллектива освоить отечественную смолу, повысить стойкость не могло не привести к победе.

В конце концов мы отказались от импортной смолы, а на своей, отечественной, сумели улучшить качество днищ и кирпича.

С этой победой нас поздравил нарком черной металлургии.

— Что стойкость стала выше, это хорошо. Что сталь живее пошла, еще лучше, — говорил Шульгин, рабочий-смеситель. — Но, главное, фашизму германскому шиш показали, вот в чем гвоздь!

— Эх, мне бы сейчас, мать честная, сбросить годков этак пятнадцать — двадцать, в пляс бы пустился! — радовался Иван Николаевич. — Где же это видано, чтоб русский народ зависел от кого-то… Раз такое дело, нам сейчас и работу поднять надо, чтобы тошно стало тому фашизму. Больше стали дадим, крепче будем, а крепость нам завсегда нужна.

А Дмитриевский, похудевший, усталый после всех экспериментов, признался:

— Мне кажется, только теперь я свободно вздохнул.

Но мы на этом не успокоились.

Да и как тут успокаиваться? Стойкость футеровки сто тридцать, оказывается, не предел — есть отдельные случаи и сто пятьдесят — значит, надо и такое закрепить. За смену выдали тридцать плавок вместо бытующих шестнадцати — значит, и так можно работать. А раз можно, то и нужно.

И наши беспокойные сердца вновь ищут…

Глава одиннадцатая

— …Так выпьем за то, чтобы сталь лилась полноводной рекой, чтобы росла и множилась славная наша металлургия, чтобы нам идти в шеренгах передовых!

Дружное «ура!» несется в ответ на тост, произнесенный Алехиным. И снова: «Горько!.. Горько!..»

Мы гуляли на свадьбе Андрея и Зойки, здесь почти все сталевары, кроме тех, кто сейчас стоит у конвертеров.

Андрей, старший сталевар первой бригады, сияет от счастья — три горьких и сладких года завершились тем, о чем он мечтал, чего добивался: Зойка, лаборантка, стала его подругой.

Зойкины взволнованные глаза светятся голубизной, лицо дышит юностью, на нем легкий румянец. Волосы рассыпались золотым каскадом.

Иван Трифонович — посаженый отец, а Евдокия Тихоновна — посаженая мать, так просили жених и невеста. Меня пригласили в свидетели, и хотя времени было в обрез, прямо с бюро горкома поехала с ними в загс.

Свадьба удалась на славу. Танцы под баян сменяются залихватскими рабочими частушками. А наш-то Иван Трифонович? И поет и гопака отплясывает — да еще как! — со всеми коленцами. Веселый, здоровый народ, наши сталевары… Завод для них, что дом родной, интересы каждой семьи и даже, казалось бы, такое сугубо личное, как свадьба, слиты воедино с цехом, с главным делом нашей жизни. И даже во время такого честного пира, а нетрезвых за столом нет. Впрочем, чему удивляться? У нас в рабочем поселке пьянство не в почете, можно сказать, его и не было. И все по той же причине…

Размышления мои прервал голос обер-мастера:

— Уважь, выпей, как подобает сталевару, за жениха и невесту, за всех нас, за рабочих людей, — и Иван Николаевич подает мне граненую стопку, наполненную до краев водкой. Возле него, по левую руку, стоит жена, Анна Семеновна, с правой стороны — три сына, тоже сталевары. Выжидающе, с улыбкой смотрят на меня и остальные.

Не успела сообразить, что к чему, а стопка уже в моих руках. Как себя повести?.. Уважить надо бы, но правильно ли будет, да и смогу ли? Не пила никогда… Металлурги, что правда, то правда, пить умеют, но и меру знают, умеют и веселиться, значит, и мне нельзя иначе… Залпом выпила, стараясь сохранить спокойствие, не спеша взяла вилку, пододвинула тарелку с винегретом.

— Спасибо, что не побрезговала, уважила нас! — По искреннему возгласу Анны Семеновны поняла, что поступила правильно. И совсем вроде бы не к месту вспомнился смешной, на первый взгляд, а вообще-то очень поучительный случай, свидетелем которого я оказалась однажды в дни студенческой практики.

— Послушайте! — и под общий смех рассказываю, как в цехе четверо рабочих несли на своих плечах длинный, наподобие гроба, ящик, на котором был наклеен плакат «Хороним раба божьего Якова Федотовича» с нарисованными под этой надписью пустыми бутылками из-под водки и тощей воблой. За гробом, упираясь: «Да будет вам… пустите… на кой ляд…», шел «раб божий», собственной персоной, вернее, двое сталеваров вели его, да так крепко держали под руки, что лежи он в гробу, ему и впрямь было бы там куда легче перевернуться, нежели уклониться от взглядов — любопытных, откровенно презрительных, хмурых, осуждающих — и язвительных реплик участников «похоронной процессии».

Яков, первый подручный сталевара, частенько являлся в цех навеселе, но сколько с ним ни говорили, как ни бились, — ничего не помогало. Терпение его товарищей истощилось: когда он опять появился на работе «под газами», бригада и устроила ему эти пышные «похороны». Якова проняло. «Завяжу это дело морским узлом, и баста!» — сгорая от стыда, заявил он перед лицом всей бригады. И действительно, с того дня как отрезало, в рот больше не брал спиртного; сказался характер моряка: до этого он служил на флоте…

Рассказываю, все вокруг меня хохочут, и вдруг — что такое? — обеденный стол стал приподниматься, куда-то вбок сместился потолок… Это напомнила о себе выпитая стопка. Я, что называется, взяла себя в руки, и никто наверное ничего не заметил.

Но то, что начальник цеха «не побрезговала, уважила нас», пошло даже по поселку. А в цехе присовокупили к этому и то, что «по-нашему себя вела, когда металл выплеснулся», и вспомнили — как предыдущий начальник пришел однажды в цех к моменту, когда машинист паровоза подавал кадку под слив шлака. Тормоз не сработал, кадка пошла вперед, шлак попал на паровоз, будка загорелась. Машинист не бросил своего места, пока не затормозил, и чудом спасся. В конвертере готовая плавка, она теряет тепло, застынет — и тогда катастрофа, а начальник схватил машиниста за шиворот и писклявым голосом кричал: «Кто тебя просил сюда заехать?» Не о работе, не о человеке думал, а об своей злости, а вот наш начальник — горела, но стояла — нам пример показывала — я так понимаю: об нас тогда думала…

Алехин, передавая мне этот разговор рабочих, поднял указательный палец и многозначительно произнес: «Вот и смекай, как надо руководителю себя вести!» Этот разговор произошел позже, а тогда на свадьбе начальник с трудом выдержала испытание после выпитого.

А Иван Николаевич на прощание:

— Ты только не обижайся, а выпить надо было — ведь начальник! Хотя и так к тебе с уважением, ну а раз и здесь показала себя достойно, то это уже закреплено железно.

Но это «закреплено железно» стоило мне не только физического напряжения, но и физических страданий. «Но для общего дела на все готов», — как говорит Иван Трифонович.

В цехе, по мере увеличения выплавки стали, начали возникать новые трудности, мы их называли «трудности роста». Как и в первые мои дни, в цехе перестало хватать ковшей для разливки стали. Новых нет — когда еще они будут? — а время не ждет. Как быть? Посоветовавшись, решили изменить режим сушки ковшей. На сушку дровами уходила уйма времени. Что, если перейти на газ? Каменщики и слесари с помощью инженеров сконструировали газовую горелку, энергетики помогли подвести газ. Провели опытную сушку, результаты отличные — ковши сушатся намного быстрее, да и равномернее. Теперь их вполне хватает.

Слабым нашим местом стала и загрузочная площадка, от которой в немалой степени зависела бесперебойная работа конвертеров. Пока в конструкторском бюро думали о коренной реконструкции загрузочной площадки, бригада комсомольцев во главе с Витей Зарубиным сама нашла выход из положения.

Витя недавно вернулся из армии.

— И прямо в сталевары, — рассказывал он о себе. — Пришел к проходной завода, гляжу, там висят портреты стахановцев. Думаю: где их больше, туда и пойду…

Поставили его для начала на загрузку материалов в конвертер. Витя отличался железной хваткой, в руках у него все спорилось. Со временем назначили его бригадиром, и вся бригада работала так, что обычно скуповатые на похвалу сталевары с одобрением поглядывали на него: «Орел парень!» Своих подчиненных иначе, как артиллеристами, не называл. «Артиллеристы, огонь! — командовал он во время завалки материалов. — Порядочек чтобы у нас был, как у пушки, железный».

И «порядочек» на площадке поддерживался идеальный, всем другим бригадам в пример. Только поднимут конвертер для загрузки, а материалы уже высыпаются из вагонеток — все заранее продумано и подготовлено. Кончат загрузку, Виктор таким командирским голосом крикнет «майна», что дистрибуторщик в тот же миг выполняет его команду.

И что ни перерыв, — песни, анекдоты. И «зарубинские ребята» хохочут, но и работают на славу.

Собрал Виктор своих — «артиллерия, ко мне!» — и поставил перед ними вопрос ребром: как организовать работу, чтобы сталеваров не задерживать. Потом пришел на рапорт с конкретным предложением внедрить несложную механизацию, сокращавшую время загрузки. Хорошо поработала коллективная мысль комсомольцев, предложение их было дельным, и мы сразу же приступили к его осуществлению.

И словно бы подтолкнули всех «артиллеристы».

— Нельзя ли на литейной канаве поддоны сделать раздельные, чтобы их легче было менять? — прикидывали рабочие литейной канавы.

— Да и чистить, смазывать изложницы надо бы так, чтобы какие-никакие, а минуты сберечь, а то не поспеваем, понимаешь, сталь-то ведь живее пошла, — не то жаловался, не то радовался мастер канавы.

Вот какая настала жизнь — только успевай внедрять предложения рабочих и мастеров! Вроде бы тот же цех, то же рабочее место, но каждый день ставит новые задачи, возникают новые требования, новые сложности. И люди стали другими — почувствовали вкус к творческому труду. Это было, пожалуй, самое большое достижение цеха. И какие бы трудности ни возникали, — никто не жаловался, не хотел легкой и спокойной работы.

— Нельзя нам темпы терять, ни в коем разе. Давайте теперь агитировать за это наших, значит, смежников, — предлагал Иван Николаевич.

И вот представители нашего цеха стали появляться на сменно-встречных, на производственных совещаниях и даже на партийных собраниях в доменном и прокатном цехах. Но приходили не гостями, не молчунами. Не менее горячо, чем у себя, разъясняли, просили рабочих перекрывать свои сменные задания. «Не сбивайте нас со своих позиций».

— Держись, ребята, сталевары пожаловали, — добродушно шутили «смежники».

«Лучший цех завода — сталелитейный. Равняйтесь на него!» — призывал плакат у проходной завода.

Подталкивая других, подстегивали себя — стоило только добиться в чем-либо успеха, как успех этот вызывал дополнительные затруднения. В большинстве случаев мы сами были «виноваты», сами создавали эти затруднения, но не отступали: ведь это свидетельствовало о нашем производственном и, если хотите, духовном росте, движении вперед, о том, что нет у нас застоя ни в делах, ни в мыслях.

Особенно поджимали нас материалы — не хватало то одних, то других. Отдел снабжения заводоуправления на все наши: «Дайте!», «Найдите!», «Нечем работать» — повторял одно и то же: «Вы свое уже получили, где вам возьмем дополнительный ферромарганец?»

— Так то мы плановый получили, а сейчас на перевыполнение просим.

— Понятно, — сочувственно кивал красивой своей головой начальник отдела снабжения. И добавлял с усмешкой: — Но ведь я вам не рожу ферромарганец, а на складах его нет.

— Есть он на складе, своими глазами видел, — утверждал цеховой снабженец. Он и сам не лишен хитрости, припрятывает материалы от начальника цеха «на всякий случай». — Они привыкли считать, что сталевары так и так справятся…

— Да мы за сутки девяносто плавок выдали, это же симфония! — настойчиво наседала я на отдел снабжения.

И «прижималы» — снабженцы отпускали «этим беспокойным сталеварам» дополнительные материалы.

В одну из ночных смен положение стало угрожающим. Меня разбудил звонок Павленко: «Все. Не на чем работать». Пришлось бежать в цех.

Собрали на путях остатки раскислителя, но если даже на эту смену его хватит, то следующая будет стоять, будет остановлен цех. Попросила главного инженера, чтоб он разрешил взять раскислители из резерва.

— Что вы! Только директору дано такое право. А он не разрешит, не рассчитывайте…

Звоним директору. Он недавно у нас на заводе, и впечатление о нем самое лучшее. По специальности — доменщик, однако хорошо знает весь комплекс металлургического производства. Спокойный, требовательный, на рапортах оперативно решает все вопросы. Не может быть, чтобы не разрешил! И вдруг получаем лаконичный ответ: «Помочь ничем не могу». Трубка повешена. Вторичный звонок остается без ответа.

Чего только в гневе не думаешь в этот момент: барин, бюрократ, черствый, бездушный человек… Но все это пустая трата времени. Напряженная обстановка требует действий. Люди в цехе встревожены донельзя: как выйти из создавшегося положения? Мысль напряжена до предела, а что, если использовать в качестве раскислителя шпигельный чугун с высоким содержанием марганца? Нигде не видела такую практику и даже не читала вроде о таком, но ведь цех остановить нельзя!

С помощью диспетчера разыскали завалявшиеся чугунные чушки с высоким содержанием марганца. Изменили несколько технологию процесса. Предварительно разбивали этот чугун на мелкие куски, нагревали и добавляли к остаткам ферромарганца… И получили нормальный анализ, так и продолжали работать, но обида на руководство завода не проходила.

Утром на рапорте у директора открыто и горячо высказала свое возмущение его «оперативной» помощью. Директор, выслушав мою тираду, спокойно протер пенсне и улыбнулся:

— Мы знали, цех не станет. У сталеваров не бывает безвыходных положений.

Слушать такое приятно, но в тот момент слова директора восприняла как издевательские. И только спустя какое-то время, возвращаясь мыслями к той ночи, пришла к заключению, что на месте директора, видимо, и сама не поступила бы иначе. В конце концов, есть в цехе начальник — ему и вся полнота власти, и вся полнота ответственности: хозяйничай, рассчитывай, укладывайся в рамки плана, экономь и выкраивай на сверхплановое…

«У сталеваров не бывает безвыходных положений», — сказал тогда директор, и теперь уже, поостыв, я бы поостереглась назвать слова эти издевательскими. Скорее они выражали веру в коллектив цеха. Самое удивительное, что спустя некоторое время этот же директор, который, казалось, должен был обидеться на мою резкую критику, поговорив о делах цеха, изрек: «Думаем выдвигать вас на главного инженера завода». Наш главный по болезни уехал, я это знала, и тем не менее я поднялась от удивления со своего места с восклицанием: «Меня главным инженером, это невозможно, я с такой работой никогда не справлюсь!» Разговор шел напрямую — я не умела «дипломатничать», и директор отнесся с пониманием к моим аргументам, которые я высказала в спокойной форме, а главное, к сильному стремлению остаться в цехе, который я полюбила.

— И где вас полюбили, — глядя на меня, сказал он и продолжал: — Завод — трудная ноша. После такого завода, как наш, можно идти на любую руководящую работу, как бы ответственна и сложна она ни была, вплоть до консерватории. Так что зря — зря вы отказались от этой ноши, — неоднократно повторял он в дальнейшем.

А я только радовалась, что сумела «отбиться» и осталась в своем цехе.

Прибывший новый главный инженер был суетлив, вопросы решал поверхностно, а главное, на каждом шагу всем нам не хватало Кирилла Петровича. Особенно начальники цехов тосковали по нему. Надо было, скажем, развязать «гордиев узел» между сталелитейным и воздуходувным цехами. Нам всегда давали недостаточное давление воздуха. Личные переговоры между начальниками цехов не помогали. Нужна была грамотная помощь главного инженера. А он занимал роль третейского судьи, и вопрос повисал в воздухе.

Кажется, что такое — одна личность на заводе, даже если это и главный инженер — сменили, и ладно.

«Нет не ладно, не везет нам на «этот кадр». Был главный инженер — не хочется его называть, так завод при нем хромал на все четыре ноги. Дело знал, да не для нас. Только, бывало, пройдет, и то оторопь берет», — говорит Иван Трифонович.

Кирилл Петрович, тот душа человек, но больной, помнишь, в прокатном на аварии еле выстоял. А этот придет, хотя и улыбнется, но дела нет и, поверишь, не будет — уж я таких людей умею разглядеть…

Да, «дела не будет» — есть основание так думать, но нельзя допустить, чтобы на заводе был слабый главный инженер.

Умный, вдумчивый директор видел все, многое брал на себя.

Но завод — это сложный и многообразный организм. И этот организм должен выполнять план, а нам нужна была такая работа завода, которая не сдерживала наш цех. То дни, месяцы тянулись, мы переживали: конец месяца, а план не выполнен. Теперь наши темпы производства опережали время. Месяц еще не кончился, а мы уже рапортуем о выполнении плана.

— Надо, надо помогать первой скрипке, — ратовал за нас коммерческий директор, — но надо и себестоимость стали снижать. — Вскоре на совещании, которое проходило в Сталино, был остро поставлен вопрос перед металлургами — надо работать не только хорошо, но и экономно. На эту сторону дела надо сейчас направить инженерную мысль и глубокие инженерные знания. Как тут было не поделиться с начальником Главного управления черной металлургии о нашем главном инженере. Спустя небольшое время к нам прислан был опытный грамотный главный инженер.

— Хозрасчет — вот что может нам помочь в снижении себестоимости, — говорил он на рапорте.

Зерно — идея о хозрасчете — брошено, а в хорошем коллективе оно быстро дает всходы.

И поход за экономную работу начался.

— Мы должны заступать на смену, как в бой идти, — нацеливал свою бригаду Хроничев. — Давать больше стали, лучшего качества и притом во всем порядок блюсти и экономию, — это и значит защищать интересы Октябрьской революции…

После таких напутствий рабочие расходились по своим местам, отдавая себе отчет в том, чего ждет от каждого из них бригада, цех, завод, чего ждут их семьи, и постепенно поднимались до осознания необходимости своего труда Родине.

— Что план стали выполнять, это, само собой, хорошо, — втолковывал рабочим Иван Николаевич. — А вот ежели научимся беречь государственную копейку, это будут новые фабрики и заводы, будет богатая жизнь для всех.

Начинать следовало, как мы полагали, с наведения порядка в расходовании материалов. Мастера и рабочие искали, где и в чем можно навести экономию. И такими крохоборами стали вдруг наши металлурги, что порой диву давалась. Люди широкой души, когда надо было, допустим, принять гостя, или помочь кому, они денег не считали, не жалели. А тут все вдруг начали считать, а кто был не очень-то в ладах с арифметикой, учился этому, — как бы вы думали, для чего? Чтобы считать рубли, считать копейки, но не свои рубли, а государственные. Чтобы сберечь их, не бросать на ветер.

— Растолкуй ты мне такое дело, — пришел к плановику шлаковщик, он же теперь и ковшевой Мокей Иванович, — у меня боя огнеупоров не бывает, спроси хоть у мастера, не даст соврать, а у моего сменщика… — и он выразительно присвистнул, пояснив при этом, как неаккуратен тот в обращении с огнеупорами и какая куча боя образовалась на его рабочем месте. — Убыль от этого, как я рассуждаю, терпит государство. А ответствовать кто должен? Сменщика моего, к примеру, за бой разве чем наказывают? Да ни в чем вовсе он не страдает! А порядок, он тогда только будет, если станем мы рассчитываться своим, а не государственным рублем.

Вот как заговорил наш шлаковщик!

Да, сама жизнь выдвигала необходимость введения хозрасчета — это должно было повысить личную ответственность каждого рабочего, бригады, цеха за свою работу, за экономию буквально во всем, а главное, помочь нам снизить себестоимость стали.

Сперва мы занялись подготовительной работой, и, по правде сказать, о ней не очень-то шумели: разработали показатели по бригадам (сколько чугуна расходуется на тонну стали, сколько раскислителей и других материалов), продумали, что и как надо изменить в цехе, с чем мы в силах сами справиться, а в чем нужна помощь заводоуправления.

Коммерческий директор, Давид Яковлевич, которого все мы любили за то, что он человек действий и хозяин своего слова, заинтересовавшись нашими планами, пришел в цех.

— Люблю посмотреть все собственными глазами, — возразил он, когда я, понимая, что человеку такого почтенного возраста трудно дышать в горячем цеху, как бы мимоходом заметила: «Вряд ли вам стоит подниматься на рабочую площадку».

— Пожалуй, вы правы. В ваши годы радовался ступенькам. А сейчас вот подсчитываю, одолею ли эти пятнадцать…

Одолел. Мало того, обошел весь цех и доломитную. «Вопрос сложный, серьезный, надо взвесить все «за» и «против», — говорил он, неторопливо расспрашивая об организации труда и знакомясь с тем, как у нас поставлен учет материалов и готовой продукции.

— Давненько я не был в цехе, очень хорошее впечатление осталось. А чистка горловин с командами «чуть майна», «чуть-чуть вира» и ловкие движения этого рабочего — Бредихин, говорите, его фамилия? — так и просятся на полотно… Ну, что же, теперь ваш цех действительно заиграл, как первая скрипка в заводском оркестре. Молодцы! А если еще и себестоимость снизите, то вас и вовсе на Олимп поднять придется.

— Пусть уж Олимп останется для богов, а нам отдел снабжения материалы отпускал хотя бы на средний процент перевыполнения плана.

— Придется вам помочь, — пообещал Давид Яковлевич. — От хорошей работы цеха в нашей кассе становится веселее…

Однако не все верили в успех.

— Что надумали в сталелитейном, ковшевого научить экономике, а он еле расписывается, — зубоскалили некоторые работники заводоуправления.

— Оригинальничает начальник цеха, не иначе. Механика своего заставляет стоимость ветоши учитывать, как будто это решает судьбу плана, — возмущались механики других цехов.

Немало споров вспыхивало и в самом цехе.

— Если мастер будет думать о стоимости, он хорошую плавку не сварит. Его дело сталь варить, и только, — решительно утверждал Карпенко.

У Дмитриевского тоже были колебания.

— Хорошо, допустим, инженер направит свои мысли на экономию. Но не в ущерб ли технологии процесса? Ведь экономика — это как бы производное от техники.

Только Лазарев одним из первых среди руководителей смен сразу принял хозрасчет.

— Экономно работать — означает работать хорошо. Если расход чугуна на тонну стали высокий, это сигнал: процесс идет плохо. Если есть выбросы металла, зарастают горловины, нерационально ведется режим дутья, то и стали выплавляется меньше, она худшего качества. Нет, что ни говорите, технология и организация работы наитеснейше связаны с экономикой.

Мало-помалу прохладное отношение скептиков к хозрасчету было преодолено. Теперь следовало разъяснить самую суть дела каждому работнику. И не вообще — что касается экономии, они быстро ухватили сердцевину этой проблемы, — и не только объяснить, но как бы перестроить психику, давно сложившиеся понятия людей, привлечь их внимание не только к качеству и количеству, как это раньше, но и к стоимости стали.

Мы включили показатель себестоимости в социалистические обязательства, в систему поощрения.

К старому плакату в красном уголке «Стране нужна только качественная сталь по плану и сверх плана» кто-то приписал от руки «и дешевая».

— У меня лишь недавно глаза раскрылись на эту самую тонну стали. Оказывается, все расходы по цеху на нее ложатся, — объяснил Хроничев рабочим на семинаре. — Давайте посмотрим, ребята, как же она, эта стоимость, получается, и как мы на нее можем влиять. Раскислители стоят очень дорого. Такой, скажем, как ферросилиций, один килограмм его стоит больше, чем ты, Андрей, получаешь за день. Выходит, когда мы ферросилиций размельчаем и дочиста не собираем, что будет со стоимостью стали? Понятно, она дорожает. Значит, аккуратнее надо работать, беречь материалы. Тогда и станет сталь дешевле.

И подсчет народных денег из бухгалтерии с ее арифмометрами и толстенными бухгалтерскими книгами переходит в цех, к мастерам, бригадирам, рабочим и инженерам. Экономикой «заболели» все, и надо сказать, рабочие правильно понимали ее.

— Вот если сложить всю нашу зарплату и поделить на пятьсот тонн, которые мы выплавляем за смену, выйдет одна цифра. А ежели на шестьсот — больше или меньше зарплаты будет на одну тонну? — спрашивал Иван Трифонович у своей бригады.

— Меньше, — чуть ли не хором отвечают ему.

— А ежели при этом выбросов металла немного и горловины всегда чистые, то расход чугуна на тонну стали какой будет?

И опять коллективный ответ: «Ясное дело, меньше».

— То-то. Ну, а ежели стойкость днищ и футеровки выше, то огнеупоры экономятся, а они немалых денег стоят. Вот оно и выходит, что при хорошей работе тонна стали дешевеет. А дальше рисуйте сами, куда эта самая сталь идет и что это для народа значит. А она идет на машины и на дома, на мосты и железные дороги, на танки и самолеты. Вот и пораскиньте умом, что означает для государства нашего снизить стоимость тонны стали…

— У тебя почему везде ветошь валяется? Ведь это, сынок, деньги, а смазка разлита — узнай, сколько ее килограмм стоит. Что ж ты нас, сталеваров, подводишь? Нехорошо так! — укоризненно выговаривает рабочему Иван Николаевич.

— При чем же тут сталь, дядя Ваня, это же не сталь, а ветошь.

— То-то дело, что на эту бедную тонну стали все ложится. И то, из чего она готовится, и все ремонты, и твоя зарплата и вот эта самая ветошь — разъяснял Иван Николаевич, по-хозяйски следя за экономией на всех участках.

Борьба за снижение себестоимости приучила рабочего работать аккуратнее, бережливее, организованнее и поэтому — более производительно.

Считать начали все — и сталевары и вспомогательные рабочие. Считали, я бы сказала, с энтузиазмом. С тем энтузиазмом, с каким и работали. И, на мой взгляд, это происходило потому, что энтузиазм людей вырастал из прочной идейной основы, — и это вело их на преодоление всяких невзгод, на штурм любых трудностей, на борьбу и приводило к победе. Люди сердцем чувствовали, что строят новое общество, созидают новую жизнь для себя, для детей своих, для будущих поколений. Малое делалось ради большого, так, как учил Ленин.

— Никак не думал, что резиновая прокладка или манжет такие дорогие, — удивлялся бригадир слесарей. Я его встретила с ценником в руках. — Те же плашки, напильники — я, товарищ начальник, с этой ведомостью, где цены, не расстаюсь. Тем более Иван Николаевич проходу не дает. «Почему, спрашивает, разбросаны уплотняющие кольца, а ну-ка, посмотри, какая им цена?» Даже не по себе стало — до того дорогие! А он свое: «Ты, говорит, нам сталь удорожаешь». Кому это приятно слышать…

На цеховом собрании после первого квартала подвели итоги работы по-новому. На первое место вышла бригада Хроничева.

— Это, Андрей, на твоей совести, — сердито нашептывал своему старшему сталевару Иван Трифонович. — У них расход чугуна на тонну стали ниже, и наверняка за счет горловин. Бредихин старается, а ты все по-старому, все по-своему…

Витя Зарубин взял слово и выступал так горячо, «что у конвертера и то не жарче», — шутили сталевары.

— Моя речь такая: научишься беречь материалы, инструмент — станешь настоящим воином за социализм. И мы, рабочие на подаче материалов, даем такое обещание… — Зарубин прочитал обязательство своей бригады, и с особым подъемом — заключительные слова: «Любить свою работу, рабочее место, свой цех — значит, и страну свою любить и работать так, чтобы она все больше расцветала и богатела».

Присутствовавший на собрании корреспондент местной газеты допытывался:

— Зарубин, ты очень правильно говорил о чувстве патриотизма, это твои мысли или ты где слыхал о них?

Витя смутился:

— Может, и не мои. В армии меня так воспитывали: ухаживать за пушкой, чистить ее, следить за ней. И весь наш расчет любил ее как родную, ведь труд вкладывали и знали, будет обхожена — будет и снаряды посылать точно, в цель, значит. А командир придет — и первый вопрос: «Как наша защитница, не обижена вами? Ведь с ней вам Родину защищать…» Вот как говорил командир. Теперь уж сами определите, чьи слова мы записали в своем обязательстве…

Выборы в Верховный Совет… Теперь, когда мы уже не один раз выбирали депутатов в высший орган государственной власти, подготовка к этому торжественному дню, встречи с кандидатами в депутаты, сама процедура выборов стали привычным для нас праздником, которого мы ждем, заранее представляя себе, как все будет. А тогда — тогда выборы проводились впервые, и все было вновь и волновало каждого.

Выборы были назначены на 12 декабря. Засев с карандашами в руках над нашими цеховыми планами, графиками, хорошенько все рассчитав, тщательно взвесив, какими ресурсами располагаем, мы приняли решение осилить годовой план ко дню выборов. И коллектив сталеваров принял на себя это обязательство, зная, что оно может быть выполнено лишь ценой колоссального напряжения всех наших сил. К тому же усложнились марки стали.

— Как думаете, пойдем на тридцать плавок сегодня? — Самусий Карпович Хроничев, только что принявший смену, окинул вопрошающим взглядом свою бригаду.

— Нет, тридцать плавок не осилим, — с сожалением говорил старший сталевар, — да и вагранка даст ли такое… Двадцать четыре поднимем, а чтобы по тоннажу выдать больше — давайте работать полным весом, конвертера уже порядком находятся в работе, можно и больше чугуна заливать, чем обычно — и тоннаж будет нормальный.

Заговорили и вагранщик и ковшевой с чугунного ковша, все всё обсудили и приступили к работе…

Работа ладилась, не заметили, как полсмены пролетело — уже гудок на обед. Гудок гудком, а сталеварам пока что не до еды.

— В копилке, считай, пятнадцать плавок, — увидев, что я подошла, на ходу бросил мастер, — если и дальше так… — и, не закончив мысль, стал всматриваться в пламя, чтобы не прозевать момента конца плавки. Шел последний период. Хроничев не отрывал взгляда от пламени, посматривал на секундомер.

Шум в конвертере затих, быстро укорачивалось пламя, здесь мгновения решают качество металла — вот Хроничев уже поднял правую руку, он, кроме пламени из конвертера, никого и ничего не видел. Резкий взмах рукой — и конвертер наклоняется в горизонтальное положение, из него летят мириады искр, газы с буроватым оттенком.

Именно в этот момент прямо к этому конвертеру шел в сопровождении большой группы людей Семен Михайлович Буденный.

И взгляд мой невольно задержался на усах Семена Михайловича. Показалось, что непременно попадут на них искры.

Я подскочила, схватив за рукав Семена Михайловича, отвела его в сторону — это все произошло так быстро, что опомниться никто не успел. Когда конвертер уже спокойно лежал в горизонтальном положении, мое смущение за этот «рывок» было безмерно…

«Ничего, ничего, все нормально», — говорил маршал.

В это время подошел секретарь горкома — представил меня.

Семен Михайлович внимательно, с некоторым удивлением посмотрел в мою сторону и с хорошей улыбкой сказал:

— Это приятно, очень приятно…

А затем начал задавать вопросы — почему мастер опять поднял конвертер вверх? Почему при наклоне вырывается сноп искр?

— Выходит, воздух держит металл, когда конвертер находится в вертикальном положении, и не дает фурмы заливать, понятно, понятно…

Семену Михайловичу очень понравился темп самого производства. И тут я заметила знаки, подаваемые Хроничевым, — подошла.

— Будь другом, закончи плавку! А то уйдет маршал, и я не успею… Я ведь в гражданскую в коннице был, понимаешь? — и, не дожидаясь ответа, Самусий Карпович с несвойственной ему торопливостью вручил мне секундомер.

Подошел к Семену Михайловичу и стал по стойке смирно.

— Бывший красноармеец Хроничев, — неожиданно высоким, срывающимся голосом по-военному четко доложил он.

Буденный крепко обнял мастера.

И для маршала, героя гражданской войны, и для сталевара, бывшего красноармейца, ветерана, это была встреча с юностью, и думаю, не одной мне почудилось в эту волнующую минуту, будто на нас пахнуло грозовым ветром Революции, а в шуме конвертеров даже послышалось: «…Конница Буденного летит вперед…»

Побывал Семен Михайлович в литейном пролете, со всеми поздоровался и, вооруженный синим стеклом, проследил разливку металла по изложницам, посмотрел, как идет охлаждение слитка. По всему процессу разливки задавал вопросы.

— Вот купание изложниц надо бы вынести отсюда, а то скученно как-то получается и небезопасно для работающих.

Мастер и рабочие работают, но слышат замечания и предложения Семена Михайловича.

— Ишь ты, маршал, а заботится о нас, о рабочем классе, — переговариваются они между собой.

— Ты гляди, даже лицо руками не прикрывает, такой же, как мы все, не так, как некоторые: закроют лицо, глаза и никого, и ничего не видят.

Там же, в разливочном пролете, Семен Михайлович подошел к пожилой женщине, она подносила шланг разливочной тележке. Поздоровался с ней и спросил:

«Как, мать, живешь?» — «Хорошо», — ответила она. «А сколько получаешь на этой работе?» — «Столько, Семен Михайлович, сколько металла стране дадим».

Очень понравилось Буденному, что все рабочие цеха, независимо от специальности и должности, чувствовали себя производителями стали.

Кандидат в депутаты Верховного Совета по нашему избирательному округу Семен Михайлович встретился с ветеранами гражданской войны, побывал во всех цехах, в горнорудном встретился с заведующим конным двором, любителем лошадей, поговорил и по любимому вопросу…

На заводе, в связи с выборами в Верховный Совет и присутствием Семен Михайловича, царил особый подъем. Даже заводские гудки, казалось, были звонче и бодрее. «Котельный старается в честь маршала Буденного» — слышалось среди рабочих.

Возможно, и в котельном цехе, давая гудок, старались, но главное старание было в труде рабочих, которые, казалось, трудное делали легко, сложное просто, медленное — быстро. Народ шел к выборам своей власти.

И вдруг выяснилось: в годовой план, который мы обещали выполнить досрочно, не засчитывают выплавленную нами мягкую сталь марки «ноль»: заказ на нее не был реализован заводом.

— С заданием по валовой продукции у вас все в порядке, — объяснял начальник планового отдела, — а по заказам — нет. Тут неувязка получилась. Наркомат учитывает лишь крепкую сталь с повышенным содержанием углерода, а мягкую сталь не засчитали. До конца года время, конечно, есть, успеете ее дать. Но вот чтобы выполнить план по заказам к двенадцатому декабря, вам надо срочно натянуть еще две тысячи тонн!!

Ничего себе «неувязка»! Там, в Москве, наркомат, занимаясь вопросами планирования, спустил нам цифры по валу и только спустя время — по заказам. И как нередко случается, к цеху эти указания не дошли. Так при чем здесь коллектив цеха? План выполнили, а его не засчитывают!

— Цех не резина, как это «натянуть»? — нервничали мы. До выборов остались, можно сказать, считанные часы — и как снег на голову — еще две тысячи тонн! Никакие споры тут, видимо, не помогут. Действительно, откуда их взять, эти тонны, если не выплавить?

Экстренно собрались все вместе, прикинули, как должна работать каждая бригада в оставшееся время, чтобы все-таки выполнить план ко дню выборов. Первым поднялся со своего места Иван Трифонович.

— Мы со своей бригадой, как только узнали про это дело, вот что решили: свою долю выплавить и Митиной бригаде помочь. Самусий сам справится. Так я говорю?

— Погоди, Иван, — вступил в общий наш разговор Хроничев. — Мы тоже можем дать не меньше. Просим только — пусть Бредихин до двенадцатого поработает старшим сталеваром, а уж потом перейдет в мастера. Боюсь, как бы новый старший не задержал нас с горловинами…

Алехин провел партийное собрание, установили в каждой смене дежурство членов партбюро и активистов, чтобы предотвратить какие бы то ни было задержки. Павленко — дока по части транспорта — решил помочь начальнику смены третьей бригады. Лазарев следил за технологическим процессом в других бригадах. Девиз был такой: ни одной тонны брака, ни одной бракованной болванки на литейной канаве.

Получилось так, что годовой план цеха завершала смена Мити Давиденко, самого молодого нашего мастера, — она работала до ноля часов двенадцатого декабря. Митя мог варить сталь спокойно — взятое цехом обязательство уже было выполнено. Но его бригада не хотела отставать от других, решила вытянуть свой личный план. Для этого ей надо было выдать за смену не менее двадцати четырех плавок.

Двадцать четыре плавки в смене Мити стали задачей для всего коллектива.

— Надо помочь ребятам… — И на рабочую площадку к Митиной бригаде один за другим потянулись сталевары, каменщики, словом, все от кого хоть как-то зависело производство стали. Там очутились сразу три мастера, так что пришлось отправить их оттуда. То же самое происходило на других участках. Алехин открыл красный уголок — для тех, кто пришел «подмогнуть», — собрал их там, чтобы не создавать излишней нервозности у конвертеров.

Работа шла в быстром темпе — одно заглядение!

— Не было бы Ивана Николаевича и начальника цеха, все равно сделал бы тридцать одну плавку! — счастливо улыбался Митя. — На что уж у нас Илья — до того ленивый, и тот старался… Мне кажется, варить сталь по-настоящему я начал только в эту смену. Глаз зорче стал, что ли…

Что глаз зорче стал — верно. Не у одного Мити — у каждого обострилось зрение, люди стали видеть то, что лежало за стенами их цеха, завода, ощутили свою причастность к созидательному труду, шагавшему из края в край необъятной нашей страны. Делом чести, доблести и геройства стал труд рабочего; впервые в истории человечества за работу лучшие представители рабочего класса получали правительственные награды. Получали их за личные результаты и за результаты, достигнутые коллективными усилиями. А возможностям коллектива, спаянного общим трудом, нет предела.

Выполнили, вопреки случившемуся, годовой план и даже превысили его — и по выплавке стали, и по заказам — все до единой бригады цеха. Выполнили точно в срок, как и положено хорошему спаянному коллективу, не бросающему слов на ветер, минута в минуту двенадцатого декабря.

Эта победа нашего цеха была и победой завода. Пока сталелитейный цех систематически не справлялся с заданиями, не могли нормально работать доменный и прокатный цехи. Стоило нам подтянуться, как зашагал ровнее весь завод.

Громко зазвучала первая скрипка: упорным трудом цех вырвался вперед, и это вызвало, без преувеличения, ликование сталеваров, впервые за многие годы почувствовавших свою силу, свои огромные возможности и, к слову сказать, достаток.

Цех завоевал переходящее Красное знамя. Этому событию был посвящен заводской митинг.

У входа в клуб встречали и поздравляли с победой каждого работника цеха их семьи, представители райкома, парткома и завкома.

— Мне сам секретарь райкома руку пожимал, — не мог скрыть своей гордости шлаковщик Мокей Иванович. — Ведь не шутейное дело, цех-то наш на заводе первым, лучшим стал.

Нас все поздравляли, и мы поздравляли друг друга.

— Как ни говори, есть чему радоваться. Мало ли трудностей одолели, — как бы оправдывался Иван Трифонович, и мы троекратно расцеловались. Потом пошли в, президиум, а там уже Хроничев, Евдокия Тихоновна, Алехин, Витя Зарубин. Он теперь секретарь комсомольской организации цеха, готовится в институт. Растет поколение будущих инженеров-металлургов.

Переходящее Красное знамя принимали Иван Николаевич, Бредихин и я. Мы были взволнованы, а у Ивана Николаевича, когда он начал говорить, даже задрожал голос.

— Я уже не молод, и голова поседела, а кажется, что только и начал жить и что такая жизнь должна быть вечной. Посмотрите на наших рабочих, на их счастливые лица. Всякий поймет, что основа нашей жизни — это добрый труд, с любовью отданный своему государству, своему народу. Жить и трудиться надо только так…

Слушала я Ивана Николаевича и вспоминала другие слова, сказанные им на производственном совещании цеха во время преддипломной практики: «Так жить больше нельзя». Значит, не напрасно прошли эти годы борьбы и поисков, дерзаний и риска, значит, жизнь действительно «красивая штука», и жить надо только так, а не иначе — бороться и побеждать во имя замечательного будущего.

…В красном уголке каждое утро, когда серая мгла или ярко-синий рассвет заглядывает в окна, тетя Дуся моет пол и вытирает пыль. Перед тем как подойти к Знамени, стоящему в углу, она вымоет руки, вытряхнет тщательно тряпочку и только тогда протрет древко. Еще бы! Честным, упорным трудом завоевано оно в соревновании такими же, как она.

Глава двенадцатая

Успех завоевать трудно, а удержать его, умножить — еще трудней. Работы по горло. Сутки еще больше уплотнились, поневоле поверишь, что они бездонные.

— Алехин, да ты уже на себя не похож, — говорили мастера и рабочие парторгу цеха. — Ноги у тебя длиннее стали, что ли? И шея вытянулась, носишься, как угорелый…

«Треугольник», видать, весь переселился в цех…

Мы отшучивались, но хлопот действительно прибавилось. Красное знамя обязывало ко многому, а соревнование со сталелитейными цехами других заводов страны заставляло прибавить требовательности к себе и к подчиненным.

Сталь пошла живее, и не надо ее сдерживать, а для этого мало хорошо трудиться. Нужен творческий труд, нужна творческая мысль.

— Не думайте только, что мои соображения вроде особенные, — искренне, горячо говорил Витя Зарубин комсомольцам цеха. — Они, что у меня, что, скажем, у Андрея, у Бредихина — одинаковые, но не все мы их заставляем работать на главное дело — не просто как хорошо сработать, но и как еще лучше дело сделать. Вот мы на завалке материалов наблюдаем — как ведется сушка вновь отфутерованных конвертеров. Почему же, скажите, не отказаться от дров и дорогостоящего кокса, который на эту же сушку идет? И производить сушку газом — по-моему, это должно быть быстрее, лучше, дешевле, а главное, меньше труда требует.

— Правильно, — не дав кончить Вите, чуть не вскакивает главный механик, — ведь можно же на кронштейне, к конвертеру, приспособить горелку посильнее той, что на ковше, и пустить сильную струю газа — это будет действительно легче, дешевле, да и быстрее, только что вот скажут каменщики?

И не удержать уже мысль, она идет от механика к каменщику, от каменщика к сталевару и к инженеру.

И начинается работа над сушкой конвертеров газом, а это дополнительный источник повышения производительности труда, снижения себестоимости стали, сокращения числа каменщиков.

Скромный, вдумчивый Дмитриевский поднял большой государственной важности вопрос об увеличении производства феррованадия. Страна взяла курс на развитие своей авиационной промышленности, а для этого нужны ванадиевые стали, они нужны и для автостроения и для инструментальных сталей — для ряда ответственных конструкционных сталей, а у нас его немало остается неиспользованным в шлаке.

И начинает инженерная мысль обрастать, отшлифовываться и вырастает в проект строительства дополнительных двух конвертеров для организации дуплекс-процесса. Это значит, по пути из миксера чугун продувается в конвертерах до выгорания кремния и марганца, а с ним и ванадий переходит в шлак. И только после слива шлака завершается остальная продувка металла уже в основных конвертерах цеха.

Таким образом увеличивается извлечение ванадия из чугуна и увеличивается выпуск стали. Но такой процесс, влечет за собой новые задачи, новые планы. Остановки нет и быть не должно!

Случалось, мы жаловались, говорили о трудностях, но сами же их искали — устремлялись все дальше к горизонту, расширяли его…

Новый год! И пусть он всегда имеет все те же триста шестьдесят пять или триста шестьдесят шесть дней, и пусть в нем извечно сменяется зима весной, лето осенью и все идет по законам природы, но каждый Новый год другой — он наступает в ином настрое. Он ставит новые задачи, рождает новые открытия, дерзания вселяет новые надежды.

— Счастья вам в Новом году! — говорили друг другу труженики завода и прибавляли: — Цеху же вашему быть передовым!

Встречали Новый год все вместе, в клубе.

Тосты произносились персональные и общие — за великий рабочий класс и колхозное крестьянство, за руководителей больших и малых. За всех вместе и персонально за каждого, кто был награжден к этому дню денежными премиями и ценными подарками, за успешное окончание плана прошедшего года, за новые успехи. Солнцем озарены были лица присутствующих.

Оркестр играл, и танцы, от народных до танго и фокстротов, не прекращались.

Душа всех танцев — Аня, Анечка, Анюта… В это имя вкладывалась глубина симпатий, пожалуй, всех, к такому необыкновенному существу, каким была подруга жизни инженера электростанции Устинова Володи. Сегодня он отмечен в числе лучших новаторов производства — он горд за это награждение. Внесенное им предложение значительно увеличило мощность электростанции и способствовало выполнению плана.

Двадцатидвухлетняя Аня, а настоящее имя, возможно, Аза — «дочь полей и лесов — цыганка». Так она писала в анкете, вступая в комсомол. Встретилась с Володей — студентом политехнического института на широкой, могучей реке Волге, Володя прогуливаясь по берегу реки, услышал крик о помощи, бросился спасать тонущего и чуть не остался навечно в водовороте. Еле выбрался вместе с утопающей.

Когда он привел ее в чувство и она открыла глаза, Володя в первый миг даже растерялся — на него смотрели окаймленные густыми черными ресницами два чистых светлых родника — с тревогой, тут же сменившейся озорством…

Она порывисто поднялась, чтобы бежать, но что-то ее удержало… Было ей тогда шестнадцать, а Володе все двадцать.

Статный, высокий, красивый, он смотрел на нее ласково, с удивлением и молчал. Она первая отрекомендовалась — Аня — и, одевшись, они вместе пошли по берегу Волги.

— Хочешь погадаю, всю правду скажу.

— Не надо, — мягко отводя ее руку, ответил Володя, — расскажи лучше о себе… — И Аня рассказывала а рассказывала — жизнь короткая, а рассказам ее, казалось, нет конца…

Однажды она проходила мимо школы, когда ребята играли на переменке, и так ей понравилась их одежда, веселые лица, что и уходить не хотелось, а когда к ней подошла учительница, она испугалась, что прогонят и, защищаясь, сказала: «Хочешь погадаю». А учительница вместо гадания спросила, нравится ли ей школа и хочется ли ей учиться. «Не будешь кочевать, возьмем тебя в школу, научим читать и писать», — сказала учительница.

— А в таборе житья не было. У матери без меня ребят хватает, и я осталась жить у той самой учительницы.

Все каникулы Володя проводил с Аней на берегу Волги, а затем позвал с собой в город, где он учился. Аня не возражала, не возразила и учительница, когда Володя к ней обратился за разрешением забрать с собой Аню.

Училась Аня в вечерней школе, а Володя кончал институт. Красивая, веселая нравом и находчивая Анечка была всеми любима и всем отвечала добрыми чувствами, в том числе и молодым людям. Володя переживал все молча, а по окончании института женился и вместе с Анечкой приехал на завод.

Высокограмотный инженер, знающий свое конкретное дело, Володя пользовался уважением и авторитетом на работе. Но веселая, всегда легкая и радостная Анечка впитала в себя, видимо, и его веселье. Он всегда был задумчив и грустен.

При клубе инженерно-технических работников Аня руководила кружком танцев, и посещали этот кружок, кажется, все — от молодых техников до коммерческого директора.

— Даже начальник нашего цеха, которая, кажется, из цеха не выходит, и то танцы в выходной день не пропускает, — говорили работники сталелитейного, и это была правда.

Аня с таким увлечением сама танцевала и других обучала, «разве только чурбан не затанцует, глядя на нашу Анечку», — говорил начальник планового отдела.

И сейчас танцы открывала Анечка — у нее есть свои характерные сольные номера — это вступление. Заводской оркестр, кажется, отдает все свое умение в момент, когда Аня «цыганочку» пляшет. Она же и открывает с каким-нибудь партнером и общие танцы. Сейчас она вышла в паре с нашим Леней. Играют вальс бостон. Володя не танцует, а может, он Аней любуется — нет, он сидит и страдает, видимо, ревнует, но лишить Аню удовольствия танцевать не хочет.

Вот и он улыбается, видя, как она с Трифонычем пляшет гопака. Она легко, кажется, парит в воздухе, а короткая юбка «солнышко» волнами вьется вокруг, подчеркивая тонкую талию, белая кофточка оттеняет черные как смоль волосы, кудрявые, густые, они лежат на плечах, перехваченные алой красной ленточкой с крошечным бантиком. Лакированные туфельки на пуговичке с перепоночкой, на небольшом каблучке, только мелькают, отражая свет электрической люстры…

— Вот это Анютка дает гопака, куда с ней сравниться, — слышатся возгласы.

— И впрямь, куда и кому с ней сравниться!

Все любуются ею, но злая зависть шагает рядом с добрыми чувствами, а сплетни мчатся быстрее танца.

Анечке все это невдомек и ни к чему.

— Володю жаль. Хороший парень, — только и слышны вздохи кумушек, да порой и не кумушек. — Только плясать и умеет.

«И чем она только привораживает всех?» — поджавши губки, шепчет одна другой.

Ох эти злые языки! — Она прекрасная лаборантка. Лучшие и самые точные шлифы делает и хорошо учится в вечернем техникуме. «Она настоящий производственник», — говорят о ней сослуживцы. — «Она какая-то особенная», — говорят о ней, и тем лучше…

Не за что ее осуждать, — хотелось бы все это вслух сказать, да нельзя, не те условия, а надо бы…

В разгар веселья в клубе вдруг погас свет. Кто-то крикнул: «На электростанции — пожар!» Все кинулись к заводской проходной. Володя бежал первым, а за ним… Анечка, обгоняя всех.

Бежали и мы — раз нет тока, значит, остановлена работа кранов, а значит, и цеха. Но в цехе работа шла нормально. Оказалось, пожаром охвачена была металлографическая лаборатория, и так как она была на одном щите с рабочим поселком, то и его отключили. Вскоре пожар ликвидировали, а на утро в заводской газете сообщалось о мужественном поступке комсомолки Анечки, которая при виде горящей лаборатории бросилась к ней, разбила окно, где стояли дорогостоящие приборы, и, сняв со стенки огнетушитель, начала тушить пожар до прибытия пожарной команды.

Анечка обгорела, но дорогое оборудование спасла. Она лежала на больничной койке, вся голова и лицо в бинтах, только ясные озорные глаза смотрели приветливо на всех, а посетителям не было конца… С обожанием она смотрела на Володю, он не отходил он ее койки.

— Лучше бы ты нож мне в сердце всадил, чем допустил такую аварию, — сердито выговаривал обер-мастер бригадиру слесарей, когда водой залило опытное днище. И это было не просто сказано: днище решало успех общего, а во имя его никто жизни своей не щадил.

Мастер Хроничев определял хорошую работу сталеваров.

— Если вдуматься, то это значит защищать интересы революции, — и бригада шла на смену, как на штурм, и выполняла и перевыполняла план.

— Научившись считать, беречь материалы, инструмент — станешь настоящим воином за социализм, — призывал к экономии государственной копейки комсомолец Витя Зарубин.

Газеты и плакаты призывали:

«Досрочно выполним третью пятилетку!»

«Помните — каждая минута и секунда — это тонны стали государству!»

И счет каждой тонне металла начался с первого дня нового года.

На бюро горкома партии обсуждался план работы нашего цеха.

Секретарь горкома Анатолий Федорович, инженер-машиностроитель, досконально знал промышленность города и все его огромное хозяйство, часто бывал у нас на заводе, во всех цехах, по-деловому вникал в наши нужды. Рабочие завода, встречая его, шутя говорили: «Придется вас, Анатолий Федорович, в наш штат зачислить».

Среднего роста, широкоплечий, с умными карими глазами, он был всегда спокоен, тактичен и вежлив. В его присутствии никто не пытался «показать» себя, только о деле шел разговор, и никакого хвастовства, пустых фраз. Вот почему к встрече с ним все готовились очень тщательно: «Не то Анатолий Федорович посадит на чем-либо». Но он вовсе не задавался целью, как иные руководители, непременно «посадить» тебя на чем-либо. А вот глубоких знаний своего дела — этого он требовал от каждого.

После моего доклада секретарь горкома заметил:

— Это правильно, что вы занялись вопросами более полного извлечения ванадия из чугуна. Стране нужен этот металл. И надо работать так, чтобы ни один грамм его не был потерян.

Слова «нужно» и «надо» давно уже воспринимались нами, как приказ страны, партии. И вскоре был разработан проект строительства дополнительных конвертеров.

Но это было потом, а тогда один из членов бюро спросил: «Расскажите, в чем секрет успеха вашего цеха?»

Вот так вопрос!

Как же сразу и коротко ответить на него? В чем секрет? Да и может ли он вообще быть в таком большом деле?

Мысленно оглядываюсь назад, в прошлое. Вот начало — тот же цех и тот же коллектив. Слышатся слова обер-мастера: «Так жить больше нельзя». И вот переходящее Красное знамя, завоеванное этими же людьми, и слова того же обер-мастера, когда он принимал знамя: «Жить надо только так».

А пришли мы к этому ценой неимоверного напряжения нравственных и физических сил, которое возможно лишь тогда, когда люди воодушевлены великой целью. У нас в стране была такая цель: на глазах всего мира мы создавали новое социалистическое общество, отсюда — и полная самоотдача, и горение, и удесятеряющий силы энтузиазм…

Творчество делало труд радостным.

Да, сложно и, кажется, невозможно коротко ответить на такой вопрос. Одно ясно: борьба за выполнение плана — это организованная и умелая работа коллектива. Ее надо изучать, обобщать, надо обмениваться опытом с другими цехами, предприятиями. Анатолий Федорович слушал, как всегда, внимательно и предложил организовать городской семинар обмена опытом цеховых, заводских руководителей, партийных и профсоюзных работников.

— Ведь жизнь наша многообразна, если работать в одиночку, и не уследишь за ней, не заметишь и не воспользуешься тем хорошим, что рядом с тобой.

Анатолий Федорович что сказал, то и сделает. И вот семинар производственной жизни, как его именовала местная печать, заработал.

— Это, если хочешь знать, интегральное решение вопроса, — говорил мой институтский товарищ Сева, в то время уже возглавлявший крупный цех на судостроительном заводе. — Представь себе, послушал начальника строительного комбината и получил заряд самой высокой частоты.

Видимо, для подобного заряда труппу работников завода пригласили на коллегию наркомата черной металлургии. Поездка в наркомат — всегда событие, такое случается не часто. Надо не только суметь отчитаться за сделанное, но и иметь представление о перспективе, о будущем цеха, завода. На что обратить внимание, какие вопросы иметь в виду? Для тех, кто едет в Москву, важно буквально все. И вот уже исписан от корки до корки блокнот — чего не забыть, о чем сказать, где побывать.

— Смотри, наркому от меня личный привет, — наказывает Иван Николаевич. — Он, наверное, меня помнит, мы с ним в Балаклаве прямо на карьере встретились. Подошел, с каждым поздоровался за руку, поинтересовался, кто кем работает, как дела, о семье спросил… Ты вот что еще передай: слова его, что завод — основа нашей жизни, и потому о нем всегда надо большую заботу нести, слова эти мы помним. Ну и… — Иван Николаевич замялся, видимо желая точнее выразить свою мысль, с, широко улыбнувшись, вложил ее в короткое и значительное: — Одним словом, стараемся…

В наркомате встретили нас доброжелательно, по-деловому и очень внимательно выслушали. И просьб в блокноте оказалось гораздо меньше того, что посоветовали и в чем помогли.

«Ну и везет же», — мелькнуло в голове, когда меня познакомили с доменщиком Любовью Викторовной, о которой знала, что она — первая женщина, кому доверили сугубо мужскую работу — начальником смены доменного цеха. Ею откровенно восхищались: «не только начальником смены была, но и доменные печи строила, — словом, работник, прямо скажем, лучше любого мужчины», — в устах металлургов это самая высокая похвала.

Любовь Викторовна отнеслась ко мне сердечно, терпеливо и подолгу отвечала на все мои «как», «почему», «а что лучше», охотно делилась своим опытом.

На заседание коллегии шла с гулко бьющимся сердцем. Взглянула на своих товарищей — лица серьезные, сосредоточенные. Из глубины просторного кабинета навстречу нам поднялся нарком. Улыбка осветила его лицо — все страхи исчезли.

В кабинете было людно. Помимо сотрудников наркомата, здесь находились представители еще двух заводов.

К обсуждению вопросов приступили в назначенный час, минута в минуту. Но вот речь зашла о расширении нашего сталелитейного цеха, и записи и подготовленные дома материалы не понадобились. Не пришлось делать и доклада — шла деловая беседа, все было по-рабочему, как мы потом рассказывали у себя.

Правда, в самые первые минуты разволновалась и заговорила каким-то чужим, низким и хриплым голосом, но под ободряющими взглядами наркома и начальника нашего главка, с которым я несколько раз встречалась до коллегии, все встало на свои места. Проект реконструкции цеха был утвержден без особых изменений. Это несколько подняло нас в собственных глазах, но голов не вскружило.

Нарком попросил нас задержаться и стал расспрашивать о работе цеха. Особенно интересовали его мои отношения, с людьми. Хохотал от души, когда рассказала, как сталеварам пришлось с моим приходом менять свой лексикон. А услышав, как мы организовали работу каменщиков и перестроили их систему заработной платы, нашел, что это заслуживает большого внимания. О Бредихине, оказывается, он уже знал и, обратившись к секретарю парткома, заметил: «Видишь, какая молодежь? Нашла партийный подход к делу и к людям, этого и обеспечило коллективу успех в работе».

Невольно вспомнился вопрос, заданный на бюро горкома: «В чем секрет успеха цеха?» Вот он, короткий и верный ответ. Умом-то я поняла: суть всего, что мы делали, именно в этом, но оценка наркома казалась завышенной и даже смутила меня. Знала: самое тяжелое — впереди, сколько еще проблем предстояло решать!

Коллегия затянулась, но быть в Москве и не сходить в Малый театр — невозможно. О билетах для нас позаботились, и вечером мы смотрели спектакль «Правда хорошо, а счастье лучше». Впечатление было огромное, но по дороге в гостиницу поймала себя на мысли, что куда с большим удовольствием посмотрела бы спектакль о жизни людей, которых вижу вокруг себя, с которыми работаю. Как хорошо выглядели бы на афише слова: «Наша правда — это счастье…»

Как ни нравилась Москва, а домой тянуло — в цех, на завод. Приятно было знать, что там тебя ждут, что ты там нужна, и тебе нужны все и все — рабочие, мастера, инженеры, клокочущие конвертеры и раскаленные слитки. Правду, счастье, смысл жизни мы находили в труде, и как не могли жить без правды и счастья, так не могли обойтись и без вошедшего в привычку творческого труда. Побольше бы таких привычек!

В сталелитейном цехе работа по графику стала системой. Мастера с часами в руках следили за производственным ритмом на всех стадиях. График открывал простор для творчества, обеспечивал ровную и производительную выдачу плавок. «Здорово пошли дела у сталеваров», — слышали мы нередко и каждодневно это чувствовали — значительно улучшил работу и весь завод. На рапортах у директора все чаще раздавались «вопли» начальников вспомогательных цехов. Но это были, так сказать, «хорошие вопли».

— Где же я возьму вам столько паровозов? Понимаю, продукции стало больше, но ведь мы-то не производим паровозы! — кипятился начальник железнодорожного цеха. И под конец сдавался: — Ладно, как-нибудь выйдем из положения.

— Тяжело, но добавим давление воздуха, так и быть, — соглашался начальник воздуходувного цеха. — Только давайте больше стали.

Трудностей стало даже больше, чем в то время, когда цех работал плохо. Но они теперь гораздо легче преодолевались — на заводе был общий производственный подъем — все горели желанием дать больше металла Родине, досрочно выполнить третий пятилетний план. Вскрывали новые резервы, работали, считали, творили, дерзали.

Переносишься мысленно в то незабываемое время и видишь, как на каждом шагу, в любом деле ощущалась направляющая, объединяющая сила нашей партии — все были в едином строю в этой битве за социализм.

На наших партийных собраниях секретарь парторганизации громко, с горделивой интонацией в голосе читал заявления сталеваров: «Прошу принять меня в ряды коммунистов. Я варю сталь и хочу быть среди передовых в этом деле».

Таким же было и заявление Бредихина, теперь уже мастера.

Для металлургов самая тяжкая пора года — зима. Как ни утепляй водопровод, как ни борись с заносами — то на путях, то во время ремонта агрегатов неизбежно возникают острые, а порой и аварийные ситуации. Надо закрывать и утеплять то, что должно быть доступно в работе, неусыпно следить и как можно оперативнее ликвидировать перебои с подачей материалов и отправкой готовой продукции. И когда наступает весна, металлурги встречают ее с особой радостью.

В один из светлых весенних дней смена мастера Хроничева наметила рекордную выдачу стали.

— Опомнитесь, ребята, такого еще никто не давал, а у вас не очень-то вольготно с конвертерами, — уговаривал Иван Николаевич.

А бригада в один голос: «Обгоним Трифоновича, только бы транспорт не тормозил».

На такую работу бригада должна была быть обеспечена бесперебойной подачей материалов и уборкой отходов производства. Транспорт был теперь определяющим. За ним и надо было проследить.

И тут с рельсов сошла тележка со шлаковой кадкой. Нужно срочно поставить ее на колеса, чтобы освободить железнодорожные пути. В таких случаях немало появляется советчиков, их подают и те, кто ничего не понимает, «для пущего авторитета»: «Подложи башмак вот отседова сюда». Пострадавшему, естественно, невдомек, «откедова и куда», а советчик показал свое «понятие» да и ушел. Мы старались отправлять подальше этих бесполезных советчиков.

Заведующий конторой цеха уже в который раз окликал меня, а я все отмахивалась: «Подождите…» Наконец тележка с кадкой встала на место. И только тогда я вытерла руки протянутой кем-то ветошью, и раздражения как не бывало. Поздоровалась с Алехиным, он почему-то тоже оказался здесь, извинилась перед заведующим конторой. Он хороший, добросовестный работник, из тех, кто живет жизнью цеха, прекрасно знает все привычки и особенности характера мастеров, начальников смен и готов, кажется, все отдать тому, кто способствует хорошей работе. По выражению его лица я догадалась, что он хочет сказать что-то важное, но Сергей Петрович Алехин, не дав ему и рта раскрыть, вдруг обнял и расцеловал меня со словами: «Поздравляю! Поздравляю тебя…» С опаской взглянула на Алехина, — с чего бы это он? — смотрю, здесь уже и заместитель мой, и механик цеха, и Лазарев, торопится сюда и Евдокия Тихоновна… А Алехин протягивает телеграмму наркома, и глаз непроизвольно выхватывает подчеркнутые синим карандашом слова о моем награждении орденом Ленина.

В первый момент слова эти до моего сознания не дошли. По инерции смотрю, все ли нормально на путях, автоматически отвечаю на поздравления. Первая мысль — за что?

Да, мы трудились, отдавали заводу все свои силы. Добились как будто бы неплохих результатов. Но ведь есть еще и недостатки, их немало — можно работать больше, лучше. О награде никогда не думала. Поощрять других вошло в привычку, а о поощрении для себя и не помышляла.

Алехин, видимо, поняв мое состояние, поспешил показать вторую телеграмму с фамилиями награжденных товарищей по работе. И тут только пришла радость. Я поняла — вначале сердцем, а уж потом разумом, что в жизни нашего завода и в моей жизни произошло что-то очень значительное. Это сильно взволновало меня, мне надо было побыть одной, собраться с мыслями. Пытаясь хоть как-то унять волнение, я, по своему обыкновению, стала быстро ходить взад-вперед вдоль железнодорожных путей цеха. Вихрем неслись мысли о цехе, о людях, о прошлом и настоящем, ничего не додумывалось. Орден Ленина!

И в голове только одно имя — Ленин, Ленин. Перед глазами раннее морозное утро, причудливые ледяные узоры на стеклах, печки холодные, и мы холодом скованы. Это — январь 1924 года:

— Дети, нашего Ленина не стало… — Спазмы сжимали горло Веры Александровны, она замолчала, а слезы текут по щекам, падают на фуфайку, пробираются за ворот, идут от сердца, падают свинцом на сердце.

Мы слушали, широко открыв глаза. Те, кто был постарше, поняли, что за горе обрушилось на всех: «Нет больше Ленина».

— Владимир Ильич тяжело болел, — продолжала наша мама. Она стояла перед нами в валенках и фуфайке, подпоясанной солдатским ремнем, с непокрытой головой. Глаза печальные, голос дрожал. — Нет его больше среди нас, но он жив и вечно будет жить.

Вздох облегчения вырвался из детских сердец, а Вера Александровна уже говорила громче, и глаза ее теперь горели.

— Такие люди не умирают, они вечно живут в делах своего народа.

Пусть нам не все понятно, зато самое главное мы уяснили: Ленин вечно живой!

— Надо, дети, учиться по-ленински, работать и жить по-ленински.

И это нам тоже ясно.

Мы стояли напротив городского комитета партии, когда хоронили Ильича. Пять минут никто из нас не шелохнулся, а траурные гудки завода и электростанции, гудки паровозов и машин проникали в самую душу. Мы молча клялись — жить по-ленински.

Мы вступали в пионеры и клялись быть верными сыновьями и дочерьми Ленина. Любое задание партии и комсомола выполнять по-ленински.

Мы вступали в комсомол, и снова звучала наша клятва: быть верными помощниками партии, каждую мысль и каждый свой шаг сверять с Лениным. Свято выполняли ленинский завет: «Учиться, учиться коммунизму».

Мы вступали в Коммунистическую партию с именем Ленина на устах и в мыслях и клялись жить ленинскими идеями, нести их людям и претворять в делах страны.

Мы работаем, а в сердце — Ленин, его наука. Трудиться по-ленински — значит, полностью отдавать себя общему делу во имя народа. В этом смысл нашей жизни.

Орден Ленина… Меня охватило горячее чувство радости за все, чем живем и дышим. За Родину-мать, которая открыла широкие пути-дороги тем, «кто был ничем», а ныне становится «всем».

В решениях XVIII съезда партии было сказано, что черная металлургия остается основой роста промышленности и всего народного хозяйства. Это обязывало к еще лучшей работе, и металлурги не жалели сил, претворяя в жизнь решения партийного съезда.

Заслуги металлургов перед Родиной были отмечены правительственными наградами. В числе других, орденами и медалями награждена была и группа работничков нашего завода. Случилось это весной.

Высокие награды группе наших товарищей были восприняты на заводе как награды всему коллективу.

— В честь такого большого для нас праздника выдали тридцать одну, тридцать вторую не успели закончить, — от имени бригады докладывал Хроничев.

— Мать честная, это же представить надо такое дало! — сдвинул кепку на затылок Иван Николаевич. — Само правительство, партия работу нашу заметили… Гляди, как нас оценили — самым высоким баллом выделили нашего начальника. Ну, дочка, еще раз тебя поздравляю и всех нас тоже, — трижды поцеловавшись со мною, он вытер темным платком повлажневшие глаза.

Они сегодня, эти слезы радости, не раз приходили, снимая несколько внутреннее волнение.

Вечером в рабочем клубе состоялось общее торжество всего заводского коллектива. Организованно приветствовать пришли пионеры, ученики ФЗУ.

С поздравлением выступила четырнадцатилетняя Вера — дочка рабочего аглофабрики, и, забыв подготовленную речь, вначале растерянно посмотрела на всех в зал, а потом «выпалила»: «Я хочу поздравить всех, кому награду дали, и поздравить с Первым мая!» — хохот поднялся на весь зал, а она выждала и продолжала: «Что же вы смеетесь? У всех нас праздник сейчас такой же светлый, как Первомай!» И за эти слова наградили Веру Логинову самыми щедрыми аплодисментами. Они — эти слова — выразили настроение всех присутствующих.

— Правильно Верка наша сказала — праздник у нас сегодня, да какой! — еще не дойдя до трибуны, на ходу начал говорить Матвей Федоров, старший горновой доменного цеха. — Идешь на работу, смотришь: на доске Почета новая фотография стахановца — душа радуется. Прибавился, значит, хороший работник. Ведь стахановец — делу успех. А теперь, глянь-ка, куда дело дошло — наш труд в орденах наших товарищей. Можно сказать, завод блеснул на всю страну, вот оно что. Как же не праздник, самый что ни на есть праздник!

И снова Москва! Кажется, повторись эта встреча с ней, бесконечное число раз — она всегда волнует и радует. Всегда она добра и широка, как и само название — Москва, которое произносится Щедро от полноты сердца.

Она светла своими витринами, улицами и площадями и вся светит, словно рубиновые звезды Кремля.

Она шумит, гудит, поет, спешит. И тебя в ней несет, как на крыльях.

Ее темп жизни — это темп наших гигантских пятилеток, это темп нашего роста, это темп строительства новой жизни, нового мира.

Стоит только ступить ногой на землю московскую, как мысли, стремления, мечты тянутся ввысь, пассивное созерцание здесь невозможно.

История, сплетенная с действительностью, рождает самые светлые надежды и стремления — трудиться, умножать эту силу и красоту нашей жизни.

Сегодня солнечный, светлый день. Небо чистое, не омрачено ни единым облачком. По брусчатке Красной площади шагают представители металлургов всей страны, держат путь в Кремль.

Знакомства, встречи, поздравления, и наконец все стихло — в зал вошел Михаил Иванович Калинин.

Первыми получают награды Иван Григорьевич Коробов и три его сына. Горячими аплодисментами встречает зал эту замечательную семью, семью богатырей советской металлургии.

Вот вызвали и меня. Иду к столу президиума с одной мыслью — не забыть взять орден и все, что к нему полагается, так, чтобы правая рука оказалась свободной и можно было ответить на рукопожатие всесоюзного старосты. Слышу и стараюсь запомнить хорошие слова Михаила Ивановича, жадно всматриваюсь в родное лицо…

Вечером нас чествовали в зале ресторана «Метрополь».

— Москва, Кремль, награды — все это заряд такой силы, что он останется на всю жизнь, будет помогать в работе и умножать успехи металлургов, — сказал в своем выступлении Митя, бывший наш институтский парторг, с которым мы встретились при вручении орденов и не расставались все эти незабываемые дни.

А на заводе, когда вернулись из Москвы, ловили каждое наше слово. Вопрос за вопросом, нескончаемые просьбы поточнее описать членов правительства. Рабочие внимательно рассматривали и передавали из рук в руки групповые снимки, сделанные в Кремле. «Все такой же Михаил Иванович», — говорили одни, а другие возражали с лаской в голосе: «Нет, вроде малость постарел». — «Да брось ты, что мелешь-то, все такой же, как и был».

Мы во всех подробностях рассказывали о поездке, а голова снова полна заботами о производстве. Все мы восприняли награды как своего рода аванс за хорошую работу в будущем.

Глава тринадцатая

У некоторых жизнь течет приливами и отливами. Нахлынут дела, затопят по горло, и потом спад, некоторое затишье. У нас же в цехе, если сравнивать его с морем, бил прибой. Непрерывной чередой ударяли волны заданий, и мы не только от них не уклонялись, но и сами старались их увеличить. Казалось бы, текучке и всякого рода хлопотам нет конца и края, некогда оглянуться вокруг, поразмыслить о завтрашнем дне. Но так могло показаться только непосвященному. У нас постоянно рождались новые замыслы. Цех был как бы в безостановочном движении, ни на минуту не прекращалось биение мысли, не было лишь покоя. И нам нравился этот прибой, никто не хотел штиля.

Мы по-прежнему варили сталь, но варили ее лучше, дешевле, больше и к тому же, осваивали теперь новые марки стали, которые были гораздо сложнее предыдущих. Много времени и сил отнимало расширение производства: строили еще два конвертера, средства для этого были отпущены наркоматом.

— Вот пойду на новый конвертер, и уж до конца, — заранее бронировал себе новое рабочее место Бредихин, с нетерпением ожидавший завершения строительных работ.

— Хороший мастер, легко с ним. А главное, завсегда спокойный, — говорили в его бригаде.

— По-новому жить начал, — не скрывал своей радости, Бредихин. — Цель появилась: выйти с бригадой на широкую дорогу. Хватит мне в новеньких ходить. — И, понизив голос, добавил, вроде по секрету: — Мы, товарищ начальник, надумали на крепкой стали обогнать первую бригаду.

