Чжан Вэй

Истории замка Айюэбао

Глава 1

Странные гости

1

Управляющая замком Айюэбао, которую все называли Куколкой, опять недооценила собственные чары и совершила непоправимую ошибку. Она уже отпраздновала своё сорокалетие и, словно потрёпанное бурями судно, укрывшееся наконец в гавани, тешила себя верой в то, что больше не испытает разрушительного воздействия гигантских волн. Однако вопреки её уверенности угроза по-прежнему существовала. Куколка больше, чем кто бы то ни было, боялась потерять молодость, но при этом, словно вконец одряхлевшая старуха, мечтала оставаться неприметной. С возрастом это противоречие вместе с причиняемым им беспокойством становилось всё острее и часто неотступно мучило её в ночной тиши. Утром она первым делом приникала к зеркалу и придирчиво рассматривала своё отражение, не менее получаса изучая себя от макушки до лодыжек и не упуская ни малейшей детали в своей внешности. Раздражённо, с отвращением она убирала выделения, скопившиеся за ночь во внутренних уголках глаз, а затем поворачивалась, ощущая упругость поясничных мышц, осматривала спину и скользила взглядом ниже, по изгибам своих форм. Зад был полноват: связки в сочетании с жировыми отложениями и мышцами бёдер формировали обширные роковые бугры и выступы. Сдержанные и лоснящиеся, её ягодицы молчаливо, но с вызовом излучали вокруг себя жизненную силу. Можно без преувеличения сказать, что эта часть её тела вызывала у окружающих приступы возмущения. Из многолетнего жизненного опыта она знала: мужчин не унять, пока тело у них ещё сохраняет малейшую способность выделять гормоны. Она не желала объяснять это необычное поведение противоположного пола такими понятиями, как влечение или любовь, и определяла его исключительно как ярость — так подсказывал ей её личный опыт.

По мере нарастания этого необъяснимого чувства мужчины начинали вести себя странно, и сколько бы нежности и внимания ни вкладывали они в свои движения и поступки, Куколка в конце концов ощущала с их стороны лишь первобытную агрессию. Пламя этой страсти разжигало в ней отчаяние и стыд, и в конце концов у неё оставалось лишь желание хорошенько им врезать.

Стоя перед зеркалом, она слегка приоткрывала рот, обнажая блестящие белые зубы и приподнимая верхнюю губу, которая была слишком пухлой. Взмахнув длинными и густыми ресницами, которые дали бы фору даже накладным, она едва слышно вздыхала. Ей так и не удалось отыскать ни единого признака старения, которые обычно проявляются с возрастом. Время застыло много лет назад на том моменте, когда тело её было плотным и упругим, а кожа гладкой и лоснящейся. Что поделать: никакое, даже самое глубокомысленное, выражение лица и никакие, даже самые серьёзные, манеры не помогут скрыть этого неповторимого, неземного очарования. Она прекрасно знала, что это и есть источник всех её удач и бед, предмет её печали и гордости. Её первый мужчина сумел обобщить и дать имя этому невыразимому свойству её внешности и души. Он сказал, что это качество не имеет прямого отношения к категории красоты, а является отражением характера. Она и сама понимала, что далеко не красавица, и даже хорошенькой её не назовёшь, однако нечто неуловимое зачастую делало её существом, внушающим трепет.

Куколка управляла замком Айюэбао уже три года. Хозяином этой крепости был председатель совета директоров Чуньюй Баоцэ. Прежде чем заступить на столь важную должность, она сказала владельцу замка:

— Справлюсь ли я с такой ответственностью? Ведь моей молодости скоро придёт конец.

Хозяин быстро нашёлся с ответом:

— О-хо, будешь немолодой, но хорошо сохранившейся? Нет, вряд ли. Ты навсегда останешься в своём нынешнем состоянии.

Председатель совета директоров был человеком серьёзным и не отличался болтливостью, зато любил придумывать прозвища, так что у всех в его окружении имелись клички. Получила её и наша героиня, едва появившись в Айюэбао. В её глазах этот мужчина был личностью легендарной, и теперь он вновь продемонстрировал ей свои магические способности: три года промчались, как один миг, а она выглядела так же молодо, как и в первые дни работы в новой должности, — ни малейших признаков старения! Ночь своего сорокалетия она собиралась коротать в одиночестве, но неожиданно для неё вечно занятый Чуньюй Баоцэ нашёл время и предложил ей выпить по бокальчику вина; так они и провели больше получаса в тёплом свете свечей. Для Куколки это была величайшая награда, и сердце её заколотилось быстрее. «Боже мой, — думала она, — он помнит про мой день рождения!» Ей не хотелось ограничиваться только бокалом вина, но у главы совета директоров действительно было дел по горло, поэтому он вскоре поспешил уйти.

От огорчения Куколка потеряла сон. Прежде чем потушить свечи, она вдохнула запах парафина и выпила ещё вина — того, что оставалось в бокале начальника. В Айюэбао было тихо, как в могиле, и даже тусклый свет свечей навевал мысли о вечности и мёртвой тишине загробного мира. Решительно раздевшись и включив яркий верхний свет, она встала перед зеркальной дверью шкафа и принялась рассматривать своё сорокалетнее тело, отполированное хаосом бренного бытия. Мысленно она заново переживала запечатлевшиеся в памяти события, воспоминания о которых сопровождались раскаянием, злобой или признательностью, а также удивительные, не поддающиеся никакому описанию жизненные перипетии. Знакомство с Чуньюй Баоцэ три года назад стало самым ярким эпизодом её жизни. Именно с тех пор ей стали доступны те сильные чувства, которые может испытывать только человек, и за это она должна благодарить судьбу. Хозяин Айюэбао своим проницательным взглядом преодолел все преграды и изменил её всю, до самых кончиков ногтей. По сравнению с ним все другие мужчины выглядели похотливыми скупердяями. Прошедшие три года казались ей пугающим до дрожи сном. Долгие и мучительные, промелькнувшие как одно мгновение, эти три года целиком состояли из счастья и встрясок. Они так отполировали её тело и душу, что разгладили все старые шрамы и оставили после себя только чувство неистребимого, мучительного очарования.

В этот памятный вечер она то расхаживала по комнате обнажённой, то ложилась на широкую, украшенную резьбой дубовую кровать, обратив лицо к потолку. В какой-то момент — а именно, в тот миг, когда догорела свеча, — она смутно ощутила на себе странный, как будто мышиный, взгляд и быстро прикрыла грудь шёлковым платком. Конечно, ей это просто почудилось. Она занимала угловое помещение на верхнем этаже просторного каменного здания, затаившись среди роскоши и не испытывая никакого беспокойства из-за своей кое-как прикрытой наготы: даже если бы в этом здании были распахнуты все двери, оно всё равно оставалось бы неприступной крепостью. Тем не менее Куколка всё же зажгла настенные лампы, прошлась по коридору и осмотрела большой зал, затем проверила несколько смежных комнат. В слабом свете она учуяла абрикосовый аромат, исходивший от неё самой: эту тайну на всём свете знают только три человека. Необузданный прибой воспоминаний накатил и вмиг накрыл её с головой.