Жил теперь Алексей с большой мечтой — значит, интересно жил. А Евдокия Тихоновна чуть ли не совсем переселилась к нему и помогала, как родному сыну, растить дочку.

— Как маленькая моя тезка поживает? — поинтересовалась я, заглянув в будку подъемника к Евдокии Тихоновне.

— Видишь, как оно обернулось, привыкла к девочке, все равно, что внучка мне она. Вот женится когда Алексей, заберу ее к себе.

Я представила себе, как оживет уютная комната этой труженицы с появлением ребенка, и пообещала приходить в гости.

— Чего доброго, улетишь скоро от нас, до гостей ли будет тебе, — с сомнением покачала головой Евдокия Тихоновна.

— Странно, — подумала я, — сговорились они, что ли? И Иван Николаевич тоже на днях сказал вскользь: «Когда-никогда, а с цехом расстаться тебе придется».

— Нет, — ответила я, — крылья еще не отросли, никуда от вас не улечу.

Ответила — и думать забыла об этом разговоре. Но вскоре на завод приехал секретарь обкома. Зашел к нам. Расспросил о делах, а перед самым уходом как бы невзначай: «Пора, пожалуй, испытать свои силы на более крупном деле». И хотя разговор был неконкретный, он насторожил. Секретаря обкома не решалась просить, чтобы пока не разлучали с цехом. Вскоре меня вызвали в Москву и предложили стать ни более ни менее как директором нашего завода.

Никакие доводы, никакие мои отговоры не помогли.

Прощание с цехом чем-то напоминало мой отъезд в «неизвестность», когда прощалась с Домом рабочего подростка. Годы совместной работы сдружили нас — и сдружили крепко.

— Сказать по правде, то все эти годы шел я в цех с радостью, скучал без него. Радовался хорошему, печалился, когда непорядок какой получался, — говорил Иван Трифонович. — Думаю, потому так случилось, что мы стали хозяевами цеха. Решали все вместе с начальником и в то же время ощущали крепкую руку. Хоть и приятно, что начальник наш стал директором завода, но и жаль…

Я, конечно, понимала: сколько ни уделяй теперь внимания цеху, непосредственной связи с каждым рабочим, с каждым его производственным участком уже не будет. И тоже жалела… А рабочие все выступали.

— Вот что, люди добрые, я вам скажу. Тружусь здесь девять лет, характером, если подумать, человек я мягкий. Завсегда безответный, и вроде, меня никто не знал. Но как назвала меня начальник цеха не просто по имени; а Мокей Иванычем, меня, значит, шлаковщика, который, все считали, только руками работает, а головой — ни-ни, и замечали мою работу, только когда вдруг задержка какая выходила, а так — вроде и нет меня в цехе. Так вот, с той поры, скажу я вам, и сам другой человек стал, — взволнованно говорил Мокей Иванович. — Раз мне доверили других обучать, и сам учиться начал. Больше и дальше видеть стал. Напарник мой говорит: «Ты, Мокей, скоро готовый мастер канавы». А корень всему — уважение к рабочему человеку. Вот за это вам, товарищ начальник, наш низкий поклон.

Каково слушать такое? Подошла к Мокею Ивановичу, крепко пожала его честную рабочую руку и поблагодарила за науку жизни, которую получила в цехе от многих рабочих, в том числе и от него.

Мы в работе настолько привыкли друг к другу, так понимали один другого и помогали друг другу, что даже мои депутатские дела в немалой степени стали делами нашего коллектива. Производству руководитель отдает почти все свое время, без остатка, депутатская работа тоже требует внимания и времени. Эти две огромные обязанности надо было как-то совместить, и поскольку я чуть ли не жила в цехе, то, естественно, не упускала случая посоветоваться со старшими товарищами, как и что ответить избирателям, как лучше выполнить их просьбы.

Евдокия Тихоновна, Иван Николаевич, Самусий Карпович, да и другие рабочие были в курсе чуть ли не всех моих депутатских дел. Бывало, кто-либо скажет:

— После вашего отчета долго ломал голову, как же быть с парнишкой, что от родителей убег. Раз они пьют и его, можно сказать, ни за что ни про что дубасят, так не лучше ли его в детский дом?..

Когда избиратели-рыбаки попросили помочь им электрифицировать поселок, в цехе предостерегали: «Трудный вопрос, а вдруг не поднять его, только людей обнадежишь?»

— Хорошо бы помочь, — с надеждой вздохнула Евдокия Тихоновна, которая прожила в том поселке двенадцать лет.

И действительно, вопрос трудный: надо было получить вне плана средства на строительство новой подстанции. Помогали нам многие, в том числе нарком рыбной промышленности. Причем, просьбу в наркомат подписывали и рабочие рыболовецкого колхоза и сталевары.

К годовщине Октябрьской революции в поселке зажглись лампочки Ильича, заработали механизмы на рыбном заводе. Это вызвало большую радость и благодарность нашему правительству. Вместе с рыбаками торжествовали сталевары и с гордостью говорили:

— Слово сталевара крепкое, — раз взялись за дело, то до конца и довели.

Жаркие дебаты вызвал случай с пожилой работницей консервного завода. Она прислала жалобу, которая заканчивалась так: «Поймите меня, как женщина, и помогите».

Мать четырех детей, она осталась без мужа, нелегко ей было растить ребятишек. Кое в чем ей помогал сосед, одинокий мужчина, и она ему, как сказано в ее жалобе, помогала не меньше. Он вошел в ее дом. Она просила его во имя детей оформить их отношения законным браком, но он отказывался, даже тогда, когда от него родился ребенок.

По советским законам, эта женщина как многодетная мать получила право на пособие. Узнав об этом, «муж» потребовал половину денег, ведь пособие было назначено в связи с рождением последнего ребенка, а он как-никак отец…

Все в цехе по этому вопросу много судили, спорили — предложения шли, одно опережая другое. В день суда свободные от смены рабочие заполнили зал, что вызвало удивление судейских работников. Народным заседателем был обер-мастер Иван Николаевич. Ему и передали нашу просьбу, как, по нашему мнению, следует поступить с отцом ребенка.

Перед судом стоял истец, лысый, с широким лицом, с заплывшими глазами. Он заискивающе глядел на судью:

— Оно, конечно, несправедливо так поступать: раз уж грех случился, все надо делить пополам. Не будь того дитяти, не было бы и тех тысячев, значит, их и делить надобно про меж нами. А она: «Нет, раз отказался идти в загс, то, извиняйте, шиш с маслом получишь». Это что же получается?

В зале взрыв смеха и выкрики: «Правильно она тебе сказала, да мало! Надобно тебе на лысине шишки поставить за такое дело…»

Когда поднялась со своего места мать пятерых ребят — маленькая, круглолицая, и, стеснительно переминаясь с ноги на ногу, начала говорить, в зале воцарилась тишина.

— Нет, граждане судьи, не в тех деньгах дело, а в позоре. Но и это стерпела бы, да вот ребенка жалко, что без отца будет, а когда подрастет, то и стыда не оберегся… Он, окаянный, сначала ко мне то с одним, то с другим — зашить, либо постирать кой-чего, ну как одинокому человеку не помочь? И детей моих баловал, конфетой угостит, иной раз печеньицем. Вот таким манером и втерся в нашу семью…

Вызвали свидетелей, больше для проформы, суду уже и так все было ясно. Затем зачитали ходатайство сталеваров: не только не делить пособие, но и потребовать «от этого гражданина, фактического отца ребенка, выплаты алиментов до совершеннолетия дочери». Решение суда соответствовало этой просьбе, и зал встретил его горячими аплодисментами. А истец сгорбился и засеменил к выходу, пряча от стыда глаза.

Громко прошумела эта история. Авторитет сталеваров, подсказавших такое справедливое решение, еще больше вырос, а ко мне стали чаще обращаться со всякого рода просьбами.

Желание помогать во всем, в чем только можешь, привитое с детских лет, переросло со временем в своего рода потребность: что бы мне ни рассказывали, ничего не прося при этом, первая мысль, — как и в чем помочь человеку. Эта черта характера была подмечена моими товарищами: «Давай свое заявление, я передам нашему депутату», — говорили они знакомым и, сами того не желая, невольно увеличивали объем моей работы.

…Да, расставанье с цехом было взаимно трудным. Разговаривая с Бредихиным, пошутила: «Теперь, Алексей Тихонович, сможете иногда отвести душу крепким русским словом».

— Нет, мы уже отвыкли от этого, — искренне, вырвалось у него, — нам лучше душу отвести вашим теплым словом.

— Слова-то у меня в работе были и жесткие, я всегда опасалась, что будут обиды.

— Нет, когда справедливо за дело начальник требует, а, главное, еще скажу, требует если с толком, это обид не вызывает, а помогает в работе, — говорит стеснительный малоразговорчивый мастер Митя и, обращаясь взглядом к начальнику, продолжает: — А вот поддержка в трудную минуту — это то тепло, о котором говорит Бредихин, это то, что вызывает желание работать всегда лучше.

В один из последних дней моей работы в цехе в кабинет зашел Иван Николаевич. Уже стемнело, у меня никого не было.

— Не помешаю тебе? — спросил он. — А то, видишь ли, на людях я к тебе как к начальнику, а теперь уж и как к директору подойти должен. И поговорить по душам не получается. Но ты ведь на большое дело идешь, вижу — тревожишься, да и не диво. Но вот что… Как бы тебе это лучше сказать. Запомни — в сердце нашем ты вроде дочери. И очень тебе помочь хочется.

До прихода обер-мастера я разбирала и просматривала бумаги, ведь предстояло сдавать цех и принимать завод. Но нет важнее дела, чем слушать дорогого мне человека.

От волнения Иван Николаевич перебирал пальцами.

— Мать честная, ну, раз уж начал, скажу все, а то вдруг такого момента не будет… Есть в тебе характер, так ты его развивай. Когда для работы нужно, горой становись, не уступай, не теряй из виду то, что наметила, к чему идешь. Вот как мы с футеровкой, со смолой да и с другим — начинали и до конца довели.

Иван Николаевич поднялся, походил по кабинету и остановился около меня.

— Ты не переживай, как тогда первые дни в цехе. Теперь уж не то, за тобой коллектив лучшего цеха. Ну, а ежели трудно будет или еще что, не забывай, мы тебя завсегда поддержим…

Долго мы еще говорили в тот вечер по дороге домой. И не покидало меня ощущение, что рядом со мной идет не только Иван Николаевич, идут все те люди труда, с которыми связана моя жизнь, с первых шагов — до этого нового, ответственного рубежа.

Надо и этот рубеж взять, иначе быть не может.

Глава четырнадцатая

— Теперь вас особенно учить нечему, — говорил, сдавая мне дела, Ефим Лазаревич, директор завода (он переходил на другую работу). — Раз вы сработались со сталеварами и оседлали свой сталелитейный, стало быть, почти все «науки» руководства прошли. А вот после директорства, куда бы партия вас ни направила, идите смело. И не сомневайтесь, справитесь.

Работа любого завода сложна, а металлургического, да еще работающего на своем сырье, — особенно. Здесь и рудники, и карьеры, аглофабрика и коксохимический завод, весь металлургический цикл, начиная от производства чугуна и кончая выпуском готового проката. Трудно руководить таким предприятием. И все же страха, переживаний было гораздо меньше, чем в первые дни работы в цехе. Теперь уже ответственность так не подавляла меня. Пришло определенное умение работать с людьми и управлять производством, а главное, не покидали уверенность и решительность: раз доверено — значит, надо справиться.

Принимала завод по ходу процесса производства.

На рудниках добыча велась открытым способом, начальник горнорудного цеха встретил Ефима Лазаревича, как и подобает встречать директора, а меня — как коллегу по работе и партнершу по танцклассу. Приказ о моем назначении еще не был объявлен.

Радостно здоровались со мной комсомольцы, участники «легкой кавалерии», и мне это было приятно. Походила с ними по рудникам, а директор, уловив удобный момент, и со свойственной ему улыбкой шепнул:

— Из комсомольского возраста все-таки придется выходить.

— Не смогу, видимо, — тоже шепотом ответила я и попросила записать в акт, что многочерпаковый экскаватор требует смены большой шестерни и ведущего вала, что желательно перевести ковшевую раму с цепной передачи на передачу тросом и что сама рама также требует капитального ремонта.

— Откуда такая осведомленность? — На лице бывшего директора удивление.

— От комсомольских дел, Ефим Лазаревич.

— Вот оно что!.. Раз так, думаю, нам здесь можно больше не задерживаться.

Ефим Лазаревич был доменщиком и, вероятно, поэтому, особенно ревностно относился к доменному цеху. Вообще, доменщики, как правило, считают себя главными металлургами, а сталевар для них как бы ниже рангом. Не вступая в полемику о значении той или иной профессии в металлургии, осматривала доменный цех все же со своих позиций. Конечно, с ходу доменные печи не изучишь, но что от них нужно заводу, сталеплавильному цеху, — понять под силу и сталевару.

Начальник доменного цеха — человек с быстрой реакцией, по его отношению чувствую, он смекнул: идет сдача и приемка завода. Когда я попросила записать в акт, что на многих кауперах постройки 1898 года старая насадка с недостаточной поверхностью нагрева, что в пролете разливочной машины необходимы капитальный ремонт металлоконструкций и замена отдельных элементов, а здание лебедки «Отис» тоже требует капитального ремонта, Ефим Лазаревич поднял на меня усталые глаза:

— Я не ошибался, — заметил он, — когда просил назначить вас главным инженером завода.

Все это было приятно, но не столь важно. Куда важнее — тщательно изучить принимаемое хозяйство. Еще по работе в заводоуправлении мне в основном были известны слабые участки в цехах. О многих недостатках слышала на рапортах и производственных совещаниях. Побывала еще несколько раз на местах и поняла: положение с частью оборудования на заводе далеко не блестящее.

Основные положения акта о приеме завода доложила на заседании заводоуправления.

— В прокатном цехе на паровой машине блюминга разорвана байонетная рама и треснул паровой цилиндр. Живем на ежегодных капитальных ремонтах. Чтобы добиться уверенной работы завода, надо форсировать установку электропривода.

— Правильно, давно пора! — подал реплику начальник планового отдела.

— Сложное положение в воздуходувном цехе. Многие газовоздуходувные машины на предельном износе. Особое беспокойство вызывает морская водокачка. Магистраль от нее и основное кольцо для питания доменных печей уложены еще в девяностых годах, они ненадежны, а ремонтировать их нельзя — нет резерва. В основном же завод в удовлетворительном состоянии. Вас, товарищи, прошу помогать советами и делами.

На этом прием и сдача завода закончились.

— Какие-нибудь тридцать минут — и все. Несолидно, — говорили одни.

— Вот это по-производственному: поставила основные вопросы. Зачем говорить о том, что давно известно? — утверждали другие.

Такой разнобой в оценке настораживал, ведь мне предстояло сработаться, найти общий язык с работниками заводоуправления.

Это оказалось значительно сложнее, чем в цехе.

Коммерческий директор, начальник планового отдела, начальники отделов сбыта и снабжения, главный бухгалтер, крупные специалисты своего дела, обладавшие большим житейским опытом, привыкли работать с солидными и по возрасту и по опыту директорами, притом мужчинами. А тут из ряда вон выходящий случай, «девчонка на посту директора».

— Неуважение к нам, — поговаривали в кулуарах.

Некоторые подали заявления об уходе. Это был своего рода протест против «беспрецедентного явления».

Семен Михайлович, парторг ЦК, спокойный, даже немного медлительный человек, назначенный к нам, всполошился.

— Давай, поговорю с ними, — предлагал он.

Но мне хотелось обойтись без посредников.

— Правильно, что решила сама справиться. Думаю, у тебя это получится, — поддержал меня секретарь райкома.

Но «протестующие» и не собирались сдаваться. Придя в кабинет директора, отмалчивались, ерзали на стульях, опустив глаза, что-то бубнили, глядя в пол, и только однажды коммерческий директор Израиль Яковлевич заметил с некоторым удивлением:

— А ведь когда речь шла о тяжбе с соседним заводом, экономически вы верно рассудили…

Так-то оно так, но те, кто подал заявления, и уходить не уходили и заявления не забирали. Алексей Сергеевич, начальник планового отдела, пытался даже, если его вызывал директор, присылать заместителя, а когда это не «проходило», держался скованно, чем сковывал и меня, и заявления своего не забирал.

Это было затянувшееся и довольно тяжелое испытание.

На одном из наших совещаний шел разговор о реализации средств, отпущенных на капитальное строительство. Казалось бы, начальнику планового отдела, коммерческому директору, главному бухгалтеру и карты в руки, они основные помощники директора в таких вопросах. Но вместо помощи — нарочитая пассивность.

Именно это поведение вызвало бурю протеста и глубокую обиду. Я смотрела на всех, а внутри все клокотало.

Ведь речь шла о заводе, о его перспективах. А завод — это не только многотысячный коллектив, доменные, мартеновские печи, конвертеры, прокатные станы — это источник жизни, это школа воспитания творца производства — рабочего человека. Здесь рабочий приобретает квалификацию, создает материальные ценности. Инженер становится специалистом своего дела, ученый черпает знания для развития науки, обогащая ими же производство. Страна кует свое могущество — завод это родина!

Больше молчать я не могла.

— Против кого и против чего вы, собственно, протестуете?

Чувствую, что-то сжало в горле, но показать слабость нельзя. И, выждав мгновение, решила излить все наболевшее.

— Студенткой готовила здесь дипломный проект — не без вашего участия. Вместе с вами работала в аппарате, и опять-таки вы помогали мне. Отсюда ушла в цех — не без вашего благословения, немало получила от вас добрых советов. А вы, Алексей Сергеевич, еще совсем недавно утверждали, что плановый отдел наконец-то вздохнул свободно: отчеты, отправляемые в Москву, стали веселее.

Если память мне не изменяет, вам, Никодим Иванович, — я обратилась к главному бухгалтеру, — нравилась принципиальность и последовательность начальника цеха. А вы, — и я круто повернулась к сидевшему в углу коммерческому директору, — приходили к нам в сталелитейный, как сами говорили, «поправлять свои коммерческие дела». Так против чего же вы протестуете, подаете заявления об уходе? Это же ваш опыт, ваши знания, ваши дела в моей работе!

Не надо строить проблемы «отцов и детей», и вы и я делаем одно дело, а чтобы оно спорилось, нужно объединять, а не разрознять усилия. На это место меня поставила партия. Завод не мой, а наш с вами, и перед государством за него будем отвечать вместе. Мне кажется, молодость не помеха в работе, а опора, когда она творчески воспринимает опыт старших.

А работа на заводе — это непрерывное обновление знаний и созидание нового, даже если все кажется одинаково повторяющимся изо дня в день. Это, если хотите, постоянное творчество. И вы это знаете не хуже меня. Так зачем же руководствоваться ложными чувствами и этим гасить творческий огонь в работе, который так нужен нам всем… Вот и прошу вас помочь мне в такой именно работе… А теперь давайте поговорим о делах… — И я рассказала о новых задачах, поставленных перед заводом наркомом черной металлургии.

Сразу почувствовала: обстановка разрядилась, а присутствие парторга ЦК и секретаря райкома партии, их деловое участие в заседании, а не заступничество за молодого директора, — сгладили взаимную неловкость.

Остальное сделали работа, время и еще раз работа. На заводе нельзя долго «ссориться». Сама жизнь не позволяла такой роскоши — терять драгоценные дни и часы на высосанные из пальца проблемы. Общее дело снимало накипь надуманных конфликтов, сближало людей, если только они не упрямствовали в своих заблуждениях. И не заметила, как сработалась со встретившими меня в штыки.

Легче наладилась работа с конструкторским бюро, с лабораториями, отделом главного механика, энергохозяйством — здесь действовал главным образом инженерный язык и сработанность наступила как-то сразу.

С начальниками цехов мы продолжали ту же производственную дружбу, которая давно установилась у нас в работе.

— Удивительно, как сразу нашлась естественная разгранлиния между начальником и подчиненными, — говорил Семен Михайлович.

Страна требовала новых марок стали, поступали заказы на новые типы рельсов сложного профиля. На изготовление шпунтов Лакована и Ларсена — они должны были соединяться так плотно, чтобы в зазоры не просочилась вода.

— Такой прокат можно приравнять к механической обработке, малейшая неточность — и шпунты не соединятся, замка не получится, — говорит главный калибровщик, «мозг прокатного дела», как называли его прокатчики.

Илья Семенович — крупный практик, в помощь ему выделен молодой инженер-конструктор. «Я еще не успел рассчитать теоретически, — удивлялся он, — а Илья Семенович уже шаблоны сделал».

Высокий, грузный, всегда с бритой головой, «чтобы дышала», этот человек с рабочей смекалкой достиг, кажется, высшего умения, но учиться не перестал.

— И не имею права переставать, — заявлял он.

Что ж, это нам на руку, сейчас многое зависело от прокатного цеха.

— Задание не снижено, профили сложные, а сколько времени потеряем на освоение, — сетовал начальник цеха. — Надо перевыполнять план за счет других профилей. — И настороженно посматривал, как среагирует директор завода, не «пожалеет» ли.

Мне понятен этот «ход конем», мы хорошо знаем друг друга.

— Нет, скидок не будет. План учитывает выпуск продукции по заказам, а не по валу. Знаю, знаю что скажете: «Паровая машина ненадежна, цилиндр треснут, наблюдается движение рамы на фундаменте…» — все это известно, а план надо выполнять.

Постройка же электропривода для блюминга вместо паровой машины — это задача всего завода, и мы ее вместе будем решать.

А в разработанном и утвержденном ранее техническом проекте Ильгнера (это и есть электропривод) приходится кое-что менять, добавлять. КБ занято только проектом, но конструкторов у нас не хватает, им трудно.

— Мы не можем уложиться в такие сроки, ведь это творческая работа, — доказывал начальник КБ.

Большой специалист, он любит порисоваться. Хорошо, не будем лишать его этого удовольствия. Выражаем ему полное свое сочувствие, однако жесткие сроки не меняем. И конструкторское бюро работает, не считаясь со временем и, конечно, творчески, ведь установка Ильгнера — мечта всех, кто понимает работу завода и любит ее. А на каждом участке, в том числе и в КБ, есть энтузиасты, патриоты завода.

Сколько нитей приходится теперь держать в руках! Пора начинать строительство, а строителей мало, мало и материалов, оборудования.

— Вы собираете оборудование со всего района, боюсь, каждый даст «на тоби, божэ, що нам нэ гоже», а мы потом расхлебывай, — всякий раз дудел, встречаясь со мной, начальник строительства, довольно инертный человек, который на любой конкретный вопрос давал один ответ: «Якось воно буде».

Так дело не пойдет! Вместо него решили назначить начальником строительства молодого инженера, который, как уверяли хорошо знавшие его товарищи, спит и во сне видит стройку. Когда он вошел в кабинет для переговоров и представился: «Юра», Семен Михайлович многозначительно посмотрел в мою сторону, а начальник ОКСа даже заерзал на стуле.

Точно такой, как и мы в первое время, когда приехали на завод, — в сердце огонь и стремление быстрее воплощать это творческое горение в работе. А по имени отчеству никак себя не мыслили…

— Садитесь, Юрий Васильевич.

Краска залила лицо инженера, но глаза его полны решимости. Мы заговорили о деле, и Юра уже не сидит, а стоит и, оказывается, у него уже продумана вся организация стройки, и правильно продумана, а, главное, никаких иждивенческих настроений.

— Понимаю, рабочих рук не хватает, но, думаю, можно будет молодежь привлечь.

Секретарь заводского комитета комсомола кивком головы дает ему понять, что поможет, и делает какие-то пометки в блокноте.

Здесь же и давний наш знакомый Евгений Андреевич, отныне заместитель начальника строительства.

— У меня, видите ли, есть знания, работать я люблю, — сказал он, когда ему была предложена эта должность, — но нет того огня, что у вашего поколения. Вы тогда, в поезде, были правы, я много об этом думал, но сейчас не о том разговор… Я принимаю ваше предложение и готов хоть завтра приступить к делу.

Сейчас Евгений Андреевич излагает план подготовки площадки под фундамент. Необходимо перенести в другое место газопровод, идущий к нагревательным устройствам блюминга, воздухопровод, паропровод, гидравлику… И все это — не останавливая цехи.

— Мы тут с Юрием Васильевичем составили расчеты, — Евгений Андреевич передает материалы Юре, а тот уже знает их назубок, докладывает со знанием дела. Приказа о его назначении еще нет, но Юру интересует не приказ, а работа, сама стройка.

В строительстве использовали, главным образом, внутренние, так сказать, ресурсы. Стройка была объявлена комсомольской. Комсомольцы готовили площадку под фундамент, рыли траншеи.

В один из дней я позвонила Севе и попросила его приехать на завод. Мне хотелось повести его на участок, где как раз переносили газопровод и где работами руководил Евгений Андреевич.

Это было великолепно! Евгений Андреевич в неизменной белой рубашке и галстуке висел на газопроводе и показывал монтажникам, как и что делать.

— Да, ничего не скажешь, бытие определяет сознание, — произнес Сева, как бы подводя черту под давним нашим спором в купе вагона, когда мы, после защиты диплома, ехали на завод.

Главный механик завода, человек спокойный и собранный, сутками пропадал на стройке.

— Представьте, сколько работаю на заводе, не знал из-за этой паровой машины покоя. Паровой цилиндр поддерживали только капитальным ремонтом. Поэтому, Сергей Гаврилович, вы сейчас мой бог, — льстил он начальнику отдела капитального строительства, у которого, как, видимо, и у всех строителей, всегда все «горит», но тушить они особенно не спешат. Впрочем, сейчас положение несколько иное.

— Мы привыкли, что нас всегда ругают и не очень-то помогают. Пожалуй, первый раз на заводе организована такая помощь строителям.

Развернулось строительство и в сталелитейном цехе. Я бываю там каждый день и обязательно прохожу через нашу рабочую площадку. Нет-нет да и посмотрю в стекло на плавку. Скучаю по цеху…

Первое время мастера и обер-мастер цеха со всеми просьбами обращались только ко мне, даже ночью. И отказать было невозможно. А это задевало нового начальника, довольно щепетильного человека.

— Отходить тебе надо от цеха, и как можно решительнее, — советовал Семен Михайлович.

Я и сама понимала, что надо, но… Дмитриевский, Иван Николаевич, Иван Трифонович, Самусий Карпович вовсю пользовались тем, что я ревностно следила за цехом и в советах отказать не могла.

— Мы к вам в часы приема, — говорили они, — так что никаких нарушений.

Строительство конвертеров возглавил сын Ивана Николаевича, окончивший, без отрыва от производства, техникум, энергичный, понимающий, как важно ввести в работу новые конвертеры, и вообще, что нам, сталеварам, надо, — он работал по-отцовски. Будущее здание сооружалось так быстро, что как снабженцы ни надрывались, не успевали доставать материалы.

— Кровью обливаемся, но как при таких темпах обеспечить подвоз щебенки и цемента? Мы же не строительная организация!

Интересы дела требовали срочно передать функции снабженцев работникам промстройучастка, но они — не «свои», не чувствуют, как нам нужны эти объекты. Разве им угнаться за нашими темпами? И работники аппарата заводоуправления жили «как в бешеном вихре», — говорил коммерческий директор.

— Даже двигаться все мы стали быстрее. Вы знаете, я теперь по коридору в отделы не хожу, а бегом бегу, у меня такое чувство, что именно сейчас мы построим лестницу к небу, чтобы заглянуть в иные миры…

Заявление об уходе давно им взято и уничтожено.

Стремление ввысь было большим глубоким чувством всего коллектива, но помех, трудностей на пути было не меньше, а главное — недостает рабочих рук! Текучесть на заводе, правда, уже не такая, как раньше, но все равно больно бьет по нашим планам. Значит, надо улучшать условия труда, совершенствовать систему оплаты, внедрять малую механизацию на трудоемких работах.

И вот рационализаторы собрались на конференцию «по малой механизации».

— Речей громких здесь не надо, — говорил главный механик. — Нужны светлая мысль, горячее желание и добрые руки. Только это поможет нам облегчить труд и сократить число рабочих на трудоемких участках.

«Коллективный талант» завода — могучая сила. Довольно скоро в цехах высвободилось немало людей, которых мы могли использовать по своему усмотрению.

На помощь к нашим строителям пришли рабочие соседних совхозов и рыболовецких хозяйств. Секретарь горкома пожурил: «Руководители рыболовецких заводов и колхозов жалуются на вас. Приехали, говорят, такие горячие речи повели, что все, особенно молодежь, рвутся на заводские стройки». Но другого выхода не было: и строить надо и отрывать от основного дела своих рабочих нельзя — пострадает производство, а его надо увеличивать. Кроме новостроек, надо улучшить и поверхность нагрева на кауперах, заменить насадку старой конструкции на современную насадку и этим повысить производительность доменных печей, в ином случае сталелитейный задержим.

Трудность в том, чтобы, не снижая производительности доменных печей, поочередно останавливать на реконструкцию каупера, и все та же проблема рабочих рук. С трудностями приходит и решимость их одолеть — производительность доменных печей должна быть увеличена. И начинается мобилизация каменщиков не только внутри завода, но и за его пределами. Каменщики — члены и кандидаты партии — добровольно работают вторую смену на кауперах независимо от постоянного места своей работы. И с ними почти все каменщики завода. «Работа не идет, а кипит», — говорит мастер.

Порой кирпича не хватает, некому разгрузить, и доменщик Боровик во главе с молодежью, с партийным активом сам производит разгрузку, но работу не останавливают.

— У нас теперь просто-таки дубль-завод, — удовлетворенно потирал руки новый главный инженер.

Мы работаем с ним в тесном контакте, так что начальники не бегают от главного инженера к директору. Знают: «У них все вопросы согласованы и работают они в одной упряжке».

Новостройки прибавили работы, но и в цехах бывать надо, нельзя терять связи с ними — эту науку Михаила Ефремовича забывать нельзя. Не пропустишь и совещания, необходимо принимать людей и по личным вопросам.

— Где же вы время берете? — спрашивали досужие умы.

— У суток занимаем! — И как мало свободных часов оставалось в этих сутках для себя.

На приеме у директора завода всегда полно людей, нередко они идут и к директору и к депутату одновременно. Больше всего просьб о квартирах, но как удовлетворить всех?

— Так ведь жизнь-то стала лучше, заработки теперь вон какие, люди женятся, обзаводятся семьями, и это хорошо, — говорила Евдокия Тихоновна и… тоже за кого-нибудь просила. А каково мне ей отказать?

— Уж ежели она просит, видимо, край пришел кому-то, — твердит Бредихин. Он с Евдокией Тихоновной тоже работает «в одной упряжке», если где-то «крайне помочь надо».

Жилищное хозяйство на заводе неважное, большинство общежитий глинобитные, старой постройки. Когда была начальником цеха, своими силами кирпичный одноэтажный дом построили. Молодые семьи получали комнаты, это привлекало рабочих в наш цех. А сколько неприятностей пришлось пережить, когда строили этот дом, — он возводился вне плана, не было фондов. Начальство нас ругало. Но эта ругань, как шелуха, отлетела, когда мы отпраздновали там сразу три свадьбы — в том числе Зойки и Андрея. Им дали прекрасную комнату.

Приходили на прием и по сугубо личному.

— Видите, какое дело, я с завода уходить не хочу. А так жить не могу больше. Увижу Шурку, как она из коксового вместе с Петром идет, поверите, ноги отнимаются. Вот какое дело, — глухо поведал свою печаль подручный сталевар.

Каждый человек у нас на счету, разве, можно его отпустить, тем более что и работник он хороший. И в то же время можно его понять — страдает человек. Пришлось поговорить с Шуркой. И что же? Она, оказывается, ходит с Петром, чтоб «этот крепче любил, а как же…» Предложила ей перейти в сталелитейный цех. Она согласилась с радостью: «Только пусть он очень попросит, а то еще подумает — нуждаюсь в нем». Пришлось «урегулировать» и эту проблему.

Сегодня во время приема сидит моя Броня. Она приехала повидаться на «один лишь денечек», но вот уже вторую неделю тянется этот денечек, а мы все не можем расстаться. С заводом ее познакомил Иван. «А то ты все обещаешь, но, видимо, не соберешься». Броня сидит уже третий час — посетители все идут и идут.

— Мое такое предложение: можно сделать так, чтобы мостовой кран переходил с одних подкрановых путей на другие. Тогда в одном пролете не надо держать, скажем, два-три крана. Начальник цеха ничего не понимает в этом, или не хочет понимать, вы должны сами посмотреть.

Придется посмотреть. Он раскладывает свои чертежи и с пеной у рта доказывает, что это «революция в технике», а на деле реального здесь мало, но автор уверен и считает, что только на месте все можно уяснить. И приходится идти «на место» и доказывать нереальность такого проекта.

Приходят инженеры и служащие с личными вопросами и с заботой о своем участке, о цехе, о заводе, часто очень много важного, интересного можно узнать на приеме — использовать в работе завода.

А Броня, уловив минутку, когда завделами вышел, подходит ближе и тихо, будто секрет, сообщает:

— Ты знаешь, я просто диву даюсь тому, как ты можешь охватить такое разнообразие вопросов, ты осталась все такой же «неуемной», помнишь мама тебя называла? Вот этот рабочий, что из железнодорожного приходил по поводу ремонта паровозов, ты, по-моему, направила его мысли на большое изобретение, а вообще он мне показался совершенно одаренным человеком, ты видела его глаза?

На деле все проходило обычно, но для Брони открылся новый неведомый мир, и каждый вопрос в ее воображении «целая жизнь».

Наконец передо мной последний посетитель, инженер-конструктор. Просит освободить его от работы, хочет переехать в Москву. В КБ ему отказали — объем работ велик, а конструкторов не хватает. Он жалуется на своего начальника. Увы, и директор ничем не может ему помочь. Лицо его заливает краска гнева.

— У вас… У вас есть любимчики, — голос его срывается на фальцет. Устинова отпустили, почему же я должен страдать оттого, что на заводе большое строительство.

После таких слов видеть не хочется этого инженера, но он нужен заводу. Разве сравнишь его положение с тем, что у Володи Устинова? У того больна жена, и ей предстоит серьезная операция, долгий путь лечения. Устинову нужно было переехать поближе к родным. И мы помогли ему, сами договорились с директором «Красного Октября» о переводе, проводили, тепло распрощались с ними на вокзале.

— Все равно Москва прикажет, — пугает конструктор. — Никто не простит вам этого бездушья. Вы не имеете права меня задерживать, я добьюсь своего через прокурора!

Что ж, приходится выслушивать обвинения и угрозы, однако интересы дела не позволяют ни сорваться, ни поступиться хоть в чем-то.

Броня взволнована, никак не может успокоиться:

— Это же обыватель, вредный для нашей жизни человек. И вот таких надо воспитывать?! Мне с учениками проще, я могу постепенно отшлифовывать характер будущего гражданина. А тут… Откуда у тебя столько терпения, да еще вежливо так попрощалась! Впрочем, у тебя это с детства — помню, как-то ты влезла в бочку с водой, а там битая бутылка. Ногу порезала до кости, кровь ручьем, но не пискнула, только просила Веру Александровну не расстраиваться.

Я хорошо помню этот случай, как же не помнить! Вера Александровна отругала за то, что сразу не сказала о порезе, а потом заговорила о воле и упрямстве. Те слова врезались в память на всю жизнь.

«Волю, ребята, надо в себе вырабатывать. Она помогает человеку достичь цели. Вот видите, Леня хочет рисовать, стать таким же мастером, как дядя Матюша. Это его цель. Он часто отпрашивается с прогулок, которые очень любит, иногда встает пораньше, хотя ему спать хочется. Порой ему ох как трудно, но он не бросает начатого, продолжает работать, — вырабатывает волю и многого уже достиг. А Илюша упрямится и думает, что это хорошо. Во время дежурства не делает того, что нужно, отговаривается: «не могу» или «не хочу». И ведь тоже преодолевает трудности, терпит наказания, но не для красивой цели. У него нет воли, одно упрямство…»

Вера Александровна всегда и всюду старалась научить нас преодолевать трудности. И этим закалять волю в достижении цели. То была, как поняли мы потом, кропотливая, не знающая передышек работа.

Прием закончился, в кабинете никого, кроме нас, нет, и мы вспоминаем и вспоминаем былые годы, возвращаемся в нелегкое, но такое родное прошлое.

И снова о нашей маме…

— Смотрю на Кирилла, на тебя и диву даюсь, — как много в вас сохранилось и, я бы сказала, еще больше развилось — принципов жизни, привитых Верой Александровной. Любить труд, умение не останавливаться на полпути — доводить начатое дело до конца — везде и во всем, бороться, не отступать перед трудностями. Чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь, что характер человека — не врожденное качество, он вырабатывается средой. И какое счастье иметь на своем жизненном пути таких добрых наставников, как наша Мама.

Я слушаю Броню и вижу ее с поднятыми вверх косичками и слышу: «Эх, тяжела ты шапка Мономаха». Тогда ей было не более двенадцати…

Броня, Броня… Она рассуждает о воле других, а между тем вся ее жизнь — пример стоической воли, пример непрерывного преодоления трудностей.

Сломанная в детстве нога, слабое здоровье. Никто не думал, что она будет полноценным ребенком. А Броня любила жизнь и не хотела отставать от других. Слабые легкие? Значит, надо их укрепить, и вот мы стоим под дождем «назло простуднику». Одна нога короче другой? Броня старается не хромать, хоть это нелегко, и нужно помнить о походке, об осанке ежеминутно, ежесекундно.

Броня не выговаривала букв ж, ч, ш, щ. И опять не сдавалась, каждую свободную минуту сидела с зеркальцем в руках, следила за положением языка и упражнялась в произношении этих букв.

— Берите пример с Брониславы, — говорила. Вера Александровна. — Видите, какая она у нас стройная девочка и как хорошо декламирует… а ведь всего этого она достигла желанием, трудом — волю выработала в себе.

Видимо, вырабатывая в себе волевые качества, человек перестает их замечать как работу над собой, потому что они становятся его сутью, его характером.

Наши волевые качества связаны с принципами нашей жизни, с той светлой целью, которая требует для своего достижения воли и еще раз воли.

И проходят перед глазами годы детства, годы учебы, годы практической работы — разве можно было при всех возможностях пройти через эти жизненные рубежи без большой воли, которую надо было непрерывно укреплять и развивать? А старшие помогают и помогают, являя, собой живой пример.

«Ежели для дела нужно, горой становись, но не отступай», — эти слова Ивана Николаевича никогда не забывались.

«До самого рассвета ползли мокрые, без еды и сна, а введения, нужные о Врангеле, принесли, ведь для победы надо было», — рассказывал Филипп Иванович, участник боев за Перекоп.

Михаил Ефремович вывел железнодорожный цех из прорыва, хотя и не был специалистом в этой области. «Это нужно для дела», — говорил он.

В этих «надо», «нужно» отражена высшая воля, которая помогает достичь общей цели, претворить в жизнь высокие идеалы.

«…Из воли миллионов, разбросанных на территории громадной страны, создать единую волю. Без этой единой воли мы будем разбиты неминуемо».

— Помнишь, у Ленина есть такие слова? — раздумчиво говорит Броня.

Надо большую волю сцементировать с высокой партийной принципиальностью, и тогда, мне кажется, мы всего достигнем…

Да, бескомпромиссная требовательность к себе, заложенная с раннего возраста, — не оставляет места покою: нас постоянно сопровождает одно чувство — сделано еще очень мало, нужно больше и больше — ведь жизнь на месте не стоит…

Значит… Значит, иначе быть не может.

Через несколько дней меня вызвали в наркомат на коллегию. Ехали втроем — с Броней, которая решила добираться домой через Москву, и с Семеном Михайловичем, парторгом ЦК. Нам повезло. Кроме нас, в купе больше никого не было, если не считать еще одного «спутника», имя которому — веселье. Условились: никаких серьезных разговоров, отдохнем хоть в дороге.

Москва встретила, как всегда, хорошо, и даже дождь не испортил настроения. Коллегию проводил новый нарком Иван Федорович Тевосян. О нем, еще до поездки сюда, мне рассказывал как-то Семен Михайлович, который в свое время работал вместе с Тевосяном на электропечах — и тот и другой были тогда еще молодыми инженерами.

— Это человек недюжинного ума… А какой у него богатейший опыт! — Вопреки обычной своей сдержанности, Семен Михайлович оживленно, с видимым удовольствием говорил о Тевосяне. — Иван Федорович ведь был в числе первых посланцев советской металлургии на заводах Круппа в Германии. Стажировался, начиная с подручного сталевара и кончая мастером. И немцы, знаете ли, не просто отдавали дань его упорству — они открыто восхищались его талантом. Очень знающий, очень деятельный и высококультурный специалист и организатор…

Особенно импонировали Семену Михайловичу целеустремленность и дальновидность Тевосяна, качества, которые, как он считал, должны быть присущи особенно руководителю крупного масштаба.

Хотя тот разговор в какой-то степени подготовил меня к встрече с наркомом, она превзошла все мои представления.

Вначале обсуждался проект Орско-Халиловского металлургического комбината. Это был грандиозный проект. Слушая докладчика, я как бы видела в своем воображении огромные, оснащенные по последнему слову техники цехи комбината. Грандиозность проекта была не только в масштабах, но и в новизне решения ряда вопросов, «примеряла» мысленно оборудование, технологию, о которых здесь говорилось, к нашему заводу и так углубилась в свои мысли, так размечталась, что сидевший рядом Семен Михайлович вынужден был время от времени возвращать меня к действительности. Выступил нарком и вдохновенно, с таким широким размахом нарисовал картину развития металлургии на востоке, что даже дух захватило! И не у меня одной.

Большое счастье для молодого специалиста — видеть, слышать таких талантливых руководителей, присутствовать при решении вопросов государственной важности. Для каждого из нас это был предметный урок партийного подхода к делу и работе с людьми.

В перерыве нас пригласили в комнату отдыха. Нарком, знакомясь со мной и обменявшись долгим рукопожатием с Семеном Михайловичем, сказал:

— Да, да, слышал, воюете со всеми, отстаивая интересы завода? Правильно делаете! А что комсомол подняли на стройку — очень хорошо.

И от того, что он помнил о заводе, знал его — я обрела спокойствие и уверенность, которой мне так не хватало перед выступлением. Мы опасались, что после обсуждения проекта Орско-Халиловского комбината наши планы покажутся мизерными и нас будут слушать с меньшим вниманием. Этого не произошло. Напротив, нарком заинтересовался строительством передельного цеха и, рассмотрев схему водоводов, уложенных еще в девяностые годы, тут же решил, что заводу нужно помочь в укладке второго водовода, дал задание составить проект и обеспечить строительство материалами. Было вынесено и второе, очень важное для нас решение о возведении трех больших жилых домов и детского комбината. Позже нарком помог нам и рабочей силой.

Вскоре после нашего возвращения на завод приехал заместитель председателя Моссовета Михаил Алексеевич Яснов. Москва реконструировалась, строилась, расширялась.

— В первую очередь нам нужны швеллеры и балки, — обратился Яснов к рабочим и с таким запалом рассказал о плане реконструкции Москвы, что обер-мастер прокатного цеха пообещал:

— Для столицы нашей Родины каждый швеллерок и балка будут звенеть качеством, а уж количество — успевайте только отгружать!

Заводской коллектив не подвел, заказ Москвы перевыполнили. Сдержал свое слово и товарищ Яснов — прислал две бригады и оборудование для строительства жилых домов.

Дома растут на наших глазах. Фасадом они повернуты к морю и должны быть выкрашены в цвет морской волны. А балконы и крыша будут белые.

Детский комбинат — давнишняя мечта металлургов. За этим строительством все наблюдают, вносят все новые предложения. Мы на ходу уточняем, порой и меняем проект, улучшаем его. Главный проектировщик и так замотался, а тут еще директор прибавляет хлопот:

— Нет, Игорь Васильевич, — окна нужно расширить, пусть солнца будет побольше. И спортивный зал надо увеличить вдвое…

Какое необыкновенное время! Мы плавили сталь все более сложных марок, катали новые профили готовой продукции, модернизировали завод, строили дома, сажали цветы и декоративные деревья в рабочем поселке, создавали новые планы, мечтали быстрее осуществить их и пойти дальше. Уже был готов проект нового блюминга, устанавливался электропривод к нему, расширялся сталелитейный цех. А впереди — реконструкция коксохимического завода, обновление воздуходувных средств, новый водовод… Единственно, что сдерживало нас — время. Времени не хватало, и мы учились опережать его.

Жизнь была широкой и стремительной, густо заполненной работой, борьбой, планами, мечтами — это была красивая жизнь. И вдруг…

22 июня привычные и дорогие сердцу заводские гудки сменил вой сирен…

Тишину ночи прорвал оглушительный грохот, вздыбилась земля, огненная пыль взметнулась к небу, вспенилось, грозно зарычало море, в воздухе запахло гарью — пришла война.

Пришла неожиданно, как и всякое горе и бедствие. Сколько ни думай, ни знай, что оно возможно, даже что оно неизбежно, но когда приходит оно — это всегда внезапность, это горе, это и страх.

В часы тяжелых испытаний люди проявляют себя по-разному.

Но страх за свою Родину, за ее благополучие, так же как страх матери за своего ребенка, когда он попал в беду, переживается всеми честными людьми одинаково.

«Родина в опасности!»

И первая мысль, и первый душевный порыв — защитить свою Родину-мать.

В кабинет директора завода собрались все начальники цехов и отделов, в цехи пришли все отдыхающие бригады рабочих. Паники нет, есть ответственность, забота и стремление действовать.

Коммунисты идут в свои партийные организации, комсомольцы — в свои. Каждый готов в бой — страх за Родину рождает смелость, чувство ответственности, стремление защитить.

И несут заявления устные и письменные с просьбой отправить на фронт.

В тот первый страшный момент кажется, что только передний край решает успех борьбы, решает победу над врагом.

Завод продолжает трудиться, идет выпуск чугуна, сливается сталь, работают прокатные станы, все идет так же — шумит пила, но шум ее уже не звучит больше песней.

Завод все тот же, а присмотреться если — он другой.

Жерла зениток нацелены в небо.

Завод нахмурился, ощетинился, притушил, где возможно, огни, маскируется.

Но разве можно укрыть металлургический гигант, разве можно укрыть кипящий, светящийся металл?!

Завод работает и готов вступить в единоборство с врагом силой своих многотысячных горячих сердец, но защитить свою Родину.

Движутся потоки людей — идут на смену в завод, идут в военкомат, нет паники, нет суеты, есть мобилизованность, каждый чувствует себя в этот тяжкий час воином, готовым к защите того, что завоевано было кровью, что создано было большим созидательным трудом.

Непрерывно увеличивается поток заявлений: «Прошу направить на фронт, на защиту Родины от фашистских захватчиков».

Завод работает, но продукция изменилась, все переключилось на войну.

Идет война, гибнут люди и уходят люди на войну.

Один работает за двоих. Женщины, ученики ФЗУ, мальчишки и девчонки из школ идут на завод как труженики его; идут, чтобы заменить тех, кто ушел на фронт, и сами просятся на фронт.

Нелегко, с трудом и физическими муками осваиваются женщинами и ребятами новые профессии, но это нужно для защиты своей Родины, и умение приходит — и помогают эти новые молодые рабочие руки ковать оружие защиты, не балки и швеллера для строительства, для созидания, а оружие для разгрома врага куется сейчас в цехах завода.

Война идет и идут непрерывные расставания, политые слезами и скрепленные решимостью — отстоять свою Родину и вернуться с победой.

Завод работает, шумит, гудит, светится, но шум и свечение все убывает.

Война, словно огненная лава, все ближе подкатывается к заводским воротам. Сокращается производство металла. Замолкли пневматические молотки в котельном цехе, исчезли голубые огоньки электросварки на осиротевших новостройках. Замерло строительство домов и детского комбината. Остановилась канатная дорога — не прибывают больше грузы морем. Потухли доменные печи, застыл сталелитейный цех, замолкла и пила в прокатном цехе…

На крышах цехов дежурят рабочие, они хватают руками падающие «зажигалки» — сбрасывают их в песок, спасая цех от пожара. Они забывают об опасности, они защищают свой цех, свой завод. И эти чувства сильнее чувства страха перед падающими бомбами.

Маховик привода блюминга покачивается на тросах. Он снимается со своего фундамента и грузится на платформу. Идет эвакуация завода.

— Ставьте ограничители, — командует Евгений Андреевич и вместе с работниками разрезает, ломает коммуникации, которые с таким трудом и творческим умением переносились без остановки работы цеха, когда устанавливался этот же ильгнер.

Идет демонтаж оборудования. На платформах стоят все агрегаты того самого электропривода к блюмингу, о котором так мечтали на заводе!

Мечтали, чтобы с ним добиться уверенной работы прокатных станов, чтобы выпускать больше швеллеров и балок, рельсов и заготовок, шпунтов и шпор — выпускать больше продукции для строительства. Тот ильгнер, что устанавливался руками молодых, и начальником стройки был «Юра» — как представился этот молодой инженер, когда пришел в кабинет директора завода для назначения, — сейчас он вместе с Евгением Андреевичем демонтирует то, что строил, — чтобы врагу не оставить. И вдохнуть снова жизнь в эти агрегаты в далеком тылу, там ковать оружие для разгрома врага.

День и ночь грузятся эшелоны. Умелые руки рабочих, руки созидателей теперь демонтируют агрегаты, оборудование, все маскируют.

Мастера, инженеры, рабочие ходят от участка к участку, от цеха к цеху — почерневшие от горя, как и обер-мастер сталелитейного цеха Иван Николаевич, закладывают взрывчатку, чтобы взорвать то, что не может быть эвакуировано, что строилось, создавалось в трудных условиях, но с радостью созидания, с верой в красивое будущее, которое надо сейчас отстоять в борьбе. И пусть сердце сжимается от боли и кажется — в жилах течет расплавленный металл, но надо — надо разрушать…

Нет, ничего здесь врагу не достанется!

Эвакуация завода идет не только сушей, но и морем.

Море… И перед глазами встают безбрежные просторы, мерцающие голубизной, и плещутся в них мириады солнечных лучей.

Встает затихающая спокойная синева предвечерней поры, окрашенная слегка оранжевым цветом заходящего солнца, и слышны легкие всплески затихающей дневной зыби, дневного труда.

Море — темное, бездонное, пронизанное яркими звездами, уходящими вглубь, и протянулась дорожка, светящая размельченной зыбью луны, слышен тихий шепот морского чуда.

И видится грозное, ревущее, штормующее море, оно извергается, словно вулкан, высокими волнами, пенится от злости, брызжется, кидается камнями, швыряется галькой, затихает и вновь взрывается страшным ревом — серое, буйное море.

Красива картина бушующего моря. Она рождает энергию, вызывает силы в борьбе за жизнь. И любуются люди морским исполином — его умением серчать, быть неумолимо грозным, успокаиваться, быть ласковым и добрым.

Разнообразны и запахи моря: то рыбой, то водорослями, то йодом, и эта необыкновенная совокупность морских запахов распахивает человеческие легкие, глубже и легче дышится, хочется впитать в себя все необыкновенные свойства, идущие из безбрежных глубин гиганта.

Море и небо — они неразлучны. Все небесные изменения отражает в себе море, создавая красоту двойного небесного шатра.

Отдых люди приобретают у моря, здоровье подкрепляют на море, любовь навевает и украшает море.

И воспевают поэты красоту моря, а люди тянутся к этой красоте, находят здесь покой и счастье.

«И глаз не оторвать», — говорят о море при любой погоде.

Сейчас море, как и всегда в тихие летние дни, играет всеми красками солнечного ясного дня. Но не манит к себе, а страшит.

— Надо эвакуировать детишек, а оно разыгралось на наше несчастье, — говорит усталая, строгая в своих переживаниях, но полная уверенности и боевого духа — Евдокия Тихоновна.

Она член бюро горкома партии, ответственная за эвакуацию детей в глубь страны.

Добрая, заботливая, умная мать для сотен детишек, судьбы которых вручены ей, она находит нужные слова и для них, для маленьких, и для остающихся родителей, матерей.

— Только бы тучи нанесло и солнце закрыло, — посматривая на небо, говорят провожающие.

— Наших детишек прикроют с неба «ястребки» краснозвездные, — успокаивает их Евдокия Тихоновна.

Но разве может успокоиться мать, отрывающая от своего сердца родное дитя, и слезы, как море, не высыхают.

А дети, глядя в небо, твердят: «Мамочка, я хочу, чтобы солнце, чтобы свет и чистое небо было, я не хочу тучи».

Но вот появились вражеские самолеты и последовала команда «ложись!».

Недоумевающие детские глаза тянутся к солнцу, а его закрыли черная свастика и падающие бомбы.

Забушевало, запротестовало спокойное море, вздымая фонтаны брызг, песка и гальки.

Сбросив часть своего груза, вражеские самолеты улетели, испугавшись защитного огня наших зениток.

Затихло все, успокоилось море, и опять светит солнце, пароход ожидает детей, а они уже смотрят на этот покой, на солнце: «Не надо тебя, пусть тучки тебя закроют, с тобою страшно!»

Пришла война, и чистое небо, яркое солнце, серебристая луна стали нежеланным, не радуют больше, а страшат.

«О, ужас, опять солнце выглянуло».

«А луна, как на грех, светит ярче, чем когда бы то ни было».

«Прикрыла бы нас туча», — мечтают и отъезжающие, и провожающие.

Враг не щадит никого и ничего, и он пикирует, гоняясь за кораблем, на борту которого невинные дети, и над кораблем завязывается воздушный бой.

На берегу, забыв о всякой опасности, стоят провожающие, и кажется — переживаниями материнских сердец они способны одолеть любого врага, любые страхи.

Пришла война.

Часть четвертая

РОДИНА-МАТЬ

Глава первая

Взрыв огромной силы, словно землетрясение, качнул восьмиэтажный дом. Со звоном вылетели стекла, вывалились рамы окон и наружных дверей, грохнулась люстра, посыпалась штукатурка — шум, грохот, треск…

Ткнулась головой в стену, ища защиту, но в то же мгновение вскочила — пронзила одна мысль: завод бомбят, быстрее туда…

Темное небо прочерчивали трассирующие снаряды, метались яркие лучи прожекторов. Со всех сторон неслись гудки, сирены воздушной тревоги, и сквозь них доносился рокот самолетов, стрельба.

Я стояла на балконе московского дома, заваленном осколками стекла, а напротив через улицу над Парком культуры имени Горького висело, словно шар, громадное, красноватое облако пыли и газа — как над доменными печами. Пахло гарью. Но это был не завод!

Вражеские самолеты с большой высоты сбрасывали бомбы, стремясь разрушить Крымский мост. А я стояла, и только одна мысль сильнее этих взрывов пронзила всю меня — нет больше нашего завода! Нет того завода, что денно и нощно творческим трудом коллектива выплавлял металл, строился, расширялся. Война разом отсекла все, чем заполнена была жизнь в славную страду пятилеток. И эта боль, эта тоска по заводу, по его людям оказалась не подвластна времени.

Перед глазами неотвязно вставали одни и те же картины: потоки жидкого чугуна, выпускаемые из доменных печей, ярким фейерверком падают в ковши. На литейной канаве по изложницам разливается сталь и вокруг веселым хороводом искры. Под валками блюминга обжимаются горячие слитки. Цехи завода шумят — заняты созиданием.

И в эту мирную творческую жизнь ворвалась война.

…Я стою на балконе, с ненавистью наблюдаю, как проносятся в небе одиночные вражеские самолеты, и хотя они бессильны прицельно сбросить свой смертоносный груз, но ведь они над Москвой!

Мысли, воспоминания опережают друг друга… Не ожидая конца воздушной тревоги, быстро оделась и направилась в Наркомат обороны, куда накануне была вызвана. Иду по набережной Москвы-реки. На углу Якиманки горит дом, пожарники здесь орудуют; рядом на крышах домов дежурят жильцы, как, бывало, рабочие на крышах цехов нашего завода — ведут борьбу с зажигалками.

В бюро пропусков Наркомата обороны, несмотря на ранний час и воздушную тревогу, военных полным полно. Сидят кто где, но больше всего, как, бывало, сиживали рабочие, — на корточках и курят. Дым стелется ступеньками, перебираясь снизу вверх, то густой махорочный, то светлый от папирос.

Двое молодых ребят стоят в стороне, тоже одеты в штатском, и я стала ближе к ним. Место, на случайно оказавшемся здесь стуле, уступает какой-то командир.

— Садитесь, ожидать долго. Вы на работу оформляетесь? Нет? Так, может, к отцу или к мужу пришли?..

И все сыплет вопрос за вопросом. Попался же такой говорун и обижать его не хочется, ведь офицер, рука подвязана на косынке защитного цвета, на правом виске седина проглядывает, а он совсем молодой хлопец. И чем-то напоминает старшего сталевара Алексея Бредихина. Командир еще что-то спрашивает, а перед глазами заводской сборный пункт, расположенный на стадионе.

…Бредихин с дочкой Олечкой сидит на траве, он отказался от брони, добровольно уходит на фронт.

Руки Алексея сжимаются до боли, будто в них оружие, чтобы уничтожить, отомстить врагу за вот эту, такую трудную, такую несправедливую, вопиющую разлуку отца с крохой дочкой, которая остается здесь одна. Ее надо защитить, надо защитить свою Родину.

Здесь же в сторонке стоит машинист крана Нина Лазарева с дочкой на руках и со своим Леней — машинистом электровоза. Вместе на завод поступили, учились, получили специальность, и вдруг война…

Стыдливо вытирает слезы жена Ивана Трифоновича.

«Почитай двадцать с лишним лет не расставались, а сейчас вот что оно выходит», — говорит она. Сын стесняется маминых слез, успокаивает ее.

— Ну что ты, мама, не плачь, неудобно ведь.

И он стоит уверенный, решительный, — он сын лучшего мастера-сталевара, теперь второй подручный, ему шестнадцати еще нет, но в цех он пришел с просьбой: «Примите в сталевары вместо отца, уходящего на фронт».

— И работает так, что еле сдержать — всего себя вкладывает, — говорит Иван Николаевич. Он сам не выходит с завода, обучает молодых ребят сталь варить, заменяет отсутствующих мастеров, работает так, «будто вторая жизнь началась и оно понятно, ведь над Родиной нависла опасность», — говорит он.

Добровольно уходит в Действующую армию Филипп Иванович, защитить завоеванное в грозном 1917-ом. И не узнать его — стал он строже, решимость и уверенность на лице: «Защитим свою Родину — вот ведь какую молодежь воспитали!» — говорит наш военрук.

Здесь, на сборном пункте, и мастер Митя Давиденко, и начальник смены Павленко, и Зарубин Витя, весь устремленный вперед. Здесь и секретарь заводского комитета комсомола Юра и Алехин — секретарь партийного бюро цеха.

В стороночке под развесистой белой березой с маленьким сынишкой Антошей стоят Зойка и Андрей. Тот самый старший сталевар, на свадьбе которого, казалось, совсем недавно гулял чуть ли не весь сталелитейный…

Снова вижу всех. Они стоят так, словно никогда вне строя и не были.

Среди всех Иван, вместе с которым уезжали из Дома рабочего подростка с мечтой овладеть наукой.

По на нашу землю напал враг, и Иван стоит как воин, готовый отдать жизнь, но защитить свою Родину.

…Вдруг донеслось: «Пашка, друг!» — и моего пытливого собеседника тискает в объятьях майор-танкист.

— Жив, бродяга, жив! — громовым голосом на все бюро пропусков выражал свою радость «говорливый» танкист. — Вот здорово, вот не ожидал! Видали мы, как он, гад, угодил в борт вашей машины, а у вас сверху, оказывается, лежали запасные бачки с горючим, и пламя сразу охватило весь танк. У нас такой же порядок был, но мы при выходе на исходные позиции бачки сваливаем к богу в рай. Рванули мы тогда вперед, здорово рванули. Если бы силенок побольше, но и так мы намолотили их там, будь здоров!

— Авиация тогда дала нам здорово прикурить…

Неудобно прислушиваться к чужому разговору, но ведь это разговор фронтовиков, как тут не слушать…

Скорее бы пропуск.

А танкисты все не умолкают.

— Нет, брат, что ни говори, лучше «тридцатьчетверки» машины нет, даже «КВ» и тот не лучше. На «Т-70» я отвоевался. Слушай, сравнил сорокапятимиллиметровая пушка или семидесятишести. И броня там потолще и башня, что игрушка, — литая, и двигатель — зверь, тянет так, что не остановить! Нет, только на «тридцатьчетверку» буду проситься…

Курит этот офицер, «Пашка», папиросу за папиросой, весь словно прокопченный, и такой уж он настоящий фронтовик, влюбленный в танки, что от него и отходить не хочется.

— А ты броню эту на зуб пробовал, что ли? По мне любая броня пробивается, так пусть лучше она будет потоньше, тогда, и маневрировать легче. А главное, как ни говори, — это маневр, — вмешался в разговор фронтовых друзей светловолосый офицер, совсем еще мальчик.

«Ишь ты какой выискался, — мысленно спорю я с ним. — Это твое непонимание значения брони и поэтому такая недооценка ее. А ты знаешь, что такое легированная, хорошо обработанная умелыми, преданными руками металлургов броневая сталь. Какая сила в ней. Броневой лист он и вязкий, и в то же время крепкий, его ни пуля, ни осколок не возьмут, и даже снаряд на испытаниях на полигоне не пробивал его. А если и геометрически правильно расположить листы, да при этом и башня литая… Эх, ты!»

И мысль уже твердит: не забыть логарифмическую линеечку захватить с собой. Ведь практика боя может что-то и новое подсказать. Верится мне, можно будет добиться такого расположения броневых листов, чтобы снаряды при любом попадании в танк срикошетировали бы.

— А я тебе говорю, есть такая машина! — прервал мои размышления чей-то приглушенный голос.

— Ну и что, что отступили, — горячится рядом еще кто-то. — Мне батя сказал еще немного и такое начнется, отчего этим гадам тошно будет.

«Вот здорово, скорей бы! Но почему же до сих пор нет пропуска?!».

Наконец называют и мою фамилию. Срываюсь с места к окошечку и несмело предъявляю паспорт: вдруг что-то не так — и вот пропуск в руках в управление кадров Главного автобронетанкового управления Красной Армии.

Он, этот пропуск, рассмотрен со всех сторон, ведь иду непосредственно в Наркомат обороны с надеждой — отсюда уйду прямо на фронт.

— Вы так рассматриваете пропуск, словно судьбу свою в нем читаете.

Со мной поравнялся, заметно прихрамывая, высокий, широкоплечий с орденом Красного Знамени на груди майор-танкист, которого так бурно приветствовал в бюро пропусков его друг.

Он тяжело опирался на палку с прикрученным внизу куском резины от автопокрышки.

— Чтобы не слишком стучала, а то выдаст меня с головой кадровикам, — перехватив мой взгляд, нарочито беспечно заметил танкист. Однако его лицо под шапкой темных, слегка вьющихся волос, напряженное и озабоченное, неумело скрывало тревогу.

Перед входом в управление кадров притушил недокуренную папиросу и положил ее в коробку «Казбек», лукаво улыбнулся и в то же время смущенно: «Надо экономить, а то чувствую, пачки папирос не хватит: разговор будет, что тебе танковая лобовая атака».

У входа в управление кадров танкист резким движением распахнул дверь и пропустил меня вперед.

— Думал первым приду, а тут уже… — подосадовал он.

И действительно, в управлении, что называется, не протолкнуться: кто сидит, кто стоя подпирает спиной стенку, кто нервно выхаживает взад-вперед по длинному коридору.

Обогнавший нас подполковник («Начальник первого отдела…» — понизив голос, произнес кто-то) дружески поздоровался с майором-танкистом и, взяв его за локоть, увел в свой кабинет.

Кабинет начальника управления кадров рядом. На прием к нему людей тоже немало. И я тут же примостилась у окна в ожидании своей очереди. Спустя минуты через полуоткрытую дверь кабинета, за которой сейчас находился майор, донесся голос начальника отдела:

— Валентин Иванович, нам известно, что врачи еще не считали возможным выписать тебя из госпиталя, ты упросил, настоял, причем двигаться тебе разрешили осторожно и только на костылях, а ты уже «направляйте в часть». Не могу я этого сделать, понимаешь?

— То есть как «не могу!», скажи лучше «не хочу!». Костыли! — вскричал уже фальцетом, еле сдерживаясь, танкист. — Ты видал меня на костылях? Не видал! И никто Вальку Корытина на костылях не увидит. А что с палочкой пришел, — продолжал он на тон же высокой ноте — и даже закашлялся от натуги, — так я фашистскую свору и на четвереньках уничтожать смогу. Да, да и на четвереньках!

Этот крик майора словно бичом стегнул меня по сердцу. Я ощутила боль этого человека и физическую и душевную. И все, что происходило вокруг меня сейчас: снующие туда и сюда люди, обрывки разговоров, — все это вдруг куда-то исчезло.

…Передо мной нескончаемая лента широкого пустынного грейдера, по которому мчится наша заводская машина. Стрелка спидометра быстро отсчитывает километры, но кажется, конца пути не будет. То и дело — как будто это могло помочь! — я поглядывала на часы: не опоздать бы, успеть к назначенному времени на совещание в обком партии. Дорога неблизкая. Стараясь отвлечься, всматривалась в чистое, утреннее небо, на котором белел тоненький серпок месяца. А вдалеке, растекаясь оранжевыми отсветами, разгоралась заря.

И вдруг взгляд вонзился в огромную грузовую машину. С бешеной скоростью она неслась прямо на нас.

— Лево руля! — крикнула я шоферу (встречная машина шла по нашей стороне), инстинктивно отпрянула назад, и в тот же миг обрушился страшный, огромной разрушающей силы удар. В ушах — треск, звон. По лицу, рукам ударили осколки стекла, перед глазами забушевало пламя и — жизнь ушла…

— Ну, пойми, не могу я, командир танкового батальона, сидеть и ждать, пока нога способна будет краковяк плясать! — настойчиво наседал на несговорчивого начальника майор-танкист. — Батальон мой все время в боях. Хлопцы ждут меня ежеминутно. Рана зажила. А нога… Да шут с ней, с ногой, честное слово танкиста, не подведу!

Правильно комбат! Можно, можно одолеть любые боли. Стремление быть сейчас, сию минуту, на фронте сильнее тех болей. Зайти бы к этому начальнику и подтвердить ему, что можно, нужно поверить и помочь этому майору.

Вот и моя нога после аварии не так-то легко включалась в жизнь, как и не легко заживала рваная рана.

«Скажите спасибо, что сохранилась нога, ведь висела на нитке от самого бедра», — успокаивал профессор — хирург московской больницы. На «нитке» висела, а выдержала солидный груз, когда я долгие недели лежала на вытяжке. А когда, нарушая все предписания врачей, поднялась, то довольно скоро забросила костыли, хотя жесточайшие боли не отпускали ни днем, ни ночью. Ковыляла с помощью палочки. Потом отказалась и от нее. Нога не шагала, — плелась, стала короче здоровой. Значит, хромота?! «Да, это неизбежно», — уверенно отвечали врачи. Только не это! И что же? Одолевая хромоту, терпя боли, приступила-таки к работе. Будет и Корытин воевать, только поверьте ему!

— Товарищ подполковник, — голос танкиста звучал теперь твердо, решительно. — Прошу тебя, будь другом, поддержи перед начальником управления. Все равно отсюда без направления в свою часть не уйду! Ты смотри сам, какой же я инвалид?

И резко поднявшись, Валентин Иванович хотел шагнуть без палки, собрав видимо всю волю, и… не смог.

Он стоял по-ребячески растерянный, глубоко несчастный. Замерла и я, видя через полуоткрытую дверь его переживания, ощущая на себе все, что с ним происходит. К нему подошел начальник отдела, усадил, начал успокаивать:

— Ну, зачем ты так, Валентин Иванович, мы все тебя знаем как отличного боевого офицера, поправишься и сразу направим тебя в твой батальон.

Но тут майор снова рывком поднялся, придвинулась и я ближе к двери: глаза у майора сама решительность, брови нахмурены, мышцы лица напряглись. И он шагнул, устремившись к двери без палки и, вернувшись, не просто сел, а рухнул на стул. Прижав руки к губам, чтобы не вскрикнуть, я приросла к месту у двери.

— Вот так, брат! — повернувшись всем корпусом к подполковнику и обливаясь потом, задыхаясь, говорил Корытин: — Пойми, нога цела, кости срослись. Бегать не могу, это верно, но это не беда, я ведь танкист.

И уже со слезой в голосе повторил:

— А хлопцы ждут не дождутся. Ну прошу тебя, будь другом, поддержи перед начальником управления.

В это время работник отдела вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

Но меня словно пригвоздило к этому месту, будто там, за этой дверью, решалась и моя судьба. «Хлопцы ждут не дождутся», — негласно повторяла я слова Корытина. Как-то по-особому близкими были мне его переживания. В самом деле, что физические боли по сравнению с тем, что «хлопцы ждут», война идет, а ты в тылу. Моя тоска по заводу, по людям завода так огромна, что разрывы бомб, артиллерийская стрельба, опасности, боли — ничего не в силах выжечь, унять эту тоску. Так и он, Корытин, тоскует по своему батальону.

Как подумаешь, стоит наш обескровленный, мертвый завод — там, за линией фронта, — и становится невозможным остаться в тылу.

Долго еще был в кабинете Валентин Иванович и наконец вышел, легко опираясь на палочку с резиновым набалдашником. Сразу к нему подошел танкист с раненой рукой.

— Да ты, бродяга, чуть все дело не испортил, думал упадешь. Ну, молодчина, выдержал все же. Говори, что, чем кончилось, — торопит его друг. Он тоже переживал. Пока Корытин был в кабинете, танкист был нем, весь напружинился.

— Подожди, брат, дай хоть пот вытереть, — со счастливой улыбкой произнес Валентин Иванович. — Это тебе не то, что в бою, тут дело посложнее.

И они пошли на перекур на лестничную площадку. Там фронтовые друзья, опаленные войной, продолжали строить планы, ожидать и надеяться на получение направления в Действующую армию, на фронт.

Я радовалась вместе с майором, хотя он прошел мимо, даже не заметив меня, — приятно было чувствовать, что Корытин добился своего и снова будет уничтожать фашистскую свору, как он это делал и до ранения.

Тем временем подошла моя очередь. Я полагала, что вполне подготовлена к встрече с начальником управления кадров, но стоило взяться за ручку массивной двери — и сердце заколотилось так, что казалось и дышать нечем.

Одновременно со мной начальник управления, пожилой генерал, принимал еще одну женщину, жену командира-фронтовика. Тщательно подбирая слова, он сообщил ей о героической гибели мужа. И как ни старался смягчить жестокую правду, а она, эта правда, тяжко обрушилась на молодую женщину.

Не плакала она. Сжав руки в кулаки до хруста пальцев, смертельно побледнев, она встала и с невыразимой тоской, с болью и глубокой любовью произнесла, смотря куда-то вдаль, только одно слово: «Коленька» и рухнула тут же на пол. Это было тяжелое, глубоко ранившее человеческое горе.

Женщину привели в чувство, она ушла.

— Вот, видите, что такое фронт, какова война!.. — еще не переборов охватившего его волнения, генерал шагал из угла в угол по своему просторному кабинету.

Подумалось: может и принял меня генерал именно в этот тяжкий момент, зная о цели моего прихода. Потом он сел и внимательно посмотрел на меня, готовый слушать. От того, что нервничала, я говорила сбивчиво, неубедительно, все заранее подготовленные аргументы непостижимым образом улетучились из головы. Удрученная таким неудачным началом нашего разговора, я сникла и оборвала себя на полуслове.

— Ваша специальность, конечно, где-то смыкается с танковым родом войск, — генерал словно не замечал моего состояния, и постепенно я успокоилась. — Что, если вам пойти на один из танкоремонтных заводов, здесь, в Москве? Сейчас у нас как раз есть вакансия начальника завода. Призовем вас в армию, присвоим воинское звание, и вы сможете полностью использовать свой опыт… Фронт, сами видите, штука жестокая, — повторил он.

Чем не серьезное предложение?.. Но что делать, если оно все же было несозвучно моему душевному состоянию, моим стремлениям? В тот день я ушла из управления кадров, не дав никакого ответа. Не могла его дать, я рвалась на фронт, а мне доказывали, что любой труд во время войны, куда его ни приложить, направлен на защиту Родины; и хотя это было правильно, но тогда, в первые дни, недели и месяцы войны, казалось, что только на переднем крае решаются судьбы нашей Родины.

Погруженная в свои мысли, медленно пересекла я Красную площадь и стала потихоньку спускаться к гостинице «Москва». Нет, я решительно не могу согласиться на это предложение. С первого дня войны добивалась ухода на фронт, а теперь выходит, я должна сменить гражданское платье на воинскую форму и остаться в тылу? Мысль эта прямо-таки обожгла меня, я замерла. И вдруг… Прямо на меня шел — подумать только, где можно встретиться! — шел Юра, секретарь нашего заводского комитета комсомола, в новехонькой, с иголочки, командирской форме, капитан-артиллерист. Мы бросились друг к другу…

Сидим в номере гостиницы и говорим, говорим, говорим… Завод — это и моя, и его боль, общая наша гордость и общее горе. Трудно, невозможно смириться с мыслью, что наш завод — это отодвинувшееся куда-то вдаль невозвратное прошлое. Внезапно мы оба замечаем, что говоря обо всем заводском, рады — да, да! — рады тому, что завод разрушен, что фашисты не смогут его оживить. Не будут работать на врага взорванные домны и конвертеры. Мертв завод…

Мы спешили поделиться новостями. Война разбросала по стране наших рабочих, инженеров, техников. Я рассказала Юре все, что знала. Сталевары нашего завода варят сталь на Урале, доменщики работают на Кузнецком металлургическом и на Магнитке, прокатчики катают броневые листы для танков на Тагильском металлургическом заводе. А те из металлургов, которые не успели выехать, ушли в партизаны… Спохватилась: ведь еще не спросила Юру, как он оказался в Москве.

— Был ранен, лежал в госпитале. Возвращаюсь и свою часть, — по-военному лаконично ответил он. — Знал, что ты и несколько наших инженеров в аппарате наркомата. И все же не очень надеялся увидеть тебя сейчас, думал удрала на фронт.

— Если бы! — невольно вырвалось у меня. И я поделилась с Юрой своими заботами. — Не так-то легко мне добиться отправки на фронт. — Я рассказала о своих мытарствах.

Юра сочувственно выслушал меня. И все же вселил надежду:

— Добивайся. При твоем упорстве, при твоей энергии, я не представляю, чтобы ты могла застрять в тылу.

Время встречи быстро пролетело. Юра спешил. Мы распрощались с ним. Я осталась одна. Все пережитое с момента прощания с заводом до этого сегодня встало здесь, рядом…

Глава вторая

Броневые листы, обжимались валками, двигались по рольгангам и обжигались в печах, обрабатывались, превращались в корпуса танков, бронепоездов и бронемашин, в корпуса боевых кораблей. Но их мало, их не хватает. Идет война. Нужны новые мартены, новые прокатные станы.

В одном конце страны идет демонтаж, эвакуация, а в другом рабочие, инженеры встречают эшелоны с оборудованием и устанавливают его в небывало короткие сроки, вдыхают в него вторую жизнь.

И вот уже в общем строю с уральскими, сибирскими катают броневые листы прокатные станы южных заводов. Монтируется и наш ильгнер на новом месте, чтобы заработал еще один блюминг, — больше, больше броневых листов требует фронт.

Танки, одетые в броневую сталь, должны стать тем броневым кулаком, который на поле боя будет решать успех — победу над врагом. Но до чего сложно производство брони!

И все работают над улучшением качества броневой стали, над улучшением ее химического состава, режима термической обработки. Мы составляем новые технические инструкции по ее изготовлению и видим перед собой не просто броневые листы, а танки — боевые машины.

Литая башня — как это поначалу сложно для производства, но как это много значит для качества самой башни и для боевых свойств танка.

Гусеницы шире — надо осваивать производство новых траков, трудно, но зато здорово: легче будет преодолевать препятствия и маневрировать, а мощные двигатели-дизели сокращают расход топлива по сравнению с бензиновыми и увеличивают запас хода. Можно будет глубже врезаться в тыл противника.

— Броня, что хлеб с маслом, — твердил инженер нашего отдела, влюбленный в легированные стали.

Конструктивное расположение броневых листов и конструкция башен вызывают восхищение. И все же мы сидим тут же с логарифмическими линейками в руках и также рассчитываем угол встречи снаряда с броней, хотя знаем, что конструкторская мысль здесь поработала. Но и мы ищем, стремимся найти такое расположение брони, при котором снаряд только «лизнул» бы ее и рикошетом отскочил. Мы не только во время работы, но в любую минуту живем этой новизной и мечтаем, ищем более совершенное.

В мечтах — а без них жизнь была бы стоячей — видится танк, которым и ты управляешь, а в нем ходовая часть, и гусеницы защищены броней. И врезается этот чудо-богатырь в колонны противника, враги падают, вгрызаются в землю, ищут защиты в ней, а она чужая для них, она наша, и врага не защитит.

…Нога моя после долгих, выматывающих все силы тренировок мало-помалу включилась в жизнь. И хотя врачи вынесли свой приговор: «Временно нетрудоспособна», но шла война и, казалось, человек не может, не должен болеть.

Я просилась снова на завод. «А нога?» — возразил нарком и назначил в аппарат наркомата. Пусть так, лишь бы работать, а не быть инвалидом. И я работала.

Спустя время рана снова открылась, снова «постельный режим и не вздумайте его нарушать», — приказывали врачи.

Именно в это время мне принесли письмо на вырванном из школьной тетради листке, сложенное треугольником. Оно, очевидно, прошло уже через много рук: края его были стерты, углы помяты, а адрес — совсем, как у чеховского Ваньки, — на деревню, дедушке. Карандашом детской рукой были выведены полустертые каракули: «Москва, тете Оле, металлургу».

Почтальоны — народ догадливый. Они доставили это послание в Наркомат черной металлургии: авось удастся найти адресата.

Написано письмо 11 сентября 1941 года, а ныне уже октябрь. Долго же оно колесило!

«Пишу письмо дорогой тете Оле от неизвестной девочки Нюры. Кланяюсь низким поклоном и еще кланяется девочка Галя и… — глаза мои торопливо бегут по строчкам. — Тетя Оля, у нас был дядя Ваня в деревне Бытыщи Смоленской области. Он был в этой деревне одни сутки. Они ушли в бой и сказали: жив буду — возвратюсь к вам, а если убьют, — схороните. Дядя Ваня сказал, написать тете Оле, и что она — значит, вы, — металлург, делаете металл.

Будем ждать ответа как соловей лета. Будем биться с злющим нашим врагом, немцами, пусть им тоже смерть придет. До свидания. От незнакомой девочки Трудниковой Нюры, которую вы не знаете». И адрес: «Колхоз им. Пушкина, 25-е п/о Смоленской области».

11 сентября ушел в бой… Какое же сегодня число? Снова и снова вчитываюсь в письмо, тщетно пытаясь прочесть между строк еще что-то, чрезвычайно важное для меня. Нет, не могло случиться, чтобы человек, который так любил жизнь, пошел на святой бой за эту жизнь, за свой народ, за свою родину и вдруг сразу… Пожалуй, только теперь, впервые я остро осознала, как дорог, как близок был мне Иван, тот самый босоногий светло-русый мальчонка с ямочками на щеках, что пришел из далекой глухой деревни в Дом рабочего подростка — сам с «ноготок», а имя гордо произнес: «Иван».

Неужели оборвалась та единственная нить, что связывала меня с моим детством, с юностью? Неужели не с кем больше будет говорить: «а помнишь?» — и вспоминать друзей, воспитателей, и о том, как вместе уезжали на учебу из Дома рабочего подростка, как учились, работали на заводе… И, кажется, такое не могло, не могло случиться, это слишком жестоко…

Сорвалась с кровати, начала искать на карте село Бытыщи. Неужели фашисты уже тут, ведь это совсем близко от Москвы?! Решение пришло мгновенно: побывать на ипподроме — туда часто приходили машины с фронта и оттуда же снова отправлялись на фронт. Может быть, удастся что-то узнать.

На следующий день, ранним утром, забыв о «постельном режиме», подходила на Беговой к каждой машине, к каждому бойцу. И вдруг — машина из той части, где служил Иван. Командир машины, старшина, на нетерпеливые мои расспросы твердил одно и то же:

— Нет, не знаю такого.

Через час-полтора он уезжал прямо в батальон. Что, если?.. Да, я должна знать всю правду об Иване.

Старшина долго проверял мои документы, и только когда услышал, что я успею привезти из наркомата разрешение на поездку в сторону фронта, — сдался: «Часов за шесть-семь доберемся до места».

Ну как же не воспользоваться такой возможностью? Ведь я вернусь завтра же.

На ходу втискиваюсь в битком набитый троллейбус. Он еле тащится, и на Маяковской я пересаживаюсь в метро. С «Дзержинки» мчусь по бульвару к площади Ногина. А нога, а открывшаяся рана? Боли не прекращаются, дают себя знать при каждом шаге, но мной владеет одна мысль — быстрее, быстрее!..

В наркомат вскочила еле переводя дыхание. Друзья поняли мое состояние, сразу же оформили нужные документы и одновременно дали служебное поручение.

Так я очутилась в кабине машины, которая держала путь на станцию Сухиничи. Палка — мой помощник в ходьбе — была при мне, но я старалась спрятать ее.

Думалось: доеду за несколько часов до деревни Бытыщи, а оттуда — поездом, вот и обернусь за одни сутки. Увы… Хотя война какой-то своей стороной затронула всех нас, но представления о ней оказались весьма далеки от реальности.

Сперва мы ехали полным ходом, без остановок, день выдался солнечный, и мне все представлялось в лучшем виде. За Малоярославцем дорога оказалась забита скотом. Шофер притормозил: не пробиться! Впереди густая завеса пыли и медленно перемещающаяся живая масса: облепленные грязью, с впалыми боками, с торчащими ребрами, тычась друг в друга мордами, с трудом передвигая ноги, плелись коровы, а по обочинам такие же пропыленные и усталые шли сопровождавшие их люди. Колхозы перегоняли свои стада в глубь страны. По обочинам дороги, то здесь, то там, лежали убитые телята, коровы, неподалеку горели дома. Везде видны следы недавней бомбежки. Остановиться бы, пропустить эту массу скота.

А старшина не останавливается, он рвется быстрее вперед и требует пробиваться сквозь эти «колонны». У сержанта слезы на глазах, у меня сердце разрывается.

— Товарищ старшина, здесь вот речка недалеко, может пропустим их, они быстрее напьются и немного отдохнут.

— Надо пробиваться! — твердит старшина. — И мы двигаемся, то стороной объезжая, то тесня животных, и наконец машина пошла полным ходом по свободному большаку.

Вскоре показалась притулившаяся к обочине дороги деревушка, над ней в небе медленно тянулись вражеские бомбардировщики.

— На Москву идут. — У старшины заходили желваки на щеках, он остановил машину под деревом.

— Немедленно в укрытие! — крикнул он. — Вот туда, к крайнему дому! — И побежал. Мы с водителем — за ним.

Мысль, что фашисты летят безнаказанно, неся смертоносный свой груз, заставляла до боли сжимать зубы и забывать о страхе. Но что это?

Над деревней пронеслись три краснозвездных самолета. Вот они развернулись, резко взмыли вверх. Завязался воздушный бой, короткий, ожесточенный. Один из вражеских бомбардировщиков вдруг накренился, ввысь устремился хвост пламени и дыма, а он камнем — вниз.

Радость переполняла нас, мы что-то кричали, кричали нашим летчикам и выбежавшие из изб женщины, старики, мальчишки…

Вражеские бомбовозы снизились, заметались, под натиском наших «ястребков» стали разворачиваться. Загорелся еще один самолет. Чей?!

— Ихний, ихний, — возбужденно повторял кто-то.

Хотелось верить, что «ихний». Скорее всего, так оно и было. Остальные бомбовозы потянулись на запад.

Как только воздушный бой закончился, наша машина тронулась в путь. «Надо спешить, чтобы своих застать», — твердил старшина.

Все мы будто наэлектризованы, настроение воинственное. Гнетущее чувство, возникшее при виде измученного и еле державшегося на ногах скота, горящих домов, уступило место уверенности — ведь своими глазами видели, как наши летчики сбили фашистских стервятников — бить их надо, только бить…

В Сухиничи приехали вечером. Расспрашивали всех и каждого военного и наконец наткнулись на старшего лейтенанта из саперного батальона. «Только вчера видел Ивана, когда грузился эшелон», — сказал он мне и камень с души свалился: жив Иван, воюет!

— Не знаю, уехали ли, а может, остались в деревне, скорее всего там. Поезжайте. Тут уж недалеко. Наверное, встретите его… — советует он. Старшина поддерживает его: надо ехать.

Мы едем, а душа ликует, Иван жив! Вот бы стать с ним плечом к плечу, но надо вернуться в наркомат, еще раз проситься в армию, ведь вот какая жестокая война идет рядом с Москвой.

Над Сухиничами ночью, куда глазом не поведешь, везде висят «фонари», — все освещено, враг следит, наблюдает, боится, как бы внезапно на него не напали. Земля-то наша, родная, и горит она под ногами врага, он устремился вперед, но он боится ударов не только встречных, но и в тылу они его настигают. «Он боится леса, в случае чего — вы передвигайтесь лесом», — советует старший лейтенант.

На рассвете следующего дня въехали на окраину той деревни, которую назвал нам старший лейтенант. Это и была деревня Бытыщи. Ехали медленно. Настораживало, что на всем пути не встретили ни одной военной машины, ни одного человека.

— Что-то не то, — говорит немногословный старшина. И это его выражение совпадает с моими мыслями.

И все же продолжаем продвигаться вперед. Едем по грейдеру, по сторонам деревья, лески и перелески, ветер заденет верхушки деревьев — они начинают клониться. «А если не ветер, а враг», — его не видно, но он ощущается на каждом шагу, вот валяются срезанные обожженные деревья, видны и воронки, большие и малые.

— Это от бомб, — говорит старшина и сурово сдвигает брови, а взгляд нацелен вперед, он одновременно смотрит вверх и по сторонам.

Вдруг крик.

— Дяденьки, не езжайте туда, там немцы, они только подошли, — и кричит, и руками машет. Остановили машину, а перед нами мальчонка босой с непокрытой головой, заросшие спутанные волосы нависают на воспаленные глаза. — Не езжайте туда, они остановились перед самой речкой, вы успеете уехать обратно.

Через плечо мешочек на веревочке, он не садится в машину.

— Мне надо туда, — говорит он многозначительно и показывает на запад.

А из крайнего дома бежит женщина, тоже машет руками и, запыхавшись от бега, прерывисто говорит:

— Не ездите, родимые. Наши вчера вечером еще ушли отсюда, а эти звери сегодня с утречка на мотоциклетах, — и слезы льются, и печаль на лице и страх, но любовь к своему советскому человеку сильнее: увидя машину и поняв, что она «наша», она пренебрегает опасностью и бежит, — …чтобы беду не допустить, вижу машина вроде нашей армии. Счастливо вам до своих добраться, и возвращайтесь быстрее. В случае Макара Трудникова — мужа моего встретите, передайте: ждем. — И смотрят заплаканные глаза этой женщины и большие, синие, не по возрасту серьезные глаза мальчишки, а в них надежда и вера, что непременно дождутся, иначе быть не может.

Вот она окраина деревни Бытыщи, откуда прислала письмо незнакомая девочка Нюра. Живет ли здесь такая?

— Девочка, Нюра, говорите? Есть, есть такая. Да это же моя сродственница. Нет, нет, никого из наших не ранило и не убило, что-то, видать, Нюрка не так написала, пока бог миловал…

Совестно повернуть машину и оставить этих людей на оккупированной земле, но и помочь нечем… Едем обратно, теперь не по дороге, а опушкой леса. Вскоре показалась небольшая станция. Осторожно подъезжаем, ведь враг в нескольких километрах, а здесь начальник станции спокойно, будто в мирное время, дежурит у селектора.

— Должен какой-никакой поезд пройти, связь работает, — отвечает он. — На Москву вряд ли, вот на Брянск — доберешься до Брянска, а там и на Москву.

Что делать? Остаться здесь или следовать дальше на машине?

— По-видимому, часть долго придется мне разыскивать, — рассуждал старшина, — а вы лучше оставайтесь, отсюда поездом до Москвы доберетесь. А уж ежели я Ивана вашего встречу, все ему передам.

И мы распрощались со старшиной, с шофером-сержантом. Они направились в сторону Гжатска, а я осталась в диспетчерской этой небольшой станции с надеждой на появление проходящего поезда.

Казалось, по селекторной связи можно будет все узнать, все передать и, уж конечно, отсюда уехать.

Какими же наивными были эти мысли!

Начали добиваться Брянска, вижу удивление на лице начальника станции и недоуменный вопрос.

— Как так? Когда?! — прокричал он в селектор и обернулся ко мне: — Понимаешь, штука-то какая, в Брянске немец… Да ты не горюй, кругом наши люди… — помолчав, покачал головой. — Ничего, выстоим…

Между тем каждая минута ожидания казалась вечностью, а начальник станции все старался успокоить:

— Да хуже нет, как ждать и догонять, но ничего, особо огорчаться не надо, что-нибудь да появится. Вот покушай с нами картошечку, только выкопали и Корней сварил ее. Он это здорово делать умеет.

Корней — знакомое имя, кто же это, откуда?

«…Когда пришло горе ко мне, похоронила своего сына Мефодия, а затем и мужа Корнея-сталевара, осталась одна, но не сломилась…» Вспомнились и другие слова Евдокии Тихоновны… «Выходит, человек, чтобы сильным быть, должен такой характер иметь, как сталь, — и тогда он всем нужный будет и во всем крепость проявит…»

— Картошечку, говорите, ну что ж, давайте поедим картошечку… Горячая с дымком она согревает.

Начальник станции тоже волнуется, но старается не показывать, «упрячь» волнение за разговором.

— Был, значит, вчерась у нас такой случай. Он, сукин сын, зашел со стороны солнца, на большой высоте, и мы его не углядели, и уж когда начал бомбы швырять, поняли в чем дело. А тут воинский эшелон на путях, отправлять его надо, я только получил подтверждение с соседней станции, выбегаю прямо на путя и отправляю эшелон. — Рассказывая, начальник станции ест горячую картошку, густо посыпая ее солью.

— Да, продолжает он, — а на вторых путях в это же время стояли цистерны с горючим и несколько вагонов с каким-то имуществом. Сашка, стрелочница наша, как увидела эту кутерьму, бросилась к составу, отцепила вагоны, перевела стрелку на соседнюю станцию и отправила цистерны.

Фриц же тем временем бомбы швыряет, только они летят не на путя, а на луг, на болото, и уж в самый последний момент осколок достал-таки нашу Сашку и здорово ее прихватило, чуть не сердце задело. Но состав все же отправила, фрицу не достался. И что же ты думаешь, ушла она? Так нет же, придерживала рукой рану, а кровь так и сочилась, но она не ушла, пока состав не скрылся.

«Вот так тебе, проклятый», — посмотрела в небо, пригрозила фрицу кулаком и бухнулась на землю.

Видя мои переживания, он поспешил успокоить:

— Нет, теперь уже все обошлось. В больнице ей перевязку сделали, хотели оставить, а она ни в какую, так и работает. И то, комсомолка ведь!..

Сам он тоже похрамывает. «В гражданскую малость задело, — говорит он, заметив мой взгляд на его ногу. — Связист я, просился на фронт, но не взяли, оно и тут кому-то быть надобно».

Он рассказывает, а я всячески стараюсь палочку свою спрятать и не двигаться, ведь еще хромаю, хотя и пытаюсь этого не показывать.

— Сейчас уже видать здесь не задержимся долго, — продолжает начальник станции, — все равно воевать будем, не в регулярных, так в народных войсках, — многозначительно произносит он. — Уезжать не придется, надо и тут свою землю защищать.

Спокойствием и уверенностью дышит его речь. На войну смотрит как на тяжелую работу, которую надо делать каждому честному советскому человеку.

— Нельзя же врагу позволить топтать нашу кормилицу, нашу святую землю.

Мы сидим у селектора и ежеминутно ожидаем поезда или эшелона, но увы…

И вдруг сигнал, — «запросился» воинский эшелон.

— Вот, видишь, как тебе повезло… А то оставайся у нас, может, Иван твой отыщется, работы здесь всем хватит. — И пошел встречать эшелон. Вернулся со словами: — Вот так штука, — майор снова прибыл.

Оказалось, это вернулся воинский эшелон, незадолго перед тем отправленный на Льгов, но соседнюю станцию разбомбили, разрушили пути.

В связи с возвращением эшелона Кирилл Спиридоныч — так звали начальника станции — не отходил от селектора, но, что не дальше, становилось все яснее, что продвигаться эшелону по железной дороге некуда. Вскоре из соседней станции передана была команда — к вечеру ликвидировать связь и уходить.

Итак, оставалась одна возможность — уходить отсюда только своим ходом. Соседние станции бомбили, в шести-семи километрах от станции в деревню. «На мотоциклах ворвались супостаты», — рассказывает подошедшя сюда старушка.

— Ушла, думаю, уж если помирать, так ахоть дочку повидать. Пойду — вот не знаю, доберусь до нее иль нет. — И уходит все же от «супостатов».

Невольно всматриваюсь в эту русскую женщину из далекого села, которую ни возраст, ни опасности не приковали к насиженному месту, не вызвали отчаяния, а родили чувства сопротивления, борьбы, и шагает она бодро с суковатой палкой в руке.

— Это она так, а видать, к партизанам подалась, — на ухо мне шепчет Кирилл Спиридонович. И похоже, что он прав.

Хотя время избороздило ее лицо морщинами, оно почернело от солнца и ветров, в волосы иней забрался, но глаза горят огнем, полны решимости, а руки, опирающиеся на эту суковатую палку, крепкие, жилистые, и палка напоминает не посох, а оружие мести.

— Три моих сына, — с болью и гордостью поверяет она нам, — воюют с идолом проклятым. Всю жизнь работала в поле, хлеб растила. Построили дом большой, пятистенный, чтобы на всех хватило. — Но теперь, когда на нашу землю пришел «супостат», она все бросила и уходит в леса, уходит в народные мстители, как, в свое время, уходила, видимо, ее прабабка вместе с другими такими же, чтобы вилами и топорами выгнать с позором, уничтожить никем до этого непобедимого Наполеона.

— Присядь, мать, отдохни малость, — приглашает ее начальник станции. Но она не садится.

— Некогда, родимый, некогда, — и спешит, не задерживается. Уверенно твердит: — Непременно, непременно прогоним и этого антихриста.

Она ушла — незабываемая, несгибаемая, победительница — русская женщина.

Тем временем майор чего-то ожидал, ходил, думал и наконец собрал командиров и во всеуслышанье объявил:

— Материальную часть придется уничтожить и пробиваться к своим пешим порядком.

Почти вплотную к станции подступала молодая роща. Осень вызолотила листья клена. Словно подожженные, лучами солнца, пламенели тонкие ветви осины, оранжево-желтый отсвет падал на прозелень подрастающих сосен и елей. Покой и тишина царили здесь в этот предзакатный час. А в ушах — команда: «Уничтожить…»

Перед глазами стал замолчавший, неподвижный завод. Там уничтожали, чтобы ничего не досталось врагу. И здесь. Но разве непременно надо…

— А ведь можно, товарищ майор, уходить на своих машинах, не уничтожать их! — вырвалось у меня.

— Так ведь горючего-то кот наплакал, — с горечью отозвался он.

Стали проверять, действительно, горючего было очень мало.

— До Жиздры, пожалуй, хватит, — заметил начальник станции, — а там подзаправитесь.

Бойцы и командиры тут же принялись сгружать машины, быстро распределили горючее. Само собой получилось, что я активно участвовала в этой работе. Когда закончили разгрузку, майор построил колонну, но водителей на все машины не хватало — при бомбежке эшелона подразделение понесло ощутимые потери, так что села за руль и я.

На первой машине ехали майор и Кирилл Спиридонович, он знал дорогу, как местный житель. Ехали все время опушкой леса с затемненными фарами, ехали на ощупь. В кабине машины вместе со мной был лейтенант Семенов Коля, родом из Липецка. Узнав, что я металлург, он попросился ко мне на машину.

— Отца мы проводили на фронт двадцать седьмого июля, он ушел добровольно, а до этого работал на заводе начальником металлографической лаборатории.

Коля говорил отрывисто, спешил, чувствовалось, он внутренне весь дрожит, хотя машина наша шла третьей и, казалось, все будет обозначаться первыми двумя машинами.

— Смотрите, смотрите, снова что-то светится, надо остановиться, а то они проскочили, а мы попадемся.

И оказывается, светится гнилой пень. Убедившись, что это так, Коля сам себя ругает.

— Только не думайте, что я трус. В школе я выиграл не одно пари по храбрости: и вечером спускался в темную яму на пустыре, и на кладбище ходил после двенадцати, и выигрывал спор. Плавал между водорослями на спор и не боялся сказок, что водяной утащит. И сейчас не думайте, что я боюсь. Хочется уж если отдать жизнь, так за большое дело — на поле боя, а не вот так, из-за угла.

И говорит Коля больше для того, чтобы заглушить все же чувство страха. Не обходит оно и меня.

В лесу темень беспросветная. Мелькнуло что-то белое, большое — так это же береза, но пока она предстанет березой, в ужасах, страхах она кажется чудовищем и, конечно, замаскированным врагом. Но идет работа, надо строго ехать по следу, не сбиться с пути, не потерять впереди идущие машины, вовремя затормозить, вовремя нажать на акселератор и газку подбавить, когда это надо, да так, чтобы не очень шумно было, — все это да и жестокие боли отвлекают от страхов.

А вот было ли страшно, когда по другой стороне железнодорожного полотна показалась колонна вражеских мотоциклистов? Об этом тогда не думалось. Чудовищным казалось другое — то, что по своей собственной земле мы были вынуждены ехать крадучись.

— Стой! — расслышала я срывающийся мальчишеский голос, в глаза ударил свет.

Машины затормозили. К нам подошли двое пожилых мужчин с винтовками и мальчишка-подросток с фонариком в руке. Пучок света заскользил от одной машины к другой, по всей колонне, и я успела разглядеть за спиной у этого мальчишки карабин, — точь-в-точь такой же, какой был у нас в Доме рабочего подростка. И точно так же карабин свисал почти до самых пяток, как и у наших мальчишек во время ночных дежурств у мастерских. Я даже вышла из кабины и будто прикоснулась к далекому своему детству…

Ночь темная, холодная. Немцы рядом, а они, пожилые и несовершеннолетние, стоят и будут стоять, если надо, насмерть, пока не выполнят своего задания, пока не получат другого задания.

Показав нам дорогу на заправочную, где вот-вот должны были взорвать бензохранилище и цистерны с горючим, они остались здесь в этой зловещей темноте…

— До свидания, товарищи, мужества вам и боевых успехов!

На территории бензохранилища — секретарь горкома и с ним небольшая группа людей. Они торопят нашу заправку:

— Быстрее, товарищи, быстрее, видите луна выходит, а враг рядом.

Везде таблички: «Курить запрещено», «Опасно».

— Опасно здесь задерживаться, сейчас начнутся пожар, взрывы, — надо лишить врага возможности пополняться горючим.

Люди одеты в стеганые фуфайки, подпоясаны ремнями, а на ремнях оружие, и как на нашем заводе, когда ворвалась в нашу жизнь война, страха нет, есть суровость, есть решимость бороться. Заправили мы не только баки, но и любую свободную тару и взвалили сколько возможно было бочек с горючим в кузова. Помогали нам все, а больше всех, отдаваясь весь работе, трудился начальник станции, что нас привел сюда.

— И ты здесь, Евсюков, значит, там уже все… — Кирилл Спиридонович подробно отчитывается перед секретарем горкома и получает, видимо, новые задания, так как слышится: «Есть» — короткий воинский ответ, вмещающий в себе только действия.

Секретарь горкома порекомендовал нам ехать в сторону Гжатска.

— А на Москву надо искать какую-либо оказию, отсюда сами понимаете это невозможно, — прощаясь со мной советовал он.

Мы выезжали ночью, луна по небу блуждала, то появится хрустальная, светлая, то скроется за темной полосой облака, будто за горизонтом, долго скрывается там и снова вынырнет, освещая нам путь, который определяется уже только по карте и по компасу.

Лесная просека, которой казалось не будет конца, вдруг словно оборвалась. Темень густой поросли сменилась простором и светом занимавшейся зари. Колонна выезжала на широкий большак. Справа от дороги проглядывалось сквозь утреннюю дымку рвущееся ввысь с растопыренными ручищами чудовище, которое вблизи оказалось большой мельницей. Она стояла на возвышенности, окруженная простором и доступная всем ветрам. Огромные крылья этой живописной ветряной мельницы казалось вот-вот начнут описывать в прозрачном воздухе круг за кругом. Со скрежетом и шумом завертятся жернова, сминая зерна ржи, пшеницы. В мешки, подвешенные к желобу, посыплется мука — теплая, свежая… А кругом теснятся подводы, нагруженные мешками, слышится веселый людской гомон и видятся высокие пышные караваи хлеба. Но все это только казалось… Вокруг мельницы, на всем пространстве, охватываемом глазом, было тихо и пустынно. Неподвижны были и крылья ветряка. Ветер ударял в лопасти, злился, рвал их, а четыре крыла стояли и только далеко, далеко отдавался их стон.

Поодаль белизной березовых стволов светила роща, Туда, на «привал», направилась наша колонна. Не успели мы расставить машины, замаскироваться, как сюда начал подтягиваться обоз какой-то воинской части.

Утро было свежее, ясное. Закоченели мы все, надо бы побегать, «размяться», а голова прислонилась к дверке машины. Сквозь дремоту ощутила пришедшее тепло — будто с нагревательных печей, когда жара охватывает человека с кончиков пальцев до головы, но сейчас не прикрываешь руками лицо, как на производстве, а радуешься теплу. И в то же время растет какое-то беспокойство, как бы слитки не застыли, раз нет большой жары, раз мне эта лора приятна.

В ушах что-то нудно завывало, что-то рокотало, потом этот рокот исчез, и вдруг — крики, лошадиное ржание, стрельба, кто-то рванул дверку кабины и меня потащил, крича: «Ложись!» В таких случаях недоумение быстро проходит. Мы лежим уткнувшись в землю, в желто-зеленую траву этой белой рощицы, а шум самолетов то нарастает, то, вроде, затихает и снова… Пулеметные очереди проносятся над головой, пули свистят, нет — скорее всего слышится отрывистое: жих, жих — поднимешь чуть голову и земля пузырями вздымается, словно в луже во время грибного дождя. И не так страшно, как мучительно обидно, что тебя пригнули к земле, что они делают все, что хотят. А сочетание вот этого рокота самолетов, свиста пуль, шума и криков — действуют так, что пальцами скребешь землю, зубами кусаешь губы, чтобы болью отвлечь эти режущие слух звуки. О смерти нет мыслей, есть только одно стремление — вырваться из этого хаоса, выпрямиться, что-то делать. И вот именно в этот момент рядом будто задрожала земля, с такой силой что-то рухнуло. Инстинктивно подняла голову: перед глазами белая лошадь. Длинная грива откинута, ноги разбросаны. Все это было так неожиданно и страшно, я словно застыла — не сводила глаз с лошади. Из груди ее фонтаном била кровь; вдруг она издала страшный клокочущий стон, попыталась приподнять голову, но она беспомощно упала, а открытый глаз смотрел, казалось прямо на меня, с такой тоской…

Нет, это невозможно! Я вскочила и принялась палить по самолету из своего «коровинского» пистолета. Это была бессмысленная стрельба. А когда опустела обойма, увидела, что мои товарищи тоже стреляют по вражеским самолетам, и чувство беспомощности, приниженности, постепенно начало исчезать…

Отбомбившись, стервятники улетели — не достали их наши пули! Горела мельница, повозка с имуществом, горели и три наши машины. Стонали люди, ржали кони. Кругом дым, пыль, пламя, размашистое, огромное от горящих крыльев ветряка, и жжет глубокая обида, что враг ушел безнаказанно. Мы двинулись дальше. То здесь, то там раздавались взрывы, горели села, мимо которых ехали наши машины, пылали на дорогах брошенные повозки, машины. Воздух был пропитан гарью и пылью. Мы всё ехали. Казалось, еще секунда — и обессиленные руки оторвутся от «баранки». Нельзя! Воспаленные от бессонницы и напряжения глаза зорко следят за каждым поворотом, слух ловит каждый звук. И мысли мчатся галопом: ехала узнать правду о судьбе Ивана, а увидела страшную правду войны. Скорее бы добраться хотя бы до какой-нибудь части, получить оружие — немец рвется к столице, где уж тут искать оказию на Москву. А совесть где-то в глубине твердит: уехала на один день, надо быстрее возвращаться на работу…

Майор будто читал мои мысли на расстоянии. Подошел на одной из остановок, открыл дверцу кабины.

— Уверен, из Гжатска сумеем отправить вас на Москву.

Майор, начальник эшелона, оказался из того же саперного батальона, в котором служил Иван. Он как и старшина, с которым я приехала из Москвы, искал свою часть. Нашел ли ее старшина, мы не знали, а вот наша колонна оказалась рядом с саперным батальоном.

Но пока мы ехали всё лесом и никого не встретили. Участок дороги оказался очень узким. Надо было пробиваться сквозь сросшиеся ветви кустов, деревьев. Каждый метр пути одолевался с большим трудом. Майор успокаивал: «Скоро кончится эта дорога». Спустя время он снова сверился с картой и наконец остановил колонну, выслав вперед разведку. Все мы были предельно напряжены — не обманет ли нас снова надежда на встречу с батальоном? Ожидали разведчиков молча, стараясь друг другу в глаза не смотреть, не выдавать своего волнения. Спустя короткое время разведка вернулась. Лейтенант докладывал быстро, сбивчиво:

— В полутора-двух километрах от опушки леса виден большой населенный пункт, слышна стрельба, видны пожары, доносятся крики — идет бой.

Еще не последовало никакой команды, но все уже устремлены были в ту сторону, где шел бой.

— Все, у кого оружие, выйти вперед. Остальным оставаться у машин, — скомандовал майор.

У меня пистолет пусть маленький, но все же оружие. И я тоже выхожу в первую шеренгу, утверждая всем своим видом, что иного решения здесь быть не может. Майор хотя и остановил свой взгляд на мне, даже начал подправлять свои усы, что делал всегда, когда видел какой-то непорядок, но ничего не сказал.

Солнце тем временем перемещалось по небу и уже приближалось к горизонту, но еще освещало всех и все.

— Соблюдать маскировку, — непрерывно напоминал майор.

И мы врассыпную перебежками, ползком, маскируясь деревьями и кустами, подбирались к опушке. Чем ближе мы подходили, тем явственнее слышались выстрелы, хлопанье мин, шум машин, мотоциклов и крики.

На опушке леса густое марево болотистых испарений, дым заслонил собой весь горизонт, но вскоре обозначилась высокая заводская труба.

В полутора-двух километрах отсюда бушевало багровое пламя горящих домов, а между ними вниз бежала к извивающейся, торопящейся реке — ровная, будто вычерченная, дорога и казалось нет ей дела до всего происходящего. Вдруг по ней помчались машины с установленными на них минометами. Взрывы мин, стрельба, бегущие люди, крики.

Все стынет внутри и напрягается так, что если не вырваться вперед, не побежать на помощь нашим, — а что здесь наши — сомнения нет, — то кажется изнутри взорвешься, и мы идем на сближение. Впереди майор с группой бойцов и офицеров, несколько позади вторая группа. Вдруг остановка. Все недоумевают, почему? Ведь надо спешить. Но тут же и мы увидели приближающуюся группу людей, — все замерли в ожидании, и только вблизи стало ясно, что это наши.

Все подошедшие были в грязи, многие окровавлены.

Оказалось, они из группы прикрытия. Их было семь человек — шесть бойцов и с ними лейтенант с перевязанной головой. Он, задыхаясь, коротко докладывал майору обстановку.

Выходило, что саперный батальон, где был Иван, большей частью своих сил ушедший на Смоленск, попал в окружение и с боями прорывался к своим. Дошли до Пречистого, где немцев не оказалось, и впервые за много дней часть остановилась на ночлег.

Утром в этот населенный пункт ворвались на мотоциклах фашисты. Часть приняла бой, отходя за реку. Отсюда, отстреливаясь, сдерживали противника и одновременно готовили взрыв моста через реку. Мост не взорвался, не сработал взрыватель. Обстановка все накалялась. Раненых было много, отправлять не на чем. Их разместили в отдельно стоящем от домов амбаре, оказывая медицинскую помощь. В это время появились вражеские бронетранспортеры. Начался жестокий обстрел низкого берега реки. Часть мотоциклов перескочила по горящему мосту, многие из них были уничтожены. В уничтожении фашистов помогало и население, — у всех была одна мысль, одна забота — спасти раненых. Вдруг загорелся амбар и сразу со всех сторон, а там раненые. Но спасти их оказалось невозможным — противник держал амбар под непрерывным обстрелом. Боеприпасы у наших пришли к концу. И тогда командир батальона, оставив прикрытие, вывел остальных в лес.

— Нет, больше сделать ничего нельзя было, — как бы сам себя уверял лейтенант, — они на наших глазах разъезжали на мотоциклах, строчили из пулеметов и автоматов, швыряли гранаты и мины во все стороны, а у нас в обоймах ни одного патрона, даже для себя и то жаль было оставить. Мы их немало там уложили, но когда догорал уже сарай, начали и мы отходить ползком через болото. — Из груди раненого вырвался протяжный стон. — Хотя уходить было тяжело, все время надеялись, хотя бы кого-нибудь спасти из раненых, но когда уже явно стало, что это невозможно, — амбар пламенем горел и окружен был гитлеровцами, — мы болотом, вот этим, отошли и оказались здесь.

Сквозь повязку на голове лейтенанта проступает кровь.

— Нет, нет, меня только царапнуло, голова в порядке, — и лейтенант отказывается идти в машину.

Дотемна мы искали по лесу наших. И, никого не обнаружив, направились в сторону Юхнов — Калуга.

Вместе со мной в кабине сидел раненый лейтенант, был он, как в разговоре выяснилось, политруком роты. Спросить его о своем личном не решалась, а на вопросы о прошедшем бое в Пречистом он отвечал неохотно, и мы ехали молча.

Спустя немного времени лейтенант сам заговорил, начал медленно и затем стал выливать все пережитое, наболевшее, что произошло за один день в совхозе «Пречистое».

Я слушала его, переживая вместе с ним судьбы всех его товарищей и моего Ивана. Я сжимала руль до хруста пальцев, и сердце огнем горело, но надо было вести машину по трудным лесным и болотистым дорогам…

А когда я оказалась по пути из Подольска в Москву в холодном полутемном вагоне, где никого не видно было, только откуда-то доносился тяжелый одиночный храп, я примостилась на полке, ноги подобрала, чтобы потеплее было, голову к стенке прислонила, закрыла глаза, вот тогда начали медленно ворочаться какие-то тупые свинцовые мысли. Они жгли мозг, словно раскаленные прутья, вонзались в сердце. Больно, трудно дышать, а расставаться с ними невозможно. Стук колес отдавался непрерывным криком «по-мо-ги-те». И перед глазами — совхоз «Пречистое», горят белые хатки, свистят пули, падают люди. Лейтенант рассказывает, а я все будто наяву вижу: как по берегу реки Гжать бежит комиссар батальона, майор Грудницкий, волосы цвета червонного золота сравнялись с пламенем горящих домов. Он бежит к мосту через реку: «Взорвать его, быстрее преградить дорогу врагу!» А фашисты стреляют, рвутся к мосту на мотоциклах. «Взорвать мост, взорвать!» — несется со всех сторон, и все помогают комиссару, а мост не взорван, взрыватель не сработал. Снова попытка взорвать, и в это время крик: «Комиссар ранен». Мост подожгли — пламя, дым, свист пуль. Ничего не замечая, бежит медицинская сестра Асенька. Маленькая, стриженая, с челкой на лбу, она бежит к мосту, где лежит раненый комиссар. Добежала, с бега упала, ухом прильнула к груди комиссара: «Жив, жив!» Руки работают проворно, быстро — рана перевязана. Она ведет его к амбару, где размещены раненые. Он большой, плотный, широкоплечий. Она щупленькая, маленькая, но сейчас она верная опора для комиссара, она никому не передоверит эту дорогую ношу, хотя рядом бойцы. Довела, уложила, и снова бежать: ее помощи ждут другие раненые.

И не успела: пламя охватило амбар. Фашисты окружили его со всех сторон, облили бензином, подожгли, зная, что там раненые.

Крики, стоны, вопли: «Помогите, спасите». И среди этого стона, крика раздался голос четкий, громкий, и все раненые замолкли, услышав его: «Товарищи, бейте фашистов, победа будет за нами!»

Это был голос майора Грудницкого, голос нашего комиссара. Он знаете кто нам, — он роднее отца для нас. Как-то на привале, не доходя Смоленска, он подсел ко мне и просто молчал, сорвал цветок какой-то, долго смотрел на него, а потом взглянул на меня добрыми, вдумчивыми глазами. «Как дела, политрук?» — спросил. Поинтересовался, какие люди в роте, на кого я надеюсь, как на себя и, выслушав меня, начал не то своими мыслями делиться, не то советовать. Заговорил о людях, о доброте, которая именно сейчас нужна, когда трудно, когда идет война. «Только доброта жесткая и справедливая, — сказал майор, — ее должен почувствовать каждый солдат. Вот тогда политрук будет настоящим помощником командира, а часть будет боеспособной».

Сам он никогда не уйдет, если трудность, если бой, он всегда рядом, всегда ощущаешь локоть комиссара. Отдыхать не уйдет, пока все, кому положено, не отдыхают. Слову своему верен, правдив…

Да разве можно словами рассказать о нашем комиссаре! Он такой настоящий командир, хотя не кадровый, а из московской ополченческой дивизии пришел.

И я вижу, как он, раненый в грудь, сквозь свист пуль, сквозь огонь, опираясь на плечо юной комсомолки, шел несогбенный, шел комиссар-воин. Перед лицом смерти не сдался, и даже в этот час из горящего амбара звучал голос коммуниста, голос воина: «Бейте врага, победа будет за нами!!!»

Рядом с комиссаром семнадцатилетняя комсомолка, ученица Московского хореографического училища Большого театра: «Мальчики, отомстите за нас!» — слышится ее чистый девичий голос.

Она тоже до конца верила в нашу победу.

— Накануне вечером, — рассказывал лейтенант, — часть подошла к совхозу «Пречистое», вперед выслали разведчиков, жители радостно встретили и, удивляясь, отвечали:

— Да что вы, будя вам, какие такие немцы, здесь их сроду не бывало и не будет.

И батальон расположился в этом населенном пункте. Вскоре из труб повалил дымок — гостеприимные жители готовили русские бани, и это было лучшим подарком.

Асенька, наша сестричка, после бани вошла в избу, кто-то из ребят воскликнул:

— Ты, Ася, словно принцесса.

Она смеясь, отозвалась:

— Никакая не принцесса, моя любимая роль — Золушка.

А хозяйка дома все смотрела на нее и удивленно качала головой:.

— Как же мать тебя на фронт-то отпустила, ведь совсем дите еще?..

А дите это, как только началась война, подала заявление и ушла на фронт санитаркой.

Уже сестрой работала и так умело и быстро делала перевязки, что военфельдшер в ней души не чаял, а если кто похвалит за ее умелую работу, она покраснеет и начнет оправдываться: «Так это потому, что руки у балерины тренированные».

Хозяйка приготовила ужин, и мы не просто ели, а глотали все, что ставилось на стол, «Ведь сколько дней, можно сказать, на подножном корму жили, выходя из окружения», — скажет кто-то в оправдание аппетита.

— Вот увидели бы наши преподаватели, как я сейчас уплетаю картошку с черным хлебом, да еще с салом, за голову схватились бы. А зря, — глядя на всех озорными бархатными глазами, твердила Асенька. — Я могла бы, кажется, сейчас любые и сколько надо прыжков делать и, пожалуй, все тридцать два фуэте.

Двенадцатилетняя дочь хозяйки слушала балерину с раскрытым ртом и глаз с нее не сводила.

Асенька вспомнила, как она и три ученицы исполняли на сцене танец четырех лебедей, выбежала на середину избы с мокрыми волосами, подвязанными ленточкой, сбросив сапоги, начала танцевать, танцевала с упоением, забыв обо всем.

Любили все в батальоне эту девочку-воина за ее моральную чистоту, за ее преданность общему делу и необыкновенную смелость на поле боя.

Во время бомбежки ее было не упрятать.

— Ничего, осколок меня не коснется, увернусь, — отвечала она на требования уйти в укрытие. И лейтенант вспоминал все подробности: как утром следующего дня бежала Асенька, придерживая санитарную сумку руками. Стоны ее останавливают — она перевязывает раненых, она прикрывает их собою.

Я вижу ее, и перед глазами Большой театр, залитый морем света, золотом блестят инкрустированные ярусы, начиная от бельэтажа и кончая галеркой.

В глубине куполообразного потолка люстра, светящаяся мириадами звезд, а вокруг нее красочные музы. Шелк и плюш, радостный и торжественный говор, одухотворенные лица зрителей. В оркестре уже собрались музыканты, каждый готовит свое место, свой инструмент, и разноголосица инструментов не раздражает, а настраивает на внимание к звукам.

Увесисто, значимо висит занавес с золотым шитьем: колосья пшеницы, ржи, Герб Советского Союза.

Дирижер поднял палочку, наступила общая тишина, и в этой тишине зазвучали чарующие звуки музыки Чайковского, раскрылся занавес и белым лебедем выбежала Асенька.

Девочка — ученица хореографического училища, маленький лебедь, раскрывший свои нежные белые крылья, чтобы ими защитить, прикрыть Родину-мать. Своей грудью, своим сердцем прикрывает наших воинов в жестокой смертельной схватке с врагом. «Отомстите за нас, мальчики», — несется со сцены.

Я в ужасе открываю глаза, ищу того, кто все это рассказал, да так, что не только услышала, но и увидела все — ищу раненого лейтенанта, а рядом никого.

Почти семь суток мы кружили по дорогам Подмосковья, ища выход к своим. Искали и многие другие мелкие группы военных и гражданских людей. Ехали по бездорожью, по лесным просекам и подошли наконец к городу Юхнову, а там немцы. Поехали в сторону Калуги, в селе, не доезжая города, остановились на короткий отдых, только хозяйка поставила на стол отварной картофель, как вбежали ребятишки:

— Дяденьки, немцы на мотоциклах, прямо на окраине деревни.

Мы снова на машины и в лес, и вновь только по карте и по компасу едем в направлении Малоярославца, там, по слухам, штаб нашего фронта.

Уже в сумерках в лесу завязалась перестрелка на самой опушке леса. Там отдыхали, ужиная, пять фашистов. Мы обогатились трофейными автоматами и следовали дальше.

Как потом оказалось, противник высадил десантные части, и они создали эту неразбериху.

За эти семь суток, кажется, равных неизмеримому периоду мирного времени, наша группа возмужала, закалилась, сцементировалась. Голод и перенесенные лишения не ослабили нас, и в каждом горел огонь и стремление — бороться и отомстить.

Вот так, с боями с мелкими вражескими группами мы к ночи вышли к Малоярославцу.

Темно, вначале ничего не видно, но всмотришься в эту темь, и, оказывается, здесь и машины негде ставить, здесь войска — наши войска, пушки, танки, — темно, а они видны, видны и люди около них, они что-то делают, переговариваются; где-то что-то стучит, что-то ухает, но это родные шумы — здесь наши войска!

И мы снова начали поиски. А майор отправился на поиски штаба фронта.

— Из саперного никого здесь лет, — говорят бойцы. Убедившись, мы вернулись к своим машинам «прикорнули», кто где мог, и сразу замертво уснули.

Через какое-то время вызвали меня к командующему. Видимо, моя роль в этой операции по выходу из окружения нашей группы была несколько преувеличена майором, так как командующий сказал в мой адрес много хороших слов и вынес официальную благодарность. Мне же надо было спешить на работу, хотя выйти из этой боевой обстановки уже было трудно, — но дисциплина и ответственность требовали иного.

По приказу командующего меня отправили на машине до Подольска, а оттуда поездом я прибыла в Москву.

Семь суток на фронтовых дорогах, семь лет на одном и том же заводе, — и эта цифра семь напомнила, как женщина из деревни, где я родилась, рассказала, что когда после смерти матери меня везли в детский дом, я на протяжении всего пути в семь километров заливалась слезами и кричала только одно слово: «мама!»

В течение этих страшных семи суток глаза были сухие, сердце обливалось кровью и губы негласно твердили одно — отомстить за горящие города и села, за истоптанные хлеба, за убитых здесь на дорогах и раненых людей, за плачущих и стонущих ребят, зовущих своих, уже мертвых, мам. За этот ревущий скот, который тянется на восток. За все то горе, которое принесли фашисты на нашу родную землю.

Я шагаю по всегда такой родной и любимой Москве, трамваев нет, иду пешком, денег с собой нет. Иду и будто все вижу в первый раз. Вот Охотный ряд, гостиница «Москва». Здесь я жила во время последней командировки вместе с Броней, а рядом жил Иван. Может этого не было? Нет, было, было… Была любимая работа, было творчество, созидание, была радость жизни, были рядом такие близкие, родные люди.

Броня и оккупированная земля — не укладывается в мыслях это. Детский дом, Дом рабочего подростка, наши воспитанники и воспитатели — и неужели все это там осталось, а может, успели куда-то уехать на восток? А Москва, разве может сердце всей страны переместиться куда-то? Нет, сердце у нас одно, и за него надо драться в жарких схватках с этим жестоким врагом — защитить Москву, защитить сердце Родины-матери.

И после этих семи суток нахождения в самом горниле войны оставаться здесь, на танкоремонтном заводе?! Нет и нет. Только на фронт!

Глава третья

На трибуне Марина Раскова в военной форме, лицо опалено фронтовыми ветрами. Словами и сердцем она звала на борьбу с врагом, а глаза светились верой в нашу победу.

В Доме Союзов проходил митинг протеста передовых женщин Москвы против вероломного нападения фашистских варваров на нашу родину.

Здесь же, в этом зале, мы слышали слова пламенной революционерки, одного из основателей Коммунистической партии Испании Долорес Ибаррури. Мы не знали испанского языка, но понимали ее речь — у пламенных сердец общий язык. И когда она вышла к рампе, подняла сжатый кулак и воскликнула: «Но пасаран», — этот клич поднял всех с мест, вызвал бурные овации, слезы, стремительный порыв борьбы за Родину с самым жестоким врагом, с фашизмом.

В памяти встал заводской клуб, плакат, любовно выписанный, с этим же кличем республиканцев.

Рабочие руки нашего заводского коллектива, их горячие сердца, которые посвящали лучшие показатели своей работы испанским республиканцам, борющимся с мятежниками, с фашизмом. Создавали фонд помощи республиканцам, вносили свои трудовые деньги и сердечное тепло.

Маленький Пьеро из Севильи — сын мастера-сталевара Самусия Карповича Хроничева. Его, трехлетнего мальчика, вырвали тогда из фашистских лагерей, — он познал свободу в нашей стране, он обрел вторых своих родителей. Защитить его сейчас наш долг, наша обязанность. И мы его выполним!

С наспех собранным маленьким баульчиком, в кожанке, которую мне дала одна из сотрудниц наркомата: «Поносишь вместо военной формы, когда еще тебя обмундируют…»

Я шла, прощаясь с Москвой. Красная площадь — спокойная, несокрушимая, как море. История Руси здесь зримо утверждает непоколебимость и уверенность нашего народа, и это рождает гордость, вливает новые силы.

У Мавзолея Ленина я остановилась и мысленно клялась — в священном бою за свою Родину вместе совсем советским народом сохранить вечный покой великого вождя, сохранить все, что ленинским зовется, — отстоять нашу великую Отчизну. Я шагала по улицам и площадям в этот ранний час и казалось, впервые вижу Москву.

Улица Горького пустынна, печальна — витрины заложены мешками с песком, на окнах лоскутки бумаги наклеены крест на крест, а вдоль улицы ветер несет обрывки газет, бумаг — никого кругом, но так только кажется: неожиданно появляются патрули — уже раз пять останавливали меня и проверяли документы. Поэтому, не пускаясь и сейчас ни в какие объяснения, я вынула из нагрудного кармана только что полученное от начальника управления кадров бронетанковых войск предписание. Там было сказано, что мне надлежит явиться в формирующийся дивизион бронепоездов.

— Воинский эшелон, говоришь? Вроде, стоит какой-то около депо, — отозвался на мой вопрос повстречавшийся у железнодорожной стрелки рабочий-путеец, но едва сделала несколько шагов, как яркий пучок света ручного фонарика ударил мне в лицо. — А тебе по какому делу нужен воинский эшелон? Покажи документ! Слышь? — Луч фонарика впился в белый листок с внушительной печатью. Медленно прочитав предписание, сперва про себя, а потом вторично, вслух, путеец ткнул пальцем куда-то вбок:

— Во-он туда двигайся… Да не очень-то про эшелон распространяйся…

То и дело спотыкаясь о шпалы, я двинулась «во-он туда», но глаза в темноте почти ничего не различали.

Неясные, приглушенные шумы железнодорожного узла внезапно перекрыли мощные прерывистые заводские гудки, вой сирен, разноголосица паровозных свистков — воздушная тревога!

Черноту неба пронзили слепящие лучи прожекторов, они то расходились, то пересекались и, наконец, мертвой хваткой взяли в свои клещи вражеский самолет. К нему мгновенно потянулись со всех сторон пунктиры трассирующих снарядов и пуль. Наблюдая за этим поединком, я оступилась, почувствовала за спиной стену, а та неожиданно для меня вдруг подалась назад, хватаясь руками за… воздух, я летела куда-то в кромешную тьму.

— Ложись!

Короткая команда прижала меня к полу, и тотчас раздался мощный взрыв, со звоном посыпались стекла. Все это произошло буквально в считанные секунды, я не успела ни испугаться, ни удивиться. Почти у самого моего уха послышался шорох, чиркнула спичка, высветив давно не бритое, пропаханное глубокими морщинами лицо, взъерошенный венчик седых волос, торчком торчащие брови. Видимо, охранник.

— Кто такая?

Спичка догорала. Послюнив пальцы, он погасил ее, зажег вторую, не глядя, привычным движением вытянул из бокового кармана промасленной стеганки очки, привязанные веревочкой к верхней петле. Водрузив их на нос, он снова строгим голосом потребовал предъявить удостоверение личности. В который уже раз за сегодняшний вечер! Я безропотно протянула предписание и едва поверила своим ушам:

— Ага… Сейчас мы тебя сведем, куда указано… — Он еще раз чиркнул спичкой, нащупал и поднял с полу фонарь, закрыл дверь на засов.

Я огляделась и поняла, что нахожусь в проходной.

— Пошли!

Помня предостережение повстречавшегося мне путейца, я молча, ни о чем не расспрашивая, последовала за охранником. Мы миновали что-то вроде двора и вошли в широко распахнутые ворота депо.

В депо окна разбиты, холодно. Тусклые лампочки прикрыты сверху козырьками. Когда умолкают зенитки, слышно как выстукивают знакомую дробь пневматические молотки. Из-под железных листов — своего рода укрытия — выбиваются голубые всполохи электросварки.

Над ямой стоит двухосная платформа, мне хорошо видны нависающие над ее скатами броневые листы: тут тоже идет сварка.

— Сидорыч, ты бы в убежище ушел, а то сам ходишь и девчонку за собой ведешь. Непорядок, — сняв на мгновение защитные очки, пошутил сварщик.

— Так-то оно так, а ты, Филипушка, как думаешь, правила поведения во время воздушной тревоги тебя не касаются? — ответил в том же тоне вахтер. И в это самое время снова раздался сильный взрыв, казалось, земля задрожала.

Но Филипушка уже в очках, и сварку продолжает. Неподалеку рвутся бомбы, дрожит под ногами земля, но никто не уходит со своего рабочего места, каждый продолжает заниматься своим делом. Люди ремонтируют паровозы, строят бронепоезда. Здесь тоже фронт.

— Это, видать, Сидорович, потому так фриц активничает, что ты со своего поста ушел, — раздался четкий, громкий голос. — Когда человек на своем посту, вражеские бомбы бессильны, — улыбаясь и будто не замечая бомбежки, спокойно подошел к нам офицер.

Отутюженная гимнастерка, белоснежный подворотничок, надраенные сапоги, сверкающие пуговицы… Странно было видеть в прокопченном, задымленном депо этого щеголеватого военного.

— Вот я тебя и доставил к кому надо, — охранник передал военному мое предписание и, обернувшись ко мне, степенно пояснил, что, дескать, товарищ старший лейтенант нынче дежурный по дивизиону бронепоездов.

«Наконец-то…» — с облегчением подумала я и спросила старшего лейтенанта:

— Можно увидеть командира дивизиона?

— Идемте. — Он понял из предписания, что я назначена в дивизион и сказал: — Это хорошо, — значит, нашего полку прибыло. Вы у нас будете пока единственная девушка. Не страшно вам?

Мы шли вместе по железнодорожным путям. Он высокий, с военной выправкой — один его шаг равен не менее трем моим, и обидно, когда на меня он смотрит сверху вниз, уже это одно создает впечатление некоторой покровительственности, а если еще отстанешь, нет — надо приложить все усилия и идти вровень.

А он все говорит, расспрашивает, но не хочется отвлекаться разговорами, главное — не отставать, и я молчу. Старший лейтенант явно разочарован, разговора не получилось, и наконец он тоже замолчал.

— Вот здесь наш штаб, — показал он на пассажирский вагон.

Рядом на путях стоят платформы, и зенитчики ведут огонь по самолетам противника. Тревога еще не кончилась. Стоят теплушки, кругом темнота, все освещается только во время пулеметных очередей и разрывов снарядов. В перекрестье лучей опять «мечется» пойманный враг. И как же велико счастье — вражеский самолет наконец загорелся. И так же, как тогда под Москвой, кричали все: и старики, и дети, так и сейчас и солдаты, и командиры, и мой важный сопровождающий, выражают свою радость. Сохранить сдержанность не удается.

Отбой воздушной тревоги объявляет полюбившийся всем диктор Левитан. И в словах: «Угроза воздушного нападения миновала. Отбой!» — слышится радость за сбитый самолет противника и уверенность, что всех, кто посягнет на нашу землю, постигнет такая же участь. Здесь же слышится приказание командира: «Наблюдение за воздушным противником продолжать, боеприпасы пополнить».

— Товарищ майор, разрешите — к нам прибыло пополнение через депо.

«Не через депо», а из Министерства обороны, из военкомата», — мысленно поправляю старшего лейтенанта, но стою молча, ведь не знаю, как делать по-иному.

Благо темно, но, конечно, любопытство уже действует — кто-то замедляет шаг, а кто-то останавливается. Командир отдает приказание — всем по местам. И старший лейтенант, мой сопровождающий, тоже отправляется на свое дежурство. И все же слышу: «Боевая видать, не кланяется каждой пуле».

— Так, значит, звания нет у вас, и вы инженер-металлург. У нас, правда, металлургического немного…

Командира прервал стоящий рядом комиссар:

— У нас у всех теперь много металлургического, а главное — огонь в сердце против вероломного врага. А что звания нет — не беда, давай, товарищ командир, мы с тобой пока окрестим ее «инженер-ефрейтор», вот и будет воинское звание, — заключает он с доброй улыбкой.

Легче от этих слов и от располагающих к себе командира и комиссара, от их доброжелательного отношения.

— Видишь, с ее приходом вражеский самолет сбили над Москвой, значит, в добрый час пришла к нам, — как бы между прочим вставляет комиссар.

Командир подробно рассмотрел документы, внимательно и оценивающе рассмотрел подателя документов и произнес:

— Так тому и быть! — и, вернув их мне, сказал: — Зайдите к моему помощнику по технической части…

Идти недалеко, через одно купе в том же вагоне. При мысли о том, что нахожусь в штабе дивизиона, сердце учащенно забилось: вот и началась твоя военная жизнь, товарищ инженер-ефрейтор… Как была, с баульчиком — в одной руке, с направлением — в другой, постучала в дверь к помпотеху.

В купе, облокотившись на столик, просматривал какие-то бумаги военинженер третьего ранга. Я довольно неловко представилась и объяснила, зачем явилась.

— Военная, насколько можно понять, вы никакая, — военинженер окинул меня взглядом. — Ну что ж, пока поработайте в депо, проследите за ходом строительства бронепоездов.

Сам сидел развалившись, меня при этом держал по стойке «смирно», я вспыхнула, но сдержалась: никакая я не военная, в этом он прав. А что касается работы в депо, то это было как раз то, что и нужно сейчас мне.

Железнодорожную мирную платформу, на которой еще недавно перевозили то новехонькие тракторы, то удобрения, то обшитые досками станки или грузовые машины — да мало ли что еще возили на ней через всю страну! — теперь не узнать. Намертво приваренные броневые листы придают ей довольно грозный вид. Столь же грозно и внушительно ее теперь и именуют — броне-площадка.

На одну из таких бронеплощадок устанавливали башню танка «Т-34».

Кран, повинуясь движению руки мастера, бережно нес похожую на огромную черепаху башню, медленно перемещая ее то чуть-чуть вправо, то влево, примериваясь, как бы поточнее «посадить» ее на место.

— Майна! Сто-о-о-о-п! Вира! Чуть левее, еще майна… Села!

Красиво работал крановщик, четко, точно выполнял все команды с земли. Только отцепили крючки, каретка крана перебралась к соседней бригаде. Глядишь — крановщик уже помогает еще кому-то.

Но вот кран останавливается, и я с изумлением вижу, как из кабины сноровисто спускается вниз тоненькая девочка-подросток.

— Может, прикорнешь малость? Который уж день без передыху, свалишься, что тогда? — простуженно хрипит Иван Алексеевич, старший машинист. — Слышь, Машенька?

— Нет, — отрицательно мотает головой маленькая крановщица. — Вот только подышу немного…

Я понимаю ее. Мало того, что наверху холодно, вверх тянутся газы от сварки и кислородной резки железа, поднимается дым от въехавшего в депо паровоза. Воздух там — чудовищная смесь из дыма, газов, копоти, запаха мазута.

Спустилась на минутку вниз «на передых», и вот стоит маленькая девочка-восьмиклассница, тоненькая, беленькая, русская березка. Руки полудетские с длинными пальцами, а вместо чернильных пятен пятна мазута и масла. Руки, нежные, мягкие, покраснели от холода, пальцы еле сгибаются — устали от непрерывной работы; глаза смотрят открыто, чуть навыкате, синева глаз окаймлена красноватыми от дыма и газов веками, темные круги под глазами говорят о большой усталости, а на лице виноватая улыбка, что позволила себе немного отдохнуть.

Она даже не садится, а только боком прижалась к стене, и стоит только кому-нибудь крикнуть: «Кран!» — Машенька бегом взбегает по лесенке, и сразу слышен ее сигнал: «Кран в работе!»

Кран перемещается по подкрановым путям, обслуживает работы то на одном, то на другом участке, а работы не прекращаются ни днем, ни ночью, и Машенька из цеха не выходит.

— В девятый перешла, — свертывая толстую цигарку, хрипит Иван Алексеевич, — ей бы учиться… А тут, вишь, какое дело, ни днем, ни ночью из депо не уходит. Сменщица ее приболела. А она на посту…

Для Машеньки все смены слились, смешались и превратились в один нескончаемый день. Она не снимает рук с реостата, следит за командами, подаваемыми снизу. По тому, как повернута ладонь мастера или рабочего, по шевелению пальцев Машенька понимает, какой и куда переносить груз.

И откуда только берутся такие силы в этом хрупком существе!

Мы скоро подружились с этой девчушкой. Как-то в минуту передыха она с доброй завистью посмотрела на мою военную форму.

— Очень хотела в армию, но сказали, что «мала еще», — чуть ли не со слезами сказала Машенька.

Подошла поближе ко мне. Кончиками пальцев потрогала портупею, кобуру.

— А пистолет заряжен? — еле слышно спросила. И, помолчав немного, пристроилась рядом со мной у «казана», чтоб согреться и заговорила, глядя на горящие угли: — В школе мы сидели за одной партой с Толькой — это наш ученик. «Спорю, ребята, — сказал он однажды — стоит мне муху убить, как наш «Ампер» обязательно заплачет». Это он так о нашем тихом, добром и очень хорошем физике. И что же, даже он, наш преподаватель, с первого дня подал заявление и добровольно ушел на фронт. А ведь совсем старенький, ему, наверное, больше сорока, а мне говорят, «мала».

Затуманились глаза, но вскоре появилась еле заметная улыбка. Вспомнила Машенька, как в субботний день на последнем уроке вместе с физиком, в класс к ним вошел высокий красивый дяденька. Просидел весь урок, всматриваясь в каждого из учеников, а после звонка попросил троих остаться, среди них быль и Машенька. Он предложил им явиться к двенадцати часам следующего дня, в воскресенье, на Мосфильм. Мама как узнала обрадовалась, вроде даже больше меня. Платье лучшее отобрала и подшивала его, несколько раз примеряла. Причесывала — то одну косу заплела, то две косы, и только начала вплетать бант в косы, как по радио мы услышали о вероломном нападении фашистов на нашу страну, о том, что бомбят наши города, гибнут люди — началась война… Мама как сидела, так все из рук и вывалилось, а я так и осталась стоять незаплетенной.

— Доченька, что же нам сейчас делать, что же теперь будет с нами, и где же наш папа, почему его нет так долго?

А мне удивительно, что всегда спокойная моя мама вдруг бегает, волнуется, плачет, я ее успокаиваю и все же напоминаю:

— Мама, я же не успею на студию.

— О чем ты, доченька? — воскликнула она.

С этого страшного воскресенья изменилась вся жизнь Машеньки. И хотя немного времени прошло и воспоминания кажутся ей еще сегодняшними… «Но Машенька уже другая…», — говорит старший машинист.

Рассказывая, как она с матерью в первые дни войны провожала отца на фронт, она с особым трепетом вспоминает женщину, что оказалась тогда рядом с ними.

— Эта женщина держала на руках годовалого младенца, а около стояли еще двое мальчиков: один лет трех, а второй — шести. Она не плакала, хотя провожающие почти все рыдали, прощаясь со своими, а эта женщина только глядела на своего мужа, будто хотела крепко-накрепко запомнить всего, и тихо говорила ему: «Ничего, Колюшка, все обойдется. Вот, видишь, старшой наш уже помощник — смотри, как за Андрюшкой следит, из рук не выпускает, он у нас и будет дома за хозяина. Я пойду на работу, а там и добрые люди помогут, только вернись к нам, Колюшка!»

Вы поверите, у мужа ее от этих слов слезы на глазах, а она гладит его рукав, плечо и не плачет, только смотрит на него и успокаивает. Маме я ничего не сказала, но решила там же, что я должна уйти на фронт…

В депо Машенька пришла работать вместо отца своего, когда маму эвакуировали, в связи с ее болезнью. «А я не поехала, и мама правильно меня поняла».

— Мать-то правильно поняла, да ты гляди насквозь светишься, — прервала воспоминания Машеньки подошедшая сварщица Александра Ивановна. — Надо, доченька, меру и в работе знать, а то вот сутками из цеха не выходишь, шутка ли, несовершеннолетняя ведь… — И смотрит на Машеньку материнскими глазами. — А пришла я сюда мужа своего заменить, знатный был сварщик, — сказала и замолкла, видно проследив свой путь от начала войны до сегодня. — Семья большая была у нас, — снова заговорила сварщица. — Два взрослых сына, две невестки, внучек, да нас двое, и все работают. Кому-то дома надо было… Когда навалилась на нас эта беда, внука отправили к другой бабушке, а все мои ушли на фронт. «Ты вот что, мать, подавайся в депо и железо научись сваривать, чтобы врагу не по зубам», — сказал на прощанье мой Федя. — Так я и сделала. Теперь вот Машеньку к себе взяла.

А Машенька слушала, не отрывая глаз от родного лица, и тихо промолвила:

— Тетя Саша сама уже более месяца из депо не выходит. Она не признается, но у нее все ноет, болит, валится она от усталости, ведь работа тяжелая…

Участливо говорят они друг о друге, и обе из депо не выходят: «Для фронта надо!», «Во имя победы» — одно объяснение у всех.

Вот пришел паровоз, весь израненный: тендер пробит, изрешечены пулями коробки букс и будка машиниста. Ночью опять в рейс — на путях ждет эшелон. Машинист ранен в плечо, но говорит, что перевяжется — и в путь. Его помощник, едва вернувшись с боевого задания, тоже готовится к следующему рейсу: стоит в яме под паровозом, осматривает тяги, добавляет масло, меняет подбивку в подбуксовой коробке, а тем временем сварщики ставят заплаты на пробоины… Помощник машиниста работает и рассказывает товарищам о случившемся:

— …Это он нас прихватил по пути, между Спирово и Вышний Волочек, когда в сторону фронта ехали, а машинист наш — Тарасов решил не останавливаться. Только этот паразит начинает разворачиваться, чтобы войти в «пике», а мы даем задний, он считает, что мы впереди, а мы оказываемся сзади. Первый раз сбросил часть фугасок, и куда к черту, не только в нас, но все пути остались целы. А за вторым заходом мы дали уже полный вперед, и тут он, гад, не попал, тогда-то видать, решил из пулемета и угодил все же в нас, а главное, машинисту в плечо, пуля насквозь, но мы доехали до места. В Бологое немного подремонтировались и вот сюда добрались, а ночью опять в рейс надо.

И этот помощник машиниста настолько фронтовик, что даже обидно становится, почему нет на нем военной формы, хотя он воюет не оружием, а умением своих рук, чувством гражданской ответственности за доставку всего необходимого фронту.

— Рабочих не хватает. Да и кто, собственно, работает в депо? — хмурит брови Иван Алексеевич. — Женщины, дети, старики, а из кадровых железнодорожников — кого по болезни не взяли на фронт. Но таких совсем мало.

Трудно. И все же строительство дивизиона бронепоездов должно идти без задержек.

— Нельзя ли, — спрашиваю Ивана Алексеевича, — одновременно с установкой брони, сваркой, вести вспомогательные работы на площадках, на паровозах?

— Можно и даже нужно. Но опять же, где взять рабочие руки?! Разве не видишь, возвращаются бригады из самого пекла и без отдыха сами ремонтируют побитые паровозы, вагоны — и опять в рейс! И рада бы душа, да… — Иван Алексеевич с досадой махнул рукой.

Но должен же быть какой-то выход из этого положения! А что если использовать специалистов из числа тех, кто служит в дивизионе?

Командиру дивизиона и комиссару предложение это понравилось. Стали уточнять, какими специалистами богат наш только еще рождающийся дивизион, и оказалось, в составе технической службы есть бывшие ученики ФЗУ, есть рабочие, слесари, два сварщика и даже механик — старшина Лобанов.

— Да, работал механиком, в ремонтах кое-чего кумекаю, — басил Лобанов.

Высокий, с большими, сильными руками, одним своим видом он внушал доверие. Бригада под его командованием переселилась в депо, и теперь мы работали сутки напролет, уходя лишь на три-четыре часа поспать. Нам и пищу сюда доставляли.