Куколка не спала всю ночь, но на её лице не было заметно ни капли усталости. Ранним утром она, как обычно, тщательно изучила в зеркале своё отражение, затем принялась за водные процедуры. Наскоро позавтракав, она спустилась на лифте в главный зал и уселась на свой личный плюшевый диван, расправив плечи. Крылья носа у неё слегка подрагивали, пропуская через себя окружающие запахи. С помощью одного лишь обоняния она получала достаточно сведений о том, что происходит в замке: малейшее отклонение обязательно примешивалось к запахам и улавливалось в воздухе. Начальница смены по прозвищу Застёжка уже давно была в курсе этой её необъяснимой способности. Заброшенные и не убиравшиеся вовремя закоулки замка рано или поздно наполнялись тревожащими запахами. Застёжка пыталась бороться с ними с помощью концентрированных моющих средств и маскировать низкосортными духами, но Куколку это буквально выводило из себя. Она переняла у председателя совета директоров его манеру управления: строгость, краткость, скрупулёзность. Однажды она даже наказала Застёжку, и та как следует это запомнила.

В десять часов утра Куколке доложили: в Восточном зале председатель совета директоров принимает важного гостя. Она слегка удивилась, поскольку подобные встречи обычно проводились в штаб-квартире, если только посетитель не сверхуважаемый друг. Замок Айюэбао хозяин использовал только для отдыха, и за год этот порог переступало от силы с десяток посторонних людей. Что-то тревожило Куколку, она побродила по замку и наконец, не выдержав, отправилась к галерее: в десятке метров на восток по ней был особый лифт, который доставлял прямиком в Восточный зал. Этот зал был выдержан в европейском стиле: с обитыми буком стенами, с камином, двумя шкафами орехового дерева, набитыми книгами в клеёнчатых переплётах, а также с чаем и кофе. Она чувствовала, что это утро было каким-то особенным; ей просто хотелось увидеть директора. Ноги сами несли её к нему; она наконец остановилась, подняла руку и, тронув кнопку, вызвала лифт.

Вот так она совершила ошибку, о которой потом ещё долго жалела.

2

Шагнув из лифта в боковое крыло, она увидела официанта в белых перчатках, держащего поднос с чаем, и услужливо протянула к нему руки. Тот немного поколебался, но всё же передал ей поднос. Коридорный открыл перед ней дверь, и она, опустив глаза, вошла в слегка благоухающий Восточный зал, стараясь не совершать резких движений. В уголках её губ играла едва заметная улыбка. Подключив боковое зрение, она безошибочно определила местонахождение хозяина и сидевшего рядом с ним гостя. Сначала она подлила чаю гостю, затем — председателю совета директоров Чуньюй Баоцэ. В зале находились лишь три человека: помимо гостя, здесь была ещё стенографистка Писунья, с головой ушедшая в работу. При появлении Куколки — быть может, из-за того, что она была одета не в униформу официантки, — гость изменился в лице. Его тяжёлый взгляд сперва осязал лицо и шею вошедшей, а затем заскользил вниз и надолго задержался в области ягодиц. Посетитель был лыс, на вид чуть моложе шестидесяти, с раскосыми глазами и плотно сжатыми губами — такими тонкими, будто их не было вовсе. С первого взгляда Куколка поняла, что этот безгубый мужчина обладает огромной властью. Чуньюй Баоцэ скользнул по ней взглядом и, выставив указательный палец на овальный чайный столик, заваленный цветами, поблагодарил её за чай. Когда она собиралась уходить, в его зрачках промелькнула тревога, а в уголках рта — отвращение.

Прежде чем выйти из зала, Куколка ещё раз на несколько секунд остановила взгляд на хозяине. Ей не терпелось увидеть его именно этим утром после её сорокового дня рождения — она и сама не могла объяснить, почему. Если бы шеф прямо при госте отругал её, она бы не обиделась. Она даже себе самой не могла объяснить причину своего внезапного появления в Восточном зале. С подносом в руках она направилась к выходу. Когда до громадной, обитой дерматином двустворчатой двери оставалось метра два, её окликнули:

— Девушка, задержитесь!

Это был грубый и напряжённый голос посетителя. Она остановилась.

— Девушка! — снова раздался тот же голос.

Она повернулась, стерев с губ едва заметную улыбку. Возле лысого гостя лежал букет из прекрасных распустившихся ирисов и роз, среди которых затесалось несколько веточек антуриума. Она сделала пару шагов в сторону посетителя и, держа дистанцию, остановилась в метре от его распутного взгляда.

— Мы с вами раньше нигде не встречались?

Гость повернул голову и взглянул на хозяина замка, а затем пощупал верхний карман и вынул оттуда визитку. Чуньюй Баоцэ не проронил ни слова. Куколка отрицательно покачала головой, потому что она действительно никогда раньше не видела этого человека.

— Так давайте познакомимся, вот, — он с поклоном вручил ей визитку.

Не успела она поставить поднос, как председатель совета директоров неожиданно быстрым движением перехватил визитку и положил её на поднос, а затем сразу, не дав Куколке и рта открыть, представил её посетителю и по его просьбе записал её имя на клочке бумаги. Не в силах отвести от Куколки взгляда, гость всё же взглянул на бумажку и произнёс:

— А телефон? Нет, что ли, телефона? Тогда адрес!

Словно позабыв, с кем имеет дело, он заговорил повелительным тоном. Чуньюй Баоцэ, наклонившись, послушно начертал на бумажке адрес: проспект Общей Радости, Птичья тропа, замок Айюэбао, комната номер 6А.

Последняя сцена прочно отпечаталась у Куколки в памяти. Гость положил бумажку с её именем и адресом в верхний карман, похлопал по нему и, протянув руку, на пальце которой блеснуло кольцо, крепко сжал ей левую руку, так как её правая рука с силой стискивала поднос. Он издевался над её левой рукой добрых две минуты, безжалостно впившись двумя тонкими пальцами в середину её ладони.

Описываемые события, происходившие в Восточном зале, целиком уложились в какие-то десять минут. Однако их участники — сама Куколка, председатель совета директоров и его гость — в глубине души поняли: это ещё только начало. Но каким долгим будет отголосок этих событий, Куколке не дано было предугадать. В любом случае финал был ясен. Она знала, что всегда была гением по разбиванию мужских сердец. Она не могла забыть предостережений, полученных за все эти годы от мужчин, с которыми бывала в отношениях. Все они говорили примерно одно и то же: советовали по возможности работать в помещении, а ещё лучше — не выходить из дома. Они не говорили напрямую, что нужно изменить внешность и запереться в четырёх стенах, но имели в виду именно это. Особенно ей запомнились слова председателя Чуньюя, когда она только приступала к работе в замке:

— Итак, твоя территория не большая и не маленькая, так что жить будешь здесь. В сущности, работа на больших пространствах и при большом количестве людей, судя по всему, не для тебя.

Говорил он сдержанно и деликатно, но смысл был всё тот же. Как ни странно, она тогда не испытала ни обиды, ни унижения, какое испытывают заключённые, — даже напротив, восприняла это как должное, и в его словах ей почудился даже скрытый комплимент. Впоследствии, вспоминая об этом, она снова и снова испытывала тёплые чувства.

То злосчастное утро промелькнуло как одно мгновение. Председатель совета директоров проводил посетителя и собрался отправиться в штаб-квартиру. Его спешные перемещения и строгое выражение лица, которые она наблюдала уже несколько дней кряду, наводили на мысль, что у него что-то случилось, и, скорее всего, это была не рядовая проблема, а какая-то серьёзная неприятность, загнавшая его в тупик. Именно поэтому она и обратила внимание на некоторые перемены в его устоявшихся привычках. Она даже не осмеливалась как-либо его утешать. Он ничего не рассказывал, и его никто не мог расспросить. После ухода посетителя он тоже засобирался, а секретарь Платина стоял рядом, перекинув плащ через предплечье, готовый услужить хозяину. Чуньюй Баоцэ оглянулся на неё, она торопливо шагнула к нему и протянула влажную от пота визитку:

— Председатель.

— А, так это же тебе дали, оставь себе. — С этими словами он взял из рук Платины свой плащ. На улице поднялся ветер, и за окном заколыхались заросли мальвы.

Всё произошло быстрее, чем она ожидала. На следующее утро пришло опрятное письмо. Она вскрыла конверт, и в глаза ей бросились изощрённые комплименты, в которых, однако, легко читались грубость и вожделение. Мужчин этого сорта — наглых и самоуверенных — она знала как облупленных. Они все были точными копиями друг друга: строить из себя джентльменов им удавалось с большим трудом, они стремились как можно скорее вновь стать самими собой. Они устраивали роскошные ужины, дарили утончённые дорогие подарки, сорили деньгами, пытаясь замаскировать зловоние всей той пошлости, что копилась в них годами. Для этого человека, очевидно, она была лишь мелкой закуской, которую ему не терпелось отведать, и он пребывал в полной уверенности, что он это сделает, причём безотлагательно. Похоже, завершив свои дела, он не уехал сразу же, а остановился где-то в соседнем районе, рассчитывая устроить там же небольшой банкет и познакомиться поближе с этой «прекраснейшей, незабываемой женщиной». Она выкинула полученное письмо в мусорное ведро, но затем, поразмыслив, достала его оттуда и решила, как можно быстрее передать это приглашение председателю совета директоров.

До возвращения председателя Чюньюя она думала о госте. Наверняка он важная шишка — об этом говорила его властная и наглая манера общения. Он без малейшего стеснения прямо при хозяине замка подозвал её к себе; его речи и движения, а также бросаемые им взгляды практически без обиняков говорили о его грубости. У неё от напряжения заболела шея, а подбородок запылал жаром. Ей не впервой было испытывать подобное унижение, но сейчас, когда всё произошло на глазах у Чуньюй Баоцэ, это чувство было совершенно невыносимым. Она переживала за него и в то же время испытывала досаду с нотками сожаления. Она понятия не имела, как дальше будут развиваться события, потому что тот важный гость потом вполне мог выместить свой гнев на председателе Чуньюе и даже нанести ущерб замку.

Когда уже смеркалось, Застёжка доложила: вернулся председатель совета директоров, сегодня будет ужинать дома. Малая столовая была самым приятным местом в замке, там всегда царила спокойная и тёплая атмосфера, и, не считая стенографистки, приносившей блюда в коробе для еды, большую часть времени председатель совета директоров находился здесь один. В это время только Куколка могла свободно входить в зал, стоять рядом и наблюдать, как хозяин тщательно пережёвывает пищу, а если тот был в хорошем настроении, он даже приглашал её к столу. Обычно это было самое спокойное и радостное время дня в жизни вечно занятого хозяина замка. Пощипывая белоснежную салфетку, он что-нибудь рассказывал, время от времени отпуская остроты. После нескольких бокалов красного вина он становился многословнее, и тогда молоденькая стенографистка, отложив в сторону все дела, записывала за ним. Обычно в замке работали две стенографистки: одна по прозвищу Писунья, вторая — Жучок. На обеих была возложена, пожалуй, самая важная миссия: в любом месте и в любое время записывать всё-всё слова хозяина, будь то импровизированные монологи, торжественные речи или приказы. За все эти годы из-под их пера вышло бессчётное множество разнообразных записей, среди которых были шутки и остроты, пламенные речи на корпоративных собраниях и даже случайные пьяные разговоры во сне. Все записи приводились в порядок и редактировались, а затем передавались в секретариат корпорации специальным людям.

Едва переступив порог малой столовой, Куколка поняла, что пришла не вовремя: её шеф пытался захватить палочками кусочек спаржи, но после трёх неудачных попыток сердито отбросил палочки и руками сунул спаржу себе в рот. Затем он так же сердито вытер руки салфеткой и принялся пережёвывать пищу интенсивнее, чем обычно. Куколка тихонько вздохнула и на цыпочках прошла в зал.

— Садись, — сказал хозяин, задержав взгляд на её губах и вздёрнутом носике.

Она чувствовала, что вчера утром своим внезапным появлением обидела его, и не знала, как выразить охватившее её чувство стыда. В душе она понимала, что поступила так под воздействием какого-то странного импульса, который невозможно описать словами. Единственное, что она могла сказать наверняка, — это то, что празднование сорокалетия лишило её рассудительности. Она подала шефу пригласительное письмо, предварительно развернув его, чтобы не вынуждать его притрагиваться к грязному конверту.

— Я не знаю, как поступить. Клоун какой-то, — сказала она.

Хозяин вёл себя ещё осторожнее, чем она ожидала. Не проронив ни слова, он пробежал глазами письмо, а затем ответил:

— Я не принимаю у себя дома клоунов. Нечего обвинять его.

— Я осознаю свою ошибку. Но… Я понимаю, что не должна винить этого человека.

Хозяин, потирая руки, нахмурился.

— Так что же мне делать? — пролепетала она.

— Какие у тебя идеи? — громко ответил он вопросом на вопрос. — Я хочу послушать.

Она ответила без колебаний:

— Проигнорировать, конечно.

Хозяин медленно покачал головой:

— Это невежливо.

Она словно услышала обращённые к ней мысли шефа: ты сама эту кашу заварила, сама и расхлёбывай. На глаза у неё навернулись слёзы:

— Я… Я придумаю, как ему осторожно отказать, дать ему понять, что это невозможно…

Его губы застыли в холодной усмешке. Взяв в руку палочки, он подцепил ими кусочек спаржи.

— Этот своего не упустит. Стоит тебе только войти в его дверь.

Она чуть не подпрыгнула:

— Что? Это ещё почему?

— Потому что эти люди все до единого — настоящие звери.