Все понимали, надо быстрее снарядить дивизион бронепоездов на фронт, на борьбу с врагом, но… Депо выполняло сотни других необходимых фронту работ: ремонтировало, притом срочно, паровозы, вагоны, платформы, — нельзя было задерживать воинские эшелоны, надо было осваивать производство оружия…

Никто никого не подгонял, но каждая бригада торопилась сделать все положенное как можно быстрее и лучше. Рабочие по нескольку суток не уходили домой. И вот эта самоотверженность, эта спайка, это чувство единой цели позволяли работникам тыла подниматься до такой высокой производительности труда, что в мирное время это были бы сплошные рекорды, а в войну это был труд во имя уничтожения врага, и его уровень, его объем измерялись только одним показателем — полной победой над фашизмом. Вот почему об отдыхе никто не помышлял. Прибежит то один, то другой в конторку погреться, — здесь стоял чугунный «казан», от которого шло живительное тепло, — плеснет в железную кружку из закопченного чайника кипятка, хлебнет глоток-другой, смотришь, приободрился, ожил человек и опять бежит к своей работе.

Но как ни мало людей, с каким бы напряжением ни работал механический цех, — нам позарез нужна и его помощь. Из головы не выходили напутственные слова члена Военного совета бронетанковых войск генерал-лейтенанта Бирюкова, который помог удовлетворить мою просьбу об отправке на фронт.

— Мы формируем сейчас дивизион бронепоездов. Собственно говоря, это те же танки «Т-34», только на железнодорожных колесах, — сказал тогда генерал. — Вам, как инженеру, предоставляются широкие возможности сделать эти танки наиболее совершенными.

И мы в депо на ходу создавали свои «танки на железнодорожных колесах». В бронеплощадках не должно было быть ничего лишнего, надо чтобы было удобно укладывать снаряды и притом как можно больше, и чтобы легко было их доставать, а для этого всего нужна была помощь все того же механического цеха.

А начальник депо не то всерьез, не то в шутку просит командира части:«Уберите инженер-ефрейтора, она мне скоро все работы в депо остановит, все только и делают, что готовят ее бронепоезда».

Бронепоезда строились коллективом депо, как добровольный взнос в фонд обороны страны, и рабочие в это свое детище вкладывали свой труд, свои сердца. Со всеми вместе работал и начальник депо. Он все время в цехах, на рабочих участках, у него бесконечное количество заданий и забот. Нам понятен этот хороший человек, мы сочувствуем ему, но ему же доказываем, что мы «первоочередники» и чтобы воевать «малой кровью», надо воевать с быстротой и натиском, поэтому лучше дайте сейчас еще пару сварщиков, работа быстрее закончится, и вы избавитесь от нас в депо, а врагу мы этим нанесем немало урона.

— Эх вы, агитатор! И куда от вас денешься, — произносит предельно измотанный начальник и дополнительных сварщиков, конечно, выделяет.

А сварщики — люди, работающие с огнем и железом, они нужны на всех стадиях подготовки бронепоездов. «И у вас их уже целый легион», — утверждает командир части, но в то же время их еще мало — все работы лимитируются именно сваркой и приходится не замечать трудностей других участков: ведь бронепоезда должны быстрее уйти на фронт.

Наконец наступил день, когда в депо въехал паровоз марки «ОВ» — «Овечка», как любовно называли его железнодорожники. Этот паровоз с большой силой тяги предназначался для вождения товарных составов. Правда, он развивал меньшую скорость, чем пассажирские паровозы, зато не был капризен в отношении топлива. Эту-то «Овечку» нам предстояло заковать в броню и сделать грозой для немецко-фашистских захватчиков.

Иван Алексеевич — он сорок лет водил пассажирские поезда, немало поработал и на этой «Овечке» — принялся тщательно осматривать каждый узел, каждую деталь, заглядывая, что называется, и в глаза и в сердце паровоза: «Послужи, дружище, ведь нам Родину вместе защищать!»

Старший машинист одним из первых в депо встал в ряды добровольцев: он поведет бронепоезда в бой.

На бронепаровозах уже работают паровозные бригады. Все эти люди этого же депо и тоже добровольцами уходят на фронт.

— Все тут должно работать как часовой механизм, поняла? — втолковывал мне Иван Алексеевич.

Как не понять! Ведь мне лучше, чем кому бы то ни было, нужно знать все тонкости паровозной службы. К моменту моего прихода дивизион бронепоездов был почти полностью укомплектован, осталась только одна вакансия — старшего паровозного техника. Приказом командира я и была назначена на эту должность. Так что мне полагалось основательно изучить и паровоз, и всю паровозную службу. А в связи с болезнью помощника командира дивизиона по технической части получилось так, что мне приходилось заниматься подготовкой всей материальной части.

Звание «инженер-ефрейтор», которое, надо сказать, у всех вызывало добрую улыбку, как-то само собой уступило место другому, присвоенному мне теми, кто работал вместе со мной, — «товарищ помпотех». И это дало нашему комиссару повод подтрунивать надо мной: «Ну, вот, видишь, теперь ты уже стала помпотехшей…»

Если в депо я себя чувствовала на своем месте, то в дивизионе первое время меня многое смущало. Нужна была воинская выправка, а откуда ей взяться? Обмундирование получила, вроде бы неплохо подогнала по фигуре, но старший лейтенант, который привел меня первый раз в штаб — его звали Саша, — придирчиво оглядев меня, нашел, что выгляжу я «прямо скажем, по-граждански». Сам же Саша вытянется в струнку перед командиром дивизиона, щелкнет каблуками и, как положено, доложит четко, кратко — любо-дорого смотреть!

Пока в депо готовили бронепоезда, в дивизионе досконально изучалась военная техника, регулярно проводились тренировочные стрельбы.

Требовательный командир дивизиона всегда сам присутствовал на стрельбах. По стрельбе из пулемета, из личного оружия, — а в моей кобуре уже лежит пистолет «ТТ» — оценка у меня отличная. Стараюсь не выказывать своей радости по этому поводу, держусь так, будто иного и не ожидала, но комиссар меня видит насквозь.

— Не равнодушничай, инженер-ефрейтор, ты же вся прямо-таки напыжилась от счастья!

Все смеются — смех приносит разрядку, а мой авторитет, чувствую, растет.

Куда тут «равнодушничать», если сам командир дивизиона в присутствии всех офицеров, посмотрев результаты моей стрельбы, не то похвалил, не то удивился, но сказал отчетливо и громко:

— А вы отменный пулеметчик!

Хотелось мне тогда по-честному признаться, что я, когда стреляю, всегда выполняю указания заводского военрука Филиппа Ивановича: «Главное, когда целишься, думай, что перед тобой враг Советской власти, забудь что стреляешь в учебную мишень, обязательно попадешь». Но я постеснялась.

Комиссар сказал:

— Надо бы тебе на этих днях сделать доклад личному составу и поездной бригаде о металлургии, о броне, о ее защитных свойствах.

— Есть! — ответила я и подумала: что артиллеристам и танкистам до металлургии?.. С ними надо говорить, видимо, о металлургах, о людях постоянного поиска и постоянного подвига.

Хотелось, чтобы солдаты почувствовали все напряжение, всю ответственность труда металлургов. Как делается броня? Начала рассказ с доменной печи, с этого закованного в броню гиганта высотой с десятиэтажный дом. Работая, он поглощает руду, кокс, известняк, железный лом и выдает жидкий чугун.

Как-то, когда готовились к выпуску чугуна и старший горновой уже приготовил инструмент для пробивки летки, вся бригада стояла, как воины перед атакой, — надо встретить огненный шквал и направить его по определенному руслу. Через стеклышки сопел, расположенных вокруг печи, видно, как стекают большие огненные каплищи металла, устремляясь в металлосборник, откуда вот-вот вырвется наружу огненный жидкий металл, из которого будет затем готовиться сталь для балок, для швеллеров, а сейчас для брони, и случилось, что из этих сопел, словно из жерл пушек, со страшным шумом и свистом вырвались снопы искр, пламя, раскаленные куски металла и шлака, куски добела раскаленного кокса, словно раскаленные ядра, рев, шум, пар, газы и огонь — страшное и опасное зрелище. Но несмотря ни на что доменщики не побежали. Пробили летку — выпустили чугун. Горела спецовка, жгло всего, но люди работали, спасая печь от еще большей аварии. Никто со своего места не ушел.

Оказалось, на водокачке лопнула труба, по которой поступала вода для охлаждения доменной печи. И пока остановили воздух, поступающий в печь, она выбрасывала с невероятной силой через сгоревшие сопла все содержимое в ней, но люди — металлурги — не отступили и спасли печь.

Производство стали. Стоит мартеновская печь, а в ней кипят сотни тонн металла. Не проникнешь внутрь процесса умом, желанием, знаниями — плавки не сваришь, годного металла не получишь. А пламя бушует, металл кипит, температура вырастает свыше тысячи шестисот градусов. Качество же металла определяется в строгих температурных пределах, отклонения допускаются от пяти до десяти градусов, и это должен мастер обеспечить, это должны рабочие подготовить, это должен инженер рассчитать.

Старший сталевар Паша и его подручные работают в этой жаре. И они же соглашаются ремонтировать печь, не выключая подачи газа, чтобы она не остыла и чтобы благодаря этому выплавить больше металла, — хотя работать в таком случае очень тяжело. Мастер обеспечивает раскисление стали, ее качество; а для брони качество должно быть особое; она должна быть и твердой, и вязкой, и прочной, и поддаваться механической и термической обработке. Инженер рассчитал, сколько надо добавить углерода — для твердости, хрома, марганца, кремния — для увеличения прочности, никеля и марганца — для увеличения вязкости; а мастер этот расчет воплощает в жизнь. Все эти примеси, а их иногда значительное количество, измеряются десятыми долями процентов в броне. А точность содержимого определяет качество брони.

Надо стоять при изготовлении стали у печи, и учесть ход ее процесса, и заглядывать в нее, хоть и жжет лицо, и краснеют глаза, и саднит в горле, и обливаешься по́том, но надо стоять и во время слива этой массы металла увидеть ее, чтобы подправить на ходу, если это нужно, добавкой необходимых примесей. Это трудно, это требует знаний, внимания и постоянного поиска, как сделать лучше.

Металлургия — это огонь, газы, пламя, пыль, шум, высокие температуры и множество, множество факторов, влияющих на качество металла и его количество, и все это должны одолеть и обеспечить люди огненной профессии.

Полученный хороший металл, должен пройти процесс правильной разливки на литейной канаве. Там непрерывный фейерверк от разливаемой стали, ввысь поднимаются пламя и газы из изложниц, остывшие, но горячие слитки надо «раздевать», и рабочий стоит перед слитком лицом к лицу и должен точно зацепить крюк за ушко изложницы, и клещами точно зацепить слиток и отправить его в нагревательную печь, нагретый до температуры свыше тысячи градусов слиток надо вновь зацепить и вынуть из печи, а затем он же обжимается на стане, которым управляют металлурги-прокатчики. И они ищут лучшие коэффициенты обжатия, и тоже определяют количество и качество броневого листа.

Но и этого недостаточно, чтобы броневой лист отвечал требованиям снарядостойкости, он подлежит термической обработке, причем, при различной термической обработке сталь одинакового состава может приобрести различные свойства, а нам нужны только определенные, и надо уметь эти свойства вызвать к жизни и их зафиксировать — закалкой ли, отпуском, и все это поиск, и все это делается руками металлургов в условиях трудных, опасных, требующих знаний, быстрой реакции, смелости и решительности в действиях, выносливости и воли.

Рассказала также о сталеваре Бредихине, и о замечательном мастере первой печи, где я начинала свой путь сталевара дублером мастера, о Якове Трофимовиче, и о том, что оба они ушли на фронт добровольцами и сейчас тоже воюют. О сталеваре Пашке, который как и тысячи других таких же выплавляют сейчас броневую сталь.

И только в результате титанических усилий металлургов, этих людей глубоких знаний и героического труда, броневой лист после проверки его на полигоне, после конструктивного расчета, после правильного расположения его поступает на защиту танков, орудий, бронепоездов, боевых кораблей.

Разумеется, я не упустила случая упомянуть, насколько важно, одевая танк в броню, найти наиболее выгодный угол «встречи» снаряда с ней, чтобы уменьшить его пробивную силу.

— Товарищ помпотех! Выходит, и мы можем сейчас сваривать листы бронеплощадок под таким углом, чтобы снаряд их не пробил, а срикошетировал? — встав во весь свой огромный рост, спросил старшина Лобанов.

— Хотя со сварщиками у меня зарез, но если для безопасности личного состава и материальной части надо переконструировать что-либо, так я добавлю еще несколько человек, — сказал начальник депо.

Словом, комиссар рассчитал правильно: укрепилась вера в защитные свойства брони, люди начали трудиться еще самоотверженнее, как бы открыв в самих себе новые, дополнительные резервы.

Вскоре в депо привезли еще одну партию броневых листов. Все подошли, осматривают ее, ощупывают.

— Видал, клеймо Мариупольского завода, выходит, до войны еще изготовлена.

А другой дополняет:

— Это там, где старшим сталеваром Паша работал? — И броня становится знакомой, она, оказывается, имеет имя металлурга, который ее делал.

— А вот на этой платформе листы с клеймом Челябинского завода, это с моей родины, — говорит старшина и рассматривает эти листы тоже как специалист. — Надо у помпотеха узнать, что за качество, с виду она сильна!

— Мы тебе скажем, какая она, как резать начнем и варить, — говорит сварщик сержант Михей.

И началась работа по изготовлению заготовок и сварки их по месту.

— А разрезать, имей в виду, надо строго по чертежам, надо понимать, что сварка ослабляет броню, — помнишь, помпотех говорила, — поучает вдумчивый, заботливый и умелый Лобанов.

— Ты чего-то придумываешь, наши швы крепче твоей брони, — говорит сварщик, опытный, всеми уважаемый Гаврилов. Все указания он выслушивает внимательно и уходит к своему трансформатору, проверит все — провода, осмотрит электроды, «а электроды прямо как дите оберегает, они у него завернуты, спрятаны», — говорят о нем с уважением молодые сварщики. А шов «что красивое ожерелье, все наплывы точных размеров» — говорит о нем бригадир. И действительно, любо посмотреть на такую работу, и кажется такой шов крепче самой брони, но это только кажется.

Хотя для сварки брони применяются специальные электроды особого качества, не допускающие поглощения расплавленным металлом кислорода воздуха, но все же местно броня ослабляется. И поэтому мы совместно с инженером управления бронепоездов ищем наиболее снарядостойкую форму расположения листов, но такую, чтобы при этом было минимальное количество швов.

— Мы в каждый шов вкладываем не только свое умение, но и душу свою. Поэтому, проверяйте не проверяйте, а лучше уже не сделать, — заверяет Гаврилов, когда мы с бригадиром осматриваем результаты сварки.

— Что говорить о Гаврилове, это у нас большой мастер, но возьми хотя Митю. Вы представьте, любил иногда сфальшивить в работе, за длинным рублем часто гонялся, а теперь… Вы только посмотрите, какая работа — художник и только, — восхищается бригадир. — Вот, оказывается, как меняется человек наш, когда над Родиной нависла опасность.

Подготовка бронепоездов близилась к концу, когда командир дивизиона приказал соорудить на первом поезде — потом его прозвали «флагманским» — наблюдательный пункт.

Это большая дополнительная работа, надо сделать заготовку броневых листов, здесь же большие сварочные работы, но это нужно для победы над врагом, и все приступили к работе.

Рассчитали, подготовили проект «рубки» — так был назван этот наблюдательный пункт.

Поезд, одетый в броню, чем-то действительно напоминал корабль. На бронированном паровозе возвышалась сделанная по нашему проекту многогранная башенка, сваренная из броневых листов двойной толщины. Варил ее, конечно, Гаврилов.

— Это дело ответственное, — говорил он, — ведь самая видная цель, надо ее сделать так, чтобы она была непробиваема.

И он вложил свое умение и опыт в эту «рубку», и когда начальник депо спросил его, как же он при двойной толщине брони получил такой изящный, плотный, с полным проваром шов, Гаврилов ответил:

— Видимо, товарищ начальник, за счет души и сердца так получилось.

Также были сварены листы брони на «Овечке».

И наконец закончены все работы. Около флагманского бронепоезда собрался весь рабочий коллектив депо. Рядом с пожилыми рабочими: слесарями, сварщиками, токарями, строгальщиками, стояли четырнадцати-шестнадцатилетние ребята, тоже уже рабочие — специалисты. Щеки впалые, лица у всех бледные от недосыпания и недоедания. Здесь и Машенька, и тетя Саша, — у всех у них, таких разных, одинаково горят глаза, полные решимости: «Все сделаем, все обеспечим, ведь это для фронта, это во имя Победы!»

И до чего же велика преемственность традиций в нашем народе!

Здесь стоит паровозная бригада во главе со старшим машинистом Иваном Алексеевичем. Машинисты и их помощники стоят уже как воины. Вспоминаются слова бабки Макарихи из харьковского рабочего двора о том, как ее единственный сын Гриша, помощник машиниста паровоза, в девятьсот пятом «пошел в революцию, ушел навстречу буре» и успокаивал мать: «Не плачь, мать, иначе не могу, не хочу я тлеть, как последнее полено в печке, хочу гореть факелом ярким, может, трудовым людям жизнь светлую добудем».

Добывать светлую жизнь трудовому народу уходил в гражданскую рабочий паренек, затем ответственный работник нашего завода, Филипп Иванович, дрался с врангелевскими войсками на Перекопе и победил вместе со многими тысячами других, таких же, как он.

Сейчас, когда над родиной нависла опасность, защитить завоеванное отцами и дедами встал стар и млад.

Встал как один — наш величественный рабочий класс, всегда готовый добыть свободу и счастье народу, отстоять свою Родину в борьбе с врагами.

Здесь, в депо, так же, как и на нашем заводе, и на других заводах и фабриках нашей страны, рабочий класс отдает всю свою силу, все умение рук своих, свой разум и свое сердце своему народу.

Притихшее депо, — все молча стоят у своего детища. Как много, непостижимо много сделано руками этих рабочих.

— Честь и слава вам, великие труженики, и низкий поклон! — наш комиссар громогласно выразил в этих словах чувства, владевшие всем дивизионом.

В топках бронепаровозов весело потрескивает уголь. Тендеры заполнены водой и топливом. Паровозные бригады обходят состав. Иван Алексеевич самолично все проверяет, ощупывает каждую сцепку, дает указания машинистам.

Сегодня вечером дивизион убывает на фронт. А пока что бойцы и командиры по очереди отправляются в душевую депо. Кто чистит сапоги, кто подшивает белый подворотничок, кто вытаскивает из-под матраса подложенные на ночь для «глажки» брюки. Одни бреются сами, другие ждут, пока освободится парикмахер.

Повар Никита Сазонович, прежде работавший в одном из лучших московских ресторанов, — он тоже доброволец, — в белой куртке и туго накрахмаленном колпаке, ради такого торжественного события, колдует у плиты над праздничным обедом. Из «камбуза» несется дразнящий запах жареного.

Впервые за все время, что находилась в дивизионе, я пришла в свое купе, в вагон, где размещался командный состав, — ну и устала же! Через окно виднеется кусочек тусклого неба, но это небо Москвы, и жалко с ним расставаться. От Ивана — никаких вестей, и сердцу больно…

Нет, об этом не думать!

Я все еще помпотех. Недавно из управления хотели прислать нового помощника командира по технической части, взамен продолжавшего болеть инженера третьего ранга, но наш командир воспротивился.

— Старший паровозный техник справляется с этими обязанностями, и личный состав относится к ней с уважением…

Доверие это приятно, но велика и ответственность.

Прислушиваясь к шумам за окном вагона, ловлю себя на мысли, что не легко мне расстаться с депо и его людьми, с этими мужественными солдатами тыла. Как будто бы совсем недолго работала с ними, но нелегкий каждодневный труд сроднил нас, мы стали как бы одной семьей. И хотя тоска по заводу не уменьшалась, но жизнь есть жизнь, и настоящее требовало всего тебя.

Дивизион бронепоездов уже приведен в боевую готовность.

Смотрю на выстроенный дивизион, а мысли бегут и бегут:

«Бронепоезда, а что вы о них знаете, может отец ваш был паровозником?» — шутил начальник управления кадров, направляя меня в этот строившийся дивизион бронепоездов.

А романтика дерзновенных действий бронепоездов в период гражданской войны жила в памяти еще с Дома рабочего подростка. Начальник наших мастерских. Иван Прохорович, был участником гражданской войны — воевал на бронепоезде имени Либкнехта. И он рассказывал, как они смело врывались на железнодорожные станции, громили петлюровские банды, помогали и действовали совместно с другими родами войск Красной Армии, отвоевывали у противника целые эшелоны с оружием, с хлебом.

Мы читали и смотрели кинокартины, как бронепоезда, не имея почти ничего броневого, только паровоз и двухосные платформы, на которых размещались пушки с расчетами, неожиданно врывались на станции, метким огнем и смелыми действиями били врагов. Виделись и действия бронепоездов при героической обороне Царицына.

А тут особые бронепоезда, «танки на железнодорожных колесах», посмотришь, глазом не охватишь, гордостью и верой в победу наполнено сердце.

Уже получен приказ — вечером дивизион убывает на фронт. Во главе с Иваном Алексеевичем стоят паровозные бригады — машинисты и помощники машинистов, в военной форме их не узнать. На груди у Ивана Алексеевича орден Трудового Красного Знамени, которым он был награжден за образцовый труд на производстве. Голова его не покрыта, ветер шевелит седые волосы. В третий раз провожает его на войну жена. Холодным, зимним утром двадцатого года отсюда, из этого же депо, на фронт уходил бронепоезд, в броню одет был только паровоз, а на платформах защитой служили мешки с песком. Иван Алексеевич, тогда еще молодой машинист этого бронепоезда, получил ранение в ногу, а едва подлечился — занял прежнее место.

Во время войны с белофиннами подвозил к фронту боеприпасы на своей «Овечке», мерз, недосыпал, недоедал… Сейчас старый коммунист снова на боевой вахте.

Подана команда: «Смирно!» Чеканя шаг, к нашему командиру приближается группа военных — бронедивизиону вручают боевое знамя.

И вот уже все на своих боевых местах. Иван Алексеевич дал прощальный гудок. Мы двинулись в путь — на защиту города Ленина.

Глава четвертая

Ночь. Непроглядная тьма. Казалось, мы въехали в нескончаемо длинный туннель. Высылая впереди себя разведку на бронемашинах, эшелоны медленно двигались к железнодорожному мосту на реке Волхов. Паровозная служба трудилась на славу: из труб не вылетало ни одной искры. Громады бронепоездов бесшумно и плавно вползали на свои огневые позиции.

Бронепоезда шли один за другим, впереди — флагманский. Бронепаровоз находился посредине состава а подавал его в сторону фронта задним ходом. Контрольная площадка, которая как и полагалось, была прицеплена впереди, уже дважды сходила с рельсов: никем не обслуживаемые пути во многих местах были побиты. Нашим ремонтникам пришлось в спешном порядке заменять шпалы, укладывать новые рельсы взамен развороченных, одним словом — стать путейцами, и только после таких работ бронепоезда могли двигаться дальше.

Мы приближались к переднему краю. Уже можно было различить черневшую вдали широкую ленту реки.

Неподалеку от переднего края поджидавший нас представитель штаба армии вручил командиру дивизиона разведданные и боевой приказ: массированным огнем отвлечь на себя, а затем уничтожить огневые средства противника. Одновременно на другом участке наши танки и пехота будут прорывать вражескую оборону.

На бронепоездах все словно наэлектризованы — готовы открыть огонь по врагу.

Замер у своей пушки самый молодой командир орудия Мыкола Горгура. Перед боем, словно накануне смотра, он здесь же, в бронеплощадке, подшил свежий подворотничок, начистил сапоги. Не разразись война, парень, наверняка, сидел бы сейчас на студенческой скамье среди юнцов-первокурсников и постигал бы высшую математику. Война сделала его артиллеристом.

Застыли на своих местах наводчики орудий, заряжающие, подносчики боеприпасов.

Наконец послышался чуть усиленный рупором голос комиссара, и все встрепенулись.

— Мы подошли к рубежу, где путь на Ленинград обрывается взорванным мостом через Волхов. Полноводная русская река стала сейчас для нас преградой на пути к городу Ленина. За ней, на том берегу, засел смертельный враг, нацеливший жерла своих орудий на колыбель революции. Гитлеровцы все теснее сжимают вокруг Ленинграда кольцо блокады. Так не пожалеем своих сил и самой жизни, уничтожим врага. Бейте по фашистам метким прицельным огнем!

Слова комиссара жгли душу. С каждой минутой напряжение на бронеплощадках нарастало. Расчеты прильнули к орудиям, слились с ними, и едва прозвучала команда командира дивизиона: «По фашистским гадам, за Родину — огонь!» — как раздался одновременный залп из всех наших пушек. От этого залпа, казалось, задрожала земля. Ходила ходуном бронеплощадка. Разрезая воздух, в сторону противника со свистом летели снаряды. А откуда-то изнутри рвались злость и азарт, вылившиеся в многоголосое: «Смерть немецким оккупантам!»

Противник, ошеломленный внезапным нападением, сперва не открывал ответного огня. Но затем и в нашу сторону понеслись снаряды. Вскоре командир первой площадки доложил на КП: «Повреждена ходовая часть, у зенитчиков есть раненые». Из рубки тотчас поступили команды ремонтникам и медикам. Под обстрелом мы со старшиной Лобановым осмотрели бронеплощадку: осколки пробили коробку букс, кое-где повреждены нижние листы брони, под самой бронеплощадкой вывернуло шпалу — значит, бронепоезд не сможет уйти с огневой позиции. Однако здесь не до раздумий. Подлезть под бронеплощадку трудно, ремонтировать и того труднее. Молотом не размахнешься. Рослый Лобанов, его ремонтники складываются чуть ли не вдвое, сжимаются, кое-как протискиваются под площадку. Следом за ними вползаю и я. От того, как скоро ремонтники справятся с повреждениями, зависит сейчас жизнь всего дивизиона бронепоездов.

Снаряды противника падают совсем близко, обсыпают землей, но мы ничего не замечаем, кроме торчмя торчащей шпалы. Двое бойцов, лежа на боку, приподнимают рельс, старшина, лежа на спине, ногами умудряется протолкнуть под него шпалу, вскоре забиты костыли. Как, чем — даже трудно понять, но работа сделана.

По очереди выбираемся из-под площадки, и не веря самой себе, едва выбравшись, кричу изо всех сил командиру: «Можно двигаться…» И еще руками дополняю эту возможность, ведь при такой канонаде ничего не слышно, и только, когда проходит весь бронепоезд через это «зловещее» место, где снаряды противника кучно ложатся один к одному, мы на ходу вскакиваем на платформу и, выйдя из зоны действительного огня, начинаем ощущать пережитую опасность.

Корректировщики по радио (в рубке стоит радиостанция) поздравляют нас с удачным началом боевых действий и передают братское спасибо артиллеристов, развернутых в этом же районе.

Командир и комиссар благодарят все боевые расчеты и, к радости нашей, выносят отдельную благодарность технической службе.

Сколько впоследствии было благодарностей технической службе, наград, но это первая всегда оставалась на особом счету.

— Ведь впервые ремонтировали под артиллерийским огнем противника, но поверишь, мы не замечали шума снарядов, я видел только вывернутую шпалу, из-за которой не смогут вовремя уйти отсюда бронепоезда, и уже только в бронеплощадке, когда командир объявил благодарность, я ощутил озноб, мы в любой момент могли оказаться под бронеплощадкой навечно, тогда и вовсе беда была бы, ведь туда подлезть мудреное дело, а тем более уже место занято, — добродушно делился старшина Лобанов с дружком Горгурой, — но ребята наши все же молодцы, никто и не думал об опасности, пока не закончили ремонта.

— Мы тоже, конечно, ни о чем другом, кроме как о выполнении команд, подаваемых командиром, не думали, — говорит Горгура, — но вы-то ведь ничем не были прикрыты и работали.

После первого боя у каждого столько впечатлений, что, кажется, их с лихвой хватило бы на всю жизнь. Однако любой из последующих дней приносит не менее сильные впечатления, они, наслаиваясь друг на друга, мало-помалу становились привычными и уже не будоражили воображение. Мы и не заметили, как огневые налеты на позиции врага постепенно превратились для всех нас в повседневную боевую работу. Чем дальше, тем больше мы понимали как много теперь зависит от воинов-ремонтников, от их поворотливости, сообразительности и бесстрашия.

Не случайно Степан Сидорович, наш комиссар, в наиболее критические минуты оказывался рядом с нами. Никого он не поторапливал, не поучал, — нет, это было не в его обычае, и, однако же, само присутствие этого человека с неизменной, торчавшей в уголке рта толстой цигаркой, заставляло людей подтягиваться и внешне и внутренне, и работа спорилась, хотя и в неимоверных трудностях.

— Трудности взвешивать будем после войны, а теперь надо думать, как лучше воевать, — любил повторять комиссар. И как-то само собой получалось, что никто в дивизионе не сетовал на возникавшие сложности. А ведь еще совсем недавно до того, как мы надели солдатские шинели, не каждый из нас поверил бы, что сможет жить той жизнью, какая выпала нашему дивизиону: в лесу, на колесах, нещадно поедаемые мошкарой, лицом к лицу с жестоким врагом — воздушным и наземным противником, но мы втянулись и вскоре многого не замечали — ведь надо!

Степану Сидоровичу было лет под сорок. Чуть выше среднего роста, с открытым добрым лицом, он отличался завидным здоровьем и стоической выдержкой, ничего не решал сгоряча, а главное, не пытался подменять командиров. Свое мнение высказывал открыто, честно, прямо, и это придавало особый вес его словам. Такой же прямоты требовал и от подчиненных.

На войне человек весь на виду, и, вероятно, поэтому в дивизионе довольно скоро распознали истинную цену друг друга. Сказать, что Степан Сидорович был добр к людям — недостаточно, вернее, не совсем точно. Его доброта представлялась удивительным сплавом человечности и бескомпромиссной требовательности. И так как он ни в чем не делал скидок самому себе, бойцы считали его исключительно справедливым, и, быть может, неосознанно, подражая своему комиссару, равняясь на него, нередко без каких-либо подсказок со стороны брали на себя многое сверх положенного.

Ветер ли, дождь ли, — день свой он начинал с зарядки, после чего обливался холодной водой, а с наступлением зимы обтирался снегом и делал это даже после самых тяжелых боевых действий.

— С природой воюю. Она каждый день в человеке клетки убивает, а я каждый день способствую их возрождению, — озорно улыбаясь, шутил он.

Даже получив ранение в руку, Степан Сидорович не дал себе ни дня передышки. А как умел он поговорить с человеком!

Старший лейтенант Козырев в последнее время ходил подавленный, уединялся. Не приходили больше письма из дому — как отрезало. А там жена, двое малых ребят — фотографии их Козырев всем показывал и при этом всегда улыбался, а на ней — смешная девчушка с кудряшками и курносым носиком, и мальчонка — настоящий сибиряк — «чалдон», — хвалился старший лейтенант сыном. О жене ничего не говорил. И когда приходит почта в часть, Козырев стоит в сторонке, с тоской и надеждой смотрит, как раздаются всем письма и, ничего не получив, уходит с понурой головой, стараясь никем не быть замеченным.

«…Ушла от него жена Тамара, а детей оставила у своей матери и находятся они, как мы выяснили, под хорошим присмотром…» — писал военком нашему комиссару в ответ на его запрос.

Долго в этот раз шла беседа у Степана Сидоровича с Козыревым.

— …Война, брат, тяжелое испытание для человека, — говорил комиссар, когда мы вошли к нему с командиром, — это проверка каждого на верность народу, на прочность физическую и моральную. И как правило, на таких крутых поворотах проявляется сущность человека. Ничтожное, мелкое всплывает на поверхность, и жизнь его отметает. Вот так и твоя Тамара. Какой, скажи, она тебе друг на жизненном пути? В самый трудный момент ушла от детей, от тебя фронтовика. Переживаешь, и это понятно, но лучше с таким человеком расстаться раньше, чем губить впоследствии всю свою жизнь.

Степан Сидорович говорил медленно, волновался, и сам переживал.

— Вы только посмотрите на него, — обратился он к нам, — родина отметила его двумя орденами, как смелого, отважного разведчика, — да за такого героя лучшие девчата страны пойдут, а за детей волноваться не надо, — присмотрены будут, а ты горевать вздумал.

Ушел Козырев приободренный, хотя, конечно, боль его сразу не прошла. А комиссар ходил взад-вперед, думая о том, как же дальше помочь старшему лейтенанту в его беде.

— Сидорович, смотрю я на тебя, слушаю и всегда думаю, — пооткровенничал скупой на слова командир, — щедро же наградила тебя природа каким-то особым даром — уметь найти для другого те единственные слова, которые так необходимы человеку именно в эту минуту.

Степан Сидорович слушал командира, опустив голову, смущаясь, даже краска выступила на лице.

— Да какой тут дар. Этому обращению с людьми научил меня заводской коллектив, где я вырос и работал, а главное, партия — она нас учит быть всегда среди людей, помогать людям, и все такое… — и, смущаясь, закончил этот разговор, словно проглотив что-то.

Правильно говорил комиссар, и все же мне всегда думалось, что Степан Сидорович действительно обладал особым даром в общении с людьми и именно эти качества характера сделали его в буквальном смысле слова — совестью нашей части.

Густой туман, казалось, прижимает к земле — все покрылось влажной изморозью, и вдруг в такой мгле, в такую рань — воздушная тревога. Нас разыскивала «рама». Висела, можно сказать, чуть ли не над самыми нашими головами, но немецкий воздушный разведчик видел под крылом самолета лишь рощу да болотную топь. Вот что сделала искусная маскировка!

Запасные пути — места стоянки подразделений бронедивизиона, — благодаря стараниям бойцов, преобразились — теперь это была «роща», неотличимая с воздуха от той, что подступала к железнодорожному полотну. Пути были прикрыты матами, сплетенными из веток руками бойца хозвзвода Косоротикова.

— Гляди-ка, даже головы не поднял, — комиссар кивнул в сторону Косоротикова, глаза его потеплели.

Да, Косоротиков уже ничем не походил на того настороженного, боязливого человека, каким мы видели его совсем недавно, когда бронепоезда только еще шли в сторону фронта.

…Мерно постукивали на стыках рельсов колеса. Начинался рассвет. Внезапно из низко нависших над бронепоездами свинцовых туч тогда тоже, что называется, вывалились вражеские бомбардировщики.

— Воздух!

Мгновение — и зенитчики открыли огонь, заработали пулеметы. Грозно поднялись стволы танковых пушек. Взрывы сбрасываемых с самолетов бомб сотрясали все вокруг. Броневые листы рубки, где по указанию командира находились связист и я, трещали. Казалось, еще секунда и они развалятся, разлетятся.

Связист, с виду чуть ли не подросток, судорожно прижав телефонную трубку к уху, вскакивал при каждом взрыве и смотрел на меня широко открытыми, полными ужаса глазами. Когда же осколки ударили, заплясали по броне, он отпрянул от стенки, плашмя бросился на пол, не выпуская, однако, трубки из руки. Я неотрывно глядела в щель. И вдруг…

— Смотри! Смотри, Семен!

Как-то нелепо кувыркнувшись, задымил и стал падать самолет противника.

Паренек нерешительно поднялся, прильнул к перископу.

— Улетают! Улетают!.. — По возбужденному, раскрасневшемуся лицу связиста видно было — сковывавший все его существо страх проходит.

Но вот снова откуда-то вынырнули и устремились в голову состава еще два «хейнкеля». И тут меня осенило: ведь в рубке установлен пулемет ДШК! Вместе со связистом стали посылать очередь за очередью в черное тупоносое тело бомбовоза, от которого отделялись громадные каплищи-бомбы. Белыми шариками плясали вокруг него разрывы снарядов, и наши пули тоже летели туда, в этот жалящий рой.

— Еще!.. Еще давайте огня, товарищ помпотех!.. — Охваченный азартом боя, связист уже ничего не страшился.

— Повернули! Утекают! — в дверцу рубки просунулась голова помощника машиниста.

А в паровозной будке, куда мы спустились — царит возбуждение.

— Один чего-то отстал… Не, не улетает… Тянется… Видно, подбит!

— Да, тянется, — говорит второй помощник машиниста. — Подбит, это точно. Значит, тут тебе и могила.

— А вы видели, как наши сначала крыло отбили, а потом он весь штопором и в землю врезался, а вместо него в небо только дым и огонь поднялся. Вот бы всех так.

— А как он заходил нам в голову. Но когда Иван Алексеевич дал задний, он от злости даже захлебнулся, совсем затих и уже потом начал разворачиваться…

Все говорят, перебивая друг друга. Ведь первый бой выдержали, и самолет противника сбили!

— Может, и два сбили, — спокойно замечает Иван Алексеевич, не снимая руки с реверса. — Правильно, ребята, нам командир говорил, когда мы из Москвы выезжали: «Помните, мы противнику видны, как на ладони, поэтому нужно бдительно нести свою службу и не забывать, там нас прикрывала Москва, а сейчас мы сами должны с воздушным противником сражаться».

Вот так оно и случилось и может в любой момент случиться.

Мы остановились на станции Мста и только сейчас увидели: уже утро, кругом белым-бело. На станции пожар. Туда посланы наши бойцы. Мы осматриваем состав.

— Видал, осколок только след оставил на броне, — замечает кто-то.

На одной из платформ с имуществом пробило осколком крышку буксы, течет смазка. Как бы не повредило шейку подшипника.

Растерянности нет, все предельно возбуждены, посматривают в небо, слух напряжен, но работают. А на следующем перегоне видим: появились «хейнкели», их зенитчики второго бронепоезда встречают сильным огнем, и враг вынужден разворачиваться на запад. Бомбовый груз свой сбросили, правда, в стороне от железной дороги.

— Срабатывает немецкая пунктуальность, раз полетели на задание, то его надо выполнить, если не на цель бомбы сбросить, то в белый свет, — говорит подошедший сюда комиссар. Он стоит тут же с командиром и наблюдает за вторым бронепоездом.

Под платформой уже орудуют ремонтники.

— Надо быстрее заканчивать ремонт и уходить с этого участка пути, — торопит их командир.

Мимо платформы проходят солдаты, офицеры, каждый что-то исполняет и одновременно делится впечатлениями от первого налета.

— Эх, были бы у нас более быстрые пушки и более сильные, а то ДШК и 37-миллиметровая, — сокрушался самый молодой зенитчик. — Мы бы им дали здесь прикурить.

— Ты, Еремей, говоришь, а каких ты пушек хочешь и сам не знаешь. Комиссар рассказывал, что солдат из обыкновенной винтовки сбил такого же «хейнкеля». Вот это дело! — восхищается другой зенитчик.

— Был бы хотя бы один наш «истребок» и будь здоров, ни один из этих фрицев не ушел бы отсюда, — мечтает пулеметчик.

А командир зенитного орудия слушал, слушал и даже обиделся на своих бойцов.

— Да вы что, ведь один самолет сбили, значит можно было и все три, только надо спокойнее стрелять. Вот ты, Ромка, чего-то голову вроде втягиваешь в шею. Это стойка негодная — его надо быстро и зло брать в перекрестие коллиматора, дать упреждение и решительно стрелять. Видел, как наш командир бронепоезда встал к ДШКа и стоял, будто ноги вросли в пол, и в то же время свободно. Самолет, конечно, от его очереди загорелся, хотя я и сам стрелял, но его очереди ложились кучнее. Надо дело так соображать — от прямого нападения не уйдешь, от осколка, можно сказать, защищен — чего же его бояться, его бить надо, понимаешь, и тогда и этих пушек на него хватит.

— Да ты, сержант, прав. Но не думай, что я боялся, уж очень хотелось его сбить…

— А черт-то, видать, не так страшен, как его малюют, — засунув по своему обыкновению обе руки под нетуго застегнутый, чуть свисающий ремень, к нам подошел комиссар. — Сбили-таки фрица!

Вроде бы ничего особенного не сказал Степан Сидорович, а бойцы заулыбались: как-никак выдержали испытание бомбами, открыли боевой счет.

— Спервоначалу меня всего аж затрясло, вот-вот, думаю, угодит в нас бомба — и крышка… А схватил винтовку, стал палить по нему, честное даю слово, все как рукой сняло, — поделился с комиссаром повар Никита Сазонович.

Не одолел страха только боец Косоротиков: о ружье и думать забыл, согнулся в дугу, а как только состав остановился, — кубарем скатился с вагона вниз и ничком на землю, хотя самолетов над нами уже и след простыл.

— Эх ты, лапоть нехоженый. Чего ж ты лежишь весь на виду? Гляди, снесет тебе фрицюга это самое место, всю жизнь стоять придется. — Никита Сазонович, поднимая Косоротикова, поучал: — Его, паразита, с винтовкой надо встречать!

А Косоротиков смотрит на всех виноватыми глазами, весь измазанный, жалкий, и сам себе не рад, готов сквозь землю провалиться: испугался, не переборол страха.

— Не надо, Карп Сазонович, его тревожить, видите, весь дрожит, испугался. Привыкнет со временем. Правильно, товарищ Косоротиков?

Чем-то он напоминает Мокея Ивановича с литейной канавы, видимо, своим трудолюбием. В хозвзводе в нем души не чают. «Хозяйственный мужик», — по-хорошему говорят о нем. Воинского в Косоротикове почти ничего нет. Но раз самому неудобно, что испугался, что не взялся за ружье, то в следующий раз не повторит такого.

Услышав слова веры в него, Косоротиков приостанавливается и нерешительно обращается:

— Товарищ инженер, может, подмочь чем-либо?

— Косоротиков! — отрывисто доносится громкий голос командира флагманского, и боец с быстротой молнии бежит на зов старшего лейтенанта.

Вскоре вернулись бойцы, помогавшие тушить пожар на станции. Потные, грязные, на лицах возмущение.

— И зачем бомбить совсем мирную станцию? — недоумевают они.

У многих обожжены руки, у некоторых даже лица. Старший фельдшер прикладывает примочки.

— Не надо, — противится сержант Сухоручко, — пойду командиру сначала доложу.

Доложил просто:

— Ваше задание выполнено!

Только уже по докладу начальника узнали, что бойцы спасли три семьи, пакгауз, где хранились грузы.

— Спасибо вам, ребята, и вам, товарищ командир: ваши бойцы жизнью рисковали, спасая людей и имущество. Спасибо вам от всех наших граждан, зеленой улицы вам в бою!

Начальник торопится нас отправить:

— А то позавтракает и опять вернется поганый фриц.

Зеленый огонек на семафоре открывает нам дальнейший путь. Лица у всех нас возбужденные, решительные, «попробуй тронь!». И в небо смотрим, и ненавистью горят глаза к врагу.

Косоротиков попал к нам в дивизион по мобилизации. Невысокий ростом, круглый, он всегда что-то делал, двигался быстро и нет-нет да посмотрит на свои яловые сапоги, что недавно получил, если заметит что на них, тут же рукавом вытрет. Родом он был со Смоленщины.

— Десять душ у отца было и все девки, один я работник. Отец сызмала учил рубить лес, тесать бревна, уже лет с двенадцати ходил с ним на заработки. А в восемнадцать аль девятнадцать сам на хозяйство стал. Отец осерчал, что я женился. Отделил нам сарай и кусок земли нераскорчеванной. Года два ничего не давала та земля, с голоду пухли, а потом только ржи немного сняли, — не спеша рассказывал он однажды при мне Никите Сазоновичу. — Уже и дети пошли, а построиться никак не выходило. А тут коллективизация, и пошел я в колхоз. Отец криком кричал: «Погибнем с такой оравой, кто ее прохарчит!» — а я все же пошел. Было и плохо, и хорошо — всяко… А я работал. Хлебом сыты были. А в тридцать восьмом хату построил. Дети в школе учились, пятеро их у меня, можно сказать, только жизнь и увидал. Старшой сын после школы в армию ушел, воюет, уж не знаю, жив аль нет. С начала войны и я вот ушел. Остались они одни. — Больше говорить не может, уже и слезы видны, и все же опять продолжает: — А самой меньшой третий пошел, — произносит он вдогонку своим тяжелым думам.

Скупо говорит о себе и о своей большой семье. «Пантелей Петров» — как он отрекомендовал себя по отчеству. Но и так она видна эта жизнь деревенского мужика Смоленской области, только при Советской власти увидевшего ее. Прирос он к своей деревне, к своей земле. — И вот в сорок лет первый раз попал в поезд, поверишь, ночь глаз не смыкал, все думается, сорвется куда в пропасть какую этот поезд; а теперь сколь ужастей увидел и перенес, кажись, на всю жизнь хватило бы. Но хоть отпусти меня сейчас домой, веришь, не пошел бы. Уж какой может быть дом, когда немец нашу землю топчет, нашим хлебом кормится, наших людей в услужение к себе берет. Я от отца ушел, чтобы самостоятельно жить, а тут с фашистом, и думать не моги. Нет, воевать надо до последнего, — заключает свой разговор Косоротиков.

Быть может потому, что этот задушевный разговор шел при мне, а может, еще и от того, что я успела побывать на Смоленщине и легко могла представить себе, какая судьба постигла семью Косоротикова, — так или иначе, этот немолодой старательный боец, который при первом воздушном налете совсем было потерял голову, а потом все же сумел собраться и преодолеть гнувший его к земле страх, — боец этот вызывал во мне глубокое сочувствие.

— Товарищ инженер, вы не помогаете Косоротикову закаляться как воину, — не то в шутку, не то всерьез выговаривал командир.

«Так ли? — думалось мне. — Старший лейтенант Саша строго обращается с Косоротиковым, все требует по уставу и солдат старается, но никогда не может выполнить упражнения по стрельбе, когда занятия проводит именно старший лейтенант. А стоит с ним отдельно позаниматься, стреляет хорошо. Трудолюбивый Косоротиков, видимо, нуждался в более мягком, хотя и требовательном обращении. Вот что касается внешних воинских ритуалов, то где уж мне было способствовать этому, когда в самой себе не могла выработать настоящей воинской выправки, ни умения потребовать, доложить «по-воински».

И это в такой воинской части, где командир дивизиона сам служит образцом высокой воинской дисциплины — безукоризненного внешнего воинского вида и высокой требовательности к личному составу.

— Мы когда выходили из окружения, — рассказывал он как-то, — шесть суток шли по лесам и перелескам, и если часть вышла без больших потерь, то только благодаря тому, что требовательность и дисциплина шли рядом с нами. И в этих условиях мы брились, умывались, не снимали снаряжения, хотя кроме капустных полугнилых листьев ничего не ели и, можно сказать, не спали. Но то, что бойцы и командиры чувствовали дисциплину, придавало им силу и веру, что они воинская часть, что они часть могучей Красной Армии и не имеют права на послабление, а обязаны себя чувствовать воинами, сражаться в любой обстановке.

Но служить в части, где так велика воинская требовательность, да еще в качестве помощника такого командира, дело нелегкое. И хотя азы воинской службы осваивались, но сколько раз приходила хорошая зависть, когда посмотришь на лейтенантов, пришедших из училища, все у них ладно, все подтянуто и четко, а тут «помпотех и никакая не военная».

Любовь к военной дисциплине, к форме жила еще со времен участия в ЧОНе, со времени жизни в Доме рабочего подростка. Но как это сейчас было мало!

— Товарищ инженер, пора научиться по-воински обращаться к командиру, что это за обращение по службе по имени и отчеству, это же не завод, это воинская часть, — говорил начальник штаба, обаятельный офицер. Он не ходил, а как-то плавно перемещался, все движения были плавными. В нем воинское не выпирало наружу, как у старшего лейтенанта Саши, а естественно жило в нем. Перед ним стеснения не была. И, чтобы никто не видел, училась у него. Старалась, но все же получала замечания.

— Что это за обращение? Что значит: «Боря, проверь, пожалуйста, поворотный механизм башни»? С военной точки зрения вы ничего не сказали. А подчиненному надо все указать ясно, определенно: что, где, когда и как, — терпеливо учил меня командир. — Прошу впредь отдавать бойцам приказания, как положено, тогда и они будут беспрекословно их выполнять, — требовал от меня командир части.

— Но ведь они и так все выполняют в лучшем виде! — невольно вырвалось у меня.

Командир нахмурился:

— Да, выполняют, из уважения и доброго отношения к вам лично, но военнослужащий обязан выполнять приказ старшего в силу воинской дисциплины. И давайте больше не дискутировать на эту тему.

Так-то оно так, но чем неумеючи обратиться к подчиненному по-воински, не лучше ли с душой обратиться по-граждански? Тем не менее я сознавала, что командир прав и всячески стремилась, хотя мне это и не очень удавалось, избавляться от своих «гражданских замашек», — как часто говаривал Саша.

Редко случалось, чтобы после боевого выезда бронепоездов не требовалось ремонтировать железнодорожное полотно. Артиллерия противника, что называется, пристрелялась, и лишь благодаря мастерству и опыту старшего машиниста Ивана Алексеевича и его помощников, перенявших у него все тонкости маневрирования, дивизиону удавалось уходить из-под вражеского огня без ощутимых повреждений. Зато путь позади почти всегда оказывался разрушенным. Поэтому нам пришлось создать свою службу пути. Обучить бойцов этому делу поручили Ивану Алексеевичу.

— А как делать шпалы, расскажет и наглядно покажет Пантелей Петрович Косоротиков, — уважительно объявил комиссар. — Дело ему знакомое, в свое время приходилось заготавливать в лесу дерево для шпал.

Теперь наука эта пригодится и нам. Косоротиков так сноровисто пилил, рубил, обтесывал шпалы, что ближайший его друг, Никита Сазонович, только диву давался:

— Оказывается, Пантелей, никак поговорка «нехоженый лапоть» не подходит к тебе, только вот фашиста бояться перестанешь, в ружье свое поверишь, так и вовсе молодцом станешь. Ты смотри, шпалы как фабричные.

Но Косоротиков похвалы не принимал.

— Фабричные!.. Их бы теперь, ежели по всем правилам, пропитать надо антисептиком, от гниения чтоб уберечь, да где уж, раз надо все сделать в сей момент, — и с досады он чуть ли не по самую рукоять всадил топор в толстенное бревно: мол, не привык работать абы как, да обстоятельства вынуждают. — Вот был бы инструмент да время, разве такое можно сделать? Мы, когда дом рубили, что не бревно — загляденье! А уж наличники на окнах… Сережки березы и те не красивше.

Бойцы примолкли. Слова Косоротикова остро напомнили о прежних, мирных, казавшихся сейчас невообразимо далекими, днях. Косоротиков еще раз с силой рубанул топором, и шрамы на его лице, туго обтянутом до неправдоподобия тонкой кожей, побелели.

— А чего, скажи Пантелей, у тебя лицо вроде как у бабы, ты ведь и не бреешься, — докапывается Никита Сазонович.

А лицо у Косоротикова действительно круглое, гладкое с румянцем. И он бесхитростно рассказывает:

— Так это случай такой произошел на первый, или, может, на второй год как в колхоз пришел. Только у нас немного зерна собралось для посева, а меня сторожем председатель к амбару поставил. Хлеб стерег по ночам, чтобы кулаки чего не сотворили. Винтовки не было, так я с рогатиной толстой ходил. А тут ночь выдалась холодной, на траве морозец осел. Ходил я, ходил, а потом с поднаветренной стороны сел, да и, видать, задремал. Проснулся от треска какого-то. Схватился за рогатину. А что уж тут рогатина, когда ворота амбара огнем охвачены.

Тут Косоротиков даже работу прекратил, видимо, представилась эта памятная ему картина.

— Мне бы, — продолжал он, — сразу кричать и огонь тушить, а я бросился за врагом, что поджог учинил, тем временем пожар разгорался. Настиг я того идола и рогатиной его, как медведя, чуть ли не насквозь проткнул, а сам кричу и, поняв, что надо пожар быстрее тушить, а то зерно пропадет, — а это жизнь для всех наших людей, бросился к амбару и уж не видел горит, не горит, только знаю зерно надо спасти, как и чем те ворота я вскрыл, не помню, но выломал их. Тут и люди прибежали, огонь потушили — зерно, слава богу, спасли. А я вот обгорел тогда весь. Но вот на лице новая кожа выросла уж не мужчинская видать, а бабья.

Так просто закончил он этот рассказ, поплевал на ладони и опять начал шпалы тесать топором.

— Выходит ты, Пантелей, мужик смелый, а чего же ты перед старшим лейтенантом чуть не дрожишь?

— Как это дрожишь? — с приподнятым топором даже остановился в недоумении Косоротиков, — ничего не дрожу. Только ладный он командир, смело воюет, а на лице даже вроде подсмеивается над фрицем. И бомбы летят, и пули — ему все это нипочем. Вот какой он! Я как посмотрю на него, так душа отходит и к тому же голос у него командирский, скажет, как отрежет и тогда исполнять также хочется.

— То-то ты ему все больше порцию норовишь отнести в свое дежурство, — шутит повар, проникаясь все большей теплотой к другу.

— Да, Пантелей, шпалы ты делаешь, пожалуй, лучше, чем я щи солдатские, — заключает Никита Сазонович.

Мы укладывали на железнодорожное полотно пахнувшие свежей хвоей шпалы, меняли подкладки, пускали в дело снятые со старых тупиков костыли. Как только путь был отремонтирован, бронепоезда снова продвигались к переднему краю. Однако с одних и тех же позиций совершать налеты на врага становилось все опаснее. Противник уже раза три брал нас в вилку, а на четвертый прямым попаданием разворотило зенитную площадку, и мы потеряли двух бойцов.

Необходимо было строить запасные огневые позиции, иными словами, новые ветки.

В боевых условиях соорудить земляную насыпь и уложить новый путь довольно сложно, это требовало и умения, и опыта, а специалистов у нас не было. С чего начать, как организовать строительство в столь необычных условиях и собственными силами? Решили обсудить этот вопрос со всеми командирами.

— Включить надо коллективный разум, — подсказывал комиссар.

И собрались все. К общему удивлению первым слово попросил обычно немногословный командир второго бронепоезда.

— На первый взгляд, строить не с кем и нечем. Но и не строить нельзя: бронепоездам нужна «отдушина», а то железная дорога — наше поле боя, прямиком тянется до самого Волхова. Позиции же надо менять, дезориентировать врага. Стало быть, будет с кем и будет чем строить: ведь ремонтируем самостоятельно путь! Вот что я вам скажу: все боевые расчеты будут работать после огневых налетов и после того, как приведут в порядок материальную часть. И запасные позиции построим!

Тут людей словно прорвало, со всех сторон посыпались предложения. У всех мысль работала в одном направлении: уплотнить время, строить и по ночам, и днем.

Пока бронепоезда ночью совершали огневые налеты, ремонтники и бойцы хозяйственного взвода пилили деревья, выкорчевывали пни. Включились в работу все, кто оставался на базе, перетаскивали в лес подвезенный на платформах гравий. Сказать, что дорога была неблизкая и нелегкая, — значит, не сказать о ней ничего. Дорога!.. Топкое, расползающееся под ногами месиво. Ни пройти по нему, ни проехать. Дорогу сделали, выложив жердями трясину, вот по ним и переносили гравий, сперва в ведрах и на носилках, а потом бойцы хозвзвода соорудили тачки. Ну и мука же была катить их! А надо: «Трудности будем взвешивать после войны…»

Как ни длинны предзимние ночи, — не успеешь оглянуться, уже рассветает и мглистый день вступает в свои права. Однако нам нельзя было терять ни одного часа. По совету разведчиков, стали прибегать, помимо обычной, еще и к звуковой маскировке строительных работ. Чтобы заглушить стук топоров и звон пил, затевали перестрелку с вражеским передним краем, или выдвигали поближе к окопам фашистов специально оборудованную машину и начинали вести, как шутили бойцы, «радиочас» на немецком и русском языках, или же включали на полную громкость музыку. Пластинки выбирал Степан Сидорович. Он знал в них толк. К слову сказать, в купе у него стоял старенький патефон, и он часто слушал классическую музыку, но если настроение было минорным, он всякий раз слушал любимую свою «Пряху». Что было у него связано с этой задушевной песней? Воспоминания о доме? О жене и двух ребятишках, оставшихся на оккупированной фашистами Смоленщине? Я не решалась спросить его об этом. Знаю только, что пластинка эта заиграна была основательно.

Бронедивизион воевал и строил. У нас были раненые, были и убитые. Огневые выезды иногда приходилось делать дважды в день, а строительство не останавливалось. И вот уже в лесу под Волховом выросла насыпь, на нее были уложены шпалы, рельсы. Запасная ветка в лесу была готова.

Не менее сложным для нас было держать в готовности паровозы. Им не прикажешь переносить трудности войны: профилактический ремонт и промывку следовало делать, как и в мирные дни, строго по графику, вовремя, иначе… Иначе не могло быть и речи о их боеготовности, а значит, и о боеготовности бронедивизиона.

На ремонт и промывку ездили в Бологое и Окуловку, с бронепаровозом уходил и весь бронепоезд. Выезжали с таким расчетом, чтобы попасть в депо затемно.

Там нас неизменно встречали, как самых лучших друзей. Я любила бывать в депо: скрежет обрабатываемого металла, отдававшие чем-то мирным, невозвратимо далеким, синие брызги электросварки, сама атмосфера большого ремонтного цеха, где не взирая на бомбежки, изо дня в день делалась самая что ни на есть будничная, но необходимейшая фронту работа, — все это словно прибавляло сил и энергии. Если рассудить, ремонтники депо тоже были бойцами, только они били гитлеровцев не из винтовок и пушек, а силой рабочей смекалки и все на свете умеющими руками. Не приходилось поторапливать их, напоминать, что времени, мол, уже почти и не осталось, — они сами вели счет минутам, выкладывались на наших ремонтах полностью. Четкий ритм жизни депо, где давно уже не различали, что на дворе, — день ли, ночь ли, — были в моем представлении зримым воплощением лозунга, которым жила в те дни огромная наша страна: «Все для фронта, все для победы!»

В один из дней в депо поехал с нами и комиссар.

— Взгляни!

Степан Сидорович легонько повернул меня: на стене под стеклом, в узкой деревянной рамке, висел портрет Владимира Ильича Ленина. Сколько раз была здесь, а только сейчас разглядела — задымленные, до черноты прокопченные стены изрешечены осколками и пулями, у ворот и во дворе — воронки от бомб, а на портрете ни пылинки…

Я обернулась и встретилась глазами с комиссаром.

— После гражданской войны нас, рабочих, отправили в деревню на хлебозаготовки, — как мне показалось, без всякой связи с происходившим вокруг, сказал он. — Не доезжая Рославля в одной из деревенек, нас встретил низким поклоном старик-крестьянин с окладистой белой бородой: «Пойдемте, граждане рабочие, хлеб для голодающих рабочих готов, и вы можете его забирать». Подумалось: «Нет ли тут какого подвоха? Где же сопротивление?» Но оказалось, у старика два сына в Красной Армии, а он авторитетный мужик в деревне, сам обошел все дома, и, кроме трех кулаков, каждый дал зерно.

Я с интересом слушала комиссара.

— А когда стали мы ссыпать зерно в мешки, старик заволновался, крикнул: «Обождите!» — покопался в куче зерна, вытащил что-то завернутое в новый кусок холстины. И что бы вы думали? Точно такой же, как и этот, — комиссар кивнул на стену. — Всю жизнь буду помнить слова того крестьянина: «Когда Ленин первый раз сказал: фабрики и заводы — рабочим, земля — крестьянам, нам сразу понятно стало, что он о народе думает. А когда он потом сказал, что Советская власть должна быть вместе с бедняком, опираться на середняка и идти против кулака, тут он, знаешь ли, открыл дверку в самые наши сердца. Поверил я с того времени в Ленина. Увидеть его не довелось, так сын мне портрет его подарил, я с ним и не расстаюсь, хлеб народный, и то вместе оберегали…»

— Степан Сидорович, расскажите об этом рабочим!

— Ты полагаешь? — комиссар задумался. — Впрочем… — И он пошел в партбюро депо.

По окончании работ у отремонтированного бронепаровоза собрались все находившиеся в тот момент в депо — и рабочие, и наши бойцы.

Комиссар коротко проинформировал рабочих о результатах боевых действий бронепоездов и, помолчав, собравшись с мыслями, сказал: «Смотрю, висит у вас здесь портрет Ильича…»

Все притихли, боясь проронить хоть одно слово комиссара, а потом поднялся сидевший на корточках и дымивший цигаркой старший машинист паровоза, которого, как я успела заметить, в депо и уважали и любили. Он затянулся напоследок, бросил окурок на землю, придавил каблуком.

— Мой это был портрет… С той поры, как за Питер дрался, с гражданской, стало быть, войны, я с ним, можно сказать, и не расставался… А уж когда фашист на нас двинулся, не стерпело сердце, сюда принес. С Лениным добывали мы свободу для народа. И теперь с ним не расстаемся… Рабочий человек всегда верен тому делу, за какое Ильич свою жизнь отдал!

Люди расходились по рабочим местам взволнованные, притихшие, каждый думал о своем…

Вернувшись в дивизион, комиссар, оживленный, как-то даже помолодевший, рассказал командиру о том, как быстро отремонтировались, залатали в депо пробоины («Ни к чему не придерешься, верно?» — и я кивком головы подтвердила: «Да, верно»), и о боевом настроении рабочих. «Любой готов поменять гаечный ключ на винтовку. А понимают, без них — и мы не мы. Правда, помпотех?» — и я опять утвердительно кивнула головой. Рассказал, не упуская ни малейшей подробности, и о портрете Ленина.

— Ты смотри, нить какая протянулась — от завоевания Советской власти до ее защиты от фашизма. От русского деревенского мужика, ищущего опору в Ленине и дающего хлеб для Советской власти на самой заре ее зарождения, до старого кадрового рабочего, завоевавшего эту власть с оружием в руках и своим трудом защищающего сейчас Родину. Да, все мы находим опору в Ленине!

Никогда еще не видела я таких необыкновенно горящих глаз у нашего комиссара. Обычно спокойный, уравновешенный, он сейчас ходил взад вперед и весь словно светился изнутри.

— По сей день у меня в ушах звучит клятва народа при прощании с Лениным, помнишь? — Он остановился перед нами и процитировал на память: «Мы те, которые составляют армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина, — голос комиссара окреп, стал тверже. — Нет ничего выше, — продолжал он, — как честь принадлежать к этой армии, нет ничего выше, как звание члена партии, основателем и руководителем которой является товарищ Ленин…»

В рубке стало так тихо, мне слышалось биение собственного сердца. Многое мне открылось в те минуты. С того дня, как наши бронепоезда покинули Москву и двинулись к линии фронта, а особенно с началом огневых налетов, я всегда видела Степана Сидоровича там, где было особенно трудно, опасно, где надо было кому-то помочь, что-то кому-то разъяснить, кого-то поддержать словом участия. И не удивлялась, это было в порядке вещей: где еще находиться политработнику, как не в расчетах, среди бойцов, на бронеплощадках?! Поймала себя на мысли, что он никогда не повышал голоса, никого не одергивал и не дергал. К нему шли за советом, за помощью. А то и просто отвести душу, почитать письмо из дома. Посмотришь на него, вроде бы и не видный, а красив. Красив не показной своей смелостью, целеустремленностью, способностью в каждом бойце разглядеть его сильные и слабые стороны, красив врожденной организаторской хваткой, умением подчинить все и все одной цели, одной задаче — разгрому врага.

Да, наш комиссар был, что называется, партийный с головы до ног. Во всей своей полноте и наглядности это открылось мне особенно в те минуты, когда я услышали, как говорил он о Ленине.

Поняла я и другое: партийный человек и отличный человек — понятия эти должны быть равнозначны, и такими они были в применении к нашему комиссару.

Ко мне комиссар относился, пожалуй, скорее по-отечески, чем начальственно. Зная о моем довоенном прошлом, вовлек в партийную работу, и теперь мне довольно часто приходилось выступать с докладами и в бронедивизионе и в армейских частях. И хотя это было не легко — ведь воевали и работали, но комиссару ни в чем не откажешь — особенно я к нему потянулась всей душой после памятного разговора в командирской рубке. Я поняла, он умеет далеко видеть, глубоко чувствовать. В трудный час поделилась своим сокровенным с комиссаром: «Нет вестей от Ивана». И когда партком наркомата черной металлургии переслал мне солдатский треугольник с номером полевой почты Ивана, Степан Сидорович радовался так искренне, будто получил долгожданную весточку от своей собственной семьи.

Как-то, после удачного огневого налета, комиссар встретил меня в коридоре нашего вагона-штаба со словами: «Спляши, инженер-ефрейтор, узнаешь интереснейшую для тебя новость», открыл дверь своего купе, завел пластинку и заставил плясать, а потом вручил толстенное письмо от Ивана. Это было второе письмо с разрывом почти в четыре месяца.

«…Поверишь, я и думать забыл о своей специальности, или, может быть, так кажется, — писал Иван, — но иной специальности, чем умело бить врага, никто из нас теперь и не знает. Все прошлое, милое, родное притаилось где-то в глубине…

Мы продвигаемся вперед, на запад, медленно, с жестокими кровопролитными боями, и это стало нашей сутью, нашим повседневным долгом — драться, уничтожать фашизм. Гибнут товарищи, но все равно, всех не убьют, и мы победим. Так будет, это точно.

Сам себя не узнаю, и не узнаю своих друзей-фронтовиков. Мы бьем этих гадов, взрываем мосты, отрезаем дороги отступления, выметаем фашистскую нечисть из наших деревень, из городов, мы очищаем нашу землю, освобождаем наших людей. Это главное. Партизаны не дают врагу покоя ни днем, ни ночью.

До победы, чувствую по всему, еще далеко, но что мы победим, повторяю, не сомневаюсь. Каждый дерется с верой в погибель врага, с верой в будущее. Верю и я в нашу встречу после войны…»

Я держу это письмо в руках и твержу про себя: только одно слово: «верю, верю» и не хочу другого понимать — верю, встретимся после победы!

Не удержалась и показала письмо Степану Сидоровичу. Он походил взад-вперед, остановился передо мной:

— Если не возражаешь… — голос его звучал глухо, это происходило всегда, когда он был чем-то взволнован, — надо бы это письмо прочитать всем бойцам, оно выражает общее настроение нашей армии.

Как я могла возразить?.. И письмо Ивана обошло все бронеплощадки.

Степан Сидорович после этого ходил озабоченный, когда к нему обращались с каким-либо вопросом, по отсутствующему выражению его глаз видно было, что он погружен в свои мысли. Хотя я и привыкла советоваться с ним, но в эти дни избегала тревожить его. То-то было радости, когда комиссар сам вызвал меня. По своему обыкновению, улыбнулся: «Как жизнь, инженер-ефрейтор?» А потом усадил, и с места в карьер:

— Знаешь, я много думал о том, что вот сейчас воюем с очень опасным и сильным врагом, несем большие потери в людях. Огромны и разрушения всего того, что создавалось нашим народом. А впереди еще сколько тяжелых испытаний, но мы начали гнать, уничтожать врага, прорвали, можно сказать, плотину, теперь уж никому эту нашу силу не удержать.

И скоро, скоро настанет тот светлый час в жизни Родины, когда возродятся фабрики и заводы, свободно вздохнет израненная исстрадавшаяся земля и на полях заколосятся хлеба.

Придет, обязательно придет тот час, — говорил он, глядя куда-то вдаль, потом поднялся, походил и снова продолжал:

— Конечно, не все доживем до победы, но она будет, и думается мне, воюя надо уже сейчас направлять мысли наших воинов и на созидание, тогда будущее как бы приблизится, укрепится вера в него и возрастет еще больше моральная сила наших бойцов.

«Созидание?..» Что он имеет в виду?

Комиссар понял мой вопросительный взгляд и стал излагать свои мысли вслух, подкрепляя их фактами, чтобы не только собеседника, но и самого себя проверить и уверить. Он приводил примеры из истории нашего народа, особенно после революции, как трудящиеся переносили любые тяготы во имя лучшего будущего. «И в этом сила нашего народа, в этом гарантия нашего развития — раз мы все время устремлены вперед в будущее». Я пока не догадывалась, чем вызван был этот разговор, но соглашалась с комиссаром, ведь жизнь во имя будущего нашего народа является источником вдохновения в труде, в творчестве. И сейчас, в этот тяжелый час, когда решается судьба нашей Родины, здесь, на полях сражений, вера в будущее помогает, вдохновляет, придает силы в борьбе с врагом.

— Думы о будущем надо подкреплять своим личным трудом — и тогда приближается это будущее — вот, собственно, как бы я коротко выразил свою мысль. — Степан Сидорович замолчал и я считала, что закончилась эта необычная беседа, тем более он посмотрел на своего собеседника, улыбнулся, поэтому я обратилась: «Разрешите идти», но он положил руку на плечо: «Не спеши, инженер-ефрейтор, работку вот решил подбросить технической части — не обидишься?»

— Конечно нет, — ответила я. А про себя подумала, что за работа? Разве мы что-то не доделали?

Комиссар начал издалека:

— И то, что бронепоезда имеют свою специфику — они ограничены маневром, тем более здесь, где железная дорога прямая, как стрела до самого Волхова. А она, собственно, и наше поле боя, ближе к реке — передний край, дальше от реки в тыл — авиация противника; все время находимся между двух огней и в этих условиях надо бить врага. Огневые налеты совершаем ночью и только в исключительных случаях днем, а от воздушного противника защитой должна быть тщательная маскировка и зенитные средства.

Так вот пока мы дислоцируемся в этом районе, в часы, когда нет боевой работы, будем строить, нет не пугайся, не железнодорожные ветки, а будем рубить дома в лесу, чтобы они врагу не видны были, а когда наши советские люди вернутся после войны, они найдут какой-никакой кров для себя и своих детишек.

Если честно сказать, меня ошеломило такое неожиданное предложение. Дома? Строить дома?!

Идет война, мы ежедневно деремся с врагом. Авиация противника разыскивает наши бронепоезда, она бомбит нас, бомбит близрасположенные станции, и мы боремся с воздушным противником, в то же время не прекращаем совершенствовать свое боевое мастерство, непрерывно учимся, каждый должен изучить все специальности нашей части. Взаимозаменяемость — во имя победы! — наша задача. Мы же строим железнодорожные ветки, ремонтируем пути, материальную часть, а теперь еще строить новые дома!

И мы начали строить с верой в победу и во имя победы.

Руками бойцов и офицеров в перерывах между боями, между нелегкой воинской службой мы пилили лес, корчевали деревья, пни, заготавливали бревна и строили дома в лесу. В том самом лесу, где, как нам рассказывали местные жители, проходила царская охота на вальдшнепов.

В глубине леса была большая поляна, будто специально подготовленная для строительства, мы ее расширили, чтобы солнце могло заглянуть в окна будущих домов и чтобы сырости было меньше. Строили дома, чтобы были недалеко от дороги и врагу не были видны.

Бревна обтесывали с внутренней стороны. «Чтобы глазу приятнее и чтобы чище было», — говорил Иван Алексеевич, старший машинист паровоза, бригаде во главе с сержантом украинцем Скрипко и Косоротиковым, которые выполняли эту работу.

Дома ставили на сваях.

— Чтобы не затопило во время дождей и таяния снега, — и армянин Камо со своей бригадой ставил высокие сваи, основательно закрепленные в земле, потом укладывали на них деревянные переплеты, служившие опорой, основанием будущему дому, а уж затем, бревно к бревну, выводили стены. Чем их проконопатить?

— Пакля полагается на прокладку, — сокрушался Косоротиков.

— Хорошо бы, да несбыточно, — коротко отрезал старшина Лобанов и пустил в ход мох.

И ничего, получилось, не хуже, чем если бы под руками оказалась и пакля.

— Самый лучший материал тот, что рождается в голове у бойца, — шутил комиссар.

Пусть мы пока что вывели только стены, но немудреная наша стройка сама по себе поднимала дух у бойцов дивизиона: «Раз строим, значит, наверняка победим». От этих мыслей прибавлялось и сил, и энергии, и злости. Кладку печей взял на себя и на своих помощников Никита Сазонович.

Балки для потолков и полов делали из рельсов. И старшина Лобанов со своими ремонтниками находили эти рельсы, разрезали по размерам и закрепляли по месту. Работали с полной отдачей всех своих сил. «Удвоили сутки», — говорили бойцы. И это была правда.

«…Пришла осень, было мокро и холодно, но строили и воевали с еще большей злостью, работали не зная отдыха, во имя победы над врагом, во имя будущего — для людей и построили хорошие два дома, хотя крыши щепой покрыты».