3

Впоследствии, вспоминая о тех событиях, Куколка понимала, что сравнение со зверем было отнюдь не преувеличением и не проявлением желания хозяина её запугать. Хотя в тот момент она испытала отчаяние и страх, но очень быстро взяла себя в руки. Ужин длился недолго, хозяин не был словоохотлив, поэтому стенографистка не появлялась, пока не настало время убирать со стола. Шеф вышел из столовой и повернул направо, к небольшому пруду. Через стеклянную крышу в воде отражались звёзды. Хозяин часто здесь задерживался, поглаживал копошившихся у самых его ног японских пятнистых карпов, подставлял им тыльные стороны ладоней, и карпы с хлюпаньем тыкались в них ртами. Но на этот раз он не притормозил у пруда, а зашагал прямиком к лифту. Куколка нажала на кнопку и сопроводила шефа на второй этаж, поддерживая под руку. Войдя в спальню, она сразу же учуяла в спёртом воздухе какой-то резкий запах, как от старого быка. Она поняла, что это он по неряшливости не прибрал своё нижнее бельё, и оно теперь наверняка где-то валяется, сбившись в кучу. Она не ошиблась: бельё громоздилось в плетёной корзине с шёлковой подкладкой. Она ловко сунула его в пакет, чтобы потом, уходя, вынести за дверь. Затем Куколка уложила хозяина на диван, а сама наспех застелила постель атласным одеялом с узором в виде драконов и фениксов, после чего помогла шефу дойти до кровати, сняла с него тяжеленые ботинки и, поддерживая ему шею, стащила с него верхнюю одежду, укрыла одеялом и пошла на выход. Когда она уже собиралась выйти, в голове снова мелькнула мысль: председатель совета директоров действительно попал в какую-то неприятность.

Куколка забрала пакет с бельём в свою спальню, чтобы завтра занести в прачечную. На неё вдруг навалилась страшная усталость, и она улеглась в постель, даже не умывшись. Однако, как ни странно, уснуть не могла и долго ворочалась с боку на бок. Тогда она выставила пакет с грязным бельём за дверь, но в комнате по-прежнему стоял его запах, так что пришлось открыть окно. Опершись грудью на подоконник, она стала рассматривать усеянный звёздами небосвод, и прохладный лёгкий ветерок прогнал усталость. Когда она закрыла окно, спёртого воздуха в комнате как не бывало, зато до её слуха донеслось стрекотание сверчка. Сон всё не шёл, и она решила почитать: взяла томик любовной лирики и вскоре забыла обо всём на свете, а на глазах у неё заблестели слёзы. Чтение, к которому она пристрастилась восемнадцать лет назад благодаря одному из своих мужчин, превратилось в неискоренимую привычку, хотя от того парня уже давно не было ни слуху ни духу. Той же привычке был привержен и хозяин замка Айюэбао — Чуньюй Баоцэ, хотя, надо сказать, этот книгочей и сам был как бесконечная книга. Куколка начала зевать. Прежде чем уснуть, она снова вспомнила то утро, гадая, чем же закончится вся эта история, начавшаяся в Восточном зале.

Рано утром начальница смены, Застёжка, приняла из рук курьера огромный букет свежих цветов, предназначавшийся для Куколки. Та с первого взгляда поняла, от кого этот подарок, и сказала недоумевающей Застёжке:

— Если снова принесут букет, сразу же кинь его Цветочной Госпоже.

— Поняла, — откликнулась начальница смены.

Цветочной Госпожой звали молодую тёлочку, которую уже два года держали в замке в качестве домашнего питомца — это был выбор самого председателя совета директоров. Он лично спроектировал для неё жилище, которое язык не повернулся бы назвать стойлом: это было прелестное просторное помещение, в которое вёл небольшой коридор. Площадью около сотни квадратных метров, это жилище имело стеклянную крышу; на полу лежал слой белого песка, а в одном из углов громоздилась куча соломы; вдоль стены протекал ручеёк и кругом росли вечнозелёные растения. Тёлочка обычно отдыхала на соломе либо праздно прогуливалась возле ручья. На её шкуре не было ни пятнышка грязи. К её владениям примыкала небольшая комнатка, отделённая раздвижной стеклянной дверью. В комнатке имелись софа цвета верблюжьей шерсти и винный шкаф из птероцелтиса. От жилища Цветочной Госпожи до главного зала по прямой было лишь чуть больше тридцати метров, и по этой причине кто-то выразил беспокойство, что в зале будет вонять скотиной. Однако председатель совета директоров возмутился:

— Разве может от неё вонять? Конечно же нет. Да она самое чистое существо в этом замке!

Впоследствии все убедились, что Чуньюй Баоцэ прав: из жилища Цветочной Госпожи, которое стало его излюбленным местом, неизменно доносилось лишь приятное благоухание.

Букеты стали приходить каждый день.

— Что же с этим делать, председатель! — в некотором смятении обратилась Куколка к хозяину.

Тот, взглянув на неё, спросил:

— Издала-таки вопль отчаяния?

Она ничего не ответила.

Это разговорное выражение — своего рода местная кодовая фраза — было в ходу у обитателей замка. Только хозяин мог дать яркое и обстоятельное толкование этому обороту, в основе которого был опыт всей его жизни: издать вопль отчаяния — это то же самое, что зачерпнуть его обеими руками и передать кому-то; точно так же передают какую-нибудь вещь. Это означает, что кто-то в крайнем отчаянии и унижении признаёт свой полный провал; это жалобный стон безысходности. Вряд ли найдётся другая фраза, которая столь точно охарактеризовала бы страшные жизненные обстоятельства, описала бы ту крайнюю степень душевных мук, на которые некому пожаловаться, и весь ужас позора и унижения. При виде переживаний Куколки у Чуньюй Баоцэ сердце сжалось от жалости. Он, конечно, понимал, что она преувеличивает опасность своего положения, но ему не хотелось больше мучить её.

— Ладно, я сам всё разрулю, но пусть это послужит тебе уроком.

— Обязательно послужит.

— Вот ведь странно, обычно женщины себя переоценивают, а у тебя всё наоборот, — с этими словами он провёл пальцем по её носу и удалился.

Глядя ему вслед, она чувствовала, как её захлёстывают волны благодарности. Его лёгкая и непринуждённая, но в то же время солидная походка оставляла после себя бурлящий воздушный поток, — никогда не подумаешь, что эта походка принадлежит человеку пятидесяти семи лет. Повнимательнее приглядевшись к его лицу, можно было заметить, что его тщательно выбритый подбородок менее чем за полдня вновь превращался в наждачную бумагу, обрастая щетиной, острой и внушающий ужас, как и его душа. Наконец-то можно было больше не ломать голову над этой сложной и опасной ситуацией. Куколка облегчённо вздохнула. Ещё вчера она беспокоилась, что ей придётся испытать на себе традиционный способ наказания, принятый в замке: с провинившегося прилюдно спускают штаны, обнажая бледные ягодицы, и от души шлёпают десять, а то и двадцать раз. Этот способ наказания её в своё время пугал так, что аж дыхание перехватывало. Дело было в первую весну после её прихода в замок, когда один очкастый копиист из секретариата похвалялся своими исключительными литературными талантами. Это дошло до ушей председателя совета директоров, и он сказал руководителю секретариата:

— Его надо выпороть.

Она-то думала, что это предостережение и упрёк, и даже представить себе не могла, что с хвастуна и впрямь стянут штаны и отхлестают по голой заднице, да ещё и на глазах у коллег. За эти годы немало здешнего персонала подверглось такому наказанию. Со временем с ним смирялись, но запоминали на всю жизнь. Как-то раз она проговорилась о своём страхе и о том, что если с ней такое случится, то это будет самый ужасный эпизод в её жизни. Однако шеф её успокоил:

— Не волнуйся, вряд ли дело дойдёт до тебя.

Но это лишь ещё больше испугало её, потому что в его словах она расслышала тщательно соблюдаемую тактичность: он не сказал «ни в коем случае», он сказал «вряд ли».

А букеты всё приходили и приходили, из-за чего Куколка по-прежнему пребывала в состоянии беспокойства и подвешенности. Но как раз в тот момент, когда она снова начала впадать в панику, поток утренних букетов внезапно иссяк. Чуньюй Баоцэ воспринял это как должное, на его лице не отображалось ни малейших эмоций, будто ничего и не произошло. Он ни разу не упомянул о том, как ему удалось остановить этого безумного мужчину, а она не спрашивала. Облегчённо вздохнув, Куколка, как обычно, спокойно совершала обход замка и прилежно выполняла обязанности управляющего. За эти три года она ни разу не позволила себе ни малейшего послабления: прекрасно осознавая, какая серьёзная ответственность лежит на её плечах, она боялась совершить малейший промах. Гигантский замок Айюэбао был, пожалуй, самым большим и самым странным частным жилищем на свете. Строго говоря, это была секретная резиденция, состоявшая из двух больших участков — восточного и западного, плотно прилегающих друг к другу и составляющих единое целое. Три года назад, в тот день, когда её впервые привезли к этому замку, она испытала некоторое разочарование. В оранжево-красных отблесках вечерней зари она увидела два невзрачных строения, возвышавшихся на буйно зеленевшем холме. Это сооружение, площадью максимум пятьсот с небольшим квадратных метров, было непропорционально мало, учитывая высокий статус его хозяина — владельца гигантской корпорации. Хозяин ещё до её приезда обещал ей должность управляющей, в обязанности которой входит руководство всеми хозяйственными делами в резиденции. Она простояла перед холмом больше десяти минут, внимательно рассматривая замок и его территорию. К замку вела неширокая извилистая асфальтированная дорога, носившая название Сяоняолу — Птичья тропа. Она убегала вперёд, огибала холм и исчезала среди платанов, осенявших своей тенью служебную зону со штаб-квартирой. На парадных воротах, к югу от небольшой башенки, была прикручена табличка с названием замка — Айюэбао, написанным некрупными иероглифами, в начертании которых проглядывали стыдливость, искренность и серьёзность.

Первые впечатления того дня, всё такие же яркие и живые, по-прежнему теснились в её памяти. Она до сих пор помнила, как председатель совета директоров стоял в сторонке, терпеливо дожидаясь, пока она осмотрится и в некоторой нерешительности направится к замку, после чего прошёл вперёд и повёл её внутрь. Здание, хоть и небольшое, выглядело необычайно крепким и приземистым, внутреннее убранство было аккуратным и неброским, но с первого взгляда было заметно, что здесь тщательно следят за чистотой. Интерьер был в европейском стиле, с камином, а воздух напоён кофейным ароматом. Куколка с довольным видом остановилась перед книжным шкафом изящной работы, привлечённая расставленными в нём книгами. Хозяин повёл её осматривать замок. Больше всего её поразил так называемый Восточный зал площадью не менее полутора сотен квадратных метров, оформленный с некоторой торжественностью всё в том же строго-умеренном стиле. Она догадалась, что здесь — самое сердце замка, и подсчитала, что если вычесть из его общей площади площадь этого зала, то площадь остальных помещений составит от силы триста квадратных метров. Не сказать, чтобы этого было достаточно для работы и удовлетворения человеческих потребностей такого крупного зверя, как Чуньюй Баоцэ, особенно если учесть, что он держал ещё и обширный персонал. А то, что произошло дальше, и вовсе её удивило, если не сказать поразило.

День клонился к вечеру; естественного света уже было недостаточно, поэтому в помещении зажглись лампы. Мягкий свет покрыл всё вокруг благородной пеленой. Чуньюй Баоцэ продолжал знакомить новенькую с рабочей средой, в которой ей предстояло трудиться. В первый и, возможно, в последний раз он с таким вниманием и терпением шёл с ней рядом и время от времени даже опережал её, как профессиональный швейцар, и открывал перед ней двери. Быть может, потому, что у неё в тот день глаза разбегались от восторга, она принимала услужливость хозяина замка как должное. Вскоре они закончили осмотр двух этажей, прошли через крытую галерею на запад, к лифту, спустились на нём, снова прошли через какую-то галерею и оказались в ещё более просторном зале, в три или даже четыре раза больше Восточного зала, который они недавно посетили. Очевидно, этот зал тоже занимал в замке центральное положение. Она никак не могла понять, откуда здесь взялось столько пространства. Но всё, что произошло далее, совершенно сбило её с толку: они вышли из зала, сели в лифт, прошли по галерее, стали заходить в неподдающиеся исчислению закоулки разнообразных форм и размеров, но все как на подбор утончённые, изысканные и источающие благоухание. Её потрясло помещение, в котором ей предстояло жить: расположенное на самом верхнем этаже, оно занимало площадь более полутора сотен квадратных метров, включая зал и коридор; спальня с большим окном выходила на юг. Подойдя к окну, она увидела круглый диск луны, неспешно восходящий на юго-востоке… При виде зелёной ветви в оконном проёме Куколка удивлённо замерла, гадая, откуда эта ветвь выросла. В недоумении она толкнула створки окна и обнаружила, что оно выходит на верхнюю часть холма. Под серебристым лунным светом то тут, то там вспыхивали и колыхались изумрудные искры, словно приветствуя её. Подавив вздох изумления, она плотно закрыла окно.

В тот вечер она наконец поняла, что небольшое здание, пристроенное к холму, составляло лишь малую часть огромной крепости. Если говорить точнее, то основной частью замка мог быть только этот холм, а здание возле него представляло собой его прихожую. Эта частная резиденция, вырытая в недрах горы, потрясала воображение и больше походила на сказку, а ещё больше — на секретный замаскированный лабиринт. В этих владениях не освоишься даже за несколько дней! В тот момент Куколка по-настоящему познала безграничное доверие, которое выходит за рамки здравого смысла, и тяжесть ответственности, которая придавливает человека так, что тот не может вздохнуть. Она рассеянно вышла в галерею, по которой разливалось благоухание сандалового дерева, и Чуньюй Баоцэ повёл её смотреть ещё более важное место. Это была особая часть замка, расположенная к северо-западу от главного зала на первом этаже. Чтобы туда попасть, нужно было от её комнаты пройти вперёд десять метров и спуститься на лифте. Внизу они толкнули тёмно-коричневую дверь и вошли в богатую библиотеку. Теперь она убедилась, что это были не пустые обещания: как и говорил председатель совета директоров, в её распоряжении теперь была библиотека гораздо богаче тех, которые она когда-либо видела. Разумеется, эти книги принадлежали замку и его хозяину, но посещать-то эту библиотеку будут максимум двое — он и она. Что касается книжных шкафов, расположенных в Восточном зале и в крытой галерее и отражающих натуру хозяина замка, страстного книголюба, то они не более чем декор по сравнению с этим солидным, прямо-таки бездонным книгохранилищем. Через год к этой части замка с восточной стороны будет пристроено стойло для тёлочки, то есть жилище Цветочной Госпожи. Столь тесное соседство этих двух помещений тоже говорило об определённом умонастроении хозяина, о его привязанностях и увлечениях, о его странностях и эксцентричном характере. Но оказавшись в тот момент в библиотеке, Куколка испытывала такую радость и была так благодарна хозяину, что ей было не до глубоких раздумий.