«Когда я прочла эти твои слова начальнику цеха Федору Ивановичу, — писала из Челябинска жена старшины Лобанова, — он во время обеденного перерыва собрал цех и читал твое письмо. Он читал те места, где описывалось, как наши солдаты и офицеры, находясь все время рядом со смертью, теряя друзей и товарищей в бою, уничтожая фашистов, в то же время несут заботу о тех, кому жить после войны, заботу о наших детях, а когда он начал читать памятную запись, что вы оставили в срубленных домах:

«Если после тяжелой войны люди нашли хотя бы временный приют на Октябрьской железной дороге на сто тринадцатом километре в лесу, так знайте, в эти дома вложена вера в победу над фашистской Германией, вера в силу советского народа и любовь к советскому человеку».

Во время чтения рабочие, эвакуированные из Ленинграда и Ленинградской области, поднялись со своих мест и стояли, пока он не кончил читать письмо.

«Низкий поклон нашей Красной Армии, что громит фашистов, не щадя своей жизни, и в то же время беспокоится о детишках, о будущем нашего народа», — мастер механического цеха сказал, что отчисляет половину своего заработка в фонд создания танкового корпуса.

«Металлурги Урала работали в неурочное время, чтобы выплавить сталь, дать броню для танков целого корпуса, а мы давайте создадим фонд на вооружение этого танкового корпуса».

И рабочие все, как один, проголосовали. Потом выступила работница кузнечного цеха, маленькая, худенькая с огромными печальными глазами — такие бывают только у людей, перенесших голод. Она недавно вывезена из осажденного Ленинграда. С этого она и начала свой разговор. И тишина была такая, что страшно было дышать.

— Десять лет я работала на Кировском заводе шлифовщицей. Стахановскую вахту нес наш цех, и это была наша гордость. И вот война все нарушила. От имени матерей передаю большое спасибо нашим защитникам. И как мать клянусь защищать своим честным бескорыстным трудом нашу родину, как свое дитя, ничего для этого не жалеть, даже саму жизнь…»

О письме жены Лобанова — работницы Челябинского завода — заговорили во всех расчетах, и мне казалось, каждый видит далекий заснеженный уральский город, холодный, почти неотапливаемый механический цех, а в нем ослабленных голодом и холодом, но сильных духом работниц, женщин, недавно вывезенных из осажденного Ленинграда…

Вспомнила и о тех, с кем строили наш дивизион бронепоездов, о рабочих депо. О всех тех, кому выпало в тылу бессменно нести свою трудовую вахту. Ну и тяжко же им приходится!

И сколько их у нас в стране, людей, которые на войне воюют своим трудом, имя им — легион. Они не ходят в атаки, не стреляют во врага, не закладывают мины и не пускают под откос воинские эшелоны противника, не бомбят передний край фашистов, не утюжат танками их окопы. Но все, чем снабжает советский народ свою героическую армию, все, что он готовит и посылает на фронт — от мощной боевой техники до буханки хлеба и портянок солдату, — все это делается людьми не военными, и пусть их отделяют от фронта сотни и тысячи километров — война с ее опасностями и лишениями всей своей непомерной тяжестью ложится и на их плечи.

Труд, думалось мне, творческий, бескорыстный труд миллионов во имя высокой цели — вот тот всемогущий исполин, который денно и нощно кует победу на фронте и в тылу.

Зима — прекрасная пора года, все в природе одето в красивые белые наряды, а на нашем лесистом участке фронта стоят кружевные березки, зеленые ели и сосны в белых мохнатых шапках. Под ногами певуче, по-особому бодро скрипит снег, а воздух искрится насквозь — все это красиво, и красота эта замечается даже на фронте. Однако трескучие морозы и метели основательно осложнили боевую работу и жизнь дивизиона. Правда, всем выдали овчинные полушубки, валенки, шапки-ушанки, теплое белье, но разве спасешься на открытой зенитной площадке от пронизывающего насквозь, режущего ветра! А снежные заносы… Бойцам впереди идущего бронепоезда приходилось долгие часы лопатами расчищать путь, и лишь после этого второй может выдвинуться к переднему краю.

Ломай не ломай голову, нужен снегоочиститель. Да где его взять?! Выход один: сделать собственными руками. И конечно, в наикратчайший срок. Каких только предложений не было! В конце концов остановились на подвесной — по ширине железнодорожного полотна — лопате наподобие лемеха, который должен был загребать снег и сбрасывать его в стороны. Конструкция, как говорится, не бог весть какая сложная, в заводских или даже мало-мальски сносных условиях осуществить ее в металле не представляло особого труда. А у нас? Какие у нас условия, если мы воюем и живем в полном смысле слова на колесах? На выручку пришли рабочие из депо Бологое и Окуловки. В Бологое отковали лемех, в Окуловке его обработали. А приспособления для подвешивания сделали у себя в походной мастерской. Собранный снегоочиститель решили испытать на флагманском бронепоезде из уважения к деятельно помогавшему нам командиру. Флагманским командовал недавно принятый нами в партию старший лейтенант, тот самый Саша, которому передал меня «из рук в руки» на Белорусском вокзале в Москве охранник. С того дня Саша возмужал, стал собраннее. Как-то на партийном собрании, ему товарищи указали на чрезмерную порой требовательность к подчиненным.

— Так я требую не больше, чем с самого себя. У меня весь бронепоезд как и я — комсомольцы, — значит все мы одной семьи братья и должны к делу относиться одинаково, но есть еще у некоторых слабость — иногда нарушать воинский порядок. А ведь мы воюем с жестоким врагом. Здесь нужно воинское умение, нужна дисциплина, ненависть к врагу и любовь к своей Родине, бесстрашие и умение бить врага в жестоких боях. Этого я добиваюсь.

Сам он лучший стрелок в части из всех видов оружия. Уставы и наставления знает в совершенстве и строго выполняет. В самый жестокий мороз не боится вываляться в снегу.

Любил стать во весь рост во время движения бронепоезда к переднему краю, широко расставив ноги, с биноклем в руках, вглядываясь во все, всматриваясь, ощущая ветер, погоду. И доказывал, что этот визуальный обзор и чувство погоды обеспечивают ему наиболее полные данные по стрельбе. Командиром дивизиона бронепоездов такой «способ визуального обзора» был категорически запрещен, и поэтому он пользовался этим методом только во время отсутствия командира части, когда тот находился на наземном наблюдательном пункте непосредственно у Волхова и оттуда управлял огнем, и тогда данные по стрельбе, принимаемые из наземного КП, неслись из рубки «флагманского» четким и всегда каким-то радостным голосом командира бронепоезда.

Личный состав гордился своим командиром за его воинское умение, за его бесстрашие, его какую-то особую ненависть к врагу. «Он вроде насмехается над врагом, когда ведет огонь, знает, что раз прицелился, то обязательно попадет и уничтожит его» — так о Саше говорили его подчиненные. И при одном возгласе командира первого «разговорчики», произнесенном на занятиях или совещаниях, воцарялась мертвая тишина.

Снегоочиститель установили на контрольную бронеплощадку, где находилась и «конструкторы» и «изготовители». Иван Алексеевич медленно тронул состав с места — лемех дернулся, и вот уже вздыбленный им снег «покатился» с наклонной металлической поверхности вбок. Работает!.. Машинист паровоза немного прибавил скорость — лемех все также исправно разгребал и отбрасывал снег.

— Вот здорово!.. Да обернись же! — кто-то схватил меня за рукав полушубка.

Я и верила и не верила своим глазам: путь за нами был расчищен, и туда, назад, к стоянке бронепоездов, стремительно неслись черные стрелы рельсов.

Взмахом руки комиссар приказал всем лечь на платформу, и это было сделано вовремя: поезд двигался теперь с нормальной скоростью, а на колючем ветру люди могли пострадать не меньше, чем если бы попали под огонь. Но, честное слово, захлестнутые радостью, мы не замечали ни ветра, ни холода: наш снегоочиститель, повинуясь ритму движения паровоза, то замедлявшего, то ускорявшего свой бег, исправно выполнял «дворницкую» работу, а это означало, что никакая пурга, никакие метели отныне бронепоезду не помеха. Золотые руки рабочих… Держат ли они винтовку, нажимают ли на гашетку пулемета, плавят ли металл, орудуют ли отбойным молотком в шахте, — поистине, нет ничего неодолимого для наших рабочих, для ленинской рабочей гвардии, — невольно думалось мне, глядя на работу снегоочистителя, сделанного в фронтовых условиях.

Бронепоезд между тем мягко замедлил ход, остановился, лопату-лемех перевесили на противоположный конец состава — и мы двинулись в обратный путь.

Не скажу, что перевешивать лемех было легко. Куда там! Руки пристывали к металлу, а надень рукавицы, — семь потов сойдет, да так ничего путного и не выйдет.

Впрочем, нам вообще ничто не давалось легко: железнодорожные ветки в лесу, по мере продвижения к новым огневым позициям, мы прокладывали через болота, под обстрелом противника, теряя боевых товарищей. Едва научившись валить деревья и тесать бревна, принялись сооружать дома в лесу, а стояла уже глубокая осень, небо не просыхало, ну и естественно, мы тоже понатерпелись всякого. Шла жестокая война.

О Волховском фронте немало написано страниц, и в любой из них сказано о дорогах этого фронта. Топкие болота и трясины, а двигаться надо и не просто передвигаться, а воевать. Дороги вымощены настилом из жердей, и езда по ним о, как тяжела! Но сделать их еще тяжелее.

В этой титанической работе участвуют не только «боевые трудяги» саперы, но и представители всех воинских частей и иногда привлекается прифронтовое гражданское население — только такое единство усилий помогло проложить хоть эти дороги, что давало возможность кое-как двигаться машинам и боевой технике.

Танковые части продвигались по своим «дорогам». И до чего же им было трудно, и какое горячее сочувствие они вызывали в наших сердцах, хотя для танков вроде непроходимых дорог нет, но здесь и они с трудом вытягивались из топи.

Мы их видели на марше, и не раз, а вот каково им в атаке на этих дорогах! В один из боевых выездов наш бронедивизион поддерживал наступление пехоты и танков. Наконец-то увидим танковый бой!

Все мы были близки к танкистам, входили в танковый род войск, носили танковую форму и воевали на танках, только установленных на железнодорожных броневых площадках. И, конечно же, мечтали воевать на настоящих танках.

Моя мечта служить в танковых частях не покидала меня с момента работы над броней еще в гражданских условиях, и потому я по-особому отнеслась к совместным действиям с танкистами в этом бою.

Мы выехали на огневые позиции, когда ночная мгла окутывала все вокруг и перемещалась, уступая место рассвету.

Только машинист включил стоп-кран, как огонь из всех наших орудий понесся в сторону противника, а вслед за нами повела огонь артиллерийская бригада, расположенная по соседству. Командный пункт флагманского бронепоезда лихорадочно плясал, звенела в гуле снарядов броня. Мы изъяснялись только мимикой и, не отрываясь, наблюдали за полем боя, одновременно поддерживая связь со всеми своими подразделениями. И тут словно видение — мы увидали в стереотрубе неподвижный наш «КВ». Царь танков — огромный, мощный, он стоял на этой ничейной полосе застывший, беспомощный, молчала и его пушка.

Все взывало о помощи. Надо бежать к танку, что-то делать, но выручить, спасти — иначе нельзя! Танк стоит как обреченный, фашисты расстреляют его в упор, и он погибнет на наших глазах.

И тут, словно почувствовав наши переживания, по рупорам донеслись новые данные стрельбы. Огонь орудий был перенесен на прикрытие нашего танка. Команды поступали из наземного наблюдательного пункта.

Враг ответил сильным артиллерийским огнем. Стоило же чуть приоткрыться люку башни танка как градом ударяли вражеские пулеметные очереди. Стало понятно — фашисты хотят, что называется, захватить наш танк живьем.

В это раннее утро шел мелкий упорный дождь, в воздухе, казалось, висела чистая муть. В низине над лугом и болотом паутиной стелился, все время сгущаясь, туман. Над Волховом лежала белая пелена, и с противоположного берега — со стороны противника — видимость была явно плохой, однако танк им все же виден был, и пулеметные очереди ложились довольно кучно вокруг него.

Все внутри твердило: надо идти на помощь экипажу.

Но командир на наши просьбы разрешить подобраться к танку жестко ответил:

— Занимайтесь своим делом.

И тут мы заметили, — кто-то все же перемещается по болоту, ползет, катится, словно колобок, с пригорка, подбирается к танку.

Именно в этот момент прямым попаданием разбило контрольную площадку бронепоезда. Пришлось немедленно бежать туда. А мысли о судьбе танка и его экипажа не покидают.

Снаряды несутся, свистят над головой, каждый раз приходится падать, увертываться и снова бежать. Наконец — вот она — факелом горящая площадка. Быстро отцепили ее и толкнули, пусть катится поближе к противнику, подальше от бронепоезда.

Огонь со стороны противника ослаб. Утешились, считают, что горит весь бронепоезд. Хорошо!

— Нам тилькы цього и бракувало, — произносит один из солдат.

И мы снова бежим не столько от опасности обстрела — судьба танка теперь над всем. На КП прильнули к стереотрубе как раз в тот момент, когда воин уже дополз до танка, по корме подобрался к люку и моментально скрылся в нем. В тот же миг к танку понеслись пулеметные очереди со стороны противника. Продолжался и артиллерийский огонь, а мы ликовали. Все покрыты копотью, потом, еще не улеглось волнение от пережитого вражеского обстрела, от снарядов, рвущихся рядом. Но радость пришла: какая-то помощь танковому экипажу оказана. Тут же разнеслась весть: к экипажу подобрался капитан — заместитель командира танкового батальона.

Вскоре танк начал делать какие-то рывки и, наконец:

— Движется! — чуть не прыгая от радости, кричали все, хотя никто этих выкриков в грохоте и вое снарядов не слышал. Танк двигался задним ходом, плавно, медленно.

Как потом выяснилось, капитан, забравшись в машину, вместе с командиром орудия (единственным из экипажа не пострадавшим) освободили место механика-водителя, положили его, убитого прямым попаданием, в боевое отделение.

Капитан сам сел за рычаги и повел танк к своим.

Командир дивизиона повторил приказ усилить огонь, одновременно усилила огонь и артиллерийская бригада — все орудийные расчеты надежно прикрывали танк, помогали выходу его из опасной зоны. Противник вел сильнейший ответный огонь: фонтаны грязи вздымались вокруг, маскируя наш «КВ», и он, словно заколдованный, шел сквозь грязный туман, сквозь огневую завесу шел к своим.

Вот-вот он будет спасен, и вдруг сердце сжалось — танк дернулся в сторону и замер.

Неужели прямое попадание? Нет, в это не хочется верить. Может, гусеницу порвало?

— Старшине Лобанову с двумя ремонтниками к танку! — раздается голос командира дивизиона. Он строг и взволнован.

Команда слышна всем, и нервы напряжены до предела. Каждая минута кажется вечностью. Наконец танк снова ожил.

Бой идет — идет дуэль за наш «КВ». Стрельба не прекращается с обеих сторон. Туман смешался с дымом, гул снарядов непрерывен, взрывы так часты, что кажется — вся эта местность поднялась ввысь в виде жидкого месива.

Наконец танк снова ожил. Ползет к роще, еще один рывок и он будет скрыт деревьями. И снова остановка. Оказалось, как потом рассказал Лобанов, прямое попадание в ленивец.

Капитан приказал вынести раненых: убитого механика-водителя. Сам последним спрыгнул на землю.

Нам на КП казалось, что все наконец благополучно завершилось.

Прекратив наблюдение, радовались спасению танка и экипажа — ведь он на нашей земле.

И именно в этот момент рядом с танком замертво упал капитан — шальной осколок попал в правый висок.

Гибель капитана, который шел на помощь экипажу, — шел навстречу самым тяжелым испытаниям на войне и победил — он вывел танк из-под носа противника, спас товарищей и, победив, сам погиб… По-особому глубоко всех нас тронула эта утрата.

Танкисты хоронили своего боевого товарища после боя. На похоронах присутствовали многие воины. Боль комом стояла в груди, слезами облегчить бы эту горечь, а их нет, есть глубокая обида и ненависть к врагу.

— …Воспитанник детского дома, научный работник — физик, в первые дни войны он добровольно ушел на фронт. Прощай, мой боевой друг Мыкола, — слышу я эти слова, а перед глазами все еще эта ничейная полоса, наш «КВ» и ползущий на помощь к нему человек — спаситель экипажа. И вдруг будто стрелой меня пронзило: Мыкола! Воспитанник детского дома!

Я быстро пробралась сквозь ряды строя, ничего не замечая. «Надо увидеть, посмотреть!»

«Он, он», — твердило все внутри.

Я всматриваюсь в это, еще молодое лицо воскового цвета. Закрыты глаза, навечно застыли уста, — и вижу того, нашего Мыколу, всегда улыбающегося, круглолицего, розовощекого мальчугана и будто даже слышу: «Я эту физику больше всех других предметов учу, но не судьба мне ее сдать…»

— Нет, — твердит все во мне, — ты сдал эту физику и сдал на высшем уровне! Ты победил смерть, спасая товарищей, борясь с врагом!

Я стою около, руки сжаты до боли, и уста как молитву твердят:

— Отомстить! Отомстить!

— …Капитан был хорошим товарищем, в бою всегда впереди.

— Он отмечен правительственными наградами, — я слышу эти слова и вижу родное, близкое мне лицо, вижу члена нашей большой семьи Дома рабочего подростка, вижу нашего Мыколу.

Все скорбели, хороня боевого товарища, я же хоронила и брата.

Не успели перевести дух, как переправившиеся через Волхов разведчики обнаружили новые огневые точки врага, и от двух захваченных «языков» мы узнали, что поблизости, на одной из станций, гитлеровцы развернули большие материальные склады, там скопились эшелоны с только что прибывшими из Германии войсками и воинским снаряжением, все пути забиты вагонами с боеприпасами. Судя по всему, здесь у врагов была крупная база снабжения.

Надо было уничтожить все это. Но как? Узнав, что станция эта для наших пушек недосягаема, разведчики попросили командира дивизиона разрешить им в честь наступающего праздника Октябрьской революции, пробраться туда и подорвать эшелоны гранатами.

— Нет, здесь надо действовать по-другому, — сказал командир. — Достать эту станцию сильным артиллерийским огнем. А это можно лишь в том случае, если нам удастся нарастить железнодорожное полотно и увеличить прицельную дальность огня.

— Сделаем, товарищ командир!

Как на зло, все на этом участке и далеко окрест было выжжено дотла, к тому же пристреляно артиллерией противника. Так что работать предстояло на открытой, ничем не защищенной местности. Выстроив дивизион, командир, в виду особой опасности задания, предупредил:

— Приказом назначать людей не буду. Кто пойдет добровольцем на это дело, сделайте шаг вперед.

И весь дивизион, как один человек, сделал этот решающий шаг.

Мы отобрали двенадцать бойцов. Среди них был и старший машинист Иван Алексеевич. Работали под прикрытием артиллерии, по ночам. По мере наращивания пути усилился артиллерийский обстрел и с вражеской стороны. У нас появились раненые, осколки настигли и Ивана Алексеевича. «Как же вы тут без меня?» — отвечал он на уговоры уйти в медсанбат и, перевязавшись, снова занял свое место. Никто не дрогнул, не спасовал.

Приближалось седьмое ноября, и мы спешили уложить последние метры рельсов.

В канун праздника немецкие самолеты жестоко бомбили район, в котором действовал наш дивизион, но нам удалось целыми и невредимыми выдвинуться по продленной ветке на новый рубеж.

— Город Ленина в блокаде, — услышали мы голос нашего командира. — Там гибнут дети, женщины, старики… Гибнут от обстрелов и бомб, от голода и холода… Отомстим за это врагу! Огонь!

Прогремел мощный залп, за ним — второй, третий, лавина огня устремилась в стан противника.

— Смотрите! — комиссар впился глазами в трепещущий вдалеке на ветру алый стяг.

Надо ли говорить, какие чувства владели нами! Там, в захваченном фашистами селении, какой-то смельчак в честь великого революционного праздника с риском для жизни поднял красный флаг — призыв к борьбе, к победе.

— Смерть фашистам! За нашу Советскую Родину!..

На орудийных стволах погорела краска, пороховые газы заполнили боевые отделения, дышать нечем. Но пушки продолжали стрелять, и если падал наводчик, его заменял заряжающий… С яростью, с ожесточением дрались все: от командира до ремонтников. Таких мощных огневых налетов, как этот, Октябрьский, наш бронедивизион еще не знал. Мы хорошо встретили праздник!

Вражеская артиллерия спохватилась, но поздно: мы уже успели отойти в укрытие, а там, на станции, все полыхало, и долго еще рвались снаряды, довершая начатое советскими бронепоездами.

Мы возвращались после этого боевого налета на базу в приподнятом настроении. Не доезжая километра полтора, машинист затормозил состав: казалось, не туда попали. Вокруг все было изрыто воронками, пахло гарью, вверх тянулись болотные испарения и только всмотревшись сквозь них, разглядели нашу «рощу» — базу дивизиона, она стояла не тронутая, а вокруг все было выжжено.

— Вначале думал, пройдут, не заметив нас, но вскоре понял, что мы обнаружены, и тут же открыли огонь со всех зенитных установок, пулеметов, винтовок, — докладывал командиру дивизиона дежурный офицер штаба, а Косоротиков бросился к платформе, где монтировался пулемет ДШК и вел удивительно меткий огонь, — этот факт старший лейтенант выделил особо.

В штаб к командиру вызвали Косоротикова. Вначале он стоял по стойке «смирно», на вопросы отвечал сбивчиво, волновался, а затем, увлекшись, забыв о воинском ритуале, осмелел и начал:

— Понимаете, я увидел его, летит прямо на нас, вначале вроде ноги даже пошатнулись, а потому думаю, нет, этому не бывать, и вспомнил про ДШК, что устанавливали, я прямо к нему, к родимому, а тут, смотрю, боец Юртаев: «Подмогни, говорю, дружок». И знаете, увидел я тот вражеский самолет прямо в перекрестье, будто надо мной, чуть бы он замешкался, так я бы его насквозь, а вот упреждение куда дать, не мог никак уразуметь, думал вперед подастся, а он, анафема на его голову, ушел назад. Вот оно как получилось, — закончил свой доклад Косоротиков, которого командир выслушал с еле сдерживаемой улыбкой.

Но главное чувствовалось, что боец освободился от сковывающего его груза, победил страх, почувствовал свою силу над врагом, понял, что она в его трудовых крестьянских руках, в любви внутренней, непоказной к отечеству и эта сила должна сейчас быть направлена на борьбу с фашистом.

Перед командиром стоял русский солдат, в котором жило чувство свободы, смелости в борьбе с врагами.

— Как это значительно для победы, — радовался комиссар. — Ведь Косоротиковых, мирных людей, не помышлявших о войне, в нашей армии было немало. И если это множество бойцов рассеяло, перебороло страх, почувствовало свою силу над врагом, то это бессомненно ускорит победу. Только эту силу теперь надо умело направлять в бою.

Вскоре Косоротиков попросился в боевой расчет.

— Теперь я почувствовал, — сказал он, — как надо бить врага, чтобы защищать нашу землю.

Бывший крестьянин Косоротиков из Смоленщины имел большую семью, всегда работал, трудился, и как он сказал на политзанятиях, «чтобы прокормить семью». Косоротиков, который в армии не мог привыкнуть к тому, что выданные ему яловые сапоги надо надевать повседневно, ведь в прошлой жизни лапти были основной обувкой, а сапоги надевались только в праздник.

Косоротиков, который до Советской власти хлебом сыт не был и до сих пор во время еды тщательно собирал крошки, чтобы не единая не пропала, и в рот их отправлял, даже когда был сыт. А байковые портянки и новое белье «ужо бабе отвезу, как немца прогоним», — говорил он.

Казалось, что Косоротиков дальше своих маленьких личных интересов ничего не видел.

Нет, он на фронтах не завоевывал Советскую власть, он не был активным строителем ее, он был просто русский советский человек. И в нем от предков его заложено было свободолюбие, любовь к своей Родине и к своей земле.

И вот он, мирный от природы человек, поборов страх, рожденный внезапной войной, стоит перед своим командиром, готовый драться, отдать жизнь, но защитить свою Родину в этой жестокой схватке с врагом.

— Ты обрати внимание, — взволнованно говорил комиссар, — чем дальше мы уходим в войну, тем крепче мы становимся, моральная сила нашей армии и тыла все больше возрастает. Разве можно победить такой народ?!

Круглая, каменной кладки, башня стояла у самой линии железной дороги, бегущей от Москвы до Ленинграда. Когда-то окрашенная в веселый желтый цвет, а теперь почерневшая от дыма и пыли, от взрывов, слинявшая под дождями, покрытая бурыми подтеками, побитая осколками снарядов и пулями, башня словно оплакивала свое прошлое. Ее оконные проемы были наглухо заложены кирпичами. Казалось, там, внутри, все мертво. Но нет, башня жила! На земляном полу чуть скособочилась пылавшая жаром «буржуйка», да разве под силу ей было обогреть настывшее помещение! Дощатая, в щелях, дверь то и дело отворялась, и с улицы врывался порыв холодного ветра, заставлявший вздрагивать язычки огня под закопченным, склеенным куском газетной бумаги, стеклом восьмилинейной лампы, бросавшей желтый полукруг на шаткий столик с полевым и селекторным телефонами.

Днем и ночью, в метель и в стужу, дежурили в этой башне диспетчеры — пожилой мужчина в шапке-ушанке с алой звездочкой («командир один подарил, хорош был человек, не знаю, жив ли, нет ли»), в изрядно поношенной стеганке и молоденькая девушка, вернее, девочка, тоже в ватнике, в грубых мужских башмаках, с двумя короткими косичками, туго перевязанными узкими желтыми ленточками и то и дело падавшей на глаза каштановой челкой. Возвращаясь с боевого задания, мы часто останавливались возле диспетчерской, чтобы связаться с депо и договориться о ремонте.

— Калиныч! — кричала в трубку девочка-диспетчер. — Слушайте, с вами хочет поговорить Борис Павлович.

«Калиныч» был диспетчер в Бологое, а «Борисом Павловичем» называли по телефону наш бронедивизион.

Диспетчеры — быстрая, сообразительная девушка и никогда не терявший присутствия духа пожилой мужчина — были первыми, кто нас встречал и провожал, кто посылал добрые слова вдогонку и прощальный взмах руки: «Ждем живыми и невредимыми!.. Удачи вам!..» Когда бы ни появлялся «Борис Павлович», эти двое в любой час суток и при любых обстоятельствах находились на своем посту в башне. Здесь же, на узком топчане, спали по очереди, если выдавался час-другой, тут же и ели наскоро, сварив в котелке перемерзшую картошку. «Собрал вот ее невыкопанную, промерзла, правда, но ничего, сладит, приятно». Запивали картошку крутым кипятком.

Бомбежка…

И сколько бы раз не повторялась эта «охота за жизнью» вражеской авиации, к ней не привыкнешь. Если ты не прячешься от шальных осколков, от прямого попадания, то есть сила необходимости, есть сила долга, которые подавляют инстинкт самосохранения. Такая сила рождается в минуты смертельной опасности, нависшей над народным добром, над своими людьми. Тогда чувство страха отступает перед взрывом энергии, перед порывом к действию.

В тот день, после очередного огневого налета, бронепоезда бесшумно возвращались «домой». Свинцовое небо, казалось, прижимало, давило своей тяжестью. Изморозь густо покрыла стволы пушек и пулеметов, бронированные площадки и стенки паровоза. И вот из этой низкой облачности внезапно вынырнули самолеты противника, мы услышали их гул одновременно с воем падающих бомб.

Сколько было вражеских самолетов — трудно сказать. Бомбы, казалось, падали со всех сторон, хотя враг был встречен сильным огнем наших зениток. Одновременно стреляли несколько десятков пулеметов бронепоездов. Треск пулеметных очередей, свист снарядов и бомб, рев пикирующих самолетов, взрывы бомб, и неизвестно где они рвутся и где их нет, крики, стоны, пожары, и среди этого хаоса, где, казалось, земля, словно смерч на море, возмущенно взрывалась и стонала, где с неистовой силой взлетали бревна и шпалы, камни и щебень, дым и пыль, — вот в этом кромешном, страшном аду вихрем носилась девочка-диспетчер с непокрытой головой с двумя короткими косичками, перевязанными желтыми узкими ленточками от конфетной коробки мирного времени.

Короткие каштанового цвета волосы падали все время на глаза, словно пытались закрыть эту картину ужаса, а она отбрасывала их рукой и то мелькнет, то вновь исчезнет, будто и не замечая опасности.

А выстрелы гремят, бомбы падают, рвутся.

А где же она, эта девочка-воин?

Вот она добежала сюда, перевела стрелку бронепоездам на выход со станции и тут же, то падая, то поднимаясь, снова бежит.

«Куда же ты, дите, — ведь там горит пакгауз, горит состав, земля горит!»

А она бежит, на путях еще два воинских эшелона. Надо спасти. И только она знает, куда какую надо стрелку перевести, чтобы их выпустить со станции.

Вот она уже у диспетчерского аппарата, глотая горькие слезы, сообщает сведения на соседнюю станцию о выходе эшелона.

Она не остается в диспетчерской, — ведь налет еще не кончился. Если не предусмотреть, не обеспечить отправку эшелонов, составов, погибнут люди, погибнет военное имущество. И прикрываясь ладонью, пригнувшись, стараясь стать еще меньше, незаметнее, она опять нырнула в ад.

Чувство ответственности за судьбы людей, за судьбу своей Родины носит ее на крыльях смелости, придает ей отвагу, придает ей силы, парализует страх, превращает эту девочку в истового воина.

Потом, позднее, когда все улеглось, я долго размышляла об этой девушке. В ней не было ничего особенного. Ничто не говорило о тех свойствах ее натуры, которые с неожиданной силой проявились в ту адову бомбежку. Обычная девочка. Бойцы и командиры ласково называли ее Тусенькой. И только капитан, командир флагманского, называл девочку эту Тасей и на вы.

Тасей она представилась и нам с комиссаром. Показала остатки их разбомбленного дома, от которого сохранилась только труба от печки да один угол. Там висело красивое панно: «Это мама вышивала, и я не могу его снять…»

Для Таси этот дом, пусть разрушенный, как бы стал памятником ее погибшей здесь при бомбежке матери. «А папа наш убит в первые дни войны, под Ленинградом».

Тася говорит, что живет теперь в доме Кузьмы Ивановича, старшего диспетчера, но мы знаем, что она туда почти и не заглядывает, диспетчерская — вот где теперь ее родной дом.

— А немец висит над нами и днем и ночью, — и она с трудом переводит дыхание.

В обычной обстановке девочка-школьница и только. А здесь, в диспетчерской прифронтовой полосы, — настоящий воин, только что не в форме и не при оружии.

Личное горе уже не вызывает слез. Закаменело сердце. И только тогда отворила его радость, когда с соседней станции сообщили, что два немецких самолета, подбитые зенитчиками «Бориса Павловича», с хвостами дыма и пламени упали неподалеку от расположения противника. Вот когда глаза Таси вспыхнули, загорелись:

— Ушли, потеряли два самолета!

— И не повредили ни одного воинского эшелона, это блеск, — договорил за Тасю командир зенитного орудия.

— Это вы, Тасенька, своими подвигами удесятерили силы, смелость и отвагу наших бойцов и командиров, — к ней подошел Саша и крепко пожал маленькую обветренную руку.

Тася смутилась:

— Что вы, товарищ командир, я ведь только стрелки переводила…

Не будь этого «только», подумалось мне, неизвестно, чем бы закончился пятьсот пятидесятый боевой выезд нашего «Бориса Павловича».

Глава пятая

Бывает ведь так: решается жизненно важный вопрос, о нем бы, казалось, и думать, а мысли вдруг поворачиваются на другое.

Направляюсь на новый фронт, в новую часть, чувствую себя тревожно, и вдруг одолели слова знакомой с детства песни:

Верба, верба,

де ты росла,

чому твое

листячко

вода однесла.

Я не вникаю в смысл слов, повторяю их про себя, а перед глазами широкая голубая блестящая солнцем, то темная, звездная и такая близкая сердцу, радостная, щедрая моя река детства. Я ощущаю ласковое прикосновение ее воды, вижу бисерные фонтаны брызг, слышу радостные вопли и крики моих сверстников, вдыхаю особые запахи зеленых ив, тополей, что раскинулись по берегам красавца Буга.

Я сижу, как и многие другие, ожидаю оформление документов в новую воинскую часть — на Первый Украинский фронт, а мысли устремились бурным потоком гуда, где украинские хатки утопают в яблоневом цвету, где на солнце румянятся, алеют щедро черешни и вишни, висящие сережками, то по два, то по четыре и более в одном гнезде, и манят к себе и необыкновенны на вкус. А косточки для ребят, пожалуй, главное здесь — зажмешь эту влажную косточку между большим и указательным пальцами, зажмуришь левый глаз, и летит твой «земной шар»… Сколько радости, а иногда и слез по этой причине. Все стало сейчас здесь, рядом.

И узкая тропка, что вьется, словно лента, в густой траве, и запах мяты, злаков, а кругом маячат, улыбаются ромашки с маленьким солнцем, окаймленным белыми лепестками, и одуванчики здесь же. Сколько радости они доставляют детям, а труда взрослым. То светлячком золотистым, то шариком пышным обернется — дунешь, летят пушинки по воздуху, несутся по полям и лесам, чтобы снова осесть на землю, и светлячком золотистым прорасти. Тут и многожилистый темно-зеленый подорожник — главный исцелитель всяких порезов, его трудно оторвать от матери-земли, он держится, словно боясь потерять свою силу, и пусть топчут его, а он все же растет, выпуская свои листки, но глубоко пряча корень в земле.

Вот эта-то тропка и ведет в золотые просторы полей, где нежным звоном шепчутся налитые колосья. И мы, «малявки», собираем эти колоски, вяжем снопики и несем в наш большой дом, где вместе с мамой Верой Александровной на жерновах мелем вручную муку, чтобы хлеб испечь. И до чего же вкусен этот небольшой кусок хлеба, добытый твоими руками!

И все это ощущается, видится, слышится, и мысли неудержимо летят туда, откуда жизнь началась. Здесь и детский дом, и школа, и Дом рабочего подростка…

— Вот, знакомьтесь, начальник штаба корпуса, куда вы направляетесь.

Вскакиваю по-военному и, видимо, с отсутствующим взглядом, представляюсь.

— Вы так задумались глубоко, что даже жалко было вас вернуть к действительности, да вот начальник отдела…

И таким естественным и душевным было это обращение, что хотя и виновато, но благодарно посмотрела на полковника — грудь широкая, вся в орденах, глаза светят добротой.

— Добираться попутными машинами в часть вам будет нелегко. Сегодня туда уходит «виллис». На этой машине едет адъютант командира полка, куда вы направляетесь. С ним долго искать часть не будете, а во время наступления это очень вероятная ситуация.

И вот уже мчится машина в сторону фронта. Выехали в сумерки, и старшего лейтенанта не пришлось даже разглядеть. Но то, что ему пассажир особого удовольствия не доставил, чувствовалось в голосе, да и в отведенном месте слева, сзади водителя машины, где даже протянуть ноги было невозможно, так как вся машина завалена была запасными частями, военным имуществом, но не велика беда, больше всего меня тревожит недолгая стажировка в учебном центре на Кубинке.

«Надо вам знать современные танки и их эксплуатацию», — убеждал меня начальник управления кадров, когда я рвалась быстрее на фронт. И с какой благодарностью я вспоминаю сейчас эту учебу, где освоила технику, выучилась водить танки и приобрела некоторые навыки по их эксплуатации. И все прошло как будто бы успешно, но воевать предстоит в гвардейской части: как встретят меня бывалые танкисты?.. И вдруг старший лейтенант, вначале молчавший, начал свой разговор именно о войне и о танкистах:

— Между прочим, пугать вас не хочу, но война, я вам скажу, довольно страшная штука, а едем мы сейчас именно туда, где она гремит тысячами орудий, самолетов, танков и всеми другими видами вооружения.

И тем более в танковую часть едем и не в какую-нибудь, а в лучшую. Верно, Семен? — Спрашивал он у водителя машины.

— Верно, товарищ старший лейтенант. Уж куда лучше — в гвардейскую часть. На весь Союз прогремела в сообщениях Информбюро, — многозначительно произносит сержант.

А старший лейтенант видно решил окончательно «ошеломить» пассажира.

— Смело можно сказать, что красивее танкового боя, пожалуй, ничего не бывает. Вы только представьте картину. Еще не кончилась артиллерийская подготовка, а это, нужно вам сказать, канонада из сотен орудий — впереди еще горит земля и все, что на ней, а вслед за этим огненным валом из укрытий двинулись танки в бой и сразу на большой скорости. — В голосе старшего лейтенанта звучат покровительственные нотки бывалого воина, но меня это нисколько не задевает, я вся внимание.

— А машинка, надо вам сказать, не маленькая — смелая, гордая, ничего ей не помеха, все под себя подминает, причем делает это вроде не спеша, но довольно зримо и чувствительно: было, скажем, дерево — и нет его; был блиндаж, вражеский дзот — все подмято, все уничтожено. А ты, танкист, входишь в азарт боя — и все исчезает: и страх, и тяжесть; одно, во что всматриваются не только глаза, но весь ты — это цель, уничтожить ее — надо, уничтожить врага — одна мысль. И все напряжено, и губы сжаты до боли, и руки слились с рычагами, и ноги с педалями управления, а командир орудия одно целое с пушкой, с пулеметом, прицельными приборами.

Главный же регулятор в бою, знаете кто? Человеческое сердце. Да, да, именно оно. Это в нем вмещается вся сила любви к своей Родине и ненависти к врагу. Это от него идут импульсы к глазам — и они зорче видят, к рукам — и они четче и быстрее работают, и ноги — вернее действуют, нажимая на педали.

Нас тряхануло, я больно ударилась о борт «виллиса» — это сержант свернул с шоссе на проселочную, всю в ухабах и рытвинах, дорогу.

— Да, это надо понять и испытать надо, что значит в танке идти в бой, — продолжал просвещать меня старший лейтенант. — Скажем, вышел в открытое поле, первый твой враг — артиллерия противника. Тут не зевай, веди свой танк, что игрушку, извивайся змеей, под прямой не попадай. Вот как наш Коля Вершинин, ас и только!

— Да, парень настоящий! — не сдержал восхищенного возгласа водитель. — Помните? Его на прошлой неделе ремонтники прямо с поля боя на буксире притащили, а он чуть не плачет. «Ты же два вражеских «фердинанда» уничтожил, а сам ерундовое повреждение получил, чего же убиваешься?» — говорит ему командир ремонтного. А он: «Обидно, говорит, не так развернулся, а то бы Витька добил еще одного гада». — И пояснил мне, — Витька, это ихний командир орудия.

— Прими влево, Семен, — прервал сержанта старший лейтенант. — Видишь, самоходки пошли, обгони, не то потом не прорвемся.

— Да ведь тут поля и колосья, хоть и хиленькие, а все же хлеб, как по нему ехать? — забеспокоился сержант.

— Тогда объезжай справа, по гусеничному следу…

Старший лейтенант, следя за дорогой, не теряет основной нити своего разговора.

— Да что говорить, хвалиться не будем. Но танкисты это народ особый, самый дерзновенный и смелый. Только не думайте, что преувеличиваю: скажете и летчики смелые, это верно, но рассудите сами, танк цель большая, да и, конечно, менее поворотливая, чем, к примеру, самолет, и на земле его не только снаряд, но и пехота, и авиация достает.

— А противотанковые рвы, а надолбы, — вставляет водитель.

— И это верно, но, конечно, мы смекаем, как Коля говорит. Маневрируем, а, главное, уничтожаем смело все преграды и бьем фашистов не только оружием, давим не только гусеницами, но и сжигаем своими горячими танкистскими сердцами, — и, подумав, чем бы еще удивить пассажира, продолжал: — Конечно не потому, что мы уж очень злые. Как вы знаете, русский человек комара зря не обидит. Недавно был у нас такой случай.

И повел командир машины рассказ, как их часть форсированным маршем двигалась в соответствии с поставленной задачей. Путь лежал через рощи по полевым дорогам. Подъехали к одной поляне, и вдруг в небо поднялась туча воронья. Танки притормозили. Поляна оказалась усеянной трупами. Посмотрели, трупы вражеские, и, казалось, будто дышат, хотя по трупному запаху да я по всему виду, они лежали несколько дней.

— Здесь, видимо, фашисты драпмарш дали, — пояснил старший лейтенант, — и трупов убрать не успели, так поверите, мы пошли в обход этой поляны, хотя путь был значительно длиннее. Но не могли ехать по трупам, пусть даже вражеским, не могли. Представьте картину ужаса войны — тысяча черного воронья, трупный запах, — смерть, победно присутствующая здесь; рядом торжество природы — утреннее ясное солнце, тишина, поляна, окруженная лесом. Этот контраст был настолько вопиющим, что изнутри рвался крик: «Люди, остановите войну!» — и Володя, так звали старшего лейтенанта, с такой силой произнес эти слова, что я невольно вскочила со своего места, и снова ударилась головой о железный каркас тента, хорошо, что этого никто не заметил, а я, закусив губы, молча терпела боль.

— От таких картин злость кипит на высшем накале. Каждый из нас видит и желает только одного — быстрее уничтожить врага и не только на нашей земле, но и во всем мире, чтобы подобное никогда не повторилось.

Вот как широко мыслил этот офицер!

И я поинтересовалась, давно ли он воюет.

— Меня батя в первый же день войны на фронт проводил. Матери нет, умерла… Он мне был и за отца, и за мать… Гордился, что я учитель. Бывало, спросит: «Главное лицо в деревне раньше кто был?» И сам же ответит: «Поп и учитель». О попе нынче и толковать нечего, а учитель, он и сегодня главное лицо. Думал, плакать будет старик мой или удерживать, — уходил-то я, не ожидая вызова военкомата, — а он, ничего похожего «Зря себя под огонь не подставляй, Володя, но дерись так, чтоб врагу тошно стало». — И, подумав, старший лейтенант сказал твердо: — Злее надо воевать, и победим обязательно, раз отцы у нас такие…

После этих слов на какое-то время Володя замолк, видимо, нахлынули воспоминания о доме. Он долго молчал и я, уставшая от бессонницы, стала засыпать. Сквозь сон услышала:

— Да, так вот оно получается. Война, когда она вошла в твою жизнь и ежеминутно и ежечасно ставит тебя рядом со смертью, тут многое передумаешь, и мысли работают с быстротой молнии, ведь надо успеть и додумать и выводы сделать.

— Семен, включи первую, а то из этого болота не выберемся. Ты же видишь, туг лужок. Обрати внимание, ручей из лесу бежит. Вода, видать, ключевая. Эх, была не была, давайте освежимся. Правда, пять минут на фронте это иногда вечность, но освежиться все же надо.

Володя посмотрел на сержанта, тот его понял, тут же резко сбавил газ и подрулил к ручью. А вода, что кристалл, светилась, казалось, на всю глубину источника, хоть и прикрыт он был ветвями ивы, что словно расплетенные косы свисали над ним и плескались в его воде. Я рада была хоть немного поразмяться, да и освежиться… Набирала ладонями эту холодную чистую воду, пила ее, окунала лицо в ней, и усталость как рукой сняло.

Вскоре «виллис» снова мчался теперь уже по грейдеру и на полной скорости. Мы наверстывали потерянные минуты. Володя торопил сержанта, не прекращая, однако, разговора.

Ручеек, бегущий из источника, натолкнул его на философское мышление — и он пустился в суждения о том, что учитель никогда не должен повторяться, а всегда брать из жизни все новое, свежее и разумно преподать своим ученикам.

— А брать новое есть откуда. Жизнь наша, что этот нескончаемый ключевой источник, — чистая, могучая. До войны мы каждый день обновляли, создавали новую, прекрасную мирную яркую жизнь, а теперь… — И, не закончив фразу, Володя глубоко вздохнул, замолк, но вскоре, как бы спохватившись, снова заговорил. — Помнится, когда я еще учился в школе, учитель Микола Лаврентьевич жестоко наказывал нас за «разбойничьи игры» — так он называл мальчишечью войну «красных» и «белых», и при этом втолковывал: «Нельзя разжигать в себе, в человеке будущего, злость». А на войне, знаете, как нужна злость? Злость и ненависть к врагу. Без этого войны не выиграть.

— Послушать вас, товарищ старший лейтенант, можно подумать, вы злой человек, а кто из боя раненого командира вынес? — торопливо заговорил сержант, очевидно, опасаясь, что я могу плохо подумать о его командире.

— Это, Семен, совсем другое. К своему человеку сызмальства надо воспитывать любовь, что мы, учителя, и делали, а к врагу надо быть беспощадным. И вообще надо воспитывать беспощадность ко всему, что мешает нам строить новую жизнь, именно беспощадность… Стоп! — Он прислушался. — Кажется, пушки…

Мы останавливаемся, но слышим только гул идущих по шоссе машин, и этот непрерывный гул убаюкивает. Володя и тот замолчал. Веки отяжелели, а спать нельзя, да и неудобно.

— Семен, передохни, — решительно сказал Володя и поменялся местами с водителем машины. «Эх, посидеть бы мне сейчас за рулем, и тогда сна как не бывало», — подумала я, но вряд ли разрешит старший лейтенант, да и просить не буду. Терпеть — один выход. И я стараюсь смотреть широко открытыми глазами, а непокорные веки самовольничают, смыкаются — ведь ночь, а их, бессонных, немало прошло. Но вот машина пошла живее, а главное, Володя снова заговорил. Теперь уже о работе с ребятами, о труде преподавателя, и, оказывается — он уже два года успел поработать в школе по окончании института.

— Практика не ахти какая богатая, но на войне, поверите, все мысли и чувства обостряются, на все прошлое смотришь сквозь призму пережитого сейчас, и, оказывается, многое надо было делать по-иному, особенно в вопросах воспитания человека. Да и часто не по тем параметрам мы оценивали людей.

Интересно и правильно говорит старший лейтенант, только я бы внесла уточнение. «Не по всем параметрам» оценивали людей. По ассоциации вспомнила: как-то накануне убытия на фронт, я встретила знакомого инженера и крайне удивилась тому, что он не в армии. Помнилось, он всегда ратовал за воспитание в молодежи военно-патриотических чувств, особенно в период финских событий 1939 года и при этом всех заверял: «Я бы сам пошел добровольцем, да вот работа…» Всем казалось это естественным, хотя работал он на таком месте, где вполне был заменим. А тут, встретив меня, в самую тяжелую годину жизни нашего народа, он сугубо конфиденциально, но с торжеством, которого лицо его не скрывало, сообщил:

— Ты знаешь, на меня оформили броню, и я остаюсь здесь, надеюсь, мы сможем с тобой теперь встречаться, — многозначительно заявил он.

Прошло время в грохоте канонады, в огне борьбы, но чувство омерзения к этому инженеру только усиливалось. Вот почему мне был понятен рассказ Володи о некоторых «студентах», его бывших однокашниках.

— …Что учились больше для того, чтобы красоваться на доске отличников, а не для глубоких знаний во имя общего народного дела.

Сейчас, когда идет такое сражение и человек, особенно на фронте, подвергается самым жестоким испытаниям, причем со скоростью полета снаряда, они, эти «студентики», обнажаются, как под рентгеном, и, оказывается, в жизни они не заслуживают доски отличника. У них нет элементарной гражданственности.

— Что же выходит? — спрашивал Володя. — Надо, чтобы успеваемость не была самоцелью, а соединялась с гражданственностью, была во имя любви к народу, тогда человек будет активным строителем нового общества и настоящим защитником своей родины.

Ночь лунная. Светло. Мне хорошо виден профиль Володи: высокий лоб, прямой нос, четко очерченный рот, волевой подбородок и при этом пухлые мальчишеские губы. Из-под пилотки выбивается клок русых волос, Володя — который раз — снимает пилотку, подбирает волосы, а «чуб непокорный» снова выбивается, — мне показалось это своеобразным кокетством с его стороны, мальчишеством. Но нет, в нем не мальчишество, а молодость, думающая, энергичная.

Видимо, в этом старшем лейтенанте родом из Черниговщины живут традиции людей, жизнь которых связана с землей, с природой, где во все надо всматриваться, все учитывать, сопоставлять и трудиться. Он, как его отец, дед и прадед, что искали путь к высоким урожаям, тоже ищет, только уже в мире мышления, — он тоже думает, анализирует, отбирает пути, как растить, воспитывать советского человека, чтобы получить хорошие всходы — чтобы в жизнь вступали люди достойные своей великой эпохи.

— Чтобы на проверку — при испытании огнем и кровью — были бы настоящими защитниками своего народа, своей родины.

Резкий толчок — машина угодила в воронку.

— Не ушиблись? — обернулся ко мне Володя и сменил тему разговора. Стал рассказывать, как он из пехоты попал к танкистам. Несколько раз его взводу пришлось действовать вместе с ними.

— Ох и работенка в пехоте скажу я вам! Особенно, когда грязь, хотя и мороз не слаще. Правда, танк десантнику, что мать родная. Раз уже забрался на него, он тебя и от ветра прикроет, и от пуль и домчит тебя к вражеским траншеям, а это совсем не то, что своими ногами под пулями топать или на брюхе ползти. А уже когда спешился и пошел в рукопашную, — не выбираешь, где сухо, где грязь… То перебежками, то ползком, и все вперед и вперед, и шинель твоя вся до нитки промокла, в сапогах такое же, сам ты промок до костей… И, представьте, пошли у меня фурункулы, спасу нет! Даже неудобно, уж лучше бы ранение. Идет война, а меня, что же, в санбат, и с чем? К врачам, ясное дело, не ходил. Терпел. Заметил это командир танкового полка, с которым мы вместе действовали. Приметил, наверное, и мое рвение к танкам, уж больно нравится мне этот род войск… И предложил перейти. «У нас в машинах, говорит, сухо, авось пройдут твои болячки». Так и стал я танкистом и «болячки», представьте, прошли. Да вот ранение получил и временно после госпиталя адъютантом назначили. — Вдруг машина снова резко вильнула: заговорившись, Володя чуть не угодил в большую воронку. Обернулся, мол, как там попутчица? И, не услышав охов и ахов, продолжал как ни в чем не бывало: — До этого командовал я ротой. Экипаж танка, что одна семья, кровью связанная. Механик-водитель, что танк водит, — пояснил он мне, — поверите ли, меньше всего о себе думает: — «От того как я поведу танк, зависит жизнь всего экипажа, значит, врага надо уничтожать, чтобы жизнь эту сохранить, — не о себе, а об этом я всегда помню», — часто говаривал Вершинин. А фашистские снайперы, они, знаете куда метят? Прямиком в смотровую щель механика-водителя, а это чревато чем? Как только попал он в щель, танк, ясное дело, превращается, хоть и временно, но в неподвижную мишень. Однако наши ребята тоже не лыком шиты. Приедем, сами увидите, какие у нас ребята! Это, имейте в виду, люди особого склада — смелые, дерзкие в бою, немного, правда, грубоватые, но зато дружные, за товарища и в огонь и в воду, одним словом, танкисты!

Чувствуется, Володя рад-радехонек случаю поговорить со свежим человеком, а я с огромным интересом его слушаю. Вскоре мы обогнали колонну машин, прикрытых брезентом, — это «катюши». Старший лейтенант видел их в работе.

— Огненный шквал «катюш» ошеломляет. Такое чувство, будто это победный огонь. Мы, когда впервые увидели полет этой огненной стаи, обнимали друг друга, поздравляли. А посмотрели бы вы, какие орлы у «катюш» орудуют! Они отважно и гордо выполняют свои воинский долг. Все они подтянутые, высоко дисциплинированные и бесстрашные.

Чем дольше вслушивалась я в отрывочные рассказы Володи, тем больше убеждалась, старший лейтенант без памяти от танков, но больше всего он видимо влюблен в бесстрашных воинов, независимо от их рода войск.

Поток машин в сторону фронта увеличивается, а встречных почти нет. У обочины дороги — множество побитых пушек, танков и бронемашин, с крестами и свастикой. Получше бы рассмотреть да и хорошо бы пощупать руками разбитую вражескую технику…

— Вон видите, самоходное орудие, что ли, с короткоствольной пушкой… — показывает мне Володя. — Ох и покорежило! Здорово поработали наши!

Как и осенью сорок первого на Смоленщине, здесь тоже повсюду сиротливо смотрят в небо трубы сгоревших дотла домов.

— Представьте, сколько воюю, не могу привыкнуть к этому, — перехватив мой взгляд, вполголоса замечает Володя. — Всегда мне видится то, что было тут до прихода фашистов, — домашний очаг… Если выживу, после победы над врагом вернусь в школу, буду воспитывать в детях главную, основную черту гражданина социалистического общества — любовь к созиданию…

Молодец танкист! Вот и наш комиссар Степан Сидорович тоже так считает. Недаром же мы в самый разгар войны строили дома в лесу для тех, кто вернется после победы.

— А вы, товарищ старший лейтенант, оказывается, мечтатель, — невольно вырвалось у меня.

Володя, не выпуская руля, резко повернулся в мою сторону с восклицанием:

— Как это мечтатель? Нет, так и будет, дайте только войну закончить. Я, честно говоря, сам себя не узнаю, в мирные дни никогда так много не думал о воспитании нового поколения, как сейчас в эти грозные дни войны.

И заговорил о детях, заговорил увлеченно о необходимости воспитания трудолюбивых детей, любящих коллектив, но для этого необходимо развивать и чувство локтя товарища, и начинать взращивать эти качества с первых шагов, со школьной скамьи.

— Да что вы, не в подсказках, конечно, а в том, чтобы вовремя поддержать товарища, не восхищаться одиночками, а добиваться успеха всего коллектива, учитель должен руководить и помогать коллективу в этой работе. Помню в моей школе в третьем классе учился такой парняга по имени Гаврил, ребята прозывали его «Святой Гавриил». Ростом парнишка был невелик, а вот живот всегда как барабан.

«Ты чого в свое пузо напыхав», — приставали к нему ребята. А он посмотрит на живот большими печальными глазами и ответит со всей детской непосредственностью: «Бараболю». Смех вырывается в коридор, на улицу, и тут же другой озорник спрашивает: «А скильки ж ты бараболи з’идаешь». «Казанок», — следует ответ, и опять гогот, а Гаврил с обидой и в то же время с большой искренностью спросит, мол, чего же вы смеетесь, сколько бы не есть этой картошки, все равно получается так, что «тут е» — покажет на живот, «а тут нема» — покажет на горло.

Детям смех, развлечение, а взрослые ухмыляются и проходят мимо настоящего горя маленького Гаврила.

Сызмала надо вырабатывать в ребенке сочувствие к своему товарищу, и тогда воспитывается и чувство локтя. Как вот у нас на фронте. Тогда человек вырастет и морально более крепким и гордым, за ним будет коллектив стоять в добрых делах — как у нас, танкистов, — при этом Володя снова повернулся в мою сторону, мол, поняла ли я наконец, что значит чувство локтя. Вдруг взгляд Володи задержался на моих петлицах. — Странно, почему у вас танковые эмблемы? Извините, это неправильно, врачи, хоть и в танковых войсках, имеют свои эмблемы.

Именно в этот миг небо словно переломилось, упало на меня, я с молниеносной быстротой стала опускаться куда-то в пустоту…

Что это?! С трудом поворачиваю голову: машина наша на боку, все из нее вывалилось, вижу, упираясь руками в землю, пытается встать на ноги сержант. А где же старший лейтенант? Не знаю, какая сила подняла меня. На ватных ногах ковыляю к машине, меня опережает сержант. Володя лежит, руки его крепко сжимают баранку. Убит?! Вытаскиваем его, укладываем на землю — пульс есть. Значит, жив. Жив! Вот уже и глаза раскрыл, в них недоумение, он рывком встает на ноги.

— Что произошло?! Почему стоим?

— На мину наскочили, товарищ старший лейтенант, да, видать, легко отделались, — круглое веснушчатое лицо Семена с широко расставленными серыми глазами расплывается в счастливой улыбке. Он быстрыми движениями ощупывает себя, как бы желая убедиться: да, действительно, легко отделался.

И в самом деле нам повезло — все живы-здоровы, если не считать легкой контузии и ушибов, а вот «виллис» наш имеет весьма плачевный вид: отлетели обе дверцы, разбито одно из передних колес.

В голове гудит, руки будто и не твои, но прислушиваться к себе некогда. Не сразу, но все же подняли машину, сменили колесо, из запасной канистры залили горючим бак. Можно ехать. Сержант забирается на свое сиденье, но… левая его рука отказывается сгибаться. Володе за руль нельзя, его пошатывает. Сбрасываю шинель, вывожу «виллис» на дорогу. Володя при этом словно замер, так и остался стоять, не усаживаясь в машину.

— Надо же, — горестно охал он. — И вовсе вы не врач, товарищ инженер-капитан, и к тому же воевали! Тьфу ты, ерунда какая… Дурак я безмозглый… — И он принялся ругать себя, причитывать — «опозорился на всю жизнь»: мало того что не разглядел, кто я, еще и умудрился на мину наскочить.

Наконец он все же сел в машину в качестве пассажира, но когда мы приблизились к роще, где, по предположениям Володи, должен был находиться штаб полка, он вопреки всем моим уговорам, сел за руль.

— Нет, нет и нет! Не могу же я допустить, чтобы меня привезли в часть с такими пустяковыми царапинами…

Однако штаба полка поблизости не оказалось. Войска наши продвинулись вперед, повсюду зияли свежие воронки, до нас доносилась артиллерийская стрельба. Мы остановили мчавшуюся навстречу грузовую машину. В кабине рядом с водителем сидел фельдшер.

— До КП километров пять-семь, — коротко сказал он в ответ на расспросы Володи, а из кузова кто-то окликнул:

— Товарищ старший лейтенант!

— Степан? Что с тобой, куда ты?!

— Эх и не повезло, товарищ старший лейтенант, — сидевший в кузове рослый, широкоплечий боец сокрушенно покрутил головой. — Мина… мина, будь она неладна! Днище покорежило, а нам, мне и командиру машины, — ноги. Уж не знаю, что и будет, болтается правая ступня… А машина наша ничего, — вдруг заторопился он, видимо, опасаясь, что не успеет сказать самого главного. — Как проедете километра три, чуть вправо сверните. Там, в ярку, ремонтируются машины. Гляньте, может чем подмогнете нашей-то, самый бой, а она стоит…

А мы уже не едем — летим. Кругом — разруха: украинские хатки, побитые осколками, снарядами, пулями, дождями и ветрами, стоят как ослепшие от слез и горя — вместо блестящих оконцев зияют черные пустоты глазниц. Соломенные крыши, не сгоревшие, растрепаны ветрами, почернели от дождей и пыли и зияют дырами, сквозь них прорываются и ветер, и дождь, и пыль, и стужа.

Ближе к проезжей части дороги стоят трубы вместо домов, а вот здесь только печь с лежанкой сохранилась, и кучи пепла, глины. Опустошенность царит кругом.

Посмотришь на сады вокруг оставшихся или сгоревших домов, они тоскливые, грустные, не зеленью и фруктами красуются, посерели от пыли, почернели, словно от горя. Вокруг валяются оборванные ветки, а отдельные большие ветки сломаны, висят беспомощно на дереве, живут еще питаясь соками матери-земли по одному какому-нибудь сохранившемуся стебельку. Но они уже обречены на гибель. Даже трава и та, кажись, стремится врасти обратно в землю, — вся побитая, пылью и пеплом покрытая. В трауре и слезах все стоит здесь: деревья, цветы, трава.

На дороге валяются бочки из-под горючего, канистры, разбитые пулеметы, пушки. Кажется, все здесь вымерло, ничего живого. Но вот из подворотни выбежал серый кот с безумными глазами и, увидя машину, удрал, спрятавшись где-то под тыном. А вот здесь прямо на дом, видимо, шел танк или самоходная пушка — гусеничный след остался, а рядом лежит куча глины, кирпича и сбитая скворечня, а около три какие-то птицы с распластанными крыльями. Мы даже остановили машину. Думали, авось живые, спасем. Прилетели из далеких странствий на свою родину, но жестокая война и птиц не пощадила.

Мы выехали за околицу, не встретив ни одного человека, ничто здесь не говорило о жизни, кругом опустошенность и смерть. Вон, кажется, показался и «ярок», о котором говорил раненый механик-водитель: в воздухе вьется дымок, отбивает такты дизель-мотор, раздаются удары молота. Еще издали увидели три наших танка. На одном из них, крепко держась за башню, стоял сержант.

— Убей, а машину разбирать не дам! — кричал он, преграждая путь невысокому танкисту в шлеме, который пытался проскользнуть в люк, в то время как два других танкиста снимали гусеницу.

Знакомая картина: «раскулачивание» обезглавленной машины. Очевидно, из всего экипажа целым и невредимым только и остался что этот сержант, спасавший машину от своих же товарищей.

«Раскулачивание»… Как ни боролись, эта порочная практика бытовала во многих частях. И хотя приказом командования категорически запрещалась, — дело порой доходило до того, что из строя выводилась совершенно годная боевая техника. Снимая с израненного, лишившегося экипажа, танка гусеницы или еще какие-то детали, которые в данный момент позарез нужны были другому, уцелевшему в бою, экипажу, — каждый думал только о себе, о своей машине, и в глубине души искренне считал, что делает доброе дело. Да, но какой ценой! «Раскулачить» танк значило обречь его на гибель, и нельзя было идти на это ради того, чтобы за счет разобранной машины ушла в бой другая. Задача заключалась в том, чтобы как можно быстрее вернуть в строй «легкораненые» танки и одновременно вдохнуть жизнь в «мертвые» машины, которым грозила опасность «раскулачивания».

В бронедивизионе тоже поначалу «раздевали» и «разували» поврежденную вражеским огнем боевую технику, немало сил пришлось положить, чтобы покончить с этим. Когда ехала сюда, мне и в голову не приходило, что могу столкнуться с тем же у танкистов. А тут — на тебе! От негодования все во мне кипело. Подлили масла в огонь и слова повстречавшегося раненого механика-водителя: «Может, подмогнете чем нашей машине, самый бой, а она стоит…»

— Прекратить! — с неожиданной для самой себя силой скомандовала я, и — бегом к танку.

Возившиеся с гусеницей танкисты обернулись, а сержант, что стоял на машине, спрыгнул на землю да так и застыл, то ли от удивления, то ли от радости, что нежданно-негаданно подоспела помощь. Сообразив, что, видимо, надо бы доложить, что тут происходит, он было вытянулся в струнку, но не смог совладать с собой и выпалил одним духом:

— Видите, что делается, товарищ инженер-капитан и вы, товарищ старший лейтенант?! Да разве можно стерпеть такое? Машина-то наша исправна. Ну пробито днище в том месте, где передний люк лаза, ничего другого, можно сказать, не повредило, а они уже не только до траков, и до аккумуляторов добираются…

Как выяснилось, командир ремонтного взвода уехал на подвижную ремонтную базу, а младший лейтенант, командир третьего танка, которого он оставил вместо себя, ничтоже сумняшеся, разрешил «раскулачивание».

— Так ведь и водителя и командира этой машины ранило, все равно ей пока в бой не идти, — спокойно втолковывал он невесть откуда свалившемуся на его голову инженер-капитану. — А нам несколько траков заменить нужно.

«Ну и брехун ты, товарищ младший лейтенант, — думаю я, глядя ему прямо в глаза. — Зачем же траки менять? Дорога — лучше и не надо, идет бой, каждая машина на счету». Но молчу, ожидая, что еще скажет он в свое оправдание. Поеживаясь под пристальным взглядом, младший лейтенант замялся, покраснел до корней волос, однако не спешил расписаться в неправомерности своих действий, хотя теперь голос звучал у него уж не так решительно:

— Двигатель наш забарахлил, мы сейчас только разобрались, в чем дело, а пока проверяли подачу топлива, решили заодно заменить истертые траки.

— Нечего толочь воду в ступе! — резко оборвав младшего лейтенанта, я забралась в танк: механизмы управления не задеты.

— Практически машина в порядке, — подтверждаю я, вылезая наружу.

Сержант, оказавшийся командиром орудия, — он уже успел сообщить мне, что до войны работал слесарем на шарикоподшипниковом заводе, — по-рабочему дотошно проверяет каждый узел, и все не может успокоиться:

— Это, товарищ инженер-капитан, такая машина, рассказать трудно, одним словом, боевая, счастливая машина. Она у нас… — У него не хватает слов выразить свои чувства, и, глядя, с какой любовью он обтирает ветошью пушку, я невольно вспоминаю наш конвертер «Добрыню»: точь-в-точь, как у сержанта добрели глаза у рабочих, когда они устанавливали опытное днище…

Тщательно осматриваю танк: в передней стенке башни вмятина от снаряда; справа в боковой стенке, ближе к основанию башни, откушен кусок брони; потрескалась, потемнела краска на стволе пушки, поистерлись траки… Ну и дала же жару противнику эта машина! Невольно проникаюсь уважением к ней, и вдруг ловлю себя на мысли, что решение мое созрело: машина должна уйти отсюда вместе с теми двумя, что стоят поодаль, она еще может, должна бить врага.

«Не волнуйтесь, не обидим вашу счастливую машину», — хочется мне сказать сержанту, но что-то мешает произнести вслух эти слова. В дни стажировки на Кубинке произошла у меня осечка. Вела «тридцатьчетверку», все как будто бы шло нормально, вполне благополучно спустилась в лощину, а на подъеме включила — надо же! — заднюю скорость. Мгновенно исправила ошибку. Но ведь было такое? Да, было, однако и на следующий, и на пятый день водила машину, как говорится, без сучка и задоринки, не получила ни единого замечания. Так чего же тут раздумывать, испугалась, что ли? Нет! Тогда садись за рычаги!

Попросила у сержанта шлем, по карте мы определили направление, в котором предстояло двигаться.

— Не делайте этого! — взмолился Володя, как только до него дошло, что я намерена не просто испробовать машину, а вести ее в часть, иными словами, в бой.

— Вы же еще и командиру не представились. И притом никто и понятия не имеет, в качестве кого вы назначены в наш полк!

Услышав, на какую должность, Володя умолк, а потом заговорил еще более настойчиво:

— Тогда разрешите мне.

Разумеется, я не могла разрешить ему этого. Контузия, полученная при аварии нашего «виллиса», давала о себе знать, он еле держался на ногах.

Между тем командир орудия подозвал к себе члена этого же экипажа, это был заряжающий, и одним прыжком — их словно ветром понесло — оба они очутились в машине. Забралась и я в танк через люк механика-водителя. Удобно уселась на место водителя, а командир орудия и заряжающий в один голос:

— Вот теперь, товарищ инженер-капитан, вы настоящий боевой механик-водитель.

В это же время у этого «боевого механика-водителя» предательски дрожали руки и ноги — ведь надо повести боевую машину, и не на танкодроме, не в учебном центре, а на поле боя. «И вдруг при такой небольшой практике вождения что-то спутаю, но и оставлять машину нельзя, значит еще больше нельзя путать, выходит и мандражировать не надо». И я отгоняю от себя прочь мысли, размягчающие волю, а руки и мысли работают. Проверяю наличие топлива, ручным насосом создаю давление в топливных баках, выпускаю воздух из топливной системы. В кранике показалась струйка газойля.

— Порядок, — произносит заряжающий. Это значит, воздушной пробки нет.

Пора запускать двигатель. Затылком чувствую: за каждым движением рук выжидательно следит мой экипаж. Я не спешу. Первым делом надо выключить этот хитрый механизм, что сидит на валу двигателя, — муфту сцепления, или, как еще ее называют, главный фрикцион — иначе машину с места не стронуть.

Этот фрикцион словно предохранительная пробка в электросети: он защищает от поломок в коробке передач валы и шестерни, которые приводят в движение танк. Но чтобы его отключить, нужно ногой нажать на педаль, а это требует большого физического усилия.

В учебном центре, как ни старалась, сколько сил ни вкладывала в это, — казалось бы, простое движение, — фрикцион не поддавался, и выключить его я не могла, если еще к тому же упиралась руками в сиденье. Инструктор был неумолим: «Руки вам понадобятся для других действий». И только в последние дни перед отправкой на фронт я сумела два раза отключить муфту по всем правилам.

Сейчас за моей спиной сидят еще не отдышавшиеся после боя танкисты, и надо, чтобы фрикцион выключился, как говорят спортсмены, с первой попытки. Вся напрягаюсь, медленно, с каждой секундой все сильнее и сильнее нажимаю на педаль. Чувствую, дожала до конца — выключила. И совсем не трудно! Остальное не страшно. Плавно включаю передачу, руки как бы автоматически проделывают все, что положено, вот уже можно увеличить обороты двигателя. Машина вздрогнула, заскрежетали гусеницы… Обошлось. Вот счастье-то!

Вначале ничего не замечаю, кроме щитка приборов и идущей впереди машины — ее ведет младший лейтенант, тот самый, что распорядился «раскулачить» нашу. Ведет уверенно, без рывков, и я уже думаю о нем без раздражения. Относительно легко перехожу на более высокую скорость, мне удается держать и требуемую дистанцию между нашими машинами. Местность здесь более или менее ровная, машина послушна, правда, здорово поддувает через дыру в днище, брезент, которым мы ее прикрыли, не помог, но это не беда. Напряжение постепенно спадает. Оборачиваюсь. У командира орудии и заряжающего такие довольные лица, будто не к переднему краю идем, а на праздник. И я хорошо понимаю танкистов: машина их живет, она еще повоюет!

Смотрю, младший лейтенант делает правый поворот, это усвоено великолепно, — притормаживаю правую гусеницу и сама себе твержу: смотри, не очень сильно, здесь нет надобности как тогда в Кубинке «на пятачке» развернуться с малым радиусом. «Вы что ж это вздумали разворот сделать на одной точке, — спрашивает инструктор, придирчивый старший техник-лейтенант, и мало того, так еще и допытывал: — А почему этим способом часто пользоваться нельзя?» И получив четкий ответ: «Чтобы исключить перегрев лент и барабана в бортовых фрикционах», — все же проверил, а не получилось ли на деле перегрева.

Короткий срок обучения в Кубинке при требовательных командирах сделал свое доброе дело, а ведь рвалась быстрее в часть, не хотелось терять время, и доказывала, что на месте все узнаю, все успею.

— Понимаю ваше рвение быстрее попасть на фронт. Но быстрота не должна быть поспешностью, вам это должно быть понятно, вы же металлург, там процессы, как я понимаю, быстрые, а если поспешить, видимо, все можно испортить, так ведь? Надо вам приобрести необходимые навыки в работе с машиной, а в части их совершенствовать. Будете добрым словом потом вспоминать эту науку, — говорил начальник управления кадров и при этом не спешил отпускать.

— Вспомнилось мне сейчас, — говорил генерал, — когда я еще был курсантом училища ВЦИК, служба наша вся была построена на высокой дисциплине в сочетании с быстротой действий. Скажем, подъем по тревоге, каждое движение было отточено и делалось с максимальной быстротой. Построит командир отделение и перед командой «шагом марш» спросит: «Котелки взяли?» Если кто забыл свой котелок, то не только получит взыскание, но и всем в назидание объяснит, что значит быстрота действий в отличие от поспешности.

Посчастливилось мне в те годы стоять часовым у кабинета Владимира Ильича Ленина, а Владимир Ильич всегда ходил стремительно, все делал быстро. И вот однажды ночью стоял я на посту. Владимир Ильич всегда здоровался приветливо, а в этот раз пригласил к себе «чайку выпить». Была зима, холодно, но я не мог уйти с поста. Владимир Ильич подошел ко мне, развел руками и произнес: «Правильно, служба есть служба, чуть не подвел вас. Поспешности нигде и никогда допускать нельзя». Запомнились мне эти слова на всю жизнь. Делать надо все быстро, но без поспешности.

Все это промелькнуло вот тут, хотя, кажется, неоткуда взяться таким воспоминаниям. И я внимательнее стала следить за дорогой — не допустить бы поспешности. Вижу справа роща, а за ней дорога круто сворачивает и идет вниз. Надо было бы свериться с картой, но нельзя отвлекаться от дороги, а младший лейтенант замедлил ход, видимо, тоже решает куда свернуть, слежу за ним.