Вот так она стала управляющей замка Айюэбао, этой загадочной и обширной частной резиденции, сердца и центрального аппарата всей корпорации. С тех пор функционирование замка, точное и размеренное, как часы, целиком зависело от неё. Она отдавала распоряжения Застёжке, женщине средних лет, пришедшей в замок двумя годами раньше неё, а у той в подчинении находились привратники и уборщики, а также две стенографистки. Работа была строго распределена между персоналом. Некоторые работники отвечали только за Восточный зал и все эти годы не выходили за его пределы. Уборщики выполняли свои обязанности в строго отведённое для этого время и не должны были попадаться на глаза хозяину. Но строже всего сотрудники должны были следить за своими словами: ни в коем случае нельзя было разглашать то, что происходит в замке. Даже проработав неделю, Куколка всё ещё плутала в коридорах, поэтому в своих перемещениях старалась полагаться на инструкции Застёжки. Со временем она освоилась как в восточном, так и в западном крыле замка и теперь знала каждый закоулок: разобралась в хитросплетениях замковых коридоров и переходов между залами и комнатами, запомнила, где находятся подъёмы и спуски между этажами и кратчайшие пути к ним. Планировка замка оказалась превосходно продуманной. Например, основные помещения были расположены так, чтобы их насыщало естественное освещение, а воздух циркулировал беспрепятственно. В замке имелось очень мало таких мест, где днём было бы темно без искусственного освещения и где требовалось бы вентиляционное оборудование. И всё это было претворено в жизнь внутри практически полого холма. Должно быть, инженерам пришлось изрядно потрудиться, а до начала строительства потребовалось провести пробы и исследования грунта, проверить его на содержание радиоактивных веществ и проделать множество других подготовительных работ. Несомненно, этот комплексный современный проект высочайшей степени сложности стал концентрированным воплощением упрямства и бурной фантазии хозяина, а также его непомерного самодурства. К счастью, его проект удался.

4

В девять утра Куколка явилась во владения Цветочной Госпожи. Светло-коричневая в белых пятнах бурёнка мягко и дружелюбно подошла к ней, не сводя с неё глаз и продолжая жевать. В лицо ударил земляничный аромат, смешанный с энергией молодости. Не удержавшись, она погладила тёлочку по лбу. Едва пальцы коснулись густых золотистых ресниц, тёлочка прильнула к ней. Постояв так какое-то время, Куколка вернулась в соседнее помещение и сразу же заметила полупустую бутылку вина в шкафу и бокал на столе. Это означало, что Чуньюй Баоцэ был здесь — вполне вероятно, глубокой ночью, мучимый бессонницей. Усевшись перед Цветочной Госпожой, он выпивал в одиночестве. Как же долго он здесь просидел? Вино он предпочитал смаковать потихоньку, поэтому на то, чтобы выпить половину бутылки, ему бы понадобился как минимум час. Она прибралась на столе и осторожно стёрла с него красные пятна. Затем, связавшись с начальницей смены, спросила, во сколько председатель совета директоров вышел из дома. Ей ответили, что он сразу после завтрака опять пошёл к себе.

Дневной отдых хозяина затянулся. После трёх часов дня он вызвал к себе Куколку. Измождённый вид Чуньюй Баоцэ напугал её: волосы не причёсаны, глаза красные, на подбородке щетина, сухие губы потрескались. В его дыхании ощущался запах чего-то тухлого, будто он только что съел гнилое яблоко. Она поняла, что какие-то личные переживания лишили его сна, оттого он и пришёл среди ночи к Цветочной Госпоже. Это при том, что его крепкий сон уже стал у персонала притчей во языцех: все знали, что засыпал он мгновенно, и в этом заключался его главный секрет поддержания здорового тела и духа. Его чёрные, чуть вьющиеся волосы оставались густыми, как у юноши, и сияющими, как графит. Осипшим голосом он сказал:

— Сегодня вечером я устраиваю банкет в честь одного… нет, двух важных гостей. Прошу тебя присутствовать там вместе со мной.

Уголки его губ дрогнули, он отвёл глаза.

— Хорошо. Во сколько выезжаем?

— Банкет будет в Восточном зале.

Куколка с трудом сдерживала удивление. Она не помнила, чтобы хозяин когда-либо велел ей присутствовать на таких мероприятиях. Она опустила глаза, ей хотелось сказать что-нибудь вроде «мне страшно» или «я волнуюсь», но в конце концов она проглотила эти фразы, понимая, что любые слова сейчас будут излишними и что от неё сейчас требуется только одно — повиноваться приказу.

— Сегодня вечером тебе нужно будет надеть свой лучший наряд, тот светло-зелёный костюм в золотую полоску.

Устремлённый на неё взгляд был ласковым и в то же время тяжёлым. Она радостно кивнула. По какой-то неведомой причине предстоящий вечерний банкет вызывал у неё тревогу, а в пятом часу эта тревога переросла в страх.

Чтобы отвлечься, она начала заниматься всякими мелкими делами, в которых не было никакой срочности, завалила Застёжку поручениями и попросила принести меню. Оно оказалось незамысловатым, состояло из блюд европейской кухни и не блистало разнообразием. В замке зажгли всё возможное освещение. Помимо света роскошных люстр, замок наполнял густой аромат сандалового дерева, которым был пропитан каждый кубический миллиметр воздуха. Этот аромат был личным предпочтением председателя совета директоров. Едва ступив в крытую галерею, Куколка почуяла усиливавшиеся запахи, которые говорили о приближении незабываемого вечера. Чуньюй Баоцэ уже стоял в другом конце галереи, то ли ожидая её, то ли погрузившись в глубокие раздумья, и поднял голову только в тот момент, когда она приблизилась к нему. Он успел привести себя в порядок: волосы были аккуратно причёсаны, лицо выбрито, красных жилок в глазах стало значительно меньше; на нём был тёмно-синий пиджак прямого покроя, из-под которого виднелся бордово-красный воротник. Привычная непринуждённость его манер сейчас сменилась торжественностью. Шрам на подбородке, обычно незаметный, сейчас ярко выделялся на коже. Она хотела опереться на его руку, но он, словно нарочно держа дистанцию, пошёл впереди.

Начальница смены Застёжка уже дожидалась их на втором этаже. Расположенная здесь столовая в европейском стиле использовалась всего пару раз в году; последний раз здесь проводился банкет для персонала по случаю праздника Середины осени[1], на котором присутствовали управляющая замком, начальница смены и две стенографистки — исключительно женская компания. В тот вечер хозяин вместе со всеми пил вино, ел лунные пряники[2] и сухофрукты, любовался полной луной через восточное окно, в общем, веселился от души. Длинный обеденный стол был накрыт льняной скатертью, на нём были расставлены свечи в канделябрах. В зале горел камин, на столе заманчиво поблёскивали серебряные столовые приборы. Такое Куколка раньше видела только в кино и сейчас едва сдерживала радостное волнение. Здесь была самая уютная и элегантная часть Восточного зала, и её нужно было содержать в безупречной чистоте. Куколка обнаружила, что ни в одной столовой во всём замке нет традиционных китайских круглых столов, так же как нет и резной мебели из твёрдых пород дерева; даже в малой столовой, которой пользовался только председатель совета директоров, был стол в европейском стиле. В этом огромном помещении, которое круглый год пустовало, нынче вечером горели свечи, уютно потрескивали поленья в камине, вытесняя из зала холод и промозглость поздней осени. Томясь в ожидании, Куколка прислушивалась, стараясь уловить малейший звук, но в замке царила полная тишина.

Настали сумерки. Побыв немного в Восточном зале рядом с Чуньюй Баоцэ, Куколка не выдержала и вышла через парадную дверь. Швейцар, одетый в серую униформу, дёрнул левым ухом и повернул голову: слева послышался рокот мотора. Звук становился громче, и наконец на дорогу, ведущую к вершине холма, с кряхтением вырулило синее потрёпанное такси. Оно с трудом забралось на холм, к воротам замка. Не успел швейцар приблизить руку в белой перчатке к автомобилю, как оттуда, проворно толкнув дверцу, выскочил человек. Первым делом в глаза Куколке бросились ноги пассажира, только что коснувшиеся земли: он был обут не по сезону, в сандалии из кожзаменителя на босу ногу. Едва выбравшись из машины, он наклонился к дверце заднего сиденья, где находилась его спутница, поэтому сразу разглядеть его лицо было невозможно. Когда мужчина и женщина вышли из машины и оказались на свету, Куколка застыла в изумлении. Мужчине было около пятидесяти, он был худощав и в очках, в глаза бросались его большие руки, плохо прикрываемые несколько коротковатыми рукавами куртки. Женщине рядом с ним не было ещё и сорока; на плечах у неё болтался рюкзачок на длинных лямках, а на овальном лице с широко посаженными глазами блуждала рассеянная улыбка. Казалось, эти двое проделали долгий и тяжёлый путь из каких-то диких мест, и теперь им было некомфортно при виде залитого светом здания. Куколка подошла к ним, представилась и пригласила войти, а сама пошла впереди, показывая дорогу. Прежде чем войти, мужчина вытер ноги о коврик, поправил очки и галантно пропустил вперёд свою спутницу.

Чуньюй Баоцэ, дожидавшийся гостей в прихожей, встретил их рукопожатием. Его взгляд был прикован к мужчине, обмен приветствиями и любезностями затянулся, с радостным видом он крепко стискивал большую и грубую ладонь гостя. Когда они наконец разжали руки, хозяин нехотя повернулся к женщине и с улыбкой кивнул ей:

— Рад встрече, — только и проронил он.

Женщина подтянула на плечах свой рюкзачок: чересчур длинные лямки плохо слушались. Рассеянный взгляд гостьи постепенно сосредоточился на хозяине. Она в ответ повторила его краткую формулу вежливости, кивнула и откинула со лба длинные волосы. Чуньюй Баоцэ, спеша представить свою компаньоншу, громким голосом обратился к гостю:

— Это наша управляющая Куколка… хммм… домоправительница замка, — легонько сжимая плечо Куколки, он подтолкнул её к гостям. — А это господин У Шаюань, руководитель деревни Цзитаньцзяо, замечательный молодой работник… А это знаменитый учёный-фольклорист, её имя вы легко запомните!

При этих словах женщина кивнула Куколке и протянула свою визитку.

Куколка посмотрела на визитку и постаралась сохранить в памяти напечатанные на ней стандартным шрифтом иероглифы: Оу Толань — Оу Верблюжья Орхидея. В её воображении сразу же возник далёкий безлюдный пейзаж, от одного вида которого пересыхало в горле: по бескрайней пустыне бредёт одинокий верблюд, но вот на горизонте возникают изумрудные заросли орхидей. Шевеля губами, она смотрела на эту незнакомку-фольклористку, на внезапно возникшую перед ней женщину. Под ложечкой у неё засосало. При ярком освещении она смогла как следует рассмотреть гостью: рост чуть выше среднего, длинные ноги, одета в брюки из грубой ткани и в просторное сиреневое пальто нараспашку, а под ним — трикотажный свитер, облегающий небольшую грудь. Но самой незабываемой деталью был её вечно рассеянный взгляд; глубокое впечатление производили и губы — само очарование и нежность: казалось, если бы они приоткрылись, то могли бы поведать много удивительного, но большую часть времени они молчали. Женщина напоминала Куколке какое-то животное, и она решила потом поделиться этим наблюдением с председателем совета директоров. Хозяин был мастер придумывать прозвища, и эта его способность, превратившаяся в привычку, глубоко укоренилась в его окружении, особенно в Куколке: едва увидев незнакомого человека, она сразу представляла себе его в виде какого-нибудь животного.

Не прошло и десяти минут, как Чуньюй Баоцэ с гостями устроились в Восточном зале. До начала официального банкета положено вести беседы. Гости были в замке Айюэбао впервые, но не выказывали ни малейшего удивления ни по поводу атмосферы, ни в адрес внутреннего убранства, словно находились в давно привычной для них обстановке — будто и не уезжали из своей рыбацкой деревеньки Цзитаньцзяо. Куколка догадывалась, что по задумке хозяина она должна была находиться рядом с гостями на случай, если им что-то понадобится. С самого момента их появления она чувствовала себя абсолютно бесполезной. Интересно, какую ценность представляют гость и его спутница для замка Айюэбао и для его хозяина? Она стала внимательно наблюдать за ними и заметила, что женщина обладает какой-то особой внешностью — вероятно, именно её глаза и взгляд, не поддающийся никаким описаниям, придавали её лицу странное очарование. Однако женщина эта походила скорее на геолога-разведчика, проверяющего почву, чем на именитого учёного. Куколке и раньше попадались такие люди. Мужчина же не был особенно похож на деревенских начальников, которых она знала раньше. Худощавое телосложение господина У Шаюаня говорило о том, что он работал на открытом воздухе круглый год: кожа его, обветренная и отшлифованная песчаными бурями, имела необычный оттенок. Но самое забавное было то, что одна из дужек на очках у него была сломана и замотана скотчем. Между ремнями его допотопных чёрных сандалий выглядывали грубые пальцы, и когда они шевелились, в Куколке возникало чувство сродни состраданию.

Чуньюй Баоцэ старался расслабиться, но подрагивающий голос выдавал его волнение. Куколка даже не осмеливалась смотреть на него. Казалось, будто это он, председатель совета директоров, сейчас был гостем в чьей-то чужой гостиной и изо всех сил старался адаптироваться к новой среде и замаскировать свою глубокую тревогу и замешательство. К счастью, прелюдия к банкету подошла к концу, хозяин встал и, сделав знак рукой, вместе с гостями вышел из гостиной и поднялся пешком на второй этаж. Мужчины шли впереди, а Куколка, сопровождавшая гостью, следовала сзади. Поднимаясь на второй этаж, она подняла голову и взглянула на хозяина, на его широкий затылок и чуть сутулую спину — и ей показалось, будто кто-то невидимой ладонью ударил её под дых, не сильно, но и не легонько. Чтобы успокоиться, она на несколько секунд оперлась на перила, а затем как ни в чём не бывало пошла дальше, глядя себе под ноги, чтобы не споткнуться. Лестницу покрывал мрачный тёмно-красный и, пожалуй, слишком толстый ковёр.