На фронтовых дорогах, как правило, свои «вешки». Вот левее в поле стоит танк, и хотя день пасмурный, но рыжий цвет горевшего металла виден еще издалека. Лежит опрокинутая вверх гусеницами вражеская машина. Кругом видны следы недавнего боя. Где-то что-то дымится, поле перепахано гусеницами и совершенно пустынно, земля вся вздыблена и усеяна воронками. Младший лейтенант сворачивает влево от леска и движется прямо по полю, придерживаясь боевых указателей.

Надо и нам гуда повернуть. Проделываю вначале все мысленно: следовательно, надо включить левый фрикцион, чтобы повернуть налево. Затем делаю все руками, но машину почему-то заносит влево без включенного фрикциона. В первый миг, не веря в себя, подумала, что все же, видимо, включила фрикцион, но нет, — инстинктивно нажимаю на тормоза.

— Гусеница разъединилась! — кричит сержант.

Надеть гусеничную цепь не сложно, но сколько времени уйдет на это! На помощь приходит экипаж третьего танка. Дружно принимаемся за работу: прикрепляем к переднему траку цепи стальной трос и начинаем наматывать его на ведущее колесо. Механику-водителю поступают команды: «Еще… Еще немного. Так, хорошо!» И наконец трак добрался до своего законного места. Теперь можно снять трос, соединить траки и…

— Все готово! — сообщает сержант.

Оставляю машину на холостых оборотах и выбираюсь через верхний люк — проверить работу, затем — посмотрела во все стороны: не вижу первого танка, куда запропастился младший лейтенант? Вдруг в поле зрения попадают сразу три машины. Всматриваюсь, вся напрягаясь — может, и наш первый танк случайно здесь? Но нет, непохоже, это никак не танки. Да, что за чертовщина? Кликнула командира третьего, замыкающего танка, а он уже здесь, стоит на танке сзади меня и подает свой бинокль. Сверху в бинокль ясно видны были идущие одна за другой три машины. Может пехота наша подтягивается?

Но машины какие-то необычные, похоже это бронетранспортеры.

И вдруг!.. Чувствую внутри все холодеет, ноги подкашиваются — на бортах черно-белые кресты. Да это же фашисты.

— По местам! — крикнула я каким-то чужим голосом. Мгновение и все были на своих местах.

Стоило только сесть на свое теперь уже законное место, как силы удесятерились. Никакого страха и полная уверенность в свою мощь. Посмотрела сквозь щель щитка механика-водителя и теперь уже невооруженным глазом увидела вражеский транспорт. Машины двигались медленно, неуверенно и казалось даже останавливались, видимо, ища дорогу.

Вначале они шли по направлению к нам. И первое решение было подпустить их поближе, тем более мы им не видны и в упор расстрелять, но вдруг они повернули в сторону, куда ушел наш первый танк.

В этот момент руки, держащие рычаги так напружинились, что думалось танк сейчас двинется не по земле, а взлетит в воздух, и все это войско превратит в крошево.

— Вот сюда наперерез, чтобы ни в коем случае не ушли, — вслух командовала я сама себе, и решительность в действии дошла до неистовства. Спасти наш танк во что бы то ни стало! Настолько сильным было желание своими танками давить врага, гусеницами перепахивать эту нечисть, что в какое-то мгновение забыла про огневую мощь: все-таки первый бой на танке.

Машина, словно разъяренный зверь, рванулась наперерез вражеским бронетранспортерам.

Как выключался и включался главный фрикцион, как происходило переключение скоростей, как осуществлялись развороты и повороты машины, — все это никак не зафиксировалось в памяти. Одно, что было перед глазами, — вражеские бронетранспортеры и необходимость их уничтожить. Вот он, тот нужный момент. Кажется, что их скорость больше нашей. Только бы не ушли!

— Огонь! Огонь! — крикнула я, вспомнив наконец о пушке.

Сколько времени длился этот бой? Не знаю, скорее всего недолго. И тут — да, да, глаза не обманывают меня — первый бронетранспортер загорелся, из него, будто сельди из бочки, высыпалась пехота. А Илья, так зовут сержанта, командира орудия, не жалея патронов, быстро переключился и строчит уже из пулемета, валит наземь немецких солдат.

Повернуть бы танк, раздавить их гусеницами, но нет, на очереди второй бронетранспортер — вон он, виляет по полю, увертывается от огня, и сам ведет огонь по нам.

— Тебя мы ударим своей броневой мощью, не уйдешь! — И мы все ближе и ближе продвигаемся к своей жертве. Снаряды на исходе. Стрелять надо точно и посланный снаряд прошил насквозь бронетранспортер. Пламя шлейфом взвилось в небо, а машина мчалась, виляя по полю, на ходу взлетали горящие вражеские солдаты, и наконец, издав последний вздох, машина взорвалась. Перед нами лежало искореженное месиво вражеских трупов и обгоревшего металла. А ненависть, переплетенная со злостью к врагу, так огромна, что остановиться кажется невозможным, а ведь даже цыпленка жалела и плакала, когда в суп клали…

Мы направляем свою машину на третий бронетранспортер, который преследует наш замыкающий танк, но вот снаряд угодил в борт, и бронетранспортер загорелся.

Мы остановились, открыли люки, осмотрелись со всех сторон — нет ли еще вражеских целей — теперь уже ничего не страшно…

Но куда же запропастился младший лейтенант?.. Не он ли поднимается из лощины? По тому, с какой стремительностью несся к нам танк, я поняла, что младший лейтенант решил вернуться за нами и, увидев вражеские бронетранспортеры, спешил на выручку.

— Мы и выстрелить не успели, как вы их прикончили.

Всё еще охваченные азартом боя, мы тут же двинулись на КП полка. Казалось, пусть бы теперь встретилась хоть целая вражеская колонна, наша тройка не дрогнет, мы в силах уничтожить любого врага!

Идем на полной скорости. И, странное дело, внезапно наступил спад. Усталость ли от бессонной ночи, легкая ли контузия, когда наскочили на мину, пережитое ли в схватке с бронетранспортерами, — так или иначе, все, что прежде не замечалось, сейчас чугунной тяжестью давит на сердце.

Навстречу несется «виллис», поравнявшись с нами, резко тормозит, кто-то выскакивает из него — Володя! И у всех нас такое чувство, будто домой приехали.

— Командир только что прибыл, — говорит он, и, видимо, сейчас же уедет. — Смотрит на меня с удивлением. Вынимает из кармана индивидуальный пакет, вскрывает его, протягивает салфетку: — Лицо вытрите, только и видно, что глаза да зубы.

Салфетка сразу становится черной.

— Что это вы вся будто в масле и копоти? — допытывается Володя.

Танкисты заулыбались.

— А мы с инженер-капитаном по пути сюда отправили к праотцам вражеские бронетранспортеры с солдатами.

Вот этого Володя постичь не мог.

— Ладно дурака валять! — И повернулся ко мне: — Идемте…

Сняла шлем и вошла на командный пункт во время доклада младшего лейтенанта, а когда тот ответил на все заданные ему вопросы, — представилась командиру полка.

— Спасибо, товарищи, за службу, — он поблагодарил командиров и, отпустив их, сказал мне: — Ну, что ж, боевое крещение вы получили прямо с ходу, и материальную часть полка придется тоже принимать на ходу. Приказ о том, что вы вступили в должность, считайте, отдан. В остальном ориентируйтесь сами. От вас, моего заместителя по технической части, требуется четкая организация работы, постоянная боеготовность всей техники, безотказность действий вашей службы на поле боя.

Так, казалось бы, буднично началась новая полоса моей боевой жизни.

Со смешанным чувством радости и сожаления смотрела я вслед нашей уходящей «тройке», долго провожала взглядом «свой» танк, запомнила его пятизначный номер, кратный пяти, и что на конце цифра пять, — тоже запомнила, это была любимая моя цифра, — и мысленно пожелала этой действительно счастливой машине того же, что мне самой пожелал, отправляя в танковые войска, комиссар дивизиона бронепоездов: «Воюй до победы!»

Глава шестая

— Материальную часть полка принимайте на ходу, а в остальном, ориентируйтесь сами. И боевых успехов вам, — пожелал мне командир, садясь в свой танк.

И ориентироваться пришлось сразу. Тут и там рвутся артиллерийские снаряды, взлетают в поднебесье фонтаны земли.

На поле боя застыл тяжелый танк: поврежден ленивец, а без него гусеница мертва.

— Колдуем… — докладывает командир танка. — А может, кто-нибудь вытащит нас?

Вытащить некому. А надо. Не успеешь и глазом моргнуть, как вражеские снаряды разнесут эту машину.

— Что, если пропустить гусеницу с крайнего верхнего катка на крайний нижний, минуя…

— Правильно, хитро! — командир танка понял меня с полуслова, и тут же начинается работа.

За эту машину можно теперь быть спокойной, экипаж сам справится, выведет ее из опасной зоны, а там и ремонтники помогут.

Смотрю, забуксовал, — и откуда здесь эта заболоченная лощина? — никак не может сдвинуться с места еще один танк. Ищи не ищи, а поблизости ни тягача, ни лебедки. Обдумывая, что можно предпринять, по привычке шагаю взад-вперед и… натыкаюсь на бревно. Да вот же оно, самое доступное в эту минуту средство! Пускаем бревно в дело: кладем перед танком поперек, подвязываем к гусеницам. Механик-водитель запускает двигатель, гусеницы «взбираются» на бревно, подминая его под себя, проталкивают назад — и пошла… Пошла машина!

Невесть откуда появился необычного вида грузовик с будкой на весь кузов — подвижная танкоремонтная мастерская — «летучка». Подкатила прямиком к «тридцатьчетверке», у которой заклинило правую гусеницу, — минута, другая, и уже стучат молотки, клацает железо. Знакомые рабочие шумы, они действуют успокаивающе, и хотя там, впереди, еще продолжается бой, рвутся снаряды, — ремонтники деловито оказывают помощь поврежденным машинам.

Подразделения после успешного боя вот-вот двинутся дальше — полку предстоит совершить большой марш-бросок, — и я перехожу из машины в машину, смотрю во все глаза: в каком состоянии материальная часть, на ходу знакомлюсь с экипажами, на ходу заправляемся, ремонтируемся, обучаемся.

Вот так и понеслась, закружилась, завертелась жизнь в ураганном вихре боевых событий полка.

Они вставали, вырастали, наступали, обгоняли друг друга, смешивались, спутывались, приносили боль потерь и расставаний, радость победы — шла жестокая война.

Осень. Как и всегда в эту пору, свернулись, побурели еще недавно полыхавшие огненно-желтым пламенем листья на деревьях. Невспаханные поля изрезаны гусеницами, усеяны воронками от бомб. Дороги разбиты. Все окрест запорошено пылью. Пройдет машина, — взвихрит, подымет густое серое облако, и долго-долго потом оно висит недвижимо, словно ему не в мочь осесть на растрескавшуюся, израненную землю. По таким дорогам и колонным путям, то есть по заранее разведанному бездорожью ночью передвигаемся в исходный район.

Вся громада сил и средств должна была быть перегруппирована на новое направление скрытно от противника. И машины двигались с выключенными фарами, единственным ориентиром был пробивающийся сквозь толщу пыли красный огонек впереди идущей машины.

— Снять бы, что ли, сетку, яснее было бы… — досадовали механики-водители, хотя знали, что эта защитная сетка на жалюзи прикрывает лампочку с красным стеклом в корме танка и что другого ориентира сейчас быть не может, только по нему надо двигаться и вовремя прийти в исходный район.

«А на впереди идущую машину натыкаться не моги…» — твердили все время командиры. Это понимали механики-водители и, строго соблюдая дистанцию, водили машины, «как любимую девушку под венец», — говаривали они.

Но стоит подумать, ведь эта третья военная осень ничем не походит на осень сорок первого года, когда гитлеровцы вторглись в глубь нашей страны, стремясь до наступления зимы закончить войну захватом Москвы, Ленинграда и Донбасса. Позади — разгром немцев под Сталинградом и Курская битва, положившая начало общему наступлению Советской Армии на фронте протяжением в две тысячи километров — от верховьев Днепра и Сожа до Новороссийска. Мы уже не в обороне — в наступлении! И сознание того, что гоним врага, укрепляет силы. Позже, в ноябре, в докладе на торжественном заседании Московского Совета Верховный Главнокомандующий назовет 1943 год годом великого перелома. А пока что наш полк, отражая ожесточенные контратаки, преодолевая упорное сопротивление противника, ведет наступательные бои то за один, то за другой населенный пункт, громя и вышибая оттуда немцев.

Вот и сейчас, после изматывающего марша, глубокой ночью мы приблизились к роще, смыкавшейся с широкой лощиной. Здесь шла расстановка танков, самоходных артиллерийских установок. Артиллерия занимала свои позиции. Вскоре понеслось:

— Давай вперед! Еще. Еще вперед!..

Подчиняясь команде, танк ворочает стволом пушки, словно разозленный слон хоботом, то вправо, то влево и медленно, осторожно движется на мелькающий, скачущий лучик твоего карманного фонарика. В иные минуты кажется, что еще мгновение, и он подомнет тебя, — но ты продолжаешь руками манить на себя эту громаду, пятишься, а он все надвигается, надвигается, и наконец — «с-т-о-п!» — показывает руками и что есть мочи кричит командир, хотя и понимает, что механик-водитель услышать его не может.

Но как тут не кричать, когда кругом все громыхает, а ты, словно вываренный в котле, вот-вот свалишься, но держишься, потому что иначе нельзя: надо успеть расставить боевые машины — ведь скоро атака.

Едва машина занимает предназначенное ей место, как экипаж принимается за работу. Малейшая оплошность может обернуться гибелью для людей, и потому танкисты осматривают, проверяют каждый узел, каждый агрегат.

Тут как тут и техническая служба полка. «Скорая помощь» нужна всем, и ремонтники вроде бы не спеша, а на самом деле, не теряя ни минуты, делают обход: остановятся у одной машины, помогут устранить неполадки, — и к другой. Тут сами исправят, что нужно, там подскажут, здесь снабдят новой запасной частью.

Специалист по дизельным двигателям, старшина Фирсов, словно врач, внимательно выслушивает «сердце» каждой «тридцатьчетверки». Надо видеть, какое при этом у него лицо! Недаром в полку говорят, что во всех двенадцати цилиндрах и в двенадцатиплунжерном насосе, да и во всем двигателе, он «как у себя дома». Для старшины каждая форсунка все равно, что живое существо, и он беспокоится: как «дышит». Редко кто усомнится в его диагнозе. И пусть даже все заглушают громовые раскаты артиллерии, он чутьем, каким-то шестым чувством, которым мы нередко обозначаем высшую степень мастерства, улавливает одному ему слышные отклонения.

Здесь идет и дозаправка танков горюче-смазочными, и пополнение боеприпасами.

— Будь человеком, дай еще хотя бы один ящик снарядов, найдем ему место, это уж не твоя забота, — просит командир танка старший лейтенант Степнов.

— Вот так всегда! Боекомплект выдан, а вы, что Коля Вершинин, что ты, — все сверх нормы просите. То горючего вам подбавь, то снарядов подбрось… Да уж ладно, — сдается артснабженец, — бери, только с уговором: взамен на битые «пантеры» и «тигры», и чтоб побольше!

Нет-нет, да и бросишь взгляд на светящийся циферблат часов. Быстро бегут минуты! Напряжена каждая мышца, каждый мускул, все внутри будто сжатая пружина. Здесь работают и спорят по делу, иногда и ругнутся в коротких, но весомых выражениях, и в то же время дружны, а взаимопомощь самая широкая, самая полная. Слышна и шутка, а сказанная к месту и смех вызывает.

Внезапно воздух раскалывают, сотрясают залпы «катюш» и за ними мощные раскаты всей нашей артиллерии. Вот оно, началось!.. С воем и свистом летят и летят в сторону противника тяжелые снаряды. И пусть они оглушают, ослепляют, но звучат музыкой в сердце каждого воина, вселяют уверенность в успех атаки.

— Да ты не вздрагивай, не смотри на свой снаряд со страхом, доверяй собрату-артиллеристу, — поучает кто-то новичка.

Между тем экипажи уже заняли свои места в машинах, ищут удобное положение для рук, для ног. До сигнала «атака!» — считанные секунды, но это секунды ожидания, и тебя охватывает внутренняя дрожь. «Даже под ложечкой сосет, пока не тронешь машину с места», — скажет мне после механик-водитель Вершинин.

Еще только начался рассвет: побледнела несколько луна и скрылась за тучкой, потухли игриво мерцающие звезды и словно по морю двинулись боевые корабли. Так выходили по инеем покрытому полю боевые машины в атаку.

Они выходили одновременно из лощины, из рощи. Боевые порядки обозначились только на открытой местности. Атака началась широким фронтом и сразу на максимальной скорости. В этот предрассветный час двигались в броню одетые богатыри, они обгоняли друг друга, прижимаясь к разрывам снарядов своей артиллерии, устремившись вперед неудержимой лавиной.

И несется танк на полной скорости, а в поле зрения танкиста видится только огонь, разрушение, смерть, но он ведет свою машину строго по проходам, обозначенным в боевых порядках своей пехоты, которая лежит к тому моменту метрах в ста от первой траншеи оборонительного рубежа противника и ждет атаки, и ты, танкист, об этом знаешь, и пусть угроза нависает над твоей собственной жизнью, ты помнишь о пехоте и не свернешь в сторону, ищешь врага, летишь к огневому валу.

Шум двигателей, лязг гусениц, артиллерийские ухающие гневные взрывы, пыль и огненный смерч летят над тобой, а впереди поднимаются, взлетают, взрываясь, комья земли, камни, обломки машин и оружия, летят бревна и человеческие тела, — все это вздымается ввысь в фонтанах искр и пыли и вновь падает на землю.

Стонет, раскалывается израненная земля и снова сжимается гусеницами, она рождает в сердце боевую злость, она овладевает всем твоим существом, а в ушах звучит команда: «За Родину!» И тебя несет вперед и вперед. А увидя свою залегшую пехоту, танкистов уже ничем не удержать, — их орудия и пулеметы посылают неудержимый губительный огонь на головы противника. И вот он, тот момент! — наступило время «Ч» — то самое время атаки, когда вместе с гусеницей танка на бруствер первой траншеи противника вступает сапог пехотинца. Стремительной атакой танкисты врываются в оборону противника, огнем своих орудий и пулеметов сжигают все на своем пути, уничтожают живую силу, технику, гусеницами танков утюжат, крошат, сметают с лица земли траншеи и дзоты, — пехота довершает начатое ими…

А ремонтники с «летучкой» тут как тут, уже работают, хотя бой идет еще за первую траншею врага.

Танки и самоходные орудия уже одолели первую полосу обороны гитлеровцев, как вдруг где-то ожила, заговорила вражеская огневая точка. Будто захлебнувшись, судорожно дернулась, остановилась самоходная артиллерийская установка, и к ней спешит, то укрываясь в складках местности, то на полном ходу проскакивая через открытое пространство танкоремонтная «летучка». Правее, впереди, загорелась «тридцатьчетверка», над ней со взрывом взвилось облако черного дыма, заплясали огненные языки, и, охваченные пламенем, как бы взлетели в воздух и упали два танкиста. Подоспевшие санитары оттаскивают их подальше от горящей машины, сбивают огонь. Командир орудия, обезумев от боли, с залитым кровью лицом, рвется из рук санитара к своему танку — спасать товарищей…

Ремонтники между тем продолжают перемещаться в боевых порядках. Вот они останавливаются у подбитой машины, видно, как быстро снуют то в «летучку», то из нее, что-то передают членам экипажа, наклоняются к гусенице: значит, дело поправимо.

Какой же беззащитной выглядит «летучка» на этой горящей земле! Все, все здесь изрыто бомбами и снарядами, а она, объезжая воронки, умудряется тут же, на поле боя, вызволять из беды танки.

Но что это?.. Ремонтников взял на прицел, не дает им работать орудийный расчет противника. Заставить его замолчать могла бы наша самоходка, но у пушки заклинило затвор. Одна из наступающих «тридцатьчетверок», видимо, оценив трагизм ситуации, развернулась и двинулась в обход вражеской огневой точки. Та моментально перенесла свой огонь на танк, но он скользнул в воронку и, выскочив из нее, поминутно меняя направление, на полном ходу шел к цели. Тем временем ремонтники успели устранить неисправность у пушки, самоходная установка начала стрелять, отвлекая вражеский огонь на себя, а танк, обойдя с фланга орудийный расчет противника, смел, стер его с лица земли.

— Так мастерски вести машину может только Коля Вершинин, — говорит шофер моего «виллиса».

— Ас, и только, — говорит о нем Володя.

Похоже, это действительно Вершинин. Все другие машины и экипажи называли в полку по имени командира, а эту — именем механика-водителя. По заслугам и честь!

Продвижение наше замедлилось. Противник оказывает отчаянное сопротивление. Потери с той и с другой стороны велики. Уже подбито несколько наших машин. Экипажи и ремонтники, не покидая поле боя, устраняют повреждения, но часть танков приходится вытаскивать из-под обстрела, — ввести их в строй на ходу не удастся.

С каждой минутой обстановка все более и более осложняется: куда-то запропастилась машина с боеприпасами, а многие экипажи настойчиво требуют их пополнения. К тому же прямо над нами завязался ожесточенный воздушный бой. Рвутся бомбы; гудят, завывают, идя в «пике», самолеты; гремят артиллерийские залпы; вспыхивают танки…

Наконец из леска показалась долгожданная машина с боеприпасами. Первой подлетела к ней «тридцатьчетверка» Вершинина. Танкисты разгорячены боем, спешат. Быстро уложили снаряды — и снова к позициям врага.

— Успехов вам! — Взглядом и сердцем провожаю машину Вершинина. Как послушна, какой легкой кажется эта махина в его руках!

Смерть, и та отступает перед такими боевыми экипажами, честное слово!

Именно в этот самый момент рядом начали рваться снаряды, мы бросились в воронку. Туда же вкатился помощник по ремонту старший техник-лейтенант Злацин.

— Три танка в полной боевой готовности, — указывает он на приведенные им с ремонтной базы машины.

«Три танка да еще те два, что нам удалось отремонтировать в ходе атаки, — размышляю я. — Пять машин во время наступления… Лежать нельзя, пусть рвутся снаряды».

Командира части отыскала в одной из траншей в тот момент, когда он докладывал в штаб корпуса о тяжелых потерях полка. Не заботясь о соблюдении формы, сказала:

— Пять боевых, полностью экипированных машин прибыли с ремонта!

У командира полка вырвался вздох облегчения. А Володя на радостях даже заговорил по-украински:

— Товарищ инженер-капитан, невже то правда?!

Вечером, когда полк вышиб наконец немцев из села, за которое мы так долго дрались, командир части, делая короткий разбор боя и ставя офицерам новые задачи, заметил:

— Вот именно этот перевес в машинах и нужен был, чтобы прорвать оборону противника, — объявил благодарность технической службе.

Мы со старшим техником-лейтенантом Злациным, вконец обессиленные, сидели на корточках, прислонившись спиной к стенке, казалось, ничто не могло поднять нас, а тут — откуда силы взялись — вскочили, вытянулись по стойке «смирно»:

— Служу Советскому Союзу!

Командир полка закончил разбор. Мы кое-как разместились на отдых, казалось, глаза еще не успели сомкнуть, как снова загремели залпы, начался бой, противник прорвался оттуда, откуда его меньше всего можно было ожидать. Только один танк младшего лейтенанта Иванова был выставлен в этом направлении за холмом, для наблюдения.

Ночь проходила спокойно, все по очереди отдыхали. В этом месте в низинке протекал ручеек. Члены экипажа умылись, как только забрезжил рассвет, и уже собрались открыть консервы «подрубать», пока завтрак горячий подоспеет, когда наводчик крикнул: «Танки!» Младший лейтенант не растерялся и сразу открыл огонь. После первых двух выстрелов загорелся один танк противника, а вскоре уже горело три танка. Остальные повернули обратно. И тогда командир машины решил сменить позиции, в случае, если противник возобновит атаку.

При развороте в нее попал вражеский снаряд. Заглох двигатель, ранило механика-водителя. И в то же время на незначительном расстоянии слева снова показались еще два вражеских танка. По приказу командира заряжающий увел раненого оврагом, а сам он и командир орудия открыли огонь по противнику и подожгли оба танка, получив три попадания в свою машину. Одним был убит командир орудия, а младший лейтенант Иванов тяжело ранен.

В то же время противник стремился прорваться и в другом месте, где располагалось подразделение старшего лейтенанта Котова, но безуспешно — атака была отражена. Котов, зная, что по соседству с ним был выставлен для наблюдения танк младшего лейтенанта Иванова, послал в помощь одну машину. Послал вовремя. Однако механик-водитель этой машины почему-то медленно разворачивался, а когда он оказался за домом, вдруг заглох двигатель. Весь экипаж искал причину и, казалось, больше всех сам механик-водитель Вахромеев, но танк оставался неподвижным. Хорошо, что здесь оказались ремонтники со старшиной Фирсовым, который заметил, что механик-водитель почему-то обращает внимание всех только на электрооборудование, ему это показалось подозрительным, и он начал с элементарной проверки и обнаружил, что воздушный распределительный кран был так повернут, что разобщил топливные баки с атмосферой и поступление топлива прекратилось. Это была умышленная остановка двигателя.

Увидя перед собой два танка противника, трус механик-водитель решил спрятаться за домом и заглушить двигатель, не подумав, что в этом случае гибель экипажа танка Иванова неизбежна.

С машины сняли этого подлого труса, за механика-водителя сел Фирсов, и танк продолжал действовать, отражая вместе с другими уже третью контратаку.

Тяжелые дни переживала в то время наша часть, хотя и противнику был нанесен большой урон в технике и живой силе, но и наши потери были велики.

Боевые расчеты и ремонтники работали без отдыха. Надо было за счет восстановления разбитых боевых машин, не снижать боеспособности части. Вот в этих условиях в часы затишья собрано было партийное собрание. Оно проводилось без президиума и без ведения протокола. Протокол на фронте писался и запоминался сердцами коммунистов и всех присутствующих воинов.

— Остановить умышленно двигатель машины в бою, — с возмущением говорил старшина Фирсов, — значит лишить ее жизни. Ведь идет бой. Жалкий трус людей сгубил и опозорил всех нас, никогда в нашей части таких преступлений не было. Заклеймить позором надо Вахромея и просить командование отдать его под суд военного трибунала.

— Правильно, правильно, — вскочив со своего места, начал командир танка лейтенант Степнов. — Наш экипаж все время воюет, а машина ни разу не имела серьезных повреждений, в то же время битой техники и живой силы противника на нашем счету немало.

Но спросите наш экипаж, спросите Колю Вершинина, Витю Пискунова, что им жизнь не дорога? Мы ищем, что ли, смерть, находясь все время в боях? Нет, жизнь нам дорога как и каждому человеку, но не только своя, а жизнь всех и наших близких и родных. Поэтому мы ищем врага, чтобы уничтожить, чтобы быстрее добиться победы.

А трус, если хотите, самый злейший наш внутренний враг, он страшнее открытого врага.

На этом собрании никто слова не просил и никто никого не останавливал. Здесь говорили сердца воинов, презирающих смерть во имя жизни.

— Сам я родом с Урала, — начал командир роты Косячный, — там и дед, и отец, и семья моя. Мы люди, всегда воюющие с огнем, с расплавленным металлом — доменщики мы. Профессия нелегкая и небезопасная. В свою бригаду горновые труса не принимают, знают, подведет. Надо, скажем, закрыть летку доменной печи под давлением, с первого раза не получилось, а металл рвется как снаряд из пушки, тебя обжигает, а ты не имеешь права оставить работу, терпишь, горишь, но закрыть должен. А был случай, когда горновой не стерпел, испугался, и двух человек металлом в ковш снесло.

Трусость — это предательство. Бесстрашие само не приходит. Его надо вырабатывать в себе и в своих товарищах, а главное к своему кровному делу надо относиться с полной ответственностью. Основная наша профессия сейчас — наше кровное дело — бить врага, уничтожать его. И делаем мы это во имя жизни, во имя Родины, а для этого если надо, то не жалко и свою жизнь отдать. Надо своим умением, любовью к своему народу, к жизни уничтожать врага. Трус же всегда сам погибает и других к гибели приводит, как это сделал Вахромеев.

На собрании комбат Пустовойтов сидел и непрерывно курил. Казалось, он и не слышит никого, а в глубоком раздумье решает важную задачу, так он всегда вел себя перед боем. Но вот он не спеша поднялся, стряхнул пыль со своего комбинезона, снял танковый шлем, пригладил жесткие от пыли русые волосы и будто продолжал уже начатую речь:

— Под Харьковом рванулись мы из леска и оказались лицом к лицу с противником, а танков у него было намного больше. Нам бы в тот момент с Косячным стоило чуть замешкаться, и конец… Трусость дело страшное, на корню его надо выжигать.

Вахромеевым пощады не должно быть — он предатель, предал фронтовую дружбу, взаимовыручку, без которой в жизни, и особенно в бою, нельзя, он думал о своей собственной шкуре, а товарищам смерть принес. Об этом должен знать каждый солдат. — Слушали капитана все, впитывая каждое слово. Он был уважаем и любим личным составом. Смелость его в бою была неотделима от его существа и была естественна, иное ему было чуждо. Требовательный к себе и к другим, он в любой обстановке не терял воинского вида и высокой организованности. Был он воин, выполняющий всегда воинскую присягу своим сердцем, и это проявлялось в малом и большом.

Говорил Пустовойтов чеканным командирским языком, и когда он произнес:

— Собери в своем сердце все лучшее, к чему ты стремился и стремишься, все светлое, что у тебя было, о чем ты мечтал и мечтаешь, всю силу ненависти к врагу, который хочет тебя и твой народ лишить всего этого, объедини все с волей воина к победе, и пусть каждый стук твоего сердца будет пронизан только одним — волей к победе, и мы победим! — Все при этом крепче сжимали оружие, а некоторые даже поднялись со своих мест.

— Я скажу о себе, — продолжал он, — когда иду в атаку, я думаю о жизни. Думаю о жизни тех, кто остался там, где враг топчет сейчас своим грубым сапогом нашу землю, наших людей, думаю о наших матерях, о родных, о детях наших, а в ушах и глазах одно: «Оставляете нас с такой бедой, что если выживем, то только с верой в то, что вы скоро вернетесь» — так говорила мне белорусская женщина, держа на руках годовалую беленькую голубоглазую девчушку, которая доверчиво смотрела на жизнь, на меня, а мы вынуждены были уходить из этой деревни на Могилевщине, но обещали скоро вернуться. И надо не обмануть это доверие и эти надежды.

— А ты, Паша, — обратился он к начальнику артвооружения, который в этом бою задержал подвоз снарядов, — испугался «рамы» и залег в канаву, хотя знал, что боеприпасов на поле боя мало, а ведь под Ахтыркой, когда все рвалось кругом, ты сам помогал экипажам грузить снаряды и глаза у тебя светились боевой злостью и волей, а теперь сидишь как побитый. Эх, ты! Волю к победе из сердца выпустил!!!

Капитан Пустовойтов до войны был трактористом-комбайнером. Его специальность требовала любви к земле, и он любил и любит эту землю сыновней любовью.

— Когда я иду в бой, я думаю о том, как эти наши изрезанные, разбитые поля после победы будут красоваться буйными колосьями ржи и пшеницы, как будут цвести сады и как расти дети. Я думаю о жизни Родины и во имя этого уничтожаю врага. И мы его уничтожим. В нашем подразделении трусов нет, а есть воины, выполняющие честно свой воинский долг, — сказал он и сел.

Долго еще коммунисты в эту ночь говорили о людях, о воинах, о борьбе с врагом. И в бою личным примером и словом донесли до каждого бойца части огонь своих сердец и решимость бороться до полной победы. А слова капитана Пустовойтова о воле к победе, которую нужно проявлять с каждым ударом сердца, стали действенными и понятными для каждого воина, даже если ремонт почему-либо не ладился, кто-нибудь да скажет: «А ты, наверное, волю из своего сердца выпустил».

Глава седьмая

Мерно покачивается вагон. Устраиваюсь поуютней на сколоченном из неотесанных досок топчане. Такими же досками наспех отгорожено для меня в теплушке нечто вроде отдельного купе. Охапка свежего сена, душистый запах, зарылась в эту «постель», сено примялось. Жестко. Жестко и холодно. Шинель, которой я укрылась, не греет. Уснуть бы…

Привычно постукивают на стыках рельсов колеса. Качается подвешенный к потолку фонарь, пляшут на стенах тени. В дальнем углу вагона под тихие вздохи баяна печалится, жалуется на судьбу-разлучницу приятный баритон:

Позарастали стежки-дорожки,

Где проходили милого ножки.

Позарастали мохом-травою,

Где мы гуляли, милый, с тобою…

Эхом отдается в моем углу стук костяшек, это под фонарем на опрокинутом вверх дном ящике доминошники «забивают козла».

— А эту видал?! Кроешь? То-то же… Тройка! Пас… — азартно выкрикивают картежники.

А у печки-буржуйки, полулежа на охапках соломы, трое — может, их больше, но с моего места в щель перегородки видны только эти трое — говорят о чем-то очень личном. По крайней мере, так кажется мне, слышу вздохи и мирный тихий говор.

Как мало знаю я об этих людях, и как тревожит то малое, что знаю!

Семьдесят пять шоферов и два механика едут со мной в Орджоникидзе за грузовыми машинами, «студебеккерами» и «фордами», которые нам предстоит получить и доставить в наш корпус. Время измеряется днями. Из головы не выходят слова замполита: «Вовремя привезти столько транспортных машин — значит обеспечить условия для проведения предстоящей наступательной операции. Прав командир корпуса, — лучше тебя вряд ли кто с этим справится».

Задание сверхответственное. Чтобы выполнить его в кратчайшие сроки, как того ждет командование, одних-приказов маловато, нужен еще глубокий внутренний контакт командира с подчиненными, единство действий и воли. Но люди, от которых главным образом зависит успех нашей поездки, как проявят они себя в столь серьезном деле?..

Шоферы. Казалось бы, что тут особенного? Однако начальник автослужбы полка счел нужным предостеречь:

— Все шофера команды с Колымы. Учтите это… Может, возьмете на всякий случай кого-нибудь из наших?..

Разговор этот услышал заместитель по политчасти командира полка. Он внимательно всматривался, какое впечатление произвели эти слова на инженер-капитана, в его глазах при этом, играя, прыгали все время смешинки.

— Видите, — обратился он к Харлову, — на инженер-капитана это особого впечатления не произвело. И то люди ведь! А с людьми всегда надо находить общий язык.

И вроде прямой поддержки нет, а она уже сделана. И так всегда — говорит не торопясь, а существенно, движется не быстро, но всегда замполита можно найти там, где решается основное.

Услышала: «И то люди ведь!» — и невольно вспомнилось:

«В людей надо верить, надо найти то сокровенное, драгоценное, что есть в каждом человеке, и ухватившись за него, направить жизнь этого человека по правильному пути».

И дядя Коля в каждом воспитаннике находил это сокровенное и «выжигал» с его помощью все отрицательное. В жизнь входили люди, помогающие строить новое общество.

Бредихин стал передовым человеком на заводе. К этому умельцу производства требовалось проявить человеческую теплоту и внимание, чтобы он свое умение без остатка отдал бы на пользу общего дела.

Надо было к русскому крестьянину Косоротикову, в котором жило чувство любви к своей Родине, проявить внимание и веру в его силы в борьбе с врагом, чтобы он освободился от чувства страха перед войной и стал бы отважным защитником своей Родины.

И вспомнились слова наркома черной металлургии, сказанные еще тогда, когда потоки жидкой стали шли на строительство новых заводов, фабрик, на изготовление рельс для прокладки новых железнодорожных путей, на выполнение пятилетних планов: «…молодой член партии, а партийный подход к делу и к людям нашла, и это… обеспечило успех в работе».

Сейчас потоки металла идут на уничтожение врага, на защиту своей Родины, и партийный подход к людям должен быть направлен на решение этой главной задачи.

Итак, команда моя — люди с неблестящим прошлым.

Что за люди?

Перед поездкой собрала их в самой просторной землянке в лесу, куда наш полк был выведен из боев на отдых и доукомплектование.

Сказочной красоты место на Белгородщине с романтическим названием «Зеленый остров». Небольшая поляна с одним домом лесника, окруженная большим лесным массивом. Мы втянулись всей материальной частью в этот необычный остров после бушующих пожаров в окрестных деревнях, а здесь все стояло в своем первородном виде, тишина и покой господствовали кругом.

Однако и в этом покое было не спокойно — нас одолело стихийное бедствие. На Зеленом острове мыши и крысы шли косяками по полям, нашествие это не минуло и наше хозяйство. Помощник командира полка по хозяйственной части объявил жесточайшую борьбу этому стихийному бедствию, и тем не менее мыши и крысы съедали значительную часть суточного рациона хлеба и круп.

То, что мы несли потери в продуктах, это куда ни шло, переносилось относительно легко, но мыши, снующие везде…

Побороть инстинкт самосохранения на войне или зажать его, так чтобы страх подчинить воле, которая являлась выражением святого долга перед Родиной — это достигалось и стало нашей нормой жизни, а вот побороть отвращение и страх перед мышами, мне никак не удавалось.

Как-то, играя еще в детстве с моточком ниток, спрятала его за платьем, забыла о нем, а он при наклоне покатился по рукаву, подумала, что это мышь, и тут же замертво упала.

Сейчас это нашествие мышей было личной трагедией — не удобно боевому офицеру проявлять страх перед мышами, а он есть и никуда от него не денешься.

А мыши не только днем, но и по ночам возились в матрасе, набитом соломой. «Это вам кажется», — уверяли товарищи. А уснуть не было никакой возможности. Вывалила солому из матраса, а там целый выводок мышей. Достала кошку, отдавала ей все лучшее из своего дневного рациона, только хотя бы ночью уберегла от мышей, но их было столько, что у нее выработался, видимо, к ним иммунитет, а мыши это быстро поняли и вели себя вполне свободно в ее присутствии. Бегали они и между досок, которые держали в землянке стены, бегали и по столу, и по земляному полу, а вот привыкнуть к ним никак не удавалось, хотя многие их уже вроде не замечали.

Землянки в части, где требовательный командир, всегда выглядят удобно и даже уютно. Наш военный земляной городок обжит с первого дня, так что, войдя в любую землянку, подумаешь, что кончилась война и часть расположилась на долгое время.

Нары аккуратно накрыты одеялами, стоят сколоченные столы и скамьи, проведен электрический свет от аккумуляторов, сделаны земляные скамейки и кое-где пол даже песочком посыпан.

В Ленинской комнате, а она сделана в первые же часы пребывания здесь, вокруг всех стен земляная скамья и сколочены из досок скамьи, стол, висят портреты Ленина и Сталина и плакат «Родина-мать зовет!», где изображен образ матери, держащей в руках «военную присягу». Это зовущий на бой плакат всегда был с нами. Замполит и секретарь парторганизации на любом собрании, на любом совещании прикрепляли на самое видное место плакат, и он был большой мобилизующей силой.

Вот здесь и предстояла встреча с командой шоферов, которая была уже приведена командиром взвода. Знаю, что мыши там везде снуют, и одна мысль сверлит мозг — «выстоять», не показать личному составу своего отвратительного страха перед мышами, а то пойдут смешки, насмешки. «Сказано — баба», — произнесет кто-либо и тогда все кончено.

Старший команды при входе встал, доложил как положено. Все шло по уставу.

Посмотрела на присутствующих, а выражение лиц никак не уставное, все будто бы полны внимания, но выражение их глаз то насмешливое, то суровое, то предательски скромное, и даже в этом полумраке видны — то озорные, то насмешливые глаза. Есть и критические, и даже угрожающие или настороженные, говорящие: «Нет, брат, нас уж ничем не проймешь».

Не менее озорно вели себя здесь мыши: две повисли на «потолке» — дерутся. А была бы причина — за смехом дело не станет.

Только подошла к столу, отодвинув его подальше от стенки, где эти серые существа непрерывно шебуршили, и не успев еще поудобнее стать, как с задних рядов уже «несся» вопрос в этакой «сладкой» корректной форме:

— Прошу извинения — нас интересует знать, кто вы есть — кадровая военная или, извините, мобилизованная, или может еще как?.. — Видимо, вопрос задавал главный «смельчак», так как головы присутствующих повернулись, как показалось, на мгновение раньше, чем поступил вопрос, а затем последовал одобрительный вздох, и все затаили дыхание.

Обстановка была понятной — женщина, хотя и офицер, но все же надо испытать…

Как тут поступить? «Беда в одиночку не ходит», — говорят в народе. Действительно, так и получилось. В этот же самый момент на «пепельницу» из-под свиной тушенки, которую заместитель по политчасти везде ставил, где мог — сам не курил и презирал окурки, — вспрыгнул серый мышонок, нагло посмотрел на меня своими невинными быстрыми глазками и при этом водил длинным тонким хвостиком. Но нет, я не упала в обморок и не вскрикнула, глядя на треклятого мышонка, рассуждала: «Ответить на этот провокационный вопрос — значит поощрить недисциплинированность этого «смельчака» и тех, кто на него ставку делает; применить приказную форму обращения — можно вызвать протест, но это уже сила. Нет, надо деморализовать «противника», а для этого надо его увидеть, тут не до мышонка».

— Покажитесь, пожалуйста, товарищ, а то вроде неудобно отвечать, когда не видно собеседника, — доброжелательно произнесла я.

— Давай, жердь, не дрейфь! — выкрикнул кто-то.

С задней скамьи поднялся и прямо-таки уперся головой в потолок совсем еще молодой парень. О таких в народе говорят: «Вислоухий детина». Он и впрямь походил на жердь: высоченный, худой, нескладный, с длинными болтающимися руками. Ворот гимнастерки расстегнут, верхняя пуговица оторвана. Рыжие вихры давно не видели гребня. Наглые зеленоватые глаза бессмысленно глядят в спины впереди сидящих товарищей. Подумалось: «Да ты, брат, трус!» А внешний вид подсказал и ответ.

— Извините, пожалуйста, я полагала, вы боец нашей команды, но, очевидно, ошиблась, у бойцов такого неряшливого вида быть не может. Товарищ сержант, разберитесь, откуда к нам прибыл этот человек.

Воцарилась тишина, но только на мгновение. Кто-то произнес, растягивая слова и с большим вкусом: «Вот это отбрила», — и грохнул смех, да такой, что этот мерзкий мышонок бросил наслаждаться остатками тушенки и скакнул прямо в мою сторону. Тут выдержка сдала, я сжалась вся в комок, но сразу же выпрямилась, так как «смельчак» продолжая стоять, вдруг сдавленным голосом произнес: «Разрешите сесть». Землянка содрогнулась от всплеска громового хохота. Не могла сдержать улыбки и я. Вероятно, в эту минуту и протянулась между мной и шоферской моей командой пусть еще совсем тоненькая нить взаимопонимания. Дав успокоиться страстям, я вкратце сообщила, какую серьезную задачу нам предстоит выполнить.

— Командир корпуса уверен, что мы сможем ускорить получение и доставку машин. Знаю, что вы прекрасные шофера. Не случайно в эту ответственнейшую поездку выделили именно вас. Командование рассчитывает и на ваше мастерство, и на вашу спаянность, выиграть время — такова задача. Вот, собственно, и все.

И хотя после этого понеслись отдельные реплики вроде: «Что, в тыл воевать едем?» или: «Раскошелился наконец дядя Сэм, вот это, ребята, второй фронт, ничего не скажешь!!!»

Но тут же поднялся сержант Левашов и все замолкли.

— Товарищ инженер-капитан, можете на нас положиться, все будет в полном ажуре, — твердо пообещал он.

Левая щека его была стянута шрамом, рослый широкоплечий, с открытым взглядом жестковатых глаз, он производил впечатление человека, наделенного недюжинной физической силой и решительностью. Мне нравилась его подтянутость, аккуратность. Сапоги его были начищены до блеска, на смуглой шее белела тонкая полоска чистого подворотничка. Почувствовала, — помощник определился.

Сразу же разбили всех повзводно, по рекомендации Левашова, назначаю старших. Помимо личного оружия на всякий случай берем с собой два пулемета. И вот уже мы размещаемся в двух вагонах-теплушках, прицепленных к попутному воинскому эшелону, следующему на Ростов.

— Вам лучше остаться в нашем вагоне, — посоветовал Левашов.

С первого шага все было строго определено — здесь есть командир, не женщина, а командир, слово которого — закон. Это было сказано и Левашову, когда он предложил: «Начальник станции не посчитается с женщиной, не станет и говорить, разрешите, я пойду».

Конечно, нелегко было установить такую жесткую грань, но без этого нечего было и думать об успешном выполнении нашей миссии.

— Да, задача у вас нелегкая, — произнес на прощание Володя.

Он гордился командиром корпуса, с которым прошел путь от самого Сталинграда, но к отправке инженер-капитана в город Орджоникидзе отнесся критически.

— Признайтесь хотя бы мне, что вам очень трудно, а тем более вы на себя многое берете — все время на передовой, а теперь такое задание… Но, по правде говоря, я завидую вам и жалею вас, — говорил Володя на правах старейшего в этой части знакомого.

Конечно, служба здесь нелегкая и во многом отличается от предыдущей службы. Мысленно сравниваю работу в двух воинских частях, и, конечно же, она разная.

Если в дивизионе бронепоездов мы в своих боевых действиях всегда ограничены были железнодорожным полотном, то здесь широкие возможности маневра.

В бою за вот этот небольшой населенный пункт обстановка менялась непрерывно. Вот танки противника рядом, а наши боевые машины выжидают, укрываются, стоят то ли за домом, то ли за другим укрытием. Враг их не видит. А затем следует команда «Огонь», еще раз «Огонь!» — и горят танки противника, и ты видишь, как фашисты находят смерть тут же на нашей земле.

В дивизионе бронепоездов мы издалека видели результаты своей боевой деятельности. Поэтому здесь все воспринимается по-иному, к этому надо привыкнуть. И привыкаешь.

Бегут вражеские десанты с машин, спасаясь от нашего огня, а мы их давим гусеницами и ощущаем только чувство исполненного долга и радость победы.

Пополнение машин горючим и боеприпасами производится непосредственно на поле боя. Это опасно и нелегко, требует гибкости, смекалки, маскировки.

А этот боевой темп, где буквально мгновения определяют жизнь или смерть, — а нужна жизнь: победа или поражение — а нужна победа, — все это требует напряжения всех жизненных сил — ума, воли, смелости, храбрости и труда, бесконечного напряженного боевого труда.

Вот почему не замечаешь ни страха, ни усталости, ни новизны техники. Боевая обстановка требует спокойствия и действия четких, умелых, быстрых и решительных, продуманных и верных. Только так здесь надо и можно действовать, чтобы успешно наступать и освобождать нашу израненную землю.

А тут вдруг поездка в тыл.

Как известно, приказы не обсуждаются, их надо выполнять, но как не хотелось мне, пусть даже ненадолго, уезжать из полка! Задание командования застало меня врасплох, в самый разгар ремонтных работ.

…Второй день, не переставая, лил дождь, поил и поил иссохшую землю. Мы дежурили на полустанке: вот-вот должен был подойти эшелон с новой боевой техникой. Съедало нетерпение: скорее бы увидеть новые танки! Ведь мы буквально вырывали каждую машину из когтей смерти, ремонтировали то, что и ремонтировать-то уже было нельзя.

«За несколько дней передышки наработались будь здоров!» — говорил механик Фирсов — и это правда.

Провели техосмотр, принялись за средние ремонты. Досталось не только техникам, но и танковым экипажам. На поле боя танкисты всячески помогали нам, а тут, — что поделаешь, слаб человек! — многие отлынивали от черновой, притом весьма трудоемкой работы: «Не мое это дело…»

«Мое» или «не мое» — вопрос этот в общем-то не дебатировался. Командиры рот, в частности, капитан Пустовойтов и его помощник по технической части старший лейтенант Бугаев, сами пришли на помощь ремонтникам, засучили рукава, глядя на них, подключились к восстановительным работам и остальные танкисты.

Молодые, сильные парни, они, бывало, и поозоруют, а дело сделают. Инициатива била ключом. Заряжающий старший сержант Медведко предложил:

— Давайте-ка, хлопцы, соорудим из бочек походную баню!

И соорудили баню, да еще какую!

Посмотреть со стороны на лесную поляну, где расположился наш полк, — заводской слесарно-механический цех, и только!

На носу — зима, и все системы заполняются незамерзающей жидкостью, переходим и на зимнюю смазку. Разогревать масло не в чем, готовых водомаслогреек нет — делаем их сами, приспосабливая для этого все те же железные бочки из-под горючего, да так наловчились, что прибывший в полк командир корпуса приказал перенести этот опыт в другие части.

На площадке возле землянки ремонтной службы стоит трофейный автобус, в нем смонтированы токарный, фрезерный, строгальный станки, старшина Фирсов подводит к ним питание — готовится собственными силами еще одна танкоремонтная мастерская «летучка».

— Освобождаетесь от внешней зависимости, — шутит командир.

Но как во всякой шутке, и в этой заключена доля правды: на корпусных и армейских рембазах танки, как правило, задерживались значительно дольше, чем если бы ремонтировались своими силами. А «летучка» у нас получилась, по общему мнению, куда лучше «штатной». Теперь заживем! Довольны ремонтники, довольны и танкисты. Мы — потому, что сможем справляться и со средними ремонтами, а танкистам такая «летучка» придает уверенность: что бы там ни стряслось — ребята выручат. А вообще-то у нас в полку ремонтники считали себя неотъемлемой частью боевых экипажей. И пусть рвались вокруг бомбы, снаряды, — ни один не отойдет от станка, не бросит инструмент, жизни не пожалеет, лишь бы танк снова ушел на поле боя крушить врага.

Немало хлопот доставляет нам и прибывающее пополнение ремонтников. Впрочем, не слишком ли это громкий титул для вчерашних школьников? Ничего-то они не умеют, иному ножовка, на что нехитрый инструмент, и та нипочем не поддается! На заводе слесаря третьего разряда готовили, как правило, год-полтора. На войне все решали дни, а то и часы. Потому-то старший техник-лейтенант Злацин, до войны токарь седьмого разряда Одесского механического завода, с раннего утра и до позднего вечера бегает от одного ремонтника к другому: здесь покажет, как держать ножовку, там — как пользоваться напильником. Одному поможет установить аккумуляторную батарею, другому — натянуть гусеницу, третьему — объяснит, как быстрее крепить колеса опорных и направляющих катков. А молодые бойцы и сержанты схватывают эту науку, что называется, на лету.

Будни ремонтников — это непрестанный труд, извечные поиски то ли запасных частей, то ли подшипников, то ли каких-нибудь прокладок, то ли проводки. «Ищем выход из положения», — бывало, бросали мы на ходу, и… всегда находился какой-нибудь выход. «Потрошились» непригодные для восстановления трофейные машины; все, что только было можно, использовалось и приспосабливалось для наших танков.

За считанные сутки обучали мы и шоферов, сажали их на машины, и они в боевой обстановке становились отличными водителями. И так — буквально во всем. Теперь, оглядываясь назад, становится ясно, что мы всего достигали потому, что это было жизненно необходимо — шла война.

Время этой передышки надо было использовать и для совершенствования вождения боевых машин. Умение и опыт Вершинина надо было передать всем механикам-водителям части.

Овладеть искусством вождения мечтал и заместитель командира полка по технической части.

А «секрет» вождения боевой машины у Коли был не только в знании материальной части ее и не только в навыках — он был плодом высокой одухотворенности его труда во имя победы. Вершинин ухаживал за машиной, за каждым узлом так, что, скажем, выключить муфту сцепления на его машине труда не составляло, так безукоризненно работали все механизмы, все узлы.

— Коля, мне кажется, разговаривает с машиной, он ласкает каждый болтик и каждую гайку, — говорил ремонтник своему товарищу, — может, заклинание какое-то знает, ведь, смотри, машина все время в бою и целехонькая.

А Коля, выступая перед товарищами, говорил:

— Мое «заклинание» — бить врага, но бить должен каждый шплинтик машины, иначе она подведет тебя, а ты уж смекай, приспосабливайся, а, главное, очень хоти победить, и, честное слово, победа получится.

Вершинин в борьбу с врагом вкладывал не только упорный, настойчивый труд, но и свое комсомольское сердце, поэтому и машина его в бою была непобедима.

А водить танк — это умение особого рода, и дается это нелегко. Но, научившись, полюбишь эту машину уж навсегда. Сами возможности боевой машины вырабатывают у членов экипажа бесстрашие. Перед тобой, скажем, овраг, а в смотровую щель ощущение пропасти, но ты преодолеваешь ее, работая рычагами и нажимая на педаль топлива. Перед глазами вырос холм, он кажется горой, но опять же эта замечательная умная машина, управляемая твоими руками, легко одолевает и такое препятствие. А вот новое: деревья — а ты едешь, поднимаешь их и опять одолеваешь, по тебе стреляют, но ты прикрыт броней и работаешь рычагами, смело идешь на врагов. Таким образом и вырабатывается бесстрашие, а сознание того, что ты землю родную освобождаешь и защищаешь с этой машиной, делает нашего воина победителем.

Офицеры технической части водили танки, и это способствовало хорошей дружбе с боевыми экипажами, а когда и заместитель командира полка по технической части проявил умение к вождению, то дружба эта еще более укрепилась.

Так проходили часы и дни подготовки нашей части к новым боям.

Прислушиваюсь, как командиры рот капитан Пустовойтов, старший лейтенант Котов обучают свои экипажи, особенно вновь прибывших:

— Идешь в бой, иди как на работу, как на ратный труд. Помни, боевая машина твой дом родной, а весь экипаж, запомни, — единая боевая семья. Танк, самоходная установка — машина умная только в хороших руках при зорких глазах и смелом сердце.

— Товарищ капитан, а если враг идет прямо на тебя, что тогда?

— Он прямо не пойдет — он тебя тоже боится и больше, чем ты его, слава о наших танкистах облетела весь мир. Ну, а если пойдет, ты смекай, куда его ударить, чтобы остановился, чтобы загорелся — развернись так, чтобы командир орудия дал бы ему по борту, там, где баки с горючим, по гусеницам.

О возможности орудия каждый механик-водитель должен знать не хуже командира орудия, чтобы работать с ним как единое целое, заодно — не мешкать, не теряться, действовать решительно, но и осмотрительно. Надо — спрячься за дом, за любое дерево, за забор и бей из-за укрытия, а надо — видишь, десант высадился, дави гадов гусеницами, но не забывай и про пушку и про то, что враг тоже может ударить по тебе снарядом.

Машину вести по линейке на поле боя нельзя — это не парад, это война, — маневрируй, не подставляй наиболее опасные места, особенно там, где баки с горючим. Всегда надо стараться так вести боевую машину, чтобы снаряд, если и попадет, так чтобы под углом, чтобы рикошетом отлетел, лизнул как бы броню, а тогда не страшно, — вот так-то, воины-богатыри.

Да, есть чему поучиться у этих замечательных бывалых командиров и нам, техникам-ремонтникам. Эту тактику, это боевое мастерство тоже надо постичь.

Учились, а затем и сами учили. Работали все и ежеминутно ожидали новую материальную часть.

Легко представить себе, что означали для нас новехонькие, только что с заводского конвейера, танки!

Самолеты с черными крестами на крыльях уже третий раз наведываются на полустанок, бомбят его, хотя, кроме видавших виды платформ и порядком побитых крытых вагонов, здесь ничего нет.

Разгрузочную команду возглавляет капитан Пустовойтов. С нами ремонтники и почти вся техническая служба — момент ответственный.

С наступлением темноты, когда, казалось, терпению нашему пришел конец, показался долгожданный эшелон.

— Прибыли наши коробочки, теперь держись, немчура! — старшина Фирсов весело потирает руки.

Место разгрузки выбрали заранее. Когда машинист бесшумно подал состав, мы незамедлительно принялись устанавливать аппарель — пологий спуск, — работа трудоемкая, требует внимания к каждой скобе, каждому костылю. Ведь от того, как будет подготовлена и установлена аппарель, зависел и успех разгрузки.

Под ногами жидкое месиво. Мы с капитаном Пустовойтовым и лейтенантом Злациным чуть ли не плаваем в грязи, проверяя каждый узел аппарели.

— Так, порядок. Теперь можно выгружать, — говорит капитан.

До чего быстро бежит время! Кажется, только сию минуту подали состав, а начальник полустанка уже поторапливает:

— Быстрее, ребята, скоро рассвет…

Танки — будто умытые, пахнущие свежей краской — весело сходят с платформы, и их тут же и не узнать! «Ступив» гусеницами в месиво, захватывают грязь, разбрызгивают во все стороны, минута, другая и не отличишь новая это машина или закамуфлированная.

Мы спешим. Вот сползает с платформы предпоследний танк. Внезапно носовая его часть вильнула вправо.

— С-т-о-о-й!

В умелых руках механика-водителя машина повисает на трех точках, но вместе с аппарелью начинает медленно оседать, образуя яму, куда со всех сторон мгновенно устремляются потоки жидкой грязи.

Быстро подвязываем к передней части гусеницы подготовленное на всякий пожарный случай бревно.

— Давай чуть выше! — подает голос кто-то.

— Да ты что? Ниже надо, а не выше, — возражают сразу несколько человек.

Здесь не место для дискуссий, и капитан Пустовойтов тактично поправляет спорщиков:

— Чуть-чуть влево! Так держать! — командует он механику-водителю. — Теперь прямо, так… Подбавь чуток оборотов… Давай на полный!

И машина вытащена.

К рассвету эшелон был разгружен. Едва последняя машина вползла по черноземному болоту в лес, как над полустанком вновь повисли вражеские бомбовозы. Ребята на радостях отбили чечетку и показали им «кукиш с маком».

И вот именно в разгар всех этих событий — поездка в тыл. Ворочаюсь на своем топчане, плотно закрыв глаза, казалось бы, спи, коли выдалась такая редкая возможность, но, как на зло, сон нейдет. А тут вдруг до слуха донеслось:

— Выжгли во мне веру в людей…

«Страшные слова! Как жить без веры в людей?» — думаю я.

Лежу закрыв глаза и мысленно прослеживаю тот необычный путь, что пройден от завода до этой теплушки. Сколько невероятных событий, какое множество различных людей встретилось на этом нелегком пути и какое при этом необыкновенное единство этих различных характеров в борьбе с врагом.

И вдруг: «Выжгли во мне веру в людей», — какие страшные слова!

Так же как человеку нельзя жить без людей, так и нельзя без веры в людей жить — мысленно твержу я ему, но не вмешиваюсь, не врываюсь в этот разговор. А солдат тем временем изливает свою душу фронтовому другу.

Шофером работал он в колхозе, а кладовщик этакая подлая душонка, перед всеми трусцой ходил, начальству угодливо заглядывал в глаза и тащил из колхоза поросят и птицу, муку и мед, все это на машину да на базар.

Не стерпел этого Шевчук, взял, да обо всем председателю колхоза написал.

— И вот виновным оказался — на меня сумели все свалить. А ты говоришь: верить надо людям. Нет, Филимон, даже тебе и то верить не могу, хотя человек ты вроде хороший. Правильно мне мать говорила, когда засудили: «Ты, сынок, верь только самому себе и тем, кто одной кровинушки с тобой, а чужой человек, что темный лес». На поверку оно так и получилось.

При этих словах меня словно ветром снесло с «нары». Подсела к печке. Шевчук замолчал. Молча начала сгребать в кучку горячие угли кочережкой, пока она не загорелась. Было тепло. Угли тихо потрескивали, и будто пламенем вспыхнуло все такое далекое, не забываемое…

Вот также когда-то сидели у печки в Доме рабочего подростка мы, дети, и наш воспитатель Николай Лукич рассказывал, как он, красный командир, отомстил барину-белогвардейцу за замученного своего отца…

Сам собой завязался трудный и долгий разговор о жизни. Разные, до чего же разные ребята росли в нашем Доме! А ведь сумели же педагоги воспитать здоровый, дружный коллектив. Потому что все отношения строились на доверии. А история с Бредихиным на нашем заводе? Посыпались на него несчастья, замкнулся в себя человек. И вера наша в сталевара уберегла его, помогла стать мастером своего дела. А коммунары из коммуны имени Дзержинского? Ведь не были же беспризорники, собранные там, братьями по крови! Они сперва и на людей-то мало похожи были, голодные, оборванные, стремились лишь к одному: любой ценой утолить голод. А какими стали людьми! Одной дружной семьей жили. И их тоже спасло доверие…

Тихо стало в вагоне. Давно перестали стучать костяшки доминошников, поближе к нам подтянулись картежники.

Протяжно загудел паровозный гудок — точь-в-точь как в тот предвечерний час, когда мы с Иваном уезжали в Харьков на учебу. На перроне тогда остались провожающие и среди них Вера Александровна, Николай Лукич — все те, что нас взрастили, кто дал путевку в жизнь, с кем вместе пройдено было детство, остался детский дом, Дом рабочего подростка, школа, земля, на которой родились и выросли…

Поезд и тогда мерно постукивал на стыках рельсов и, казалось, уносил нас в саму чужбину…

Глаза были устремлены к удаляющемуся от нас такому близкому, родному прошлому. Тяжело было. Именно в этот момент безысходной тоски на плечи легла рука незнакомого командира Красной Армии, легла рука человека-друга.

Он стоял молча вместе с нами, а на лице отразились такие искренние переживания, что стало легче, теплее. В пути он окружил нас своим вниманием, заботой. Во всех его словах и поступках было столько искренности, что сердца наши согрелись и распахнулись перед ним, а чужбина отступила…

Из окна вагона, как зачарованные, вглядывались мы в даль: там, за линией горизонта, ждала нас совсем новая, неведомая жизнь. Скорее бы достичь, дойти до этой заветной линии! Но, приблизившись, горизонт снова удалялся, манил к себе, сулил новое, неведомое. И чем дальше он отодвигался, тем больше крепла уверенность: дойдем! Человек, одержимый мечтой, может осуществить ее лишь в том случае, если верит в свои силы, верит своим товарищам, если упорно, постоянным трудом идет к цели — вперед и вперед. И тогда перед ним открываются все новые и новые горизонты…

Рассказ о людях закончился незаметно. Свет фонаря, качаясь, освещал то один, то другой конец вагона, доносился железный скрежет колес на закруглениях пути, на стрелках. Мерно то соединялись, то растягивались стяжки на вагонах, и постукивали буфера друг об друга, а вокруг потрескивающей печки стояла тишина, — все собравшиеся будто продолжали еще слушать.

Поезд набирал скорость, все сильнее раскачивался фонарь, вагон притих. Каждый думал о своем. Неожиданно тишина взорвалась разноголосицей реплик, вопросов и возгласов, все заговорили разом. Видимо, о доверии вопрос задел этих людей за живое.

Вниманием всех завладел сержант Пахомов, которому Шевчук поверял свою душу.

Бойцы уважали сержанта. «Машины как бог знает, с доверием ко всем относится, а ежели кто его на чем обжулит, он только скажет: жаль, а я ведь верю тебе. И этим любого обезоружит» — так характеризовал механика по колесным машинам Левашов.

Пахомов курил непрерывно. Сквозь дым «козьей ножки» на всех смотрели глаза охотника-сибиряка — светлые, внимательные и правдивые. Вот эти доверчивые ясные глаза, тихий говор, проникновенные слова раскрывали сердца слушателей.

Начал он свой рассказ издалека, и о том, как в войну рабочие, не щадя сил, трудятся во имя победы, но…

— Вот, бывало, придешь с работы домой, сядешь к столу и ложки супа не проглотишь — чувствуешь себя вроде дезертиром — как так, думаю, идет такая страшная война, а я дома сижу с семьей и, слава богу, сыт. Не выдержал этого, пришел в военкомат — сними, говорю, эту бронь и отправляй на фронт.

Жена, узнав такое, слезами умывается и, что ты скажешь, все же приговаривает: «Правильно, Фишка, делаешь».

— Бой, видать, у тебя баба, — вставил кто-то. Филимон только посмотрел на говорящего, правда, без одобрения и продолжал:

— Иначе, говорит, Фишка, тебе нельзя: кровь там наших людей проливается. Понял, Володя, куда баба моя курс держала — быть в тяжелую годину со своими людьми там на передовой. А это, если хорошо вдуматься, значит и верить людям, и им помогать, а ты «веру во мне выжгли», так, брат, негоже.

Сержант вспомнил мой рассказ о Бредихине — ведь тоже сибиряк.

— И если бы не поверили в этого человека, мог бы замкнуться и уйти из коллектива, уединиться со своим горем. Подумать только, до чего парня прямо за горло схватило. Гордый, видать, человек. Не просил больше, раз не помогли с квартирой по заявлению. И то сказать, гордость человеку куда как нужна. Только как ее понимать — вот, ребята, в чем вопрос. Скажем, ты где-то в жизни споткнулся, бывает и такое. Это совсем не значит, что ты уже пропал и опускаться тут надо, гордость человеческую терять. Наоборот, надо быстрее выравняться и идти вместе с народом.

— Тебе доверили, ты не подводи, имей свою человеческую гордость. Раз обещал — сделай. А если тебе кто мешает в таком твоем правильном деле, — и тут Филимон встал, махнул рукой, вроде саблей рубанул, даже ударился о трубу, — тут дерись, доказывай, а человеческую гордость не теряй. Верно, ребята, говорю?

— Верно-то, верно, а только, видать, не в одной гордости тут дело, — задумчиво произнес Левашов. — Оно конечно, если к человеку проявить внимание, доверие, он не только хорошо будет работать, но и проступков было бы меньше. А главное сейчас все же в другом. Вот, скажем, почему мы, — а нас многие и за людей не считали, — почему мы очутились в этом вагоне и вообще на фронте? Нас ведь в армию не брали, не уговаривали. Могли спокойненько срок отбыть, и там, на Колыме, ни одна пуля нас не взяла бы. А ведь добивались, просили, доказывали, как только не уламывали начальников! А почему? Очутилась Родина в беде, и все мы отринули, лишь бы бить фашиста, выгнать его с нашей земли! И еще скажу так: к человеку доверие проявить — не только работать будет хорошо, но и преступлений меньше будет, — вот так я думаю.

— Ух ты, бог ты мой, какой чистенький да преданный выискался, — Родина, Родина… А что эта самая Родина загнала всех нас туда, где Макар телят не пас. Забыл? И ты тоже, Шевчук, хорош гусь, быстро же ты позабыл, как баланду хлебал, быстро же тебя сагитировали… — злобно сверля Левашова узкими, чуть раскошенными глазами, прохрипел Шумаков.

— Это ты брось! — Левашов жестко взглянул на Шумакова. — Что было, быльем поросло, а загнала нас туда не Родина, а мы сами своими «делишками» — роптать не на кого. Это понять надо!

— А ты, Шумак, разве не для защиты Родины просился на фронт? — фальцетом выкрикнул кто-то.

— Он, видать, на фраерские делишки надеялся…

— Стоп, братва! Чего зубоскалите! — попытался разрядить обстановку сержант Пахомов. — Если Шумак еще не понял, то в бою поймет, что такое Родина… Конечно, родина, она у всех есть, только что разная. К примеру скажу, на заводе у нас работал аппаратчиком в химическом цехе один американец. Петром мы его звали, а он поначалу все посмеивался — «ноу», скажет, это по-ихнему значит «нет». «Ай из Пит», что означает по-нашему — «я есть Пит».

Приехал он, когда еще Магнитку строили, прижился у нас и женился на Ленке Камышевой — разбитная девка, за составом электролита следила — это жидкость такая в ваннах, где погружается какая ни есть деталь, если покрыть ее надо каким-нибудь другим металлом, скажем, никелировать или же твердым сплавом.

— Ну же и мастер ты, Филя, баланду тянуть, давай же про этого Пита, — проявляет кто-то нетерпение.

А Филимон не спешит. То уголь «пошурует» в печке, то опять «козью ножку» свернет, а ту, что тянул, уже пустил снова по кругу и не спеша продолжает разговор:

— Так вот, когда эта треклятая война началась, Пит тоже пришел в военкомат проситься на фронт: «Хочу, говорит, Родину защищать».

— Здорово! — произносит Шевчук Володя и не спускает глаз с Филимона, кажется, не просто слушает его, а все впитать в себе хочет Похоже поверил в него.

— Говорил я ему, — медленно тянет сержант, — родина твоя, Петро, далекая, да и воевать пока даже не хочет, только чужими руками Гитлера уничтожить хочет. Смотри, говорю, машинки присылают, а второй фронт не спешат открывать… Да, такое дело…

И Филимон потерял нить разговора. Но, вспомнив что-то, снова повел все ту же плавную речь:

— Она, говорит он мне, родина только потому, что там я родился, а земля, на которой я родился, на которой домик отца стоит, в котором я вырос, принадлежат фермеру Ферсту. А завод, где я работал, хозяину миллионеру. Фамилию он тогда назвал, только запамятовал я уже… И труд мой тоже принадлежит хозяину, а нам гроши на пропитание и воздух, которого продавать она не могут.

Выходит из его слов, родины настоящей у них, у трудящихся, там, где капиталисты, нет. И поэтому, говорит он, моя Родина здесь, где я равный среди равных, где я человек, а не придаток к машине для наживы Фордов. Вот когда их у нас не будет, тогда Штаты мне родиной настоящей станут, а сейчас надо защищать Родину трудящихся всего мира.

— Видал ты, что значит «Родина у всех есть», как кто-то тут сказал, — закончил Филимон.

— Молодчина тот американец, понял значит, что только у нас настоящая Родина, — на удивление всем снова заговорил Шевчук Володя. — Поэтому за нее все мы и боремся. А любим мы ее, ведь вся она наша. Вот возьму хотя бы себя — пусть я мало лет прожил, но все родное со мной. Кусок черного хлеба, что у матери ел, никогда не забываю, хотя давно уж и матери и отца нет. Не забываю никогда и не забуду наши поля, а они, ребята, особенные, тянутся, как небо, без конца и без края.

Только выйдешь за деревню — и ты уже в поле. И сейчас, только, пожалуйста, не смейтесь, каждую ямочку, каждый камушек под ногой своей чувствую, и особенно на том кургане, что в поле. Это холм такой стоит в поле посредине его, и на нем в центре громадный дуб растет.

— Так это, наверное, Володя, могила воинов, что землю защищали, а дуб тот, видать, памятник, — комментирует Филимон.

— Правильно, у нас так и говорят старые люди — «святое это место». А для нас, ребят, это если сказать — вся жизнь, там и в войну играем, а желуди дуба и пулями, и снарядами бывают и для девчат бусы, да что говорить — жизнь!

И вот когда война началась, пусть я был судим и последний, что называется, человек, но первое, что стало перед глазами, от чего сжалось все внутри — это вот поле, дуб, вся моя деревня, дом, школа. И подумал я, так неужели можно допустить, чтобы враг все это уничтожил, отнял?

Нет, дороже своего края, ничего нет. Вот почему я так просился на фронт.

— И еще потому просился, что все же в людей веришь не так, как мать по старости своей думала, — вставил тут же Филимон и при этом дружески ткнул в плечо хмурого Шумакова, — понял теперь друг, — мы же свою родину защищаем.

— Тут и доказывать нечего и спорить, выходит, не о чем… Пусть мы были судимы и сидели за решеткой. Но коль скоро нам поверили и дали в руки оружие, вину свою кровью смоем. Не знаю, кто как, а я что думал, то и сказал… — решительно заявил Лысов — самый молодой из всех.

— А мы что же? И мы так… — зашумел вагон. И глухо те же слова произнес Шумаков.

Так вот в ночной беседе у раскаленной печки в полутемном вагоне приоткрылись передо мной люди шоферской команды, и я увидела, поняла: нет, совсем они не пропащие. И напрасно предостерегал меня начальник автослужбы, — какой бы груз ни отягчал их души, воюя с оружием в руках за правое наше дело, они чувствуют себя в одном строю со всеми советскими людьми, а воинская дисциплина и доверие, которое им оказывают, — сделают свое. Уже одно то, что все они добровольцы, — говорит в их пользу.

Поезд приближался к Ростову. Хотелось размяться, но не тут-то было: военный комендант запретил выпускать бойцов из вагонов. Как выяснилось, начальник эшелона предупредил коменданта, что за команда едет в теплушках.

Надо же! Сколько было переговорено этой ночью о доверии, столько пережито, и вот нашелся перестраховщик, живущий по принципу «как бы чего не вышло».

Встречались и во время войны такие люди — зачем рисковать, зачем думать, зачем доверять и проверять, искать и дерзать, а не лучше ли «от» и «до», — это уже апробировано, ответственности никакой, — это главное, только так обеспечивается личный покой.

Вот у этих-то людишек глаза пустые, они, как правило, трусы и подлецы. Тщетно доказывала я этому коменданту абсурдность его решения, требовала отцепить наши вагоны и отправить с другим эшелоном. В ответ на все он вяло твердил: «Сказано, нельзя, значит, нельзя. И весь сказ».

Взбешенная его тупостью, я дозвонилась в горком партии, и только после того как оттуда раздался звонок в комендатуру — наши вагоны немедленно прицепили к другому составу, и мы выехали в Орджоникидзе.

Команда знала о «тяжбе» с военным комендантом. Я почувствовала это по тому, как неуловимо изменилась атмосфера в нашем вагоне: испарился куда-то дух этакого ухарства; если теперь кто и играл в домино, то так, чтоб не беспокоить заснувшего рядом товарища, и картежники перестали кричать во все горло. Я не слышала больше ни одного брошенного невзначай бранного слова. Так, безукоризненной дисциплиной люди с Колымы выразили мне свою благодарность.

В Орджоникидзе мы столкнулись с теми же трудностями, что и в Ростове. И здесь не обошлось без вмешательства обкома партии, ибо ростовский комендант умудрился предупредить военные власти Орджоникидзе о прибытии «неблаговидной» команды.

Что оставалось делать? Собрала людей. Откровенно рассказала об опасениях коменданта.

— Прошу помнить, что мы представляем здесь гвардейский танковый корпус.

Из шеренги выступил все тот же боец Лысов.

— Спасибо вам, товарищ инженер-капитан, от всех, — не совсем по форме обратился он ко мне. — И не сомневайтесь…

Машины на базе были, но и военных представителей — видимо-невидимо. Каждый доказывал: именно ему необходимо получить машины в первую очередь, потому что он выполняет «особую боевую задачу».

Такую обстановку, с которой я здесь столкнулась, и рисовал командир корпуса.

Разумеется, я незамедлительно принялась отстаивать наши полномочия. И тоже с пеной у рта доказывала, что выполняю особо важное задание. Меня вежливо выслушивали и… просили не торопиться.

Да разве можно стерпеть такое?! Не торопиться, когда готовится крупное наступление, да там, у наших, наверное, все глаза уже проглядели — не едем ли?.. Помогли нам работники обкома партии, и машины мы получили вне всякой очереди.

То-то было радости! Команду мою прямо-таки не узнать. Ни одного хмурого лица, ни одного недовольного взгляда. Каждый буквально вылизывал «свою» машину. Получили запасные части, проверили все тщательнейшим образом, запаслись горючим, смазочными, словом, экипировали колонну на славу. Работа эта заняла у нас ровно двое суток. Когда мы пришли отметиться у коменданта, он долго не мог поверить своим глазам и, удостоверившись наконец, что мы действительно уезжаем, с облегчением перевел дух. Никаких претензий он не предъявил. Только заметил, как бы между прочим, что местные жители «намедни почти ничего не могли купить на рынке, а куда все подевалось, не могли понять даже сами торговки». Не поняли этого вначале и мы с Левашовым. Все, что касалось дела, было, как говорили наши, «в полном ажуре». Но в пути, на привалах, у всех, невесть откуда появились жареные куры и всевозможные фрукты. Да, не очень-то это похоже на солдатский паек!.. Но разбора по этому делу не учинила, пусть это останется данью прошлому.

Ехали мы своим ходом через всю Осетию, Северный Кавказ, Краснодарский край, Донбасс. Головную машину вел Федя Левашов. Колонну замыкала машина Лысова — «Ленька Лысый», так товарищи его звали. Грамотный в свое время, связался с неблаговидными товарищами и попал как «кур во щи» — ушел из школы с последнего класса. Ловкий, шустрый, с большими правдивыми серыми глазами, — они смягчали души его товарищей. Технику знал отлично, быстро соображал. Слушались его все, хотя и младшим был, любили его.

Ехали через израненный Донбасс. До чего же больно было видеть бездействующие полуразрушенные заводы. Даже у Леньки Лысого на остановке грусть появилась.

— Извините, товарищ инженер-капитан, если не секрет, за что вы получили свои награды?

Ну и дипломат этот Левашов! Заметил, что мне не по себе, и решил «разрядить обстановку». Слово за слово и я рассказала ему о нашем заводе: какие золотые дни пережиты были в сталеплавильном цехе, какой сложной была борьба за металл, как труд формировал характеры людей.

И у Левашова родилась потребность поделиться своим сокровенным.

…В седьмом классе учитель физики сказал: «Запомни, Левашов, физика это твое признание. Заглушишь эту искорку, ничего не добьешься». Увлекся Федор радиоделом: собирал и разбирал радиоприемники, стал сам конструировать, не было в школьном кружке специалиста лучшего, чем он, Левашов. Учился легко, успевал по всем предметам, в классе верховодил всеми, был старостой. А мечты уносили на другие планеты. Лелеял мысль: осуществить связь с Марсом. И вот в этот период вдруг изменились отношения у отца с матерью.

— Отец оставил семью. В доме вскоре появился «чужой дядька». И тогда бросил школу, убежал из дома, устроился на завод, выучился там на шофера. Об учебе и думать забыл. Все делал механически, без души. Появились дружки. Втянули, сам не заметил, как, во всякого рода скользкие дела. Сначала воровали по мелочам. Чем дальше, тем больше. И попались. Сколько веревку не вить, а концу быть.

— Что дальше? — Левашов так сжал баранку, что пальцы его побелели. — Дальше был суд, тюрьма. Колыма. Словом, пришел конец «привольному этому житью», и я за голову схватился: мать честная, до какого позора, докатился! Стыд хватал меня за горло, душил, обозлен я был на всех, но работал, и молодых в кулаке держал… А когда война грянула, ни минуты покоя не знал, молил отправить меня на фронт. Сразу не поняли. Не поверили, что ли? Хотя, — продолжал он раздумчиво, — трудно было поверить такому, как я… да и ребята, которые сейчас с нами, все почти такие же. Но, поверьте, по мелочи может прорваться старое, а Родину никто не предаст. За одного только не поручусь… За Шумакова. Уголовный он, рискованный, за ним глаз да глаз нужен…

В Харькове при выезде из города на заправочной станции — комендантский заслон. По указанию штаба фронта, задерживали все машины. Оставив за старшего Левашова, помчалась к коменданту. Все мои аргументы, доказательства, просьбы разбиваются о непреклонное: «приказ командующего». Пытаюсь связаться со своей частью, безуспешно. Вот ведь беда! Доехали, можно сказать, до самого «дома» — и остаться без машин, не выполнить задания!

Потеряно уже два часа. Ломаю голову, как быть. И вдруг в коридоре комендатуры откуда ни возьмись Лысов.

— Все в порядке, — понизив голос, сказал он, — наши уже в десяти километрах от Харькова, идемте быстрее, товарищ инженер-капитан!

Ни о чем не расспрашиваю. Понимаю, что команда каким-то образом ухитрилась улизнуть из-под носа у комендантского патруля, сознаю, что это незаконно, но все заслоняет мысль о необходимости во что бы то ни стало выполнить приказ командира нашего корпуса. При виде вытянувшихся на дороге колонн сердце мое дрогнуло.

Дороги хоть и во многих местах разбиты, но сухо, и, не отдыхая, мы к вечеру доехали до места расположения штаба корпуса.

Семьдесят пять грузовых машин — это колонна внушительная, и поэтому мы расчленили ее в пути на три части.

Старшим второй колонны был Ленька Лысов, а с ним в кабине Шумаков.

В третьей колонне старшим был Володя Шевчук, а с ним в кабине Филимон. Это было наше техническое замыкание. Когда уже подъезжали к штабу корпуса, мы решили для большего впечатления снова вытянуться в одну колонну. И ликовало все внутри, ведь, можно сказать, эти машины мы получили дважды, и особенно чувствительно было «получение» их в Харькове, когда мы «улизнули», как говорили ребята, от комендантского патруля.

Страх, что нас нагоняют, владел нами до самого этого места, хотя «погони» никакой не было.

Подъезжая к домику, где размещался штаб, мысленно уже произносила доклад командиру корпуса, и вдруг — никого, кроме одного бойца, который остался связным. Он-то и сказал, что все наши находятся на станции.

А на станции близ «Зеленого острова», на той самой, где несколько дней тому назад сгружали вновь прибывшие танки, узнали от офицера штаба, что Четвертый Кантемировский ушел вчера в направлении на Киев, а наш полк придан Восьмому гвардейскому механизированному корпусу и ушел в том же направлении.

Собралась вся команда, лица у всех понурые, даже смотреть жалко, но делать нечего.

Полку по указанию командира корпуса выделяются семь грузовых машин с шоферами. Это хорошо, и все же как-то обидно, что получилось вот так, что мы уходим из Четвертого гвардейского Кантемировского корпуса.

Все шофера хотят в наш полк и это приятно. Но Левашов уже подбирает семь машин и семь шоферов. Вижу здесь и машины Лысова, и Шевчука, и, что наиболее удивительно, Шумакова. «Видите ли, он аккумуляторщик, а главное, слушается меня, его же надо в руках держать» — как бы оправдывался Левашов. Молодец Левашов, не бежит от трудностей.

— Итак, товарищи, задачу, которую нам поставил командир корпуса, мы с вами выполнили. Все вы работали хорошо. Спасибо вам за все. Желаю счастливого пути, до встречи в Берлине!

— Спасибо, что поверили нам. Этого никто из нас не забудет, — неожиданно для меня сказал — кто бы только мог подумать — Шумаков.

Глубоко тронули эти его слова, идущие от сердца, кажется, не только инженер-капитана, но особенно, видимо, всех тронуло, что взяли Шумакова в полк, а это значило поверили человеку.

Да, если вера в людей — это вера и в самого себя, это вера в жизнь, ибо только человек — творец всего сущего, то вера людям, с которыми ты вместе работаешь, борешься за общее дело — сближает, помогает идти по правильному пути, исправляет людей и делает их лучшими.

Бредихины не единичны в нашей жизни, они везде и часто встречаются, их надо замечать, им надо помогать, и надо им доверять. С доверием силы наши возрастают.

Попрощалась я со всеми своими товарищами и снова в путь.

Глава восьмая

Машины шли на полной скорости, без остановок и все же казалось идем медленно. Каждый раз — самой даже неудобно — твердила одно и то же — быстрее, давай, Левашов, еще поднажми, хотя он сам выжимал, «все соки из нее, выжимаю, а то — чует моя душа — дадим блуда, если засветло не догоним своих», — отвечал он на мое поторапливаиие. Полк ведет бои, это мы знаем, и каждый потерянный нами час в пути, в поисках, не укрепляет его боеспособности.

— Товарищ инженер-капитан, сверьте карту, а то чего доброго к фрицам на ночлег угодим, — чуть ли не через каждый километр напоминал одно и то же Левашов. Волнения его законны.

Не так-то это просто, даже зная направление, нагонять свою часть, особенно в наступлении. То, что еще вчера было передовой линией, сегодня стало ближним, а иной раз и глубоким тылом. Что ни село — выжженное дотла пепелище с торчащими чудовищами — печными трубами, обуглившиеся деревья, воронки от бомб, покореженные машины, разбитые пушки…

— Танкисты? — ответит тебе солдат с повозки. — Во-он в ту сторону понеслись…

А «в той стороне» — ни наших войск, ни кого-либо из местных жителей. Безлюдье. Только битая-перебитая техника да кучно поставленные с присущей немцам аккуратностью кресты с надетыми на них касками говорят о недавних сражениях на этой истерзанной нашей земле.

Подъехали к неширокой речушке, сверяюсь по карте — здесь должен быть мост, но то, что должно быть, на войне не обязательно есть, вместо моста — торчащие опоры.

— Давайте возьмем вправо, там спуск, и, наверное, где-то брод должен быть, — резонно предлагает Левашов. Только мы спустились, как перед нами колонна машин — стоят, чего-то ждут. Поближе подъехали, а там в самом узком месте этой речушки застрял большой трофейный автобус. Оказалось, это наша «летучка», которую мы соорудили, и шла она с ремонтной базы. Вот радость-то!!!

Мы эту «летучку» готовили как рембазу на колесах, здесь осуществляли замену бортовых передач и даже начинали пробовать проводить замену коробки перемены передач. Готовили своих ремонтников к тому, чтобы при необходимости и двигатель менять, только бы быстрее вводить в строй боевые машины.

Вот эта-то «летучка» застряла и закрыла проезд машинам, а вражеская авиация здесь частый гость. Дороги, можно сказать, и за ручьем тоже нет, машины проложили узкий след, и это стало проезжей частью. Причем в сторону фронта эта «дорога» шла на подъем. А тут хотя и декабрь месяц, но снег падает и сразу же тает, а на подъеме машины буксуют. Тем более наш тяжелый автобус! Надо встречным машинам, идущим с фронта, принять несколько в сторону и пропустить эту «махину». С ходу она пойдет, а в ином случае снова забуксует и тогда вовсе закроет дорогу, а вытянуть такую громаду не легкое дело.

Но на первой грузовой машине, идущей от фронта, оказался упрямый, а возможно, и трусливый шофер, завел свой мотор и нацелился прорваться первым. Левашов, Савченков, оказавшийся в «летучке», убеждают его, а он: «Хоть задавите танком — никого не пропущу».

Поняла, что надо действовать решительно. Перешла брод, стала на подножку первой машины, думала подействовать словами, но напрасно, даже старший на машине и то говорить со мной не пожелал. Пришлось наставить свой «ТТ» и не дать им трогаться, пока не пройдет автобус.

Вот уже где проявилась «мужская гордость» и, конечно же, трусость. Этот шофер проклинал день и час своего рождения, посылал уму непостижимые проклятия и твердил, скрежеща зубами: «Нет, вы только подумайте, баба мне угрожает — это же позор, — лучше смерть!» — но с места он все же не трогался.

В его стенаниях и восклицаниях было столько тоски, возмущения и невообразимого лексикона, что при всей серьезности положения меня разбирал внутренний смех.

Как только автобус вышел на дорогу, а за ним и наши машины, я вмиг убралась подальше от этого шофера, уж очень похоже было, что он, да и все время молчавший старший машины, ни перед чем не остановятся в защиту «мужской чести», чего доброго дадут очередь по баллонам. И такое бывало…

Теперь колонна наша выросла, с нами автобус, но сведений о месте нахождения нашего полка, к сожалению, не прибавилось. Старшина ремонтного взвода уже два дня как убыл из части на ремонтную базу и мало чем облегчил наши поиски. Мы снова ищем — движемся по дорогам и бездорожью.

Вот и сейчас ехали по большаку и — в который раз! — свернули на продавленную гусеницами колею. Кабина расплясалась так, что, казалось, вся душа наизнанку.

— Смотрите! — Левашов ткнул пальцем куда-то влево.

На опушке леса — да, да, глаза не обманывают меня — «тридцатьчетверка». Возле машины копошатся какие-то люди. Левашов рулит прямиком к ним. Ба! Да это же подвижная танкоремонтная база! Тут вижу тягачи, опрокинутые бочки из-под горючего. Знакомая обстановка! Соскакиваю на ходу с подножки.

— Скажите, товарищи…

При звуке моего голоса возившийся с гусеницей танкист резко обернулся и… мы бросились обнимать друг друга; это был наш старший техник лейтенант Иван Пантелеевич Бугаев.

Опоздай мы на каких-нибудь пятнадцать — двадцать минут, их бы и след простыл: полк с боями подвигался вперед, и если бы не эта встреча, кто знает, сколько еще пришлось бы нам колесить по фронтовым дорогам.

Ни с чем не сравнимо чувство человека, после длительного отсутствия возвратившегося в родной дом, в свою часть! Правда, разлука моя с полком в общем-то была недолгой — дни. Но и я испытывала нечто подобное, переступив порог нашего штаба, в котором я задержалась всего на минуты.

Бои идут непрерывно, есть, понятно, и потери. Забот и работ у техников, ремонтников по горло. Замучили дороги. Время зимнее, а днем все раскисает, машины буксуют, идут юзом, застревают. Работяга-тягач вытаскивает то одну, то другую. Ночью легкий морозец скует месиво тонкой ледяной коркой, и тогда машины идут по гололеду, выкидывают самые неожиданные для водителей коленца. Виртуозами надо быть, чтобы не попасть в кювет, увернуться от мин и снарядов, но война всему научит! А тут вдруг замерли, застыли настигнутые вражескими снарядами сразу два танка. Ремонтники наблюдают за полем боя и не заставляют себя долго ждать — уже тащат из «летучки», сноровисто устанавливают новый ленивец взамен разбитого на одну машину, одновременно натягивается правая гусеница на вторую. Не включается задняя скорость, — Фирсов тут как тут, оперирует с тягами, ищет причину, устраняет повреждение.

Внезапно вблизи с характерным, режущим слух, звуком разорвалась бризантная граната, врезался в землю противотанковый подкалиберный снаряд-болванка, вздыбила фонтан земли другая, третья. Ясно, противник берет нас «в вилку». Но работа еще не окончена, и ремонтники продолжают сосредоточенно делать свое дело. Ни одного лишнего движения. Никакой суеты. О себе в такие минуты не думается, и не потому, что ты не боишься, вовсе нет, чувство страха, тем более жажда жизни, присущи каждому, — просто сознание твоей необходимости обостряет мысли и делает твои руки чуткими и быстрыми. Сейчас нет ничего более важного для тебя, чем вдохнуть жизнь в эти два танка, вывести их из-под губительного обстрела. Спасибо, выручила артиллерийская батарея, по-видимому, перемещавшаяся на новые огневые позиции: с ходу развернулась и шарахнула прямой наводкой по обстреливавшему нас вражескому орудию. Больше гранаты рядом с нами уже не рвались и болванки не падали.

Сколько ни приходилось встречать людей на поле боя — все, кто трудился, преодолевал трудности боя, дрался и боролся, перед ними страх отступал.

Страх отступал перед силой, не знающей границ, не знающей преград, перед чувством великого твоего долга, твоей нужности, сейчас, здесь, вот в этом бою, где твой труд идет на уничтожение врага, на защиту твоих друзей, родных, себя, родной земли.

У нас о ремонтниках, о начальнике ремонтной службы говорили: «У них своя броня, они всегда в работе на поле боя, их пуля не берет, они всегда нужны».

С этой «броней» и дошел начальник ремонтной службы и многие ремонтники до самого Берлина. Сколько возвращенных в строй танков и самоходок на счету этих героев ремонтной службы!

— Когда ремонтная «летучка» под боком, — говорят механики-водители, — воюется веселее.

Нам тоже спокойнее, когда мы под боком у танкистов. В бою, каким бы тяжелым он ни был, мы, как правило, находимся со своими ремонтно-техническими средствами в боевых порядках. Поднабравшись опыта, так «набили глаз», что нередко могли даже предвидеть развитие боя, а это позволяло соблюдать разумную осторожность и своевременно оказывать помощь раненым машинам.

— Остановится танк в бою хоть на минуту, это уже выигрыш для врага, потеря нашего преимущества, — неоднократно напоминал ремонтникам командир полка. — Ваше дело — в любой обстановке как можно быстрее вводить в строй боевые машины.

Да, боеспособность полка во многом зависела от оперативности и слаженности действий всех звеньев технической службы. Танкисты не случайно называли ремонтников «скорой помощью». Подобно тому как врачи и санитары «скорой» мгновенно приходят на помощь человеку, — так и ремонтники на поле сражения спешили на выручку попавшим в беду машинам.

Слово «нет» в нашем лексиконе отсутствовало, а если и употреблялось, то только для того, чтобы подтвердить: невозможного для нас нет. Это не красивая фраза, а так именно было.

Дни и ночи наши войска преодолевали яростное сопротивление, взламывали вражескую оборону. Продвинулись где на пятьдесят, а где и на сто и больше километров.

Для технической службы полка все эти сутки слились в один нескончаемый день. С утра до вечера и с вечера до утра — непрекращающиеся ремонты. Заправка горючим, пополнение боеприпасами, вытаскивание застрявших машин, и их эвакуация.

В ночь на двадцать шестое декабря, окружив и уничтожив вражескую группу гитлеровцев, мы овладели двумя укрепленными опорными пунктами Бривки и Вчерайше. Наши танки ворвались на северо-западную окраину Бривки столь стремительно, что «доблестные» офицеры гитлеровского рейха повыскакивали из хат в нижнем белье, да так с поднятыми руками и бежали, а те, кто понаходчивее, нацепила на палки нательные рубахи и размахивали ими наподобие белых флагов, просясь в плен.

На рассвете следующего дня бои приняли особо ожесточенный характер.

Противник, перегруппировав свои силы, встретил наши наступающие части сплошной завесой огня.

Земля взрывалась минами и бомбами. Свинцовые ливнем поливалась с бреющего полета вражеской авиации наступающая пехота, но наше наступление продолжалось.

На минах подорвались две самоходные установки «СУ-85» — стоят словно обезноженные. Разведка «проморгала» здесь минное поле, но в ходе наступления не должно быть задержки, иначе провал всей операции.

Саперы с миноискателями, то падая, то снова поднимаясь, делают проходы, а Пустовойтов рвется вперед, стоит, открыв люк своего танка, ждет. И вдруг упал боец с миноискателем. Филипп Фомич вихрем вылетел из своей машины и сам продолжал поиск мин до подхода сапера. Наконец боевые машины двинулись и на предельной скорости устремились вперед. Первой оказалась машина младшего лейтенанта Кулакова. Перед ней сквозь утренний туман вырос холм, но, не снижая скорости, танк смело двигался вперед. Расстояние до холма-дзота, изрыгающего огонь, все сокращалось, казалось, еще один небольшой рывок и препятствие будет преодолено. Но вдруг именно в этом последнем рывке машина начала как бы оседать, сползая вниз.

Проклятье, неужели подбита? Но тут же показалась машина Вершинина, она мчалась, словно снаряд, выпущенный из ствола орудия, именно к этому дзоту, ведя непрерывный огонь, и не успели взглядом ее охватить, как она уже преодолела препятствие.

— Ее узнаешь из тысячи — это руки Вершинина. Он виражирует машиной будто самолет в воздухе, — говорит, забыв сейчас об опасности и наблюдая за ходом боя, рядом находившийся Володя. Он снова командует ротой и сейчас находится в резерве.

Машины Вершинина уже не видать, за ней понеслись остальные танки капитана Пустовойтова, и атака продолжалась.

Сам капитан всегда впереди, смелый, горячий и решительный. Обо всем этом говорят не только его действия, но и его внешность — его глаза, лицо, манера говорить с людьми.

Губы волевые, а в глазах постоянная готовность к действиям, и незаметная улыбка, как бы говорящая: «Не беспокойтесь, если надо, все выполню, все смогу».

В разговоре умел выслушать человека. Посмотрит на своего собеседника коротким оценивающим взглядом, «словно на мушку берет» — как говорили бойцы его подразделения, а затем скажет: «Что же ты задумался Аника-воин». И начнет объяснять, что к чему, и научит, и веру в свои силы вселит.

На войне у него был свой почерк — всегда вперед, а ведущая линия — полное бесстрашие.

Вот и сейчас сильным броском подразделение Пустовойтова при поддержке подоспевшей артиллерии освободило еще ряд населенных пунктов. А к концу дня вся наша часть оказалась в острие клина наступающей танковой армии.

Еще не высох боевой пот — ручейками скатываясь по лицу, по шее, еще только снят с промокших от пота волос танковый шлем, еще в глазах огонь, вздыбленная горящая земля и разрывы вражеских снарядов, дым и пламя горящей техники врага, бегущие, падающие вражеские солдаты, а капитан Пустовойтов с экипажами машин разбирает причину «обратного сползания с холма» танка Кулакова.

Механик-водитель этой машины стоит, опершись спиной о броню, кажется, совсем обессилен. На лице тоже белые следы от стекающего пота, и только глаза, большие, открытые, мерцают синим пламенем и смело смотрят на своего командира.

— Товарищ капитан, во всем виноват один я. Командир, как только образовался проход, дал команду «вперед», я тут же рванул вперед, а губы повторяли одно, как клятву: «Только вперед и только вперед». Но вдруг, в последний момент, когда я увидел дзот противника рядом, огонь, вырывающийся из амбразуры, у меня вроде сердце остановилось, а она, вот, — показывая рукой на свою машину, — пошла назад. Я тут же взял себя в руки, нажал на педаль топлива и рванул вместе со всеми, давил гадов и даже, наверно, кричал, уж очень была велика у меня обида за этот хоть и мгновенный, но все же позор.

Больше, товарищ капитан, это никогда не повторится.

Все присутствующие здесь думали: «сейчас будет разнос». А Филипп Фомич внимательно выслушал механика-водителя, не спуская глаз с него, тихо, с болью, заговорил:

— После Дивина, после того как мы увидели трех наших повешенных людей, ты, Женя, дал клятву отомстить за смерть партизан и вдруг испугался…

А твоя броня в бою, в борьбе с врагом — это клятва, данная Родине, и вот тем погибшим партизанам, и твоей матери, и твоему отцу, это твоя решимость, твоя воля, о которой ты никогда не должен и нигде забывать, — бороться до последней капли крови.

Когда ты был у дзота, ты пушку врага, считай, уже вывел из строя — ты вошел в непростреливаемую ею зону, она тебе уже ничего сделать не могла, а враг при виде твоего богатыря от страха уничтожен был, и тут не мешкай, дави и рви вперед, а для этого из сердца некогда не выпускай воинской присяги — на верность Родине и волю свою воинскую.

Враг в этом районе нас меньше всего ожидал. Он считал, что мы это препятствие обойдем, и поэтому весь огонь сосредоточил на своих флангах, а мы его прижали именно здесь и уже потом разделывались с его флангами — вот так-то, воины-богатыри!

А теперь за работу.

И снова наступление.

Внезапность нашего удара по опорному пункту помешала зондеркоманде сделать свое черное дело, и потому дома в только что освобожденном селе были целы и невредимы. Услышав русскую речь, из подвалов и вырытых на огородах ям стали выходить люди. Что тут было! И слезы и рвущиеся из сердца слова благодарности «спасителям-танкистам», каждый зовет к себе перекусить и погреться, но нам не до отдыха — опять и опять ремонты.

Как быть с подбитыми и застрявшими перед обороной врага тремя танками, среди которых оказалась и моя «счастливая» машина с пятизначным номером и цифрой пять на конце, та самая, на которой я прибыла в полк?

Гитлеровцы пытались захватить лакомую добычу, но наши экипажи не давали приблизиться немецким солдатам, те не могли даже носа высунуть из скопа, а если кто и пробовал, нарывался на короткую пулеметную очередь. Танкисты знали — их не оставят в беде.

Командир приказал к рассвету вытащить эти машины. И мы ломаем головы — каким образом, а главное, чем?!

Пустовойтов просит разрешения взять один из исправных танков, чтобы попытаться с его помощью вытащить застрявшие. Но слишком это большой риск, можно лишиться еще одного танка, а для нас каждая боевая машина сейчас на вес золота. Нужен тягач. На наш рассчитывать нечего, подбит и основательно еще утром.

— Шевчук и Лысов наметили «жертву», — с этими словами в хату, где собрался «мозговой центр» технической службы, входит лейтенант Харлов. — Высмотрели у врага тягач с подъемным сооружением. Обещались сегодня же притащить. Шевчук так сказал: «Сам все проверил. Там фрицы устроились, что надо, пьют шнапс и яйками с колбасой закусывают».

— Разрешите? — с порога широко улыбаются шофера моей «колымской» команды, Шевчук и Лысов.

— Эвакуационная машина доставлена, разрешите выручить наши застрявшие экипажи, — чересчур громко, как всегда, когда он волнуется, докладывает Лысов.

Взглядом еле успеваю остановить Злацина, который готов был сорваться с места и обнять этих парней, — ведь вылазка эта предпринята ими на свой страх и риск, они ни с кем ее не согласовали, следует ли поощрять такие действия? Как и тогда, в Харькове, где команда шоферов увела задержанные военным патрулем грузовые машины, меня охватывают противоречивые чувства. Но дорога каждая секунда. И вот уже трофейная эвакуационная машина «лухс» двинулась на выручку нашим танкистам. За командира — капитан Пустовойтов, помочь ему вызвался старший техник-лейтенант Злацин.

— Подъехали деликатно, двигатель, и тот не дышал, — с жаром рассказывал потом Злацин. — Фрицы, наверное, что-то учуяли, постреляли на всякий случай из пулемета. Мы, конечно, молчок. Тьма кромешная, будто специально для нас — ни зги. А Лысов с Шевчуком — артисты! — умудрились прицепить трос к танку, не обнаружив себя ни единым звуком. Даже капитан, — Злацин кивнул на Пустовойтова, — и тот ничего не услышал, а ведь стоял наверху на корпусе танка.

— Только почувствовал: а машина-то движется, — засмеялся Филипп Фомич.

— Нет, вы только представьте себе, — черные глаза старшего техника-лейтенанта горели от возбуждения, — вытащить из-под самого носа фрицев три наши боевые машины… Ай да мы!

Из доклада Лысова, однако, следовало, что ничего особенно не произошло.

— Затаились. Прицепили с Шевчуком трос, и вся игра, — деловито пояснил он. — А танки? Танки комбат со Злациным вытащили, их заслуга.

За смелость и находчивость, за солдатский подвиг Шевчук и Лысов первыми из «колымцев» были представлены командованием к правительственной награде.

Чуть развиднелось. Теперь, когда напряжение спало, мы почувствовали, что зверски голодны. Хозяйка хаты, Наталка, подает в круглой глиняной миске духовитую рассыпчатую картошку, ставит на стол тарелки с солеными хрусткими огурцами, приносит шматок сала. Вкусно! Мы уписываем за обе щеки этот поистине великолепный ужин, нет, вернее, уже завтрак, а Наталка между тем выспрашивает, не повстречался ли нам где ее Грыцько, он тоже танкист. Двое детишек подрастают, а отца не помнят: сынишке, старшенькому, два года было, когда отец ушел на войну…

Она смотрит и не может насмотреться на нас, верит и не верит своему счастью: вот они, перед ней, воины-освободители, за ее столом, в ее хате, где еще вчера хозяйничали и помыкали ею и ее детьми проклятые гансы…

— Скидывайте свои гимнастерки, живо состирну, — радушно предлагает она. — Вода вже закипела.

«Хорошо бы переодеться, вздремнуть», — думаю я, но, машинально взглянув на часы, поднимаюсь.

— В другой раз, Наталка, авось еще свидимся…

Наталка молча идет к скрыне, достает со дна завязанный узлом носовой платок.

— Це мои кульчыкы… Що купыв Грыцько, як мы ще тилькы поженылысь… Виддай их нашему государству, а бы швыдче прогнаты нехрыстив…

Крепко обнимаю солдатку. Единственное, что у нее осталось — память о счастливых днях, подаренные мужем сережки, и она с готовностью расстается с ними, надеясь, что они пригодятся в борьбе с врагом.

— Нет, Наталка, не возьму я твои кульчыкы, наденешь, покрасуешься в них, когда будешь встречать после победы своего Грыцька…

«Кимарнув сто двадцать минут», как любил говорить старшина Фирсов, ремонтники опять засновали взад-вперед. Работы много, а времени, как всегда, мало. К тому же тылы наши поотстали, а у нас катастрофа с горючим, скоро нечем будет заправлять машины. Но и на этот раз выручила солдатская смекалка.

— Ну и везучий денек нынче, товарищ инженер-капитан, — услыхала я знакомый, с нотками торжества, голос Лысова. — Обогатились, право слово. Теперь мы и с трофейным первосортным бензином и с двумя цистернами газойля. Взамен тех, что нам фриц с самолета пробил.

Ну что ты скажешь, оказывается, он с Шевчуком ночью снова совершил вылазку к противнику.

— Дрыхли фрицы, храпака задавали, будь здоров! Часового мы, ясное дело, сняли. И так далее… — Лысов не в силах сдержать улыбки.

Улыбаюсь и я. Фронт, как рентген, высвечивает все нутро человека, здесь сразу видно, каков ты. Вот и Лысов, попал в здоровое окружение и стал человек человеком, нашел применение и выход своей энергии, предприимчивости, — смелый, хороший солдат!

Темп наступления полка нарастал.

Вклинившись в оборону противника, мы продолжали расширять и углублять этот клин в направлении на Казатин, крупную узловую станцию.

— Эшелонов воинских там видимо-невидимо, — весело докладывал вернувшийся оттуда разведчик. — И все они, как на ладони, бери и коси!

Но попробуй косить, когда противник цепляется, что называется, зубами за каждый метр земли, оказывает жесточайшее сопротивление. На подступах к станции путь нам преградил огонь вражеских танков и самоходных орудий. Наступление наше, однако, не остановилось — и гитлеровцы, не выдержав натиска, начали пятиться.

Деревня близ Казатина, где шел бой, окутана густым дымом. Полыхают «фердинанды» и «тигры». Горят и «тридцатьчетверки», но наши танкисты гонят противника дальше, а пехотинцы уже забрасывают немецких солдат гранатами, бьют в упор из автоматов.

И вдруг — оглушающая тишина. То рвались снаряды, гранаты, танки давили бегущую вражескую пехоту, сметали с лица земли дзоты, казалось, конца этому нет и не будет, а тут внезапная тишина. Нет целей, машины заторможены, а руки, глаза, сердце — весь ты еще в бою, ищешь врага, а доносятся только отдельные одиночные выстрелы, и вот уже стоят жалкие дрожащие вояки с поднятыми руками и вопят: «Гитлер капут».

Старший лейтенант Котов вышел из машины, смотрит на эту картину прошедшего боя и про себя произносит: «Хорошо, ребята, поработали!»

Вроде он не причем тут, а на деле, его машина в бою всегда впереди, а снаряды от его руки и верного глаза уничтожили немало вражеских танков и другой боевой техники и в этом бою.

С вида еще юноша, недавно из училища пришел, он не похож на подтянутого боевого командира роты капитана Пустовойтова, он мягче характером, в жизни стеснительный, его серо-голубые глаза всегда смотрят немного враскос и чисты как родники, запрятанные в тени деревьев. Светлые волосы лежат всегда аккуратно с зачесом набок. Только вот теперь после напряженного боя слежались под танковым шлемом. И пот стекает по лицу, а глаза горят боевым огнем. Весь его облик, вся фигура, тихий говор создают внешнее впечатление не очень боевого командира. В бою же сродни капитану Пустовойтову. Русский бесстрашный воин, умелый командир.

Перед наступлением в Чернорудка он попросил рекомендацию в партию.

Рассказывая о себе на собрании, как он рос, учился, любил ходить на лыжах, охотиться, он с такой сыновьей любовью говорил о матери, что даже бывалые воины говорили «ишь ты, даже сердце защемило». Все единогласно голосовали за прием в партию Сережи Котова. И он оправдывает в боевых делах это великое звание.

Старший лейтенант со всем личным составом своего подразделения дружит, и эта дружба, внимание к каждому члену экипажа, забота о каждом, обеспечивает самую высокую дисциплину.

Раненые просят не отправлять в медсанбат.

— Ничего, товарищ старший лейтенант, чуть бок царапнуло, уже перевязали сами.

— Нет, Филиппов, — твердо отвечает Котов, — жаль тебя отпускать, но надо, чтобы в последующих боях ты был с нами…

У командира орудия тяжелое ранение в голову.

— Прощайте… товарищ… старший…

— Ну что ты, Володя? — Котов присаживается на корточки возле раненого. — Еще чего выдумал, «прощайте»? Подремонтируешься и вернешься. Ты только не раскисай, ведь нам без тебя никак нельзя!

Проводив раненых, Котов осматривает поврежденные машины, он прекрасно знает материальную часть танка, руководит ремонтом пострадавших в бою машин и сам помогает ремонтникам.

Механиком-водителем Махмутовым обнаружена поломка кронштейна наклонной тяги, ремонтники устанавливают новый кронштейн, работа трудоемкая. Котов помогает не только советом, но и своим трудом.

На другой машине старший сержант Никитин устраняет повреждения в бортовой передаче. Он всегда работает вместе со своим другом Ленькой Савиновым. Работают они быстро, споро — молодые ребята, недавние школьники, а теперь умельцы — воины. Их горячие воинские сердца рвутся на танк или на самоходные орудия, но и бойцами второго эшелона себя не считают.

— Ну что, орлы, скоро двинемся, а то давайте помогу. — И так от машины к машине, к каждому командиру и солдату — внимание и помощь — за это люб командир Котов и велики боевые успехи его подразделения.

Надо спешить на КП, куда, как мне сказали, только что прибыл танк командира части, необходимо увязать с ним ряд вопросов.

Направляюсь по наиболее короткому пути — полем. Сыро — в валенках чавкает вода. Одеты мы по-зимнему, а на дворе слякоть, тает. Намокший полушубок тяжело давит на плечи. В карманах чего только нет — и пистолет, и индивидуальный пакет, и шоколад кока-кола, и завалявшийся сухарь. Нащупав его, вынимаю и запихиваю в рот. Меня окликает какой-то мужчина, на ломаном русском языке спрашивает, как пройти к старосте.

— К старосте? — переспрашиваю я, а сама думаю: «Судя по акценту, немец. Полушубок мой без погон, голова не покрыта, вот он и принял меня за местную жительницу». Изображаю на своем лице подобие радушной улыбки: — Идемте, я провожу вас, покажу его дом…

Пистолет держу в кармане наготове, а сама, как ни в чем не бывало, усердно разжевываю сухарь. Смотрю, навстречу — вот удача-то — идет не кто иной, как наш оперуполномоченный. Сдаю ему с рук на руки свой живой трофей. Немецкий разведчик пришел в бешенство. Меньше всего он ожидал попасть здесь в руки «проклятий советский гепеу», как злобно прошипел он.

Капитан Пустовойтов вне себя. Его роте поставлена задача прорваться к Казатину, а огневая завеса противника не дает ходу. Можно, конечно, ударить в лоб, рискнуть, но ставить под удар людей и технику не в характере Филиппа Фомича. Обойти леском?.. Там болото, могут увязнуть машины. Поразмыслив, он совместно с пехотинцами, что тут же расположились, снаряжает в тыл к немцам группу пулеметчиков и пехотинцев.

— Заставьте врага замолчать!

Одновременно высылаем еще раз разведчиков — проверить, сильно ли заболочено за леском, нет ли где прохода. Стою рядом с Пустовойтовым и оцениваю сложившуюся здесь обстановку, как вдруг:

— Товарищ инженер-капитан, разрешите доложить, прибыл в ваше распоряжение, машины и личный состав в полном порядке.

«Левашов? Быть того не может!» — Но это он, собственной персоной. Вид бравый, глаза веселые.

— Вернувшиеся машины, — добавляет он, — по распоряжению старшего техника-лейтенанта Харлова, уже отправлены за боеприпасами.

Я рада, что он вернулся, но одолевают сомнения: законным ли путем?.. А ушел он из нашей части при далеко не понятных обстоятельствах.

Когда мы несколько дней тому назад, ценой жизни многих наших товарищей, в яростной схватке выбили оккупантов из Дивина и ворвались в село, то замерли от увиденного. На приколоченной к двум деревьям толстой перекладине раскачивались в веревочных петлях люди, среди них девушка. К ее рубашке приколот картонный лист с корявой надписью «партизан»…

Тогда Федя Левашов не мог отвести глаз от виселицы, лицо у него сразу осунулось, посерело, как и у всех нас. И на первой же остановке он попросился перевести его механиком-водителем на танк. И вдруг сам напросился на машину, что уходила из нашего полка.

Нам предстояло наступать на Житомирско-Бердическом направлении. Каждая машина была у нас на счету, а тут заместитель командующего Первой танковой армией по технической части, наслышанный о том, что у нас в полку якобы грузовых машин полным-полно, нацелился на наш транспорт (машин и в самом деле было много, да что толку! — половина трофейного пополнения, которое без разбору притаскивал начальник автослужбы, никуда не годилась) и распорядился передать на время в распоряжение командования армии пять полностью экипированных машин вместе с шоферами. Невозможно, жалко было отдавать машины, — а тем более выделить надо было самые лучшие! — но ничего не попишешь, пришлось с этим смириться. А вот с просьбой Левашова смириться не могла: он просил, — кто мог бы этого ожидать?! — включить его в число этих пяти шоферов. Странно — утром попросился в механики-водители, а в полдень просится убыть с машиной из полка! Разбираться некогда, да и нужно ли? Приказала удовлетворить просьбу сержанта.

И вот сейчас Левашов, словно бы ничего и не произошло, стоит передо мной по стойке «смирно» и улыбается.

— Небось, думали несерьезный человек Федор? Удрал? Точно?

И Левашов рассказал, чем продиктован был этот его поступок.

Ему уж очень жалко было, что из полка уйдут эти машины. В армии его назначили старшим группы по сбору трофейной техники. Поработали ребята на совесть, действовали где хитростью, где брали дерзостью, вели себя геройски, от пуль не прятались, от врага не драпали. Это и позволило Левашову спустя время, при удобном случае обратиться к заместителю командующего армии, которому столь красочно расписал плачевное со стояние автопарка полка, с таким воодушевлением рассказал, чего стоило нам получить и пригнать эти машины из Орджоникидзе, что полковник сказал: «Ну и молодец ты, Левашов! За смелость и добросовестную службу, за высокий патриотизм к своей части разрешаю убыть со своими машинами».

— Хорошо, — самым обыденным тоном говорю ему я, — отправляйтесь к старшему технику-лейтенанту Харлову. — И, не выдержав, официального тона, крепко жму его руку. — Спасибо, Федя.

Левашов понял: действия его одобрены. И одним духом выпалил:

— Товарищ инженер-капитан, помните, вы говорили переведете меня на боевую машину? С тягачом я вполне освоился да и танк пробовал, учился между делом, старший техник-лейтенант Бугаев сказал, могу водить машину.

— Подучишь материальную часть, возьму тебя механиком-водителем, — обещает капитан Пустовойтов.

— Есть подучить материальную часть!

Левашов светится от счастья, чувствуется, он уже назубок знает танк, готов хоть сию минуту сесть за рычаги — так велит ему совесть советского воина…

Полк наш совместно с другими частями стоит на подступах к Казатину.

Нам видна железнодорожная насыпь, путь к ней преграждает ручей, виден и мост через него, но он, конечно же, пристрелен, а кругом топь. Как пить дать, засядут тут танки и самоходки.

Обстановка осложняется еще и тем, что на путях близ станции ощетинился жерлами орудий и пулеметами вражеский бронепоезд, не дает головы поднять нашей пехоте.

Надо перебраться через этот ручей, уничтожить бронепоезд, а мы остановились. Вот потому-то и был вне себя редко когда теряющий равновесие духа капитан Пустовойтов.

— Товарищ капитан, разрешите мне с группой бойцов… Мы его гранатами, а не выйдет, так зубами… Слово даю, уничтожим. Через болото и ручей переберемся, не сомневайтесь, все будет в ажуре! — Не найдя более веских аргументов, Левашов с нетерпением глядел на командира.

— Эх, мать родная, до чего же надо цель эту снять… — словно не слыша его, бормотал капитан, а потом, видимо, придя к определенному решению, чуть громче произнес: — Уничтожить надо, и сейчас же! — Повернулся к Левашову. — Нет, брат, не гранатами и зубами, пушечным огнем мы его, и прямо в лоб, чтоб опомниться не успел. — И пустился бегом с бугра, вскочил на корму своей машины, нырнул в люк, только руки мелькнули.

Мгновение, и танк капитана Пустовойтова уверенно пошел вдоль ручья параллельно железнодорожной насыпи.

Что такое? Уйти от моста, единственно возможной в этих условиях переправы?!

Но вот вслед за капитаном в том же направлении промчалась машина Коли Вершинина. Его узнаешь из тысячи, по какой-то особой легкости, по замысловатым виражам.

Достигнув излучины, с ходу перемахнул через ручей, словно подталкиваемый какой-то невидимой силой, взобрался по склону насыпи, взлетел на железнодорожное полотно и, развернувшись, как говорят танкисты, на одной точке, устремился к бронепоезду.

Этот путь за капитаном Пустовойтовым и Вершининым повторили остальные танки.

Противник не успел даже повернуть стволы пушек в нашу сторону, бронепоезд содрогнулся: его в упор расстреливали, поливали огнем танковые пушки. Языки пламени лизали бронеплощадки, клубы дыма окутали железнодорожное полотно. А танкисты, не прекращая огня, уже спустились по противоположному склону насыпи и на полном ходу двинулись к городу.

Здесь произошла наша встреча с соседним танковым полком, что тоже вышел на железнодорожное полотно с другого направления.

Открылись люки машин, мы что-то кричали друг другу, радость распирала грудь, такое бывает, видимо, только в бою, когда победа вырвана из рук грозного противника.

Повалил густой снег. Снег падал крупными хлопьями. Снежинки кружились, плясали в воздухе, оседая на ветвях, и все вокруг преобразилось. Кто-то из нас взглянул на часы; стрелки давно уже перевалили на вторую половину дня.

— А ведь нынче тридцать первое декабря, Новый год, братцы!

Считанные часы остались до нового и, как мы верили, победоносного сорок четвертого года. Мы знали: далеко отсюда наши близкие соберут на стол припасенное от скудных пайков, поднимут тост за победу и за нас, кто встречает Новый год в окопах и в дотах, в танках и за гашеткой пулемета, за рулем тягача и у операционного стола, на линии связи или же в «секрете», — за всех тех, кто гонит фашистскую нечисть с родной советской земли…

А в только что освобожденном городе еще горели дома, взрывались мины. Откатываясь, враг вгрызался в каждый клочок земли, предпринимал одну контратаку за другой, артиллерийские снаряды с двух высот, на которых закрепился противник, долетали до города.

Я объезжала на трофейной машине все боевые точки и все службы: снова надо организовать ремонт боевых машин, сбор трофейной техники, заправку горючим и боеприпасами. Стрельба не прекращалась.

В месте расположения подразделения старшего лейтенанта Косячного на западной окраине города везде битая техника врага и особенно много танков и самоходных установок.

— «Намолотили» мы изрядно вражеских машин, — и глядя вдаль, старший лейтенант Косячный рассказывал: — Отец написал мне в письме, как наши уральцы на свои денежные средства в сверхурочные часы за счет перевыполнения плана плавили чугун, варили сталь для танков, для пулеметов и снарядов. Они на свои средства снарядили особый добровольческий танковый корпус. «Узнай, сын, где действует этот наш корпус, и, как коренной уралец, попросись в него, выполни наш наказ и вернись обязательно с победой. Мы в эти танки вложили не только труд своих рук, но и святую веру в победу над врагом и любовь к стране нашей».

И вот смотрю на эту битую технику, думаю, собрать бы этот лом да под копер и в мартеновские, и в доменные печи, чтобы полился чугун, пошла бы сталь разливаться по изложницам, заработали бы прокатные станы.

Эх, залечили бы быстро раны, нанесенные войной, а там, смотришь, и мы бы с вами еще поработали на заводах во имя мира, во имя будущего.

И таким мечтательным и вдохновенным было лицо потомственного металлурга, что невольно перешли на мирные темы.

И сколько несгораемых элементов может от этого лома остаться в металле, и какие великолепные конструкционные стали мы получим для строительства будущих гигантов. Домны, мартены, дома — все виделось только огромным, чтобы достойны были тех гигантских усилий нашего народа, которые затрачиваются в этой жестокой борьбе с врагом.

Разговор прервал взрыв снаряда. Машина моя, стоявшая чуть поодаль, факелом взметнулась в небо. Вместе со старшим лейтенантом забежали в первый попавшийся на глаза кирпичный домишко. Войдя, очутились в небольшой комнате. В углу у окна примостился стол, на нем возвышалась обвешенная разноцветными бумажками тоненькая елочка. По обе ее стороны стояли порядком облупившиеся матрешки. Представить себе только: война, смерть и эта новогодняя детская елка! Я перевела взгляд на разбросанные по полу игрушки и похолодела: передо мной лежала девочка, совсем еще кроха, лет трех, не больше. Она была мертва. На виске запеклась кровь…

Будто ток пробежал через наши сердца. Ни о чем не думалось, кроме одного: «Отомстить!»

Еще не все части подтянулись, а уже передан устный приказ командира бригады, нашему полку совместно с соседями справа и слева продолжать преследование противника. Подразделениям капитана Пустовойтова и Котова поставлена была задача — сбросить гитлеровцев с захваченных ими двух господствующих над городом высот, закрепиться на этом рубеже, дать возможность освобожденным советским людям радостно встретить Новый год.

Мощная внезапная атака, начавшаяся сразу после ожесточенных боев на улицах города, ошеломила фашистов, они были смяты, сметены с лица земли. И когда часы пробили двенадцать, все мы — бойцы и офицеры и местные партизаны — пусть на ходу, наскоро, но отметили Новый год и свою дорогой ценой вырванную победу.

Дрожат от напряжения руки, только что сжимавшие то ли рукоятку пулемета, то ли рычаги танка, автомат или инструмент для ремонта, выплескивается из граненых стаканов и кружек спирт. Секретарь горкома партии сердечно поздравил всех:

— За нашу окончательную победу над врагом!

Звякнули тесно сдвинутые алюминиевые кружки, граненые стаканы, крышки от фляжек, стеклянные, консервные банки и вдруг:

— По ма-ши-нам!

Все сразу задвигалось, зашумело, взревели моторы, — в ту же ночь на первое января 1944 года нам: предстояло совершить марш-бросок.

Глава девятая

— Товарищ инженер-капитан, как быть с запасными бачками, — обратился старший лейтенант Котов, — и брать опасно, а не брать вроде нельзя.

«Танковые факелы» — называли их. Впервые о них услышала в бюро пропусков Наркомата обороны. Застрял в памяти разговор двух бывалых танкистов.

«Видали мы, как угодил он в борт вашей машины, а сверху лежали, видать, запасные бачки с горючим, и пламя сразу охватило машину. У нас такое же было, но мы их свалили к богу в рай».

Сами мы тоже убедились в опасности этого резерва с горючим и перед наступлением сбрасывали их на исходных позициях, брали с собой только на марше.

Но сейчас направляем машины в тыл врага, может следует их все же взять…

— Давай, братва, сваливай бачки к богу в рай! — властно скомандовал кто-то, и одолевшие нас с Котовым сомнения, — брать или не брать запасные бачки с горючим, — мигом рассеялись: ясное дело, не брать.

«Но черт возьми, те же слова и тот же голос, что тогда в бюро пропусков, галлюцинации, что ли?» — подумалось мне. Поворачиваю голову и прямо передо мной стоит тот самый танкист в расстегнутом полушубке, шапка-ушанка сдвинута на затылок, а на лице широкая, щедрая улыбка, которая сразу исчезла, как только он увидел меня. Брови ушли вверх, глаза округлились, он рывком сбросил шапку и, широко раскинув руки, выдохнул:

— Эх, мать честная, так это же гражданочка из Москвы!

Мы обнялись, как самые близкие друзья, хотя наше знакомство только в том и состояло, что вместе получали направление на фронт в управлении кадров Наркомата обороны, он как бывалый танкист, а я как «гражданочка». Но вместе Родину защищаем, связаны общими воспоминаниями о Москве, этого достаточно для фронтовой дружбы.

Я напоминаю полковнику, как он, тогда еще старший лейтенант, говорил при встрече с другом Валькой Корытиным: «Нет, брат, лучше «тридцатьчетверки» машины нет…»

Полковник заразительно смеется и с особой теплотой вспоминает о своем однокашнике по училищу.

— Воюет, бродяга, и хорошо воюет, тоже полковника получил. — И, помолчав, подтверждает: — А «тридцатьчетверка» — машина что надо. Вот уничтожим жмеринскую группировку, и прямым ходом на наших коробочках до Берлина!

Глядя на нас, ремонтники пораскрывали рты: надо же, такая встреча! Все любуются этим крепким светловолосым русским богатырем.

— Э, нет, орлы, делу время, потехе час! Чтоб каждую гаечку, каждый шплинтик проверили! — энергично распоряжается полковник и поясняет: — А бачки не понадобятся. С нами пойдет цистерна с горючим.

Настроение у всех поднимается: с таким решительным командиром не пропадешь. Ведь в армии о боевых подвигах полковника ходили легенды.

Мне уже довелось на фронте столкнуться с этим же полковником, но увидеть его в лицо в тот раз не пришлось.

Было это на марше, в новогоднюю ночь. Продвижение наше внезапно застопорилось. Громада танков и машин зарокотала, заскользила, остановилась. Пооткрывались люки и понеслось вдоль колонны:

— Эй, что там стряслось?

— Почему стоим?

Продвигаясь на «виллисе» по обочине, подъезжала к каждой нашей машине, а в ответ:

— У нас все в порядке.

И только в голове колонны увидела: несколько человек хлопочут у танка с растянувшейся гусеницей. Стук, лязг, скрежет металла перекрывал чей-то хриплый голос.

— Ты что, мать твою за ногу, ослаб, что ли, трос закрепить не можешь? И куда, куда ты суешь лом… Цепляй за проушину трака, да нет, не та-а-к!.. — Рослый военный в сдвинутой на затылок шапке-ушанке, выхватив из рук бойца трос, ловко закрепил его. Подняв голову, накинулся на командира машины: — А ты чего застыл, словно невесту под венец вести собрался? Так она еще не родилась, ждет, пока молоко на твоих губах обсохнет.

И военный принялся так хлестко допекать лейтенанта за упущение, что ехавший со мной в «виллисе» штабной офицер заерзал на своем сиденье.

— Вы уж, товарищ инженер-капитан, лучше поезжайте отсюда, а то полковник не видит вас, а потом ему будет неудобно.

Меня так и подмывало заглянуть в лицо командиру, о смелости которого я уже была достаточно наслышана.

— Нечего сказать, прославленный танкист! — произнесла я, ни к кому не обращаясь, в надежде, что он, быть может, обернется. Полковник, в эту минуту сидевший на корточках у танка, действительно поднял голову, но не в мою сторону:

— Только баб еще не хватало в этой кутерьме! — зло бросил он.

А теперь вот встретились как самые близкие друзья, — оба в одном боевом строю.

Чем-то родным веет от этого человека, а мысль крючком зацепилась за его фамилию: Ко-ро-та-ев… Ко-ро-та-ев…

Он что-то спрашивает, о чем-то говорит, я машинально отвечаю, слушаю, но вижу уже не его: перед глазами завод, наш комсомольский поход по боевым дорогам отцов, костер на берегу Сиваша…

В сторонке прислонился к стволу расщепленного снарядом дерева Филипп Иванович Гордеев, наш партприкрепленный, поглаживает густо усыпанную зелеными листиками тонкую молодую ветку, выбившуюся из-под обуглившейся раны: будет, будет жить это дерево!..

Вспомнилось все до мельчайших подробностей, и особенно лукавая усмешка, с какой он говорил о себе.

— Вымахал я в свои восемнадцать лет аж на сто восемьдесят два сантиметра. Ребята меня иначе и не называли, как «Эй, телеграфный столб». А фамилия — и смех и грех! — Коротаев… И пошло «Длинный коротыш!»

Рассказав об этом полковнику, волнуясь, спросила, уж не отцом ли ему приходится участник перекопских боев партприкрепленный на нашем заводе Филипп Иванович Гордеев — ведь его фамилия тоже Коротаев, а Гордеевым он стал себя называть по матери. — Так и пристыла к нему на всю жизнь фамилия Гордеев да Гордеев. На эту фамилию и паспорт выправил…

Да, то был его отец. Он погиб. Геройски погиб под Сталинградом.

«А сын воюет за двоих», — невольно подумалось мне.

Мы расстались с полковником Коротаевым не только как фронтовые друзья, но и как земляки — ведь завод, где он родился, был мне второй родиной.

— Такие люди на войне заставляют не только пушки стрелять, но и людские сердца гореть, — провожая полковника Коротаева взглядом, полным восхищения, а может к самой благородной зависти, про себя произнес механик-водитель Вершинин.

Долго еще находилась я под впечатлением этой встречи. Она была удивительной, но удивительное было в обыкновенном — сыновья идут дорогами отцов, иначе быть не может.

Мы шли в острие клина нашей наступающей танковой армии, и вдоль всего этого трудного пути нельзя было ввязываться в затяжные бои, надо было смело врезаться в глубину обороны противника, вести непрерывную разведку на флангах. Вместе с боевыми частями двигались ремонтные средства.

— В одном ряду с механиками-водителями идем, — часто напоминал Фирсов своим слесарям и требовал таких же смелых действий от ремонтной «летучки», что и командиры от экипажей боевых машин.

В значительном отрыве от боевой части нашего полка оказались базы по снабжению и ремонту, а дороги — «не приведи господи», — часто повторяли шофера, — погода в декабре больше походила на мартовскую. Снег падал и тут же таял — снежный дождь.

Случилось так: полк наш ушел в направлении Степановки, а машина лейтенанта Петрова после ремонта шла с рембазы, нагоняя нас. Крайне неприятно оказаться в отрыве от своей части, и машина шла на полной скорости. За околицей села Воловодовки танк на спуске пошел юзом, погрузился почти по башню в болото. Никакие усилия не меняли положение машины.

— Мокрые, в грязи бились, «и что тебе рыба об лед», — рассказывал позже Петров. — В тот момент, когда командир направил на розыски тягача радиста и механика-водителя, показались два танка Двадцать первой механизированной бригады. Начали вытаскивать застрявшую машину и сами оказались в том же положении. Не успели еще как следует пораскинуть умом, как вытащиться из этого «чертового логова», как вдруг Петров выдохнул: «Тигры», — все вскочили в машины и тут же открыли огонь. Вражеские танки прорыва шли на большой скорости и сопротивления здесь, видимо, не ожидали, первые две машины загорелись, следом идущие остановились и своим огнем подбили наши танки.

Минеры бригады вместе с экипажами под огнем противника спешно заминировали подходы, взорвали машины и ушли в направлении села Степановки.

В это же время — на ремонтной площадке полка, как всегда, слышен был перестук молотков, клацание металла. Заканчивались последние приготовления к предстоящему рейду в тыл врага в район Жмеринки.

Готовились два подразделения старшего техника-лейтенанта Бугаева, который командовал ротой вместо Пустовойтова, и старшего лейтенанта Котова, машины для которых снаряжались с особым тщанием. Проверялся и не раз каждый узел, каждый болт.

— Во главе нашего отряда — командир гвардейской танковой бригады полковник Коротаев, — хвастались солдаты перед своими друзьями.

— Героя-то не зря ему дали, — заметил Коля Вершинин.

— Герой герою рознь, — возразил ему вездесущий Егор Савченков. — Главное, чтоб он о солдатах помнил да мозгами шевелил, как сподручнее фашистов бить…

— Командир отряда дотошный, имейте в виду, проверит все самолично, — предупреждал ремонтников Фирсов, но и без этого предупреждения каждый всего себя вкладывал, готовя машину в глубокий рейд.

На всех фронтах шло успешное наступление наших войск, и это воодушевляло воинов в их тяжелой борьбе с противником. «Теперь легче воюется», — говорили наши бойцы. Но враг еще был силен и оказывал отчаянное сопротивление.

Война все еще шла и несла разрушения и смерть. Горели города и села. Взрываясь, превращались в пепелища заводы, депо, железнодорожные станции.

Смерть уносила родных, близких, друзей и товарищей и подстерегала жизнь воина в каждом бою.

Но заря победы уже занялась и питала душевные силы всего народа и армии.

Родина звала к полной победе над врагом, и стояла она перед фронтовиками не только во всеобъемлющем значении этого великого слова, она предстала в военных дорогах и нехоженых тропах, оставленных и теперь отвоеванных у врага.

Она была в каждом населенном пункте. Каждая высотка, долина, рощица, лес и перелески, река и ручеек, мост и мостик, сад и даже отдельное дерево, улица и дом — все это была Родина, родная земля, все это кровью отвоевывалось у врага.

В памяти воинов навсегда останутся эти пройденные дороги военных лет.

И сколько бы ни приходилось освобождать таких родных мест, по-особому глубоко у каждого сохранится в памяти один какой-либо населенный пункт, роща, мост, улица, какая-то частичка родной земли, в которой война как в фокусе явилась во всем своем страшном многообразии.

Проходят десятилетия, и все прошедшее оживает в мельчайших подробностях и приносит все ту же боль от пережитого, и тот же гневный протест против войны.

Село Степановка находилось в шестидесяти километрах от того района, куда направлялся передовой отряд Коротаева. С трех сторон оно окружено было полями, а внутри село резко пересекали холмы и долины, подъемы и спуски, улицы то широкие, то узкие. Дома расположились террасами и утопали в деревьях, ветви которых на солнце переливались хрусталем как и сосульки, висящие гирляндами под стрехами домов.

Противник поспешно отступал отсюда под натиском наших частей, и разрушения были незначительны. Но дороги… Они были разбиты и в большинстве своем узкие. А хаты раскинулись, как говорится на военном языке, на резко пересеченной местности с неожиданными подъемами и спусками. Размокший чернозем не давал вытащить ногу, машины с цепями на колесах нередко застревали здесь.

Полку здесь поставлена была задача — «не допустить развития контрудара прорвавшихся танков противника». Сложная задача, тем более лучшие боевые машины отданы в передовой отряд.

— Те, что тут остаются, все требуют ремонта, большинство армейского, — сетовал начальник ремонтной службы и тут же добавлял: — Ничего, не впервой, выдюжим, Ремизов, — верно?

— А как же, — отвечал до предела уставший механик Ремизов. — Только так!

Конечно, только так — иначе ведь нельзя, это понимал каждый.

Машины выставлялись на позиции, с расчета круговой обороны села, на расстоянии одного-двух километров друг от друга, и это тем более затрудняло работу ремонтных подразделений. Ремонтная мастерская то застревала, и ее надо было вытаскивать, то с грехом пополам выбиралась сама и еле успевала обслужить машины.

И все же ремонт и технический осмотр боевых машин продолжался. Работали все не отрываясь от дела, тянули цигарку из махры и передавали ее по кругу каждому на пару затяжек.

Погода была крайне неустойчивой — то падал мокрый снег, переходящий в дождь, то задул морозный ветер, да такой, что руки прилипали к железу. Но стук молотков, лязг железа и возгласы: «Давай, хлопцы, поднажмем — еще, еще чуть, с-т-о-п!..» — неслись с разных сторон ремонтной площадки.

К вечеру шумы затихли, и природа будто притаилась, наблюдала, чего-то ожидала…

Близилась ночь. Передовой отряд во главе с Коротаевым отправился в тыл врага. В проводах и трудах не заметили, утро уже на пороге. Заалел горизонт, и вскоре в небе появились три вражеских самолета. Они кружили, высматривали жертву, словно ястребы, и завывали, кружась. «Будто волки голодные», — говорили солдаты.

Материальная часть полка была тщательно замаскирована, обнаружить ее врагу не удалось.

Но в это время из-за поворота на дороге показалась грузовая машина. Шла она в направлении на Степановку. Она шла не останавливаясь, не прячась, хотя ясно было, что шофер видит самолеты противника.

Мы с ужасом наблюдали за этой обреченной машиной.

— Ведь три волкодава идут прямо на него. Повернул бы хотя в сторону, что ли, — в сердцах крикнул кто-то.

И вдруг начальник артиллерийского снабжения, всматриваясь в дорогу, по которой двигалась машины, воскликнул:

— Так это же наша машина с боеприпасами!

И в тот же момент раздались оглушительные взрывы бомб. Они падали сверху с самолетов, заходящих один за другим и, взрываясь, неслись снова вверх, дымом, пылью, комьями земли, пламенем. Мы не убегали; не прятались, не замечали опасности, только с ненавистью и болью смотрели, как охотятся вражеские самолеты за нашей одиночной машиной.

Зенитных средств у нас не было. Стрельба из стрелкового оружия только демаскировала бы нас.

— Гады, разбойники — три самолета гоняются за одной беззащитной машиной и бесстыдно сбросили весь свой груз, — кричал, неистовствовал механик Ремизов. Все мы задыхались от возмущения и боли. Сколько бы не видеть, как гибнут твои товарищи, с которыми ты идешь в бой, это всегда больно, к этому не привыкнешь.

Но по-особому велики переживания, когда ты сам в менее опасном положении, чем твой фронтовой товарищ, когда ты видишь, как над ним нависла смерть и ничем помочь ему не можешь.

Мы видели, как гибнет наш однополчанин, выполняя боевое задание, и только крепче сжимали кулаки и кровью сердце обливалось. Наконец вражеские самолеты улетели, а мы, будто в почетном карауле, продолжали стоять, всматриваться в ту сторону, где только что рвались бомбы и где погиб наш товарищ.

Вдруг раздался душераздирающий ликующий крик:

— Е-д-е-т! — И действительно, из этого хаоса дыма, пламени и пыли, показалась машина. Она шла на полной скорости сюда — к месту расположения ремонтной части.

С криками «Жив!.. Жив!..» все выбежали навстречу. Радость с такой силой выплескивалась наружу, что каждый готов был смять в своих объятиях этого героя-богатыря, который в страшном поединке с вражескими самолетами победил смерть, выполняя боевую задачу.

Шофер затормозил, бросил руль и отворил дверцу кабины — это был Левашов.

— Теперь, братва, баста: через ад прошел, а в рай задаром не хочу, так что, хотите не хотите, давайте мне танк, пора и мне фашистскую сволоту гусеницами давить…

Всю эту «передрягу» «наш Левашов», как его с любовью называли в полку, представил нам с присущим ему юморком, а когда стянул с головы шапку-ушанку, мы ахнули: седина посеребрила волосы двадцатичетырехлетнего сержанта.

Вскоре известно стало, что по данным нашей разведки в сторону Степановки движется большая колонна вражеских танков, «тигров» и «пантер», и нам предстоит задержать противника на этом рубеже.

В это время как назло по небу перемещалось огромное оранжевое солнце, и капель вначале стыдливо, затем смелее уменьшала гирлянды висящих сосулек, украшающих дома, деревья. Весенняя капель, — но нам было не до весеннего настроения.

— Видать здесь вскорости горячие будут дела, раз жители свои дома покидают, — рассуждает Савченко. — Это все равно, как перед большой грозой все живое в природе затихает, прячется, так вот и сейчас, — умозаключает он.

По улице, где расположилась наша техническая часть, поспешали жители села. На руках дети, а те, кто постарше, рядом. Одеты кто в чем, за спиной небольшие котомки. Уходят в лес.

— Только бы детишек да стариков спасти, — говорит вся почерневшая от горя изможденная женщина, говорит об этом, обращаясь к нам, будто оправдываясь, что уходит «от надвигающегося горя».

На командный пункт полка вызвали командиров подразделений и служб. Пока ожидали подхода офицеров, мы присели с Филиппом Фомичом и Котовым на завалинке дома.

— Попробуем согреться солнечным теплом, а то все боевым да боевым греемся, — говорит Пустовойтов и держит на коленях мальчонку лет шести.

Хозяйка этого дома никуда не ушла. «Куда мне с ними — мы уж с вами здесь останемся», — говорила она, а их у нее трое, мал мала меньше.

— Ну, давай, хлопчик, лови солнечные зайчики — вот так, поймал, друг, а теперь зажми его в кулачке и не выпускай — пусть солнышко всегда будет с тобой, — по-особому мягко разговаривает Филипп Фомич с ребенком и все ласкает его шелковистые светлые волосы.

А Котов с грустью посмотрел на небо.

— В такую погоду фриц не замедлит прилететь, — сказал он будто сам себе и продолжал любоваться небесной синевой.

Пожалуй, никогда так остро и необыкновенно глубоко не ощущаешь красоты окружающего тебя мира, как на войне, когда тебя всегда подстерегает опасность. Вот и сейчас эта тишина, это громадное, по-особому щедрое, разбрасывающее лучи солнце, проникающее до сердца тепло. Но все стынет внутри, как только подумаешь, что приближается сюда громада вражеских танков, вскоре непременно прилетят фашистские стервятники — и все это такое мирное, красивое взлетит в воздух, закроет солнце, смешается с грязью…

— Обидно, что а говорить, когда самая красивая пора года — весна бывает некстати, — поднимаясь со своего места, произнес Пустовойтов.

И будто по команде именно в этот момент мы услышали нарастающий гул вражеских самолетов.

И — началось.

Небо почернело от «хейнкелей». Бомбежка!

Хозяйка дома, где располагался наш штаб — Евдокия, или по-украински Явдоха, с тремя малыми детьми, старшему, мальчонке шесть лет, как только появилась вражеская авиация, собирала своих малышей в охапку, прикрывая их собой, бежала через двор к яме, где зимой хранится картофель. Спустит ребят по лесенке, усадит их и собой прикрывает. Дети не плачут, только жмутся крепче к матери, ищут в ней защиту.

Помочь Евдокии отнести детей в укрытие нельзя, она считает, что только материнская забота, только тело матери способно защитить ее ребят, — и она несет их, не задумываясь о себе.

В это утро налет вражеской авиации уже был вторичным. Когда стервятники улетели, Евдокия выбралась из ямы с девочками на руках, мальчишка держался за юбку матери. И только они направились к дому, как из-за деревьев, будто поджидая свою жертву, появился «мессершмитт» и с бреющего полета пулеметной очередью сразил мать троих детей, молодую, ни в чем не повинную женщину.

Падая, она не выпустила своих девочек, прижатых к груди, и телом своим закрыла детей. В это солнечное утро погибла Евдокия, осиротели двое девочек и мальчонка.

Они еще не поняли, что потеряли мать, они еще довольны и нашей лаской: «Сделай, дяденька, так, щоб я сонычко пыймав», — говорит осиротевший шестилетний Петя. Он теперь старший в семье. И верит, что дядя ему солнышко поймает, и не плачет.

Мы, прошедшие дорогами войны, испытавшие, казалось, все горести, плакали, не стыдясь своих слез, видя как у обыкновенной украинской мазанки в десяти метрах от нее лежала мертвая молодая добрая женщина-мать, прикрывшая собой трех невинных осиротевших ребят.

Капитан Пустовойтов и старший лейтенант Косячный, которым командир полка за какие-то минуты до этого несчастья приказал, наступать вдоль дороги на Вороновицы, откуда противник вел огонь по нашим войскам, скомандовали: «За-во-ди!»

Танки сорвались с места и со скрежетом, лязгом, обволакиваемые дымом, тут же исчезли. Шесть километров от Степановки до Вороновиц машины пролетели подобно стреле, пущенной с тугой тетивы. Этой тетивой был всплеск яростной ненависти к фашистам. Танкисты поклялись отомстить за Евдокию и ее осиротевших детей. Ворвавшись на окраины Вороновиц, они сокрушили, в щепы разбили вражеские укрепления, казалось, ни один гитлеровец не спасся там от губительного огня пушек, от гусениц наших «тридцатьчетверок». Но когда капитан Пустовойтов, достигнув околицы Вороновиц, открыл люк и встал во весь рост, — пулеметная очередь прострочила его. Он тяжело осел, истекая кровью, однако успел приказать командиру орудия поднять его, чтобы экипажи видели: он жив…

Танкисты вынесли своего командира из машины, бережно опустили на расстеленную плащ-накидку. Подоспевший полковой фельдшер услышал прерывающийся голос капитана:

— Приказываю оставить меня… Продолжайте вести огонь…

Увидев фельдшера, он попросил:

— Давай, Толя, спасай, старший сержант пусть не прекращает огня. — И закрыл глаза. Кровь отхлынула от лица, заострила все его черты. Спустя мгновение он произнес: — Не щади, Толя, крепче сжимай жгут, а то вроде жизнь уходит, а этого никак нельзя допустить. — война еще идет… — и замолчал, только из груди его вырвался тяжкий вздох, полный обиды и тоски.

— Все будет в порядке, Филипп Фомич, подремонтируешься и опять вместе повоюем.

Они вместе шли сюда от Сталинграда.

Капитан Пустовойтов молчал и только спустя минуты, собравшись с силами, заговорил:

— Надо землю отвоевать и увидеть, как на ней заколосятся хлеба, надо детишкам Евдокии жизнь определить. — И почти шепотом произнес: — А сейчас умирать никак нельзя, — при этом широко открыл глаза, да так и замер.

Казалось, навечно застыла в этих глазах готовность действовать и вера в жизнь.

Филипп Фомич лежал как воин, не выпустивший до последнего вздоха воли из своего мужественного сердца.

Погиб гвардии капитан Пустовойтов — из четвертого гвардейского Кантемировского корпуса и по рождению из Кантемировского района. Погиб как герой, и за бои по освобождению города Казатин был представлен и званию Героя Советского Союза.

Страшная весть о гибели капитана стала сразу известна всем в полку.

Враг тем временем бомбил непрерывно, скрылось и солнце, словно погасло вместе с жизнью Филиппа Фомича.

На боевой машине Вершинина привезли тело капитана Пустовойтова в село Степановка, где мы похоронили его на центральной площади.

Хоронили капитана не только наши командиры, бойцы, но и многие жители села, школьники.

Наш капитан был строгий и добрый, требовательный и чуткий, справедливый и решительный, смелый и осмотрительный. Мы не видели его партийного билета, но все мы чувствовали, что он партийный человек, и по нему равнялись.

Сегодня все комсомольцы и беспартийные воины его подразделения подали заявления партийному секретарю. И звучат они одинаково: «Мы хотим, идя в бой за нашу Родину, быть в рядах великой Коммунистической партии, обещаем бороться с врагом как наш командир капитан Пустовойтов».

— Подал заявление и я. Здесь, на могиле нашего капитана, клянусь быть достойным его и в бою, и в жизни быть верным членом нашей Коммунистической партии, — так говорил командир танка комсомолец лейтенант Добрынин.

Эти слова лейтенанта звучали как перекличка времен.

— Партия — это стальная когорта рабочего класса, и я верю, что наш инженер-сталевар будет достойный ее.

Так писал, давая мне рекомендацию, старый член партии, металлург, кадровый рабочий обер-мастер цеха в дни первых пятилеток.

«Сталь укрепляет Родину, я хочу быть передовым в этом деле», — писал мастер-сталевар Бредихин, вступая в партию в период стахановского движения.

«Идя на смертельный бой с фашистскими полчищами на защиту нашей Родины, хочу, чтобы дети знали, что я был членом партии, что я верю в партию, и если придется, отдам жизнь за партию нашу, за Родину», — так писал в; своем заявлении бывший колхозник Вологодской области, механик-ремонтник полка Фирсов.

К ней, к партии, всегда обращены наши взоры, наши сердца, и особенно это проявляется, когда человек находится перед лицом то ли опасности, то ли большой радости, когда события затрагивают глубину человеческой души.

И это происходит с каждым честным советским человеком.

Вот почему заявления о приеме в партию на заводе, на фронте, в тылу растут, особенно на гребне великих событий, когда перед народом партия встает во всю свою исполинскую силу.

Так было в тяжелые годы гражданской войны, в период восстановления, реконструкции народного хозяйства, в период индустриализации, коллективизации страны, в период первых пятилеток и сейчас, в тяжкую годину войны.

Партия — разум и совесть нашего народа, его знамя.

С этим знаменем наш полк не дрогнул и тогда, когда противник ввел в бой в селе Степановка большое количество танков и самоходных орудий.

Тяжелое время переживали мы. Враг бросил против нашей наступающей армии авиацию, артиллерию, крупные танковые силы. В кровопролитных боях, теряя людей и технику, чудом умудряясь восстанавливать битые, изуродованные машины, мы медленно продвигались на запад, отвоевывая каждый метр святой для всех нас советской земли. Не раз случалось нам отходить под натиском превосходящих сил противника из только что отбитого нами селения, чтобы затем новой атакой вышвырнуть оттуда фашистскую нечисть. Отдельные укрепленные пункты по нескольку раз переходили из рук в руки.

Так было и в Россоши, где гитлеровцы имели численное превосходство и в танках, и в самоходной артиллерии.

Так было и в Степановке. Но как ни неистовствовал, как ни вгрызался в нашу землю противник, — героическими действиями порядком поредевших наших танковых подразделений наступательный порыв врага был сорван и оперативного успеха он не имел.

…Массированный налет на Степановки и ее окрестности, казалось, никогда не кончится. С оглушающим ревом проносились тяжелые немецкие самолеты, сбрасывали свой груз, на смену им прилетали новые армады, повисали над селами, пикировали, расстреливали пулеметными очередями бегущих людей, обезумевший скот.

Только кончилась эта жестокая обработка с воздуха, как мы увидели со стороны Ободного, что находилось всего в каких-нибудь четырех километрах от нас, развернутым строем, в обход Степановки, движутся вражеские танки. Бойцы затянули потуже ремни, сбросили полушубки.

Бить надо только наверняка — это понимал каждый. Подпуская все ближе и ближе ползущие к нам «пантеры» и «тигры», танкисты смотрели на командиров орудий: ведь большая часть наших машин способна была отражать атаку только с места огнем своих пушек.

А тупорылые громады все ближе и ближе, и каждый знал, они несут смерть и разрушения, — выпустишь боевую злость, веру в победу, воинскую присягу из своего сердца и побежишь, и будешь считать в этот момент, что иначе не мог, иначе нельзя, а надо только иначе, — и сцепив зубы, сощурив немного глаза, чтобы лучше видеть, сам себе говоришь: «Давай, давай, гад, ближе, еще, еще ближе, чтобы дать тебе так — прямо в твое сердце» — так после атаки описывал свое состояние Володя.

И когда бы мы с ним ни повстречались, он всегда словно приветствие повторял:

— Не могу, никак не могу забыть свою промашку, что принял вас тогда за врача. — Думается не так уж мучила его эта «промашка», как важно было как-то начать разговор, а ему это не легко давалось. При всей своей говорливости он был стеснительным. Больше всего не любил он распространяться о своих боевых делах.

Вот и сегодня из чужих уст узнала, как он спас накануне боя в Степановке раненого офицера из понтонно-мостовой бригады. Где вплавь, а где и вброд, под ливнем вражеских пулеметных очередей, вынес на своей спине полуживого майора и на танке привез в наш полк. В разговоре со мной жаловался:

— Эх, боюсь снова фурункулы начнут меня одолевать, — говорил он хриплым голосом, покашливая, и глаза были воспалены; вид был больной, но сегодня не до болезней… Я спешила по вызову в штаб и, проходя мимо санитарной машины, услышала, кто-то натужным голосом меня окликнул, и как — по имени-отчеству! Это было так невероятно, а главное, так по-граждански, что я замерла на месте. С носилок, что стояли рядом, смотрели на меня радостные, воспаленные глаза сталистого цвета. Я узнала их сразу, хотя лицо было бледное болезненное и мало походило на то загорелое холеное, которое я когда-то знала. От удивления я непрерывно произносила одно и то же слово: «Вы, вы!» Он протянул мне руку, я наклонилась и бережно поцеловала в лоб осунувшегося, но радостного встречей со мной Евгения Андреевича.

— Я счастлив, верите, счастлив, что вижу вас. Верю, и больше чем когда-либо, — продолжал он, — что мы одолеем этот «Девятый вал». Помните наш завод, беседу об Айвазовском — какое необыкновенно красивое было время!

Он не выпускал моей руки и смотрел на меня, словно прощаясь, но тут же бодрым голосом произнес:

— Ничего, скоро доброволец инженер-строитель, ныне майор Советской Армии, вернется в строй и вместе дойдем до Берлина!

Я долго провожала взглядом санитарную машину, что увозила Евгения Андреевича.

Вот они каковы наши люди, когда над Родиной нависает опасность!

Бой в Степановке не замолкал ни на минуту. Вражеские танки ползли и ползли. Взамен одного подбитого появлялось три новых.

— Нет им, заразам, конца и края, — закричал мне на ухо Коля Вершинин, — как будто Змей Горыныч: одну башку отрубишь — три вырастают.

Мы встречали немцев таким огнем, что завеса дыма и пламени горящих машин только усиливала нашу маскировку.

Враг остановился, и только мы успели стереть пот с лица, разжать, что называется, зубы, как атака вновь возобновилась.

Сначала, как всегда, «обработка» с воздуха и спустя минуты на холме с того же направления выстроились, как на параде, подкрашенные в белый цвет «тигры» и «пантеры». Стояли они полукругом.

Нас отделяла небольшая лощина в полтора, может быть, в два километра. Снега не было, поэтому немецкие танки были видны как на ладони.

Наши боевые машины расставлены были так, чтобы каждый танк имел свой сектор обстрела. Однако действовать всем надо было как единое целое — подпускать вражеские машины на такое расстояние, чтобы точно бить по врагу.

С появлением на бугре танков противника огонь открыли сразу все наши танковые пушки. Однако фашистские танки ползли, правда медленно, будто нерешительно, но двигались вперед. Видны были вспышки огня из их пушек, слышен был свист, и видны разрывы снарядов. С воем разрезая воздух, проносились над нами болванки, с уханием зарываясь в землю. Вспыхивали отдельные вражеские танки, а остальные, обходя их, продолжали двигаться на нас. И тут мысль, думы, чаяния каждого воина одни — как уничтожить вражеские танки, как заставить их остановиться…

— Но их ведь не менее шестидесяти, а нас всего ничего, — панически закричал командир одного из наших танков. Именно тот лейтенант, который был с наступлением рассвета послан в разведку, чтобы установить каковы силы противника. И вот этот танк к моменту наступления «тигров» и «пантер» оказался впереди всех остальных наших боевых машин и… повернул назад, отступил, бежал с поля боя.

Можно перенести, преодолеть любые трудности войны, все ужасы, с какими приходится сталкиваться на войне, хотя они порой кажутся выше человеческих возможностей и все же одолеваются.

Одолеваются благодаря высоким моральным принципам — ты защищаешь свою Родину, свой народ, — перед этим твоим благородным воинским долгом отступает страх, отступает смерть.

Но видеть труса, бегущего с поля боя?! Танк, бегущий с огневых позиций?! Такое переживается каждым честным воином сильнее всякой опасности, сильнее самой смерти.

Потрясенная, я пустилась вдогонку за танком: «С-т-о-й!» Полностью разрядила в него всю обойму своего «ТТ» и тогда только поняла бессмысленность этого, когда увидела замполита полка, который, подобно мне, с пистолетом в руках тщетно пытался догнать труса. Где там!.. К счастью, проезжал броневик, замполит вскочил на подножку, настиг танк, снял с него командира…

В это время у лейтенанта Бадакина случилась беда.

— Неисправность в электрооборудовании, — доложил стрелок-радист, — лейтенант просит помочь.

Бежим туда. Кругом свистят и свистят пули, какой из них кланяться, — не поймешь, откуда летит снаряд, — не определишь. Но вот он наконец «тихий угол», где вроде бы нет войны: за выступом погреба стоит танк Бадакина. Начинаем спокойно разбираться, в чем дело. «Есть контакт!» — кричат танкисты. Неисправность устранена. Через люк выбираемся с Бадакиным наружу — машина стоит в саду. За тыном, чуть ниже, вся в ухабах, вьется проселочная дорога Но что это? Мы скорее почувствовали, чем увидели, танки противника.

Бадакин тут же вскочил в танк, втянул меня.

— Огонь!!! Нет, гады, — закричал он, — нас не взять! — И протяжно задыхаясь, снова командует: — О-г-о-нь!

А танки противника вот они рядом — на дальность прямого выстрела. И забушевало пламя горящих вражеских машин, — били по бортам, а на одном даже башню свернули. Уже не видно стало целей, но мы не можем остановиться. Кипит злоба, боевая злость, и летят из ствола орудия снаряды. «Огонь! Огонь!» — командует Бадакин.

Сильный удар по башне нашего танка свалил командира орудия. Его место занял лейтенант.

Развернув пушку, он ударил по борту еще одной появившейся вражеской машины, и она загорелась. Но и мы получили два прямых попадания. Однако огонь продолжался. От очередного удара упал командир танка. Но орудие может и должно жить!

И в этот момент, когда нет иных мыслей и целей, кроме вражеской машины, которую нужно уничтожить, именно тут вспомнилось — как, направляясь в полк, взяла логарифмическую линейку, чтобы рассчитать практически угол встречи снаряда с броней, чтобы снаряд, попадая в броню нашего танка, не разбил бы его, а срикошетировал; а теперь давай на глаз ударь так, чтобы не рикошетом, а вот так тебе, вот так! Я не знаю как расчетно произошла эта встреча снаряда с броней, но что танк противника горит, это вижу и чувствую. И вдруг вздрогнула от удара наша родная «опора» — осколки посыпались дробью, попав на жалюзи машины, повредили двигатель — сердце машины остановилось. Заклинило пушку.

Мы вынуждены покинуть свой горящий танк. Но и фашистские танки остановлены.

Пули свистят где и откуда — не поймешь. Но нас двое живых, и каждый тащит на себе раненого. Двигаемся по болоту, проваливаемся в воду и, выбравшись, маскируясь, ползем. Лощиной добрались до площади, а у ограды церкви танк командира полка — значит наша часть жива! Командир собирал все машины и, отстреливаясь, руководил отходом на Вороновицы, куда уже ушли некоторые наши отдельные подразделения.

Здесь же на площади и моя машина с шофером Богачевым — не покинул своего командира, ожидал меня, хотя других транспортных машин уже не было.

А на краю деревни Лысов! Он на своей машине — оторвана дверка и подножка со стороны рулевого управления, в кузове солдаты, часть из них ранены, их подобрал Лысов и все не ехал, все ожидал, не появится ли зампотех полка.

— Хотел вернуться искать вас, но ему командир запретил, — и Богачев показывает мне рукой на Лысова.

Да, фронтовая дружба не знает границ между жизнью и смертью!

На западной окраине Вороновиц в лесу мы увидели танки и командира танкового корпуса генерала Андрея Лаврентьевича Гетмана.

Спокойный, подтянутый, в кубанке, он внешне никак не гармонировал с только что пережитым нами в селе Степановка.

Странно, именно при этой встрече кажется впервые ощутила ту смертельную опасность, которая висела над нами, а теперь казалась позади, хотя и продолжала оставаться рядом.

Рассказывая начальнику штаба корпуса о событиях сегодняшнего дня, уясняю и для себя, что ведь враг имел почти десятикратное превосходство в боевой технике, «обрабатывал» нас с воздуха, стремясь не только уничтожить, но и убить моральный дух наших воинов.

— Если бы нам сейчас хотя бы половину этих танков, что у него, мы бы их стерли с лица земли, а они топчутся, смотри, смотри, как эти два драпанули.

— Так мы же свою землю защищаем, а они… — Так переговаривались между собой бойцы и продолжали отражать непрерывные атаки.

У нас в этом бою были боевые машины все израненные, но экипажи, командование защищали свою землю, политую кровью капитана Пустовойтова и Евдокии, наших раненых и убитых воинов, и мы не дрогнули. Мы сжигали, останавливали танки противника и остановили его наступление, при этом потеряв только две боевые машины.

Командование корпуса пригласило нас в штаб, угостили обедом, но мы при всем внешнем спокойствии, выдержке есть не могли, хотя за эти сутки, наверное, ничего не ели. Уж очень большими были переживания за потерю боевых друзей, за тех, кто ушел вперед, в тыл врага, за горящие деревни и убитых людей, за трех сирот, оставленных в селе Степановка, за могилу капитана Пустовойтова, которая осталась сейчас там, ее топчут фашистские изверги.

За все вместе, что произошло за одни сутки и составляло не одну, а судьбы многих жизней.

А враг бомбит Вороновицы, правда, с одиночных самолетов.

Нам же надо независимо от обстановки пройти дорогой, которая перерезана противником, в направлении Байраковка, Дубовчин-Масловка, где находились ранее ушедшие из Степановки тылы, штабы корпуса и нашего полка.

Вороновицы утопают в садах, вокруг лес.

Наши части расположились так, что врагу не видны, тщательно замаскированы и готовятся к очередным боям.

Противник, заняв Степановку, остановился на ее окраинах, дальше не наступал, видимо, понес здесь немалые потери.

Командир корпуса рекомендует нам пока действовать в составе вверенного ему корпуса.

Но мы дожидаемся сумерек и решаем пройти самым коротким путем в пятистах — семистах метрах от окраины Степановки.

Этот пройденный день был для нас насыщен тяжелыми боевыми событиями, и они в значительной степени усугублялись тем, что на небе было яркое солнце, теперь этот назойливый, мешающий нашему продвижению серпок луны, мерцающие звезды и тишина. И все же мы тронулись в этот уж очень рискованный путь. Видимо, немцы не предполагали таких дерзких действий с нашей стороны или, возможно, не пришли в себя от понесенных потерь в селе Степановка, но огня не открыли, и мы благополучно прибыли к своим.

Начальник штаба, начальники служб, бойцы встретили нас вроде обычно, но радость в глазах многих свидетельствовала о немалых переживаниях за эти часы нашего отсутствия.

Старший лейтенант Дзендор и помощник командира полка по хозяйственной части привели всех нас в теплый дом.

— Я верил, что вы, товарищ подполковник, вместе со всем личным составом и боевой материальной частью скоро вернетесь, и поэтому мы ужин подготовили, — приглашает к столу Дзендор Николай Семенович и тут же докладывает обстановку: — Нам поставлена задача занять здесь оборону и не допустить прорыва танковых частей противника.

Снова бои с наступающими танками противника! Боевых машин, способных действовать, остались единицы. Нам приданы три тяжелые самоходные установки и один тяжелый танк. На нем командир полка, — его машина вышла из строя. Мало, мало сил, а драться надо, надо победить! Ремонтники вместе с экипажами без сна и отдыха снова и снова вдыхают жизнь в боевые машины. Ищут, рыщут запасные части, горючее, боеприпасы. Готовимся принять бой с превосходящими силами противника. Все должно быть в строю, все должно стрелять.

Расстановка боевых машин должна создать сплошную зону огня. Машина Вершинина правофланговая, ремонтная «летучка» находится в боевых порядках. В центре тяжелый танк командира.

Все нацелено на дорогу, идущую со стороны Степановки и Обводное. Противник ожидается оттуда. Мы готовимся принять бой независимо от количества танков противника, так велит сердце каждого из нас, так гласит приказ.

И когда противник на рассвете следующего дня, подтянув свежие силы, продолжал развивать контрудар, он вновь столкнулся с отчаянным сопротивлением нашей части.

Полк наш до этого дня прошел большой боевой путь. Мы громили и гнали врага с нашей родной земли. Но во время предыдущих да и последующих боев такой напряженной боевой обстановки никто из нас никогда не переживал.

Вот они, пожелтевшие от времени списки с номерами боевых машин, фамилиями командиров этих машин: лейтенанты — Буянов, Крутов, Немцов, Иванов. Я их вижу живыми и накануне боя в Дубовчин-Масловке, глаза горят решимостью победить. Они, эти молодые командиры, только вышли из боя и тут же снова готовы сразиться с врагом

Ночь проходит без сна. В хате горит тусклая лампа, топится печь, хозяйка поставила на стол сваренный в кожуре картофель. Сама ушла во вторую половину дома, а мы слушали боевую задачу.

— Обеспечить отход штаба корпуса и других частей с Дубовчин-Масловки, после чего перегруппироваться в район Ильинцы. Сигналом на выход из боя будет разворот моей машины — и, подняв глаза, командир внимательно оглядел всех нас.

Мы поняли: «Делай, как я». Но также и поняли, что командир верит в нашу победу, определил свое место в центре, и кроме действий его машины других сигналов не будет, значит, верит и в жизнь, и в то, что он выстоит, и машина его будет до конца направляющей в бою или же… тогда стоять всем насмерть!

Четыре часа утра. Январь все же остается верен себе — хотя и нет мороза, но все инеем покрыто, и деревья оделись в белый наряд, кое-где тянется дымок из труб, даже доносится лай одинокой, чудом сохранившейся собаки. Обстановка мирная. Дома утопают в снежной бахроме деревьев, — луна то выходит, то прячется за тучку, а звезды, как стражи, оберегают ее.

Все воины стоят на своих местах. Командир полка приказал огонь открывать только по его команде. Сам встал сверху танка во весь свой рост.

— Так лучше просматривается местность и наш боевой порядок, — ответил он начальнику штаба, когда тот попросил его в машину.

Вскоре со стороны Степановка — Байраковка появились танки противника. Начался массированный артиллерийский обстрел деревни. Мы огня не открывали. И только когда в точке наводки командирской машины показался «тигр», он открыл огонь. От снаряда в лобовой лист «тигр» на наших глазах раскололся, как орех, он не загорелся, он именно развалился.

Вот оно боевое счастье! Значит, их броня раскалывается!

Нет, не обреченность у нас, а именно боевое счастье!

Самое страшное на войне это, пожалуй, чувство твоей беспомощности перед врагом.

«Борьба никогда страх не приносит, наоборот, в борьбе рождаются новые неведомые силы», — говорил командир танкового батальона, бывший артиллерист, когда вместе получали боевые машины. Правильно говорил, молодец!

Откуда страху здесь быть, когда врага мы уже били и не раз, и сейчас выполним новую трудную боевую задачу! «Каждый стреляй, бей врага за десятерых» — такое напутствие всем нам было дано замполитом и командиром полка на этот бой.

Выстоять и победить — таково веление сердца каждого воина.

Наши снаряды попадают точно в цель. И танки не только горят, но еще и раскалываются! Бой идет, а мысли, воспоминания — рядом. «Теперь не то, что было тогда, в самом, можно сказать, начале войны, — рассказывал все тот же командир танкового батальона, был он тогда командиром батареи 45-миллиметровых пушек. — Снаряды были у нас только осколочно-фугасные, — как поставишь взрыватель, так он и бьет. Бронебойных снарядов не было и в помине…

Шел октябрь сорок первого года — грязь, не вытянешься даже с этими «сорокапятками», ждешь пока подморозит и тогда спешишь по морозцу занять быстрее позиции — так же вот было под Малоярославцем.

Дали нам направление, определили позиции, мы отрыли окопы, щели, противотанковые колодцы, и все шло по науке.

Стоим, ждем противника, чтобы встретить его огнем своих пушек — расчеты настроены по-боевому, и вдруг смотрим — движутся какие-то, не сказать чтобы громады, как сейчас ихние «пантеры» и «тигры», но уж, конечно, не то, что пехота, все же танки «Т-1» и «Т-2».

Решаю подпустить их поближе, чтобы бить — так уж наверняка. И наконец командую: «Огонь!» Снаряды попадают точно в цель, ударят, блеснут пламенем, а танк продолжает двигаться, словно заколдованный. Вторично даю команду: «Огонь!» — и что же — все то же самое. А эти звери уже рядом. Еле успеваем в щель вскочить.

По правде говоря малоприятное чувство, когда над тобой этакое чудовище проносится и тебя землей засыпает, и все же, поверите, это легче чем обреченность, когда ты снарядом попадаешь в цель, а цель остается невредимой и движется на тебя.

Теперь как дам с 85-миллиметровой пушки бронебойным снарядом, душа ликует!

Конечно, опасно, и тебя может задеть, но на то война, борьба, но не обреченность».

Рассказанное когда-то, промелькнуло мигом — здесь во время боя.

Вслед за выстрелом с командирского танка открыли огонь все наши замаскированные боевые машины.

Огонь велся непрерывный, прицельный.

Загорелись отдельные вражеские машины, некоторые остановились, завертелись на месте, поворачивают то вправо, то влево, а огонь их настигает, две машины противника столкнулись друг с другом. Танк Вершинина стоял за домом и расстрелял их в упор. Они загорелись. Неподалеку в этом огне и дыму около ремонтной «летучки» оказался старый крестьянин, волосы взлохмачены, на щеках седая щетина, он в белых полотняных штанах и такой же рубахе, огня будто и не замечает, а только пританцовывает на месте и кричит: «Так, так их, сынки, хай горять, як горыт мое сердце, за вбытых двух сынив моих цымы людоидами». Мы оттащили его к погребу, а он рвется, хочет своими глазами видеть гибель врага.

Машина Вершинина первая с краю села, куда наступает противник, она скрыта и врагу не видна, а дружок Витя, командир орудия, жарит по вражеским машинам.

Вдали, как маяк — командирский танк. Его никто не выпускает из поля зрения, а он ведет меткий огонь, но вот снаряд попал прямо в лобовой лист танка, срикошетировал, и второй рикошетом отлетел.

— Не подвели металлурги танкистов, наша броня не щелкается, как орех, обошли немецких металлургов, — кричит мне старшин лейтенант Косячный, в машине которого я нахожусь, и снова командует: «Огонь! Огонь!!»

Враг остановился.

Мы огня не прекращали, но ведем счет каждому снаряду, каждый должен накрыть цель, подвоза не будет.

В третий раз противник пошел в атаку, в отчаянии рванул на большой скорости, обошел, не заметив, машину Вершинина, и она оказалась за боевыми порядками вражеских танков и из-за укрытия била на выбор то по бортам вражеских боевых машин, то по корме, огонь теперь был справа, слева и как бы сзади.

Танки противника второй линии повернули обратно, а часть машин, ушедших вперед, остановилась. Многие из них горят.

Командир оценил обстановку и решил именно сейчас вывести наши боевые машины, выполнившие с честью свою задачу.

Командирский танк начал разворачиваться, а танк Вершинина в двухстах — трехстах метрах от двигающихся впереди его вражеских машин, и пушка продолжает бить по фашистам. Уже новые вражеские машины горят, но надо уйти от смертельной опасности. Следуя приказу командирской машины, Вершинин скрылся за двумя рядом стоящими домиками и начал отходить огородами.

Вместе с боевыми машинами отходила и ремонтная «летучка». И что нам свист пуль, разрывы снарядов, когда кругом горят фашистские танки…

В этом бою мы не только устояли перед многочисленными вражескими танками, но и уничтожили большое количество их, показали выдержку, храбрость и мастерство экипажей, преимущество нашей броневой защиты. Три попадания в командирский танк не вывели его из строя, и организованное командование боем осуществлялось до последней минуты.

В тот по особому трудный день для нашей части, светлый туман несся пеленой и бережно прикрывал собой солнце. Дорога была будто полита слегка — ни пыли не было, ни грязи. Морозец сник перед солнечными лучами, потерял свой цвет и блеск. Кругом тянулись бесснежные поля, заросшие сухим бурьяном. Под горку двигались на полной скорости наши боевые машины.

Командир стоял сверху на танке, как и во время боя, рядом начальник штаба. Открыты люки всех боевых машин, и стоят командиры, а сверху на машинах бойцы с автоматами, пулеметами, противотанковыми ружьями. Внизу у «подножья» километрах в пяти-шести от Дубовчин-Масловки нас встретили наши штабные работники, ремонтники. Это была волнующая картина встречи.

Оказывается бой был виден с холма, что справа, и особенно были видны горящие танки. «По дыму мы знали, что это танки противника, горел бензин, а не газойль», — захлебываясь от счастья, говорили бойцы, офицеры.

Трудно было поверить, что наша столь незначительная группа боевых машин сдержала такую громаду вражеских танков и самоходных установок, и не только сдержала, но и обескровила врага, не потеряв при этом ни одного человека, ни одной своей машины.

Не успели мы сосредоточиться севернее села Ильинцы, как получили новую задачу: «Овладеть населенным пунктом Россоше».

Снова Россоше, уже в третий раз! Только теперь мы наступаем с другого направления — со стороны Ильинцы; здесь и дороги лучше, больше садов и лесков, а главное, боевой дух Степановки и Дубовчин-Масловки помог, и мы с ходу овладели юго-восточной окраиной Россоше, уничтожив при этом еще два танка противника и большое количество пехоты.

К ночи мы остановились на окраине деревни. Враг здесь сильно сопротивлялся. Ночь была неспокойная, то и дело раздавались с одной и другой стороны артиллерийские залпы.

Всех нас волновало положение со снарядами.

Склады отстали, и неизвестно, где их искать — враг вклинился своим броневым кулаком в наши боевые порядки. Каждый снаряд, каждый патрон держали на учете.

Старший техник-лейтенант Харлов на машине Лысова направился восточнее Россоше, где предполагались армейские тылы. Но его пока нет, нет и начальника артвооружения, он раньше уехал туда же. А ночь на исходе.

Утром, на рассвете, на окраину Россоше снова двинулись немецкие танки с той стороны, где стояла машина Вершинина. Экипаж не растерялся и встретил врага огнем, загорелся «фердинанд». Но следом идущий попал снарядом в люк механика-водителя. От второго попадания танк загорелся… Погиб весь экипаж. Погиб и Коля Вершинин — бесстрашный советский воин. На его счету были десятки уничтоженных боевых машин противника.

Как-то корреспондент армейской газеты все допытывал его:

«Расскажи, как же ты так воюешь, что сам и машина твоя цела, а врага бьешь нещадно». — «Так не только же я врага уничтожаю. Мы все так воюем. А вообще это больше Витя, — он как даст по противнику, так танк и горит. У нас с ним как бы единое, сердце, горящее ненавистью к врагу, единый глаз, нацеленный на уничтожение врага и единое стремление сохранить нашу «родную коробочку», дойти с ней до Берлина и уничтожить врага в его же собственном логове. Я развертываю машину так, чтобы она была не по зубам врагу. А Витя доворачивает ствол орудия и бьет наверняка. Вместе все время воюем и приспособились».

Знакомое это слово «приспособились». Когда совершенствовала свое вождение тапка с помощью Вершинина, он все приговаривал: «А вы, товарищ инженер-капитан, приспособьтесь да так, чтобы лучше сидеть, лучше видеть и легче работать рычагами, а главное, чтобы все делалось автоматически, без задумки. Одно только держать на уме: «уничтожить врага!»

После боя за Степановку в Вороновицах он обратился ко мне как-то застенчиво, и в то же время прямо глядя своими синими в черных густых ресницах глазами, и передал заявление. «Перед лицом опасности, громя врага, очень хочу быть членом Коммунистической партии», — просил моей рекомендации.

«Рекомендую тебя, Коля!» — твердило все внутри меня.

Бой за населенный пункт Россоше продолжался почти целый день. Противник всеми силами стремился удержать этот район железнодорожной рокады Казатин — Умань.

С вводом в бой корпусных резервов — во второй половине дня Россоше в третий раз было нами полностью освобождено. Полк продолжал отражать атаки противника и медленно продвигался в направлении районного центра Зозов.

А на окраине Россоше навечно остался любимец нашего полка, лучший механик-водитель комсомолец Коля Вершинин.

Смотрю на этот наскоро насыпанный холмик земли. Он окружен тремя молодыми стройными березками — живой памятник погибшему экипажу танка Вершинина, смотрю и не верю в жестокость свершившегося.

Сколько, сколько же их таких близких и дорогих оборванных войной молодых жизней осталось на дорогах войны, на Украине, родине моей!

Братские с общим деревянным памятником, с наскоро прибитой жестяной звездой, одиночные холмики, покрытые хвойными ветвями — не забыть их, не забыть!

Сколько пуль в траурных залпах выпущено в ничем не повинное небо, наедине с которым остались мои боевые друзья!

Стою здесь, у этой братской могилы. Руки сжимаются до боли, из сердца рвутся проклятия ко всем тем, кто развязал и развязывает войны на мирной земле.

Будьте же прокляты, враги мира, будь вы прокляты оборванной жизнью фронтовых товарищей, сердцами нашими, почерневшими от горя!

Глава десятая

Огнем и железом испытывалась стойкость наших воинов, кровью отвоевывался каждый клочок родной земли — ряды наши редели. Фашисты в эти тяжелые дни января 1944 года сбрасывали не только бомбы, но и листовки, трубили в рупора, призывали сложить оружие: «Все равно не выдержите силу нашего танкового удара».

Мы выдержали. Об эту выдержку и стойкость фронтовиков разбился, вдребезги разлетелся, в пламени горящих «тигров» и «пантер» уничтожен был этот контрударный «кулак» фашистских танков.

— С победой, родные! — встречали нас в освобожденных селах, хуторах, где, казалось, после жестокого боя нет ни одной живой души, но из погребов, из картофельных ям с опаской выбираются изможденные, оборванные люди и со слезами радости встречают своих.

— Вэрнулыся сынкы… О, господы, — и маленькая высохшая женщина падает ниц, целует родную, теперь уже свободную землю. «То тетка Варвара», — слышится шепот в толпе.

— Два сына у нее в Красной Армии, и как же здесь над ней издевались, а перед уходом сам староста хату ее поджег. И моя вот горит, ну и пусть, лишь бы вернулись наши. Хаты новые построим, — говорит молодая женщина, успокаивая и поддерживая тетку Варвару.

Под тыном лицом кверху лежит убитый фашист, пуля его настигла здесь. Лежит широко раскинув руки и ноги, а рядом коптящий факел…

Люди подходят к нам, обнимают, целуют. Убитого врага не замечают — падаль.

Бойцы тушат пожары, снимается оцепенение и обреченность с людей, они тоже начинают спасать свой кров, собирать свое имущество, разбросанное и растоптанное — к ним возвращается жизнь.

Старик и мальчишка-подросток привели двух полицаев, народ окружил их — глаза сухие, возмущенные. Вперед вышла женщина, ее двух дочерей четырнадцати и шестнадцати лет угнали в Германию — их выдали эти полицаи.

— На колени падаете, жизнь свою поганую в людской крови обмытую хотите сохранить, а посмотрите в глаза нам, матерям, у которых вы отняли и дом, и радость жизни — детей наших забрали. Вот мы поседели в свои тридцать — тридцать пять лет… Пощады просите — нет, люди добрые, им пощады!

В толпе стоном и эхом отдается:

— Нет им прощения.

Украинский народ, как и весь советский народ — великие труженики, народ-созидатель, люди добрые и гостеприимные. Всем известна приятная украинская сентиментальность, любовь к своему краю, к земле, животным и цветам. Сама любовь здесь звучит как песня. Нет, народ не жестокий, но любое сердце ожесточится, испытав зверства, творимые фашистами и предателями здесь, на этой земле.

Вот почему убитый враг и смерть предателей — вызывают у людей не жалость, а отвращение, рождают законное чувство мести.

Бои с противником не прекращались. Днем и ночью мы продолжали двигаться. «На Запад и только на Запад!» — часто повторял замполит полка.

В тот же день к вечеру выбили немцев из небольшого хутора, и надо бы преследовать противника, а техника требовала осмотра. Остановились.

Домов в том хуторе не много, но и те фашисты не пощадили, — пожары бушуют кругом, полыхают соломенные крыши белых мазанок, и сердце твое горит таким же огнем. Ты видишь этот хутор в мирные дни: окруженный плодородными полями и лугами, он всегда оглашается песенным звоном. И тогда, когда люди труд свой земле отдают, и когда ведут свой хоровод налитые колосья, и шелестят высокие буйные травы, и когда звенят косы на лугах.

Раннее утро. На хуторе слышится пастушечий рожок, со звоном падает в дойки и пенится молоко. Весь воздух насыщен запахом парного молока и трав. Коровы мычат, рвутся в поле; с гоготом к речке, плавно перемещаясь, движется стадо уток; а у правления колхоза людей, людей — мелькают белые платки на головах женщин. Шутки, смех и звонкие песни несутся по просторам. Люди выезжают в поле собирать дары родной земли за свой честный добрый труд. Все это было, было здесь до нашествия гуннов двадцатого века.

Сейчас вокруг опустошенность, бурьяном заросшие поля, торчком торчащие, словно памятники, обгоревшие трубы, изможденные люди и пожары… Больно.

Только остановились в этой деревушке и сразу сон сковывает, ведь сколько бессонных ночей и все в боях!

— Давай попозже, что ли, повозимся с этой тягой, кимарнем малость, пока паразит не лупит из пушек, — предлагает сержант-ремонтник, а механик-водитель не соглашается:

— В нашем деле первее всего танк. Наладим, тогда и кимарнем!

Уже вечерние сумерки окутали весь хутор, а техническая служба все еще на ногах.

— Товарищ инженер-капитан, командир части приказал вам отдохнуть хотя бы пару часов, — строго объявляет мне и моим помощникам Бугаеву, Злацину, Фирсову боец Савченков. — Надо просушиться и обогреться.

Он ведет нас к дому, что стоит на пригорке. Еще издалека виден тусклый свет в оконце, из трубы вьется дымок. Недавно прошел дождь, зябко, сапоги облеплены комьями чернозема. Неловко тащить такую грязищу в хату. Мы медлим переступить порог, а пожилая хозяйка приветливо улыбается.

— Заходьте, люды добри, заходьте…

Нас обдает теплом, в нос ударяет дразнящий запах ржаного хлеба. Как по команде, мы принимаемся чистить сапоги, спешим, втягиваем в себя, вдыхаем, впитываем неповторимый запах родной земли, запах свежеиспеченного хлеба.

В этой деревенской хате, как и положено, две половины.

— Та, що справа, для дивчыны, — поясняет хозяйка и показывает «свитлыцю», где живет ее дочка.

В этой половине хаты — неизменная «скрыня», окованный жестью сундук, в котором хранятся праздничная одежда, семейные фотографии, документы. В правом углу иконы. Слева — кровать, на ней гора подушек с черно-красными прошивками. Земляной пол подкрашен: темно-зеленый посредине, он окаймлен ярко-желтым кантом. Здесь прохладно, чисто, пахнет мятой.

Что до второй половины хаты, то главное тут — тепло. Оно плывет на нас от свежевыбеленной большой русской печи. У двери, — полочки для посуды, и пусть ее сейчас совсем мало, но та, что есть, вся в узорах. В эту глиняную посуду украинские гончары, вроде нашего дяди Матюши из Дома рабочего подростка, вкладывают все свое умение, свои понятия о красоте.

Посреди горницы стоят добела выскобленные стол с двумя скамьями, два расшатанных стула, вдоль стены — еще одна дубовая скамья, а в углу большая деревянная кровать.

Так выглядела хата тетки Мотри, как здесь называли хозяйку, радушно пригласившую нас к себе. В какой-то миг показалось странным — все было настолько мирным в этой хате, что стало даже не по себе… Кругом все разрушено, горит а здесь…

Хозяйка, не замечая недоумения, хлопочет у печи, рассказывает:

— Как увидели, что бежит фрицюга, сразу поняли, придут скоро наши. Людям хотелось встретить наших воинов, как родных сыновей, а в этом кутку только наша хата и сохранилась. Всем миром убрали ее, печь истопили, и хлеба свежего испекли, чтобы караваем встречать своих. И хотя давно не пекли хлеб из чистой муки, — то ячменной, то овсяной, то еще чего добавляли, — думали уж совсем разучились, а он, глянь-ка, как подошел, «то на счастье вам», — улыбается тетка Мотря.

Хлеб испечен на капустном листе. Высокий, круглый, посыпанный тмином, он красуется в центре стола, радует душу, и мы, словно завороженные, не можем отвести: глаз от его блестящей корочки.

Рядом с караваем попыхивает, коптит керосиновая лампа. Это ее тусклое мерцание видели мы, подходя к хате. Не больно-то много прока от нее, темновато, но в эту минуту нет для нас ничего дороже, чем пляшущие желтые язычки пламени под треснувшим стеклом.

А хозяйка заглядывает каждому из нас в глаза, дотрагивается рукой до плеча, словно все еще не верит, что перед ней свои. Точь-в-точь также смотрела на нас и Наталка в местечке Вчерайше.

Проследив за моим взглядом, тетка Мотря подошла к молодой, молчаливо сидящей женщине, коснулась рукой ее плеча: «Це Галя, дочка наша, а то Меланья». На кровати лежит маленькая белобрысенысая девчушка с широко открытыми, не по-детски серьезными печальными глазами, а с краю скамьи напротив печки, опершись на суковатую палку, сидит «дид Мыкола», так его назвала тетка Мотря. Сама чем только дышит — худенькая, в поношенном пиджачке и выцветшей широкой спидныце, ноги обуты в поношенные мужские башмаки, голова закутана в платок, вылинявший от времени, потертый, а руки худые «с синими ручейками» — выработанные, они и сейчас ни минуты не отдыхают, то в печке что-то подправляют, то со стола убирают, то Меланье подушку подложат — все время трудятся. Глаза добрые, когда-то синие, или как на Украине говорят: «Очи як волошкы», — слезами наполнились сейчас и вот сухим огнем горят, а то добром и щедростью светят, а она все приговаривает: «Йижтэ, йижтэ на здоровьячко». И прямо-таки тает от радости, видя, как аппетитно хлопцы едят картошку, хлеб, принесенные нами консервы. Подсела и Галя к столу, но сидит безучастно, а Меланья, или Малаша, развернет сахар, что мы ей дали, посмотрит на белый цвет его и прикроет как бы боясь, чтобы не запачкать. Лизнет его языком, на лице появится бледная, жалкая улыбка, и снова завернет сахар в бумажку. Села около, приласкала, а она: — «Ты хто, мама моя?» И от этого проникнутого надеждой вопроса меня обдало холодом.

«Мама» — это было то единственное слово, что я непрерывно произносила, когда меня увозили в детский дом. «Моя мама, моя!» — кричала четырехлетняя Оксанка, не желая ни с кем делить свою маму — Веру Александровну, нашу воспитательницу. И здесь такое безысходное сиротство — маму свою ищет, ожидает трехлетняя Малаша…

Тетка Мотря все замечает и начинает изливать нам все пережитое при «нимцях».

Здесь сидят мои товарищи, они украинского языка не знают, но рассказ тетки Мотри они сердцем понимают и только крепче сжимают кулаки и гневом наполняются их глаза.

«Ось вона небога», — показывая на Меланью, говорит эта добрая женщина, и оказывается — мать Меланьи осколком убило еще позапрошлый год, а отец в армии. Взяла ее годовалую к себе учительница, думала и себя этим спасти, чтобы в Германию не угнали, а староста «христопродавец» выдал, и учительницу все же забрали. Девочка то в одну, то в другую семью переходила, уже болеть начала, «так мы з Галей таки выходылы дивча». Сахар она первый раз только и видит, а горя ушат испила. «Сюды до нас нимиць не заходыв». Оказывается дед Мыкола считался больным чесоткой, так сумел он эту болезнь показать, что даже сам староста дом за версту обходил, а уж немцы смотреть в эту сторону боялись. Вот в хате Феди Тимчука, что через дорогу, «ироды» перед уходом трехлетнюю Марийку на глазах у матери бросили в горящую хату, а уж над Прыськой самой глумились, как могли, — узнали, что муж в партизанах, а она молчала, все выдержала и никого не выдала. Бросили и ее в горящую хату.

Галя сидит слушает — сидит, словно заледеневшая, согнулся дед Мыкола, опершись о палку, только головой покачивает и односложно подтверждает: «так, так воно було».

А тетка Мотря не замолкает, все рассказывает и рассказывает и о том, как люди на оккупированной земле переносили пытки и муки, но не теряли веры в нашу победу, мечтали о ней и боролись за нее, кто как мог — кто ушел в Красную Армию, кто в партизаны, а старики и старухи тоже без дела не сидели. «Прыйшов до нас доцю слух», — и повела она сказ, граничащий с легендой о том, как где-то на Харьковщине, на занятой немцами советской земле, испекли люди хлеб, порешили доставить его до передовой до русского воинства и верили: кто поест этого хлеба, тот победит, потому что хлеб — земля наша родная, где ты родился, где ты сделал первый свой шаг, где рос и учился, строил и творил.

Хлеб — это сама жизнь. Вот эта-то сила должна была дойти до каждого нашего фронтовика. То был крик земли, горящей, стонущей, зовущей к уничтожению врага, к ее освобождению.

Но армия на фронте большая, а надо было чтобы каждый отведал хлебушка, и хлеб начинает свой трудный и далекий путь. Из разных сел едут, идут верные люди, берут кусочек хлеба, ставят на нем опару, пекут из этой опары новый хлеб и везут его дальше, и так из села в село, из рук в руки. А ироды следят за каждым шагом, надо все делать скрытно.

От этого села хлеб повез дед Мыкола, он сам себя обжигал крапивой, смазался какой-то черной мазью, и как больного тетка Мотря отвезла его в соседнее село. Там находили верных людей и продолжали дальше воплощать народную веру в силу хлеба с родной, но врагами занятой земли.

В рассказ тетки Мотри включился дед Мыкола.

«Не думайтэ, сыны мои, що на бога надиялысь, що иконы высять, то це привычка, а тут главне, щоб з хлибом землю ридну кожный згадав». И начал рассказывать, как всякий раз, когда он садится к столу, а ему уже седьмой десяток идет, возьмет кусок черного хлеба в руки, солью посыплет и перед глазами — земля, поля… Ведет, бывало, вспашку на колхозном поле со своим старшим сыном под озимую и думает: поглубже надо брать, чтобы зерну зимой потеплее было, и заборонить опять же надо так, чтобы о живом зерне помнить, чтобы росток стужу долгую выдержал. Весной выйдет в поле, а оно зеленью густой улыбается, да так, что сердце от радости заходится, вроде с новой жизнью встретился. А уж когда золотом заколосится, сладким сытным запахом тебя обдаст — праздник на душе, и только.

Так и те, с большой верой говорил дед Мыкола, кто сейчас на передовой, когда попробует хлеб с родной земли, то и вспомнят, что земля жива, трудом и потом нашего народа, что она впитала в себя кровь старших сыновей, таких как его Петро, который еще в гражданскую сложил голову на сибирской земле, когда бил Колчака. Вспомнят таких, как первого председателя комбеда Миколайчука, убитого кулаками во время хлебозаготовки здесь, прямо на белом снегу, и кровь его со снегом в весну впитала родная земля.

Таких в то время по всей нашей большой стране мало ли было?!

Вспомнят воины про свою родную землю, где захоронены их деды и прадеды, где живут их отцы и матери, братья и сестры, жены и дети, и напомнит обо всем родном и дорогом — хлеб с родной земли, и тогда силы в них, в наших воинах, увеличатся и враг будет побит. Придет наша победа. Вот почему люди жизнь свою не жалели и хлеб к фронту везли — так подытожил сказ этот дед Мыкола.

Даже Галя, слушая деда, вроде раскраснелась, ожила, а тетка Мотря, подперев рукой щеку, все поддакивала и покачивала головой и снова включилась в разговор.

«Згадайте, диты мои, яки на поли колосья перед жатвой» — они, говорит она, налитые, тяжелые, «нахыляются» от тяжести, а стебелек тонкий, одним словом, соломка, а ведь не ломается — держит на себе колос. Так вот, если подумать, в чем же сила этого стебелька, что колос удерживает, а в том, что корни его в земле. И «земля-матирь» их кормит и поит; в том, что вместе рядком стоят и друг друга подпирают и защищают.

Так вот и мы в этот тяжкий час для народа, подумали и рассудили — объединиться надо, чтобы силы найти против этого врага. Почитай, каждый из нас, честных людей: стариков, женщин, детей — колосом налитым стал, острыми иглами жалил врага и сеял среди народа добрые зерна о наших воинах.

«И ось, — заключает родная исстрадавшаяся, полная веры в силы народа тетка Мотря, — зерна ци хлиб наш таки дыйшов до передовой и прийшла до нас победа». В это также верит измученная бледно-желтая, но красивая Галя, она тоже выпила горя сполна. Одиннадцатилетний сын Петя убежал в партизаны — нет его и не будет, погиб как герой в бою. А муж — жив ли?

Чтобы не угнали фашисты в рабство, Галя по совету знахарок пила всякие снадобья и все время болела.

В тот вечер затянулся этот необычный сказ, уж и лампа погасла, «карасина нэ стало». Все ушли, кто остался в доме, улеглись, а маленькая Меланья будто только этого и ждала, прильнула ко мне и на ухо шепчет: «Ты же моя мама, мене не оставышь бильше». И нет сна, только глубокая боль и думы. Есть ли в мире мера, которой можно было бы измерить величину и глубину несчастий и мук, которые принесла нашему народу эта жестокая война? Есть ли в мире такие весы, которые способны были бы взвесить трудности и горе, перенесенные нашим народом в этой битве? Есть ли сила, способная побороть наш народ в его священной борьбе за свою свободу, за свою родную землю?

Нет, и бесконечное число раз — нет!

Родина — родная земля — она едина и неисчерпаема, она в соединении с трудом свободного человека дает полную меру красоты жизни.

Тетка Мотря и дед Мыкола говорят о своей Родине, о земле, на языке поэзии, говорят с любовью, потому что она им принадлежит.

Николай Иванович и Евдокия Тихоновна говорили о своем цехе, о своем заводе — воспевая их, отдавая им всю силу своих рук и сердец, потому что он, этот цех, как и все фабрики и заводы принадлежит им, принадлежит народу.

Мы детьми ходили собирали колоски в поле, вместе с Верой Александровной, добывали зерна из этих колосков, на жерновах трудом своих детских рук добывали муку и были счастливы — ведь свободными детьми были. С Лениным нам Родина матерью стала.

Мы Родину свою любим сильнее всех народов мира, потому что наша Родина — порождение всего трудового народа, счастье народное, вдохновение народное.

Нет, Малаша, не будет и у тебя сиротства в нашей стране, как не было его у нас и не будет у тысяч обездоленных ребят.

Разве ж можно победить такую страну, такой народ?!

— Товарищ инженер-капитан, вас вызывает командир части, — будит Савченков.

Встрепенулась, хотя, казалось, и сна не было, но от услышанного здесь и увиденного, от всего продуманного и взвешенного — силы возросли и усталости как не бывало. Осторожно, чтобы не нарушить сои маленькой Малаши, поднялась, попрощалась с этими сильными духом людьми и снова в дорогу…

Давно мы уже покинули этот гостеприимный хутор. Но всякий раз, когда мы выкуривали, выметали гитлеровцев еще из одного села, еще из одного крупного населенного пункта, и люди, смеясь и плача от радости, встречали нас хлебом-солью, — всякий раз, глядя на поднесенный каравай, вдыхая ни с чем несравнимый запах хлеба, с родной земли, мы словно набирались свежих сил. И снова и снова в памяти оживал сказ о силе хлеба с родной земли. В нем, в этом сказе, как огромное солнце в капле росы, светила любовь нашего народа к своей родине, вера в победу и борьба за нее. И в этой борьбе были: тетка Мотря и дед Мыкола, Валька Корытин, сцепивший зубы от боли после перенесенного ранения, рвавшийся бить врага и всегда бивший его, Павел Коротаев, не долечивший руку и дошедший со своим полком на своей «тридцатьчетверке» до Берлина, и Володя, с которым я впервые прибыла в часть… и сколько же их было таких!

Глава одиннадцатая

Враг неистовствовал в предсмертной агонии. Мы дрались, несли потери, но не отступали.

Нам не хватало боевых машин, мы испытывали огромные трудности с подвозом горючего и боеприпасов. Отправляли транспорты на армейские склады, они подолгу не возвращались, и мы посылали вслед другие машины. Тылы растянулись на большие расстояния, дороги разбиты, а бои с превосходящими силами противника не прекращались ни днем, ни ночью.

Не прекращались и ремонты боевых машин.

— О сне забыли, товарищ инженер-капитан, — скажет кто-либо из ремонтников и тут же добавит: — И вы тоже так.

Все это говорится с надеждой, авось инженер-капитан внесет какую-нибудь ясность, — ведь на всех фронтах идет успешное наступление наших войск, а у нас…

А у нас все возрастают силы противника.

Ответ на эти недоуменные вопросы и причину тех неимоверных трудностей, которые выпали на долю нашего полка в начале 1944 года, пришел значительно позже.

— …На огромном пространстве фронт обороны противника угрожающе трещал. Успешное наступление Первого Украинского фронта вынудило четвертую танковую армию противника к отступлению — она все дальше откатывалась на запад… — И лектор водит указкой по огромной карте, висящей на доске в аудитории. Вот они стрелки, обозначающие направление ударов наших войск и войск противника.

…Девятого января восточнее Винницы противник сосредоточил три танковые и четыре пехотные дивизии в направлении Липовец и предпринял контрудар против развернувшихся частей тридцать восьмой и первой танковой армии.

Указка в руках преподавателя движется легко, размашисто, показывая на карте, как осуществлялся контрудар фашистскими танковыми силами.

А у нас даже сейчас при одном воспоминании о тех событиях дыхание останавливается и, кажется, такое пережить невозможно, а пережито…

— Вот откуда незабываемые — Степановка, Дубовчин-Масловка, Россоше, Зозов, — шепчет мне Косячный.

— Да, вот они причины тех несравненно тяжелых боев, когда кровью удерживался каждый метр родной земли.

Только здесь, в стенах академии бронетанковых и механизированных войск, мы впервые уяснили общий замысел Житомирско-Бердичевской операции и роль нашего полка в этой операции, который к тому времени оказался в острие клина первой танковой армии и вместе с другими частями принял на себя контрудар танковой группировки противника.

Мы с Косячным теперь слушатели первого инженерно-танкового факультета академии, куда зачислены после войны. В нашей группе обучались офицеры-танкисты, участники Великой Отечественной войны, имеющие высшее инженерное образование по гражданской специальности.

Нелегко было нам сразу после войны втянуться в учебу. В ушах еще часто слышался завывающий свист падающих бомб, виделся все поглощающий смерч их разрывов, в ушах гремела артиллерийская канонада и треск пулеметных очередей.

Ночью фронтовики нередко просыпались в холодном поту от видений полыхающих пожаров, от стона раненых, гибели близких и друзей.

Но тем настойчивее и упорнее мы вгрызались в науки — технические, военные, общие и увязывали всю учебу с опытом военных лет.

При изучении истории Великой Отечественной войны, при разборе тактики танкового боя в памяти всплывала наука, полученная от таких талантливых командиров, как капитан Пустовойтов, полковник Коротаев, и в зачетной книжке преподаватели неизменно ставили оценку «отлично».

Все преподавание в академии базировалось на опыте тех тяжких испытаний, которые принесла нам война.

— …Опыт Великой Отечественной войны надо творчески изучать. Совершенствовать научно и практически материально-техническое обеспечение войск. — Преподаватель, бывший фронтовик, со следами войны на лице и руках — горел в танке, переносит нас на поля сражении.

Он рассказывает о ранней весне тысяча девятьсот сорок четвертого года, когда на Украине в конце января в отдельных местах реки вышли из берегов. Дороги стали труднопроходимыми. Тылы растянулись на пятьсот и более километров.

— Особенно тяжелые условия создались для Первого Украинского фронта, где фашисты остановили наступление и предприняли сильный контрудар. Подвоз горючего и боеприпасов был исключительно трудным.

Трудности, опасности, лишения — все, все это было, по можно ли в лекции об этом рассказать?.. Только прочувствовав такое, на всю жизнь запомнишь все во всех деталях.

Ранняя весна, мы все обуты в валенки, и в них непрерывно чавкает вода, от каждого шага она брызжется, пузырится, а двигаться надо и болеть нельзя. Колесные машины утопают в болоте, и цепи на скатах не помогают. Даже гусеничные машины с трудом вытаскиваются, некоторые идут юзом — становятся неуправляемыми. И перед глазами снова село Воловодовка, под мостом — наши три танка. Те танки, что первые встретили здесь начало того «сильного контрудара противника», о котором говорит сейчас преподаватель. И стремительно, обгоняя друг друга, проходят события тех дней — все до мелочей видится здесь в аудитории академии.

«Знаменитое Россоше», как называли наши однополчане этот населенный пункт. В который уже раз освободили его, и снова потери людей, боевых и колесных машин, и снова ремонты. Ждем пополнение. Обещало командование несколько боевых машин придать нашему полку, но пока их нет. Ждем подвоза боеприпасов — машины давно отправили на армейские склады, у нас осталось не более половины боекомплекта. Положение катастрофическое. Машинам пора вернуться, но их нет.

Неимоверным трудом ремонтников и боевых расчетов возвращаем жизнь некоторым танкам, но все понимают — плохо с материальной частью, не хватает горючего. Плохо с боеприпасами.

Уже вечереет, каждый нет-нет да и посмотрит на дорогу — не едут ли, не везут ли.

Вот именно в сумерки, в самое непредвиденное время с огромной высоты, с нарастающим свистом понеслись бомбы, и одна из них разорвалась недалеко от ремонтируемой машины, к которой на полной скорости мы подъезжали на «студебеккере». В памяти застряли последние слова водителя Богачева: «Сегодня хоть небо спокойное». Затем бросок с большой высоты, удар оземь, страшная боль — чувство разрывающейся внутри бомбы. И медленно все исчезло.

Очнулась, и первая мысль, какая-то вялая: почему стоим? Полное недоумение, слабость и давящая тяжесть. Волнами что-то надвигалось, давило, надо посмотреть что, сбросить этот груз навалившийся, но как, как это сделать?

Разве упереться ногами, всем туловищем, как тогда — первый раз, когда главный фрикцион на танке выжимала, но от напряжения внутри все рвется на части — боль — и снова все исчезает. Открыла глаза, ударила в них голубизна, и Богачев — именно он — висит на голубом, блестящем, мерцающем фоне, губами шевелит. «Громче, громче, кажется, кричу изо всех сил, — где мы?» — и не слышу ни себя, ни его.

Хочу подняться, а смертельная боль прижала и не одолеть ее, и снова исчезло все. Но мысли исчезнуть не должны! Да, да, надо удержать мысль, — помню, так уже было, тогда, когда двадцать пять километров переломанные кости терлись друг о друга, тоже была нестерпимая боль, был холодный пот, было липко и тепло от крови, сохло во рту и мучила жажда — все сжигающая жажда, но ведь выдержала, — надо было. Терпела, не проявляла слабости и снова терпела.

Было, было все это… Теперь снова эта сухость во рту, хотя бы одну каплю воды…

В уши снова врывается гул, звон, свист. Боеприпасы нужны, везите быстрее, быстрее — кричит, кружит шквальный ветер, и мы мчимся с Богачевым на «студебеккере», а в глаза молнией врывается ослепительный свет, — это выплеснулся металл из конвертера, больно, нестерпимая жара — терпи, спокойно веди себя: так надо — волю не выпускай из своего сердца, терпи, ведь рабочие кругом, надо выдержку металлурга показать.

И снова крик:

— Боеприпасы везите, — кричит солнце и закрывает собой все небо.

— Шевчук, гони машину быстрее, Володя, еще быстрее, ведь детский дом наш сгорит.

И мчится машина на полной скорости, а жара не уменьшается, — горит все небо.

— Нет боеприпасов! — кричат мелькающие деревья, кричит проселочная дорога и надвигается на нас — одолеть, одолеть ее надо!

— Везите снаряды! — кричат поля, и эхо их крика раздается где-то за горизонтом. Эхо увидело, что делается за горизонтом, а как же мы?

И снова шум. Кричат некошеные хлеба и подминаются под колеса: сокращайте путь свой, не жалейте нас, везите танки, орудия, везите снаряды, они на исходе, а врагу только это и нужно. Мы же с восходом солнца опять поднимемся и соберете вы колоски со своей мамой Верой Александровной, теткой Мотрей и дедом Мыколой, хлеб испечете воинам, защищающим свою Родину. И станет каждый из них исполином, услышав зов своей родной земли, и победит врага в смертельном бою.

— Володя, нажимай на газ — надо успеть, а то Коля Вершинин, Пустовойтов, люди погибнут.

И наконец остановка.

— Успели, успели, вот они — снаряды!

И по полю ползком тащат ящики со снарядами, — пополняются боевые машины, тащим и мы, а они тяжелые, и больно почему-то ползти.

Но это же война — верно, Коля?

— Да, на поле боя тяжести нет — надо ведь врага уничтожить.

— Правда твоя, Вершинин, правда.

Получайте снаряды — эти Котову Сереже, а эти металлургу-уральцу старшему лейтенанту Косячному, — давай друг, будем бить врага, чтобы вся его техника пошла в наши мартеновские печи, и дадим стране сталь после победы, знаешь какую — бредихинскую, вот какую!

Она не щелкается как тот «тигр», что в Дубовчин-Масловке.

Ой, что же это — опять грохот, звон, свист, стучит в висках. Да нет, это снаряды наши рвутся, бой живее пошел — хорошо, вот ведь как хорошо!

Снова ползем, снова тяжесть, куда-то волокут — это из лощины на плащ-накидке тащат — до чего же больно.

Так это же механик-водитель Степан из второй роты — весь черный, потный и только светят две голубые звезды на лице.

— Ничего, товарищ инженер-капитан, все хорошо, вот ногу малость повредил гад, но мы дали ему прикурить, он захлебнулся в собственной крови, — скоро вернусь, еще добавим ему, чтобы уж совсем его уничтожить.

Прощевайте, товарищ инженер-капитан, берегите себя.

— А я-то тебя не уберегла.

— Как так не уберегли — вам ведь трудно, товарищ инженер-капитан. Вот, видите, и себя не уберегли, а снарядов снова мало, поеду теперь я.

— Неправда, Володя, есть снаряды и бой идет, только, пожалуйста, не надо ездить лежа на крыле танка, а то осколком ударит.

А Федя Левашов просится на танк:

— Вы своим доверием к нам и верой в нас помогли нам в себе большие силы найти, прошу вас направить механиком-водителем, не подведу, вот увидите.

Это верно, дядя Коля, он как и ваши воспитанники «найдет свою звезду в жизни».

И снова жарко — сквозь пыль и дым пробивается солнце на поле боя. «Зажми солнечный зайчик и не выпускай его» — кто же это сказал мальцу Евдокии, кто же, кто? Вспомнила! Это Филипп Фомич, конечно же, он, а теперь остался с ними, там.

Жара, движутся потоки белой стали, это для швеллеров и балок, они пойдут на строительство дворцов.

— А этот яркий свет от солнца, ни к чему ты сейчас, скрылся бы, а то прилетят стервятники, детей надо эвакуировать, — говорит заботливая мать многих детей Евдокия Тихоновна. — И трех сирот в Степановке надо спасти.

Снова падают бомбы и завывают, как шакалы, — нет страха, есть жестокая, злая, необходимость мчаться вперед «навстречу буре» — надо уничтожить врага, защитить детей, защитить, защитить!!!

Жарко, душно, пыль, дым — сжимает горло, нечем дышать, — и вдруг прохлада, живительная прохлада, а с ней перед глазами, словно из сказки, три белые, стройные тонкие березки, нарядные с мелкими бледно-зелеными листочками ведут хоровод и звенят сережками-бубенцами.

Но что это? Опять снаряд ударил, — враг снова наступает. И уже горят наши нежные, чистые, белые, белые березки, а верхушки их еще играют на солнце — быстрее, быстрее, спасти, спасти их надо… Там Коля Вершинин!

На полной скорости мчится танк, покачиваясь на неровной местности, а ствол орудия нацелен в противника, и вдруг остановка.

— Давай, Богачев, быстрее туда!

— Есть туда!

И машина мчится — надо помочь, надо помочь восстановить, отремонтировать машину — ведь бой идет!

Но почему же мы стоим?

Почему мы стоим?

Откуда вдруг этот покой, эта слабость и сухость, стягивающая рот.

Пить — одно желание — пить, пить.

Ощутила холод, холод рук, ног, стынет все…

Неужели смерть?

Как же можно, ведь война еще не кончилась…

Собрать, собрать все, перебороть эту скованность, этот холод!

Нельзя, никак нельзя умирать сейчас… Ведь боеприпасы, снаряды, танки нужны, сталь нужна, а ты…

Если ты смерть, то почему не костлявая, не черная?

Так ты вот, оказывается, какая — отнимаешь все силы, сковываешь холодом, закрываешь свет, солнце, красоту жизни и сама не показываешься, трусишь.

Ну дай хоть раз еще открыть глаза, шевельнуть руками, ногами, — нам нужны боеприпасы, понимаешь, нам не хватает боевых машин, снарядов.

Нет, я просить тебя не стану, ты черствая, бездушная, хитрая.

Мягко, крадучись подбираешься к самому светлому, к святыне — к жизни человека.

Отнимаешь руки, ноги, и мысль даже хочешь отнять. Но жизнь сильнее тебя!

Родина в опасности, и на госпитальных койках защитники ее воюют с тобой и побеждают тебя, и возвращаются на поле боя, бьют врага.

Степан вернулся в полк, а Володя — учитель, уже дважды был в твоих когтях и вырвался — воюет, бьет врага.

А помнишь Жору? Ты его свалила, но он поборол тебя. Тяжело раненный в бою — ты у него отнимала последние силы, — истекая кровью, он ползком добрался до людей и кровью своей кричал тебе:

— Нет, костлявая, мне жизнь нужна, не отдам ее!

Я в шахте уголь добывал, тяжело было, опасно, и там не раз была ты рядом, но людям тепло нужно было, и мы презирали тебя, работали, чтобы заводы не остановить. Голодали, но победили тебя.

С отцом бывал у огненных водопадов доменных печей, ты и там была, но мы не замечали тебя. Нам чугун и сталь нужны были, и мы работали и строили, чтобы жизнь расцвела.

Я учился, нам было трудно, голодно, холодно, ты и туда заглядывала, но мы готовились жизнь новую строить — и ты отступила.

Сейчас я должен защитить, отстоять эту жизнь.

И мой однокашник выжил, хотя горел в танке, и никто не верил в его спасение, а он верил, боролся с тобой и выжил и воюет, чтобы не только тебя, но и врага уничтожить.

Ну чего ты улыбаешься — ты думаешь, если я ничего не чувствую кроме мертвого покоя, то я уже побеждена?

Нет, мне не нужен твой покой, уйди ты прочь со своим покоем. Нам надо землю свою защитить, восстановить разрушенное, строить…

Я поняла, ты вот что делаешь — подкрадываешься, отнимая силы, сковываешь движения, ласкаешься холодом, а потом отнимаешь волю к жизни, сеешь обреченность и, наконец, уносишь саму жизнь.

Нет, нет, воли тебе не отдам!

Пусть трудности, болезни — через все готова пройти, только жизни не отдам — понимаешь, она нам нужна сейчас, только жизнь, чтобы бороться и побеждать. Только жизнь, только жизнь нужна!

— Так она и есть и будет у тебя, и никто ее не отнимет, не волнуйся.

Ах, ты уже изменила свое лицо, то ты хитрой лисой была с мягкими лапами, то человеком представилась.

Закрываю глаза, вновь открываю: передо мной снова человеческое лицо с доброй улыбкой и теплыми руками.

— Все хорошо, опасность миновала, будешь жить.

Не смотри с таким недоверием, ты тяжко болела, а теперь вернулась к жизни и будешь жить, — ты победила смерть, именно сама победила своим сильным стремлением к жизни.

Жизнь, жизнь, опять жизнь, опять борьба!

Глаза устремлены на этого человека в белом, но я боюсь заговорить, а вдруг не человек, и все же…

— А боеприпасы доставили? — несмело, каким-то чужим голосом спрашиваю.

Вдруг поняла — передо мной врач.

И сейчас, здесь в аудитории, все минувшее оказалось рядом, даже физически ощутила боль переломанных костей, контузию…

«…Войска Первого Украинского фронта, — продолжал полковник, — в тот момент вынуждены были приостановить наступление для отражения ударов врага. И хотя противнику удалось потеснить наши части на двадцать пять — тридцать километров, но в этих боях он понес серьезные потери и наконец под ударами наших войск стал откатываться на юго-запад. Вскоре наши войска освободили Жмеринку, Винницу, подошли к западной Украине».

Я слушаю преподавателя. И перед глазами нескончаемой чередой проходят события, эпизоды того времени. Они все разные, будто непохожие друг на друга, а в основе своей одинаковые.

Шла война, шла борьба не на жизнь, а на смерть. Мы изгоняли врага с нашей земли. На этом трудном, долгом пути войны уничтожали фашистов и сами несли немалые потери.

Но уже близка была победа. И когда в очередной раз раздавалась команда: «По ма-ши-нам! За-во-ди!» — танкисты знали — это новый рывок к Берлину.

Каждое утро, едва занималась заря, я вглядывалась в темнеющую вдалеке линию горизонта, за которым мне виделась несказанно прекрасная мирная жизнь — жизнь полная творчества и новых исканий. Мы жаждали эту жизнь и дрались за нее.

После тяжелых боев в Степановке, Дубовчин-Масловке, после возвращения передового отряда, ходившего в тыл врага в направлении Жмеринки, полк с честью выстоял — выполнил задачу.

— Теперь все ветераны полка обязательно дойдут до Берлина, — уверял замполит, и нам всем верилось, что так и будет, но война жестока.

В населенном пункте Осовец Львовской области в июле сорок четвертого погиб Бугаев Иван Пантелеевич.

Уроженец Воронежской области, он отдал свою жизнь за освобождение украинских земель. Друг и земляк капитана Пустовойтова, он также мужественно встретил смерть, уничтожив немало гитлеровцев в бою, действуя пулеметом и гранатами, после того как выбрался из горящего танка.

В сентябре того же года граница нашей родины осталась позади, гитлеровский сапог не топтал больше нашу землю.

Полк вел боевые действия с фашистами уже на польской земле. Здесь погиб в бою наш начальник штаба полка Дзендор Николай Семенович. Его мужественное сердце отдано было свободе польского народа. Сын Белоруссии, он навечно остался в деревне Ленки недалеко от Кракова.

Шла тяжелая война, и наша славная армия выполняла новую священную миссию — она уничтожала фашизм во имя всего прогрессивного человечества, и протянулись фронтовые дороги нашего полка до самого логова фашистских варваров. На этих дорогах войны оставались молодые жизни наших воинов, освобождающих европейские страны от ига фашизма.

На немецкой земле геройской смертью пал капитан Котов. Тот скромный Сережа, что своей храбростью воодушевлял бойцов на подвиги. Своей сыновней любовью к матери, когда он говорил о ней, вступая в партию, вызвал слезы даже у мужественных бойцов, прошедших трудными дорогами войны.

Учась в академии, мы с Косячным никогда не забывали о мечте Котова после войны поступить в танковую академию — и это тоже обязывало нас лучше учиться.

Учеба с каждым годом становилась все сложнее: начались курсовые проекты — по теории двигателя, теории танка. Эти проекты были связаны с большими конструктивными расчетами, с изготовлением чертежей и требовали много творческого труда. Но что бы мы ни делали, где бы ни находились — в аудитории или на полигоне, в лаборатории или в лагерях, за рычагами танка или за рулем, — рядом с нами были те, с кем мы освобождали Родину, были наши фронтовые товарищи, их доблесть, их мужество.

Подошло и время защиты дипломов и выпускной вечер — торжество для каждого слушателя: завершен серьезный этап жизни.

Сегодня в актовом зале много света и цветов, радостные лица слушателей и гостей, — все это напомнило о днях, когда отгремели последние выстрелы на фронте. И наступил тот светлый день в жизни нашего народа — день полной Победы над врагом, день, когда капитулировала фашистская Германия.

Красная площадь светилась миллионами солнц — ликовал народ.

У Мавзолея Великого Ленина к ногам нашего непобедимого народа пали знамена с фашистской свастикой. И вместе с ними тогда на Красной площади во время парада Победы присутствовали боевые подвиги наших героев — они победили смерть.

Мы с Косячным стоим в строю в числе небольшой группы отличников учебы.

Начальник академии вручает дипломы с отличием и золотые медали, поздравляет с окончанием учебы, желает дальнейших успехов в укреплении могущества нашей Родины, — в ответ каждый из нас произносит всем сердцем: «Служу Советскому Союзу».

И в этом строю вместе с нами те, кто отдал свою жизнь за наше сегодня. Они сопровождали нас в борьбе с врагом, в учебе и в творчестве, в работе, и сегодня они живут и вечно будут жить в наших делах, так как жизнь продолжается со всеми своими трудами и заботами, со всей своей чарующей красотой вечно живого и обновляющегося мира.

Примечания

1

Мульда — емкость, используемая для загрузки печей.

2

Миксер — емкость для жидкого чугуна.

Content

Иначе быть не могло...

Большая правда

Часть первая ГОРИЗОНТЫ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть вторая СИНЕЕ СТЕКЛО

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть третья ОПЕРЕЖАЯ ВРЕМЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Часть четвертая РОДИНА-МАТЬ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Примечания