Вдруг Куколку отпустила мучившая её столько дней тревога, и именно в этот момент на душе посветлело. Она поняла, что именно случилось с шедшим перед ней хозяином. Это было связано с нынешними гостями, точнее говоря, именно с этой Оу Толань — это из-за неё председатель совета директоров впал в беспокойство. Куколка чувствовала, что это нечто до крайности странное, и тем не менее это нечто уже произошло, и оба главных действующих лица были прямо перед ней. Сколько времени прошло с того момента, как всё произошло, и почему дело дошло до нынешних событий — это уже было за гранью её понимания. Она пришла к выводу, что сегодняшний банкет тщательно готовился хозяином; возможно, подготовка отняла у него много душевных сил. Эти мысли вызвали в ней прилив жалости. Она понимала, что человек, на долю которого выпало столько неудач и опасностей, не выдержит новых встрясок. Посылая их, небо было бы к нему слишком жестоко.

Больше всего она беспокоилась, не усугубит ли этот вечер болезнь хозяина, ведь это было бы настоящим бедствием для замка Айюэбао. За те три года, что она здесь работала, ей трижды пришлось наблюдать обострение его недуга. Несмотря на то, что он сам предупреждал о своём тяжёлом заболевании, внезапный приступ напугал её до смерти. Обычно осмотрительный и рассудительный, в припадке болезни он становился пугающе вспыльчив и мог натворить что угодно, полностью утрачивая контроль над собой и превращаясь в разъярённого зверя. Лишь немногие могли в такие периоды приблизиться к нему. Сотрудники корпорации, не сговариваясь, бережно хранили эту тайну и в предчувствии беды не находили себе места от тревоги. Все три обострения приходились на осень — вероятно, под влиянием смены сезонов в совокупности с какими-то раздражающими факторами. Каждый раз эта мука длилась больше месяца. Для его лечения нанимали пожилого врача китайской медицины, бравшего баснословную плату за свои услуги. Старый доктор делал всё, что было в его силах, чтобы облегчить страдания пациента, но искоренить болезнь полностью никак не удавалось. Даже выявить причину заболевания не представлялось возможным. В конце концов он обозвал сей недуг «болезнью нелюдимости». Куколка высоко оценила название диагноза: уж она-то хорошо знала, каким «нелюдимым» становился хозяин в периоды обострений.

И вот снова наступила опустошающая осень. У Куколки заныло сердце, и она ещё долго была не в силах расшевелиться.

Глава 2

История Куколки

1

С момента прибытия странных гостей и до самого окончания вечера Куколка задавалась одним простым вопросом: какую пользу председатель совета директоров хотел извлечь из этого странного банкета. Понять это, наверное, было несложно, но на деле всё было совсем не так. Незаметно для самой себя она слишком сосредоточилась на хозяине, следя за каждым его взглядом и движением во время его беседы с гостями, наблюдая, наклоняется ли он вперёд, когда чокается с ними, и как странно подёргивается его верхняя губа, когда он молчит. Она чувствовала, что нынешним вечером этот человек был не такой, как всегда, от её взгляда не ускользали даже самые незначительные изменения. И именно поэтому она так и не смогла уяснить, зачем же он заставил её присутствовать на этом ужине. Она радушно принимала гостей и была в меру любезна с ними, демонстрировала хорошие манеры. Один раз она заметила, как гость нетерпеливо бросил взгляд в сторону потрескивающего камина, и догадалась, что этому мужчине, привыкшему бывать на свежем воздухе, стало здесь жарко; тогда она подошла к камину и загородила пламя заслонкой. Оу Толань умело орудовала столовыми приборами, вела себя непринуждённо, неспешно наслаждаясь деликатесами, словно просто заскочила по пути в приглянувшийся ей придорожный ресторанчик. А глава деревни Цзитаньцзяо, лакомясь рыбным стейком, приговаривал:

— А рыбный молодняк ещё приятнее на вкус! В другой раз приглашу вас к нам в деревню отведать уху из красной рыбы.

— Обязательно, — откликнулся Чуньюй Баоцэ, встав, чтобы предложить тост, и надолго остановив взгляд на сидевшем напротив него госте, лишь изредка поглядывая на Оу Толань.

Всю оставшуюся часть банкета в его хмуром взгляде, который он обращал к Куколке, сквозила беспомощность. Она уже много раз потчевала вином гостя и его спутницу, но подходящих слов подобрать не могла: чувство отчуждённости в отношении гостей никак не хотело исчезать, поскольку один был грубым простолюдином из рыбацкой деревни, а происхождение другой было уж больно неясным. Ей доводилось общаться со многими выдающимися деятелями культуры, выпускниками первоклассных учебных заведений — оплотов знаний. Однако в отношении этой женщины трудно было что-либо утверждать: её статус не поддавался определению. Куколка изначально не воспринимала гостью как настоящего учёного, так как с этой категорией людей она была в некоторой мере знакома. Женщина несколько отличалась от своего спутника, У Шаюаня, обутого в не по сезону открытые сандалии, которые с первого взгляда выдавали в нём неукротимого туземца, не умевшего вовремя адаптироваться к меняющейся среде. Такие люди стали большой редкостью нынче, когда сельская местность влилась в стремительный поток урбанизации. И городские, и сельские жители теперь одеваются одинаково безукоризненно. То, что эти двое вместе оказались в замке Айюэбао, совершенно сбивало Куколку с толку.

После ухода гостей Чуньюй Баоцэ сразу же ушёл к себе отдыхать. Вопреки обыкновению, в этот вечер он был неразговорчив и не сыпал остротами. Он был любезен, как обычно, но в то же время несколько напряжён. Гости обменивались с хозяином какими-то загадочными репликами. К примеру, У Шаюань говорил:

— Это ведь не Хунмэньский пир[3], правда?

Или так:

— У вас уже, поди, стрела на тетиве![4]

После подобных реплик Куколка замечала на лице председателя совета директоров мучительное выражение внутренней борьбы между желанием всё объяснить и стремлением уклониться от ответа, отчего его бросало в пот. Вероятно, именно поэтому после ухода гостей он выглядел таким разбитым: сияющее во время банкета лицо сразу же помрачнело, спина ссутулилась. Когда хозяин отправился к себе, Куколка и Застёжка шли по обе руки от него. Перед тем как войти в лифт, он отпустил Застёжку. Куколка теперь поддерживала его одна. Он тяжело опирался на неё, и ей казалось, что ещё немного — и она не сможет сдвинуть его с места. Оказавшись в спальне, она, как обычно, разула его и сняла с него пиджак, аккуратно ослабила галстук и на какое-то время задержалась в тёмной комнате. Она надеялась, что он что-нибудь скажет, что начнёт жаловаться или кого-нибудь ругать; ей хотелось услышать от него хоть что-нибудь. Но нет. Оставшись в одной майке, он завернулся в одеяло до плеч и, как ребёнок, свернулся калачиком. Она поняла, что больше никаких распоряжений не будет, неподвижно стала в сторонке, дождалась, когда он захрапит, и вышла.

Чтобы попасть из комнаты хозяина в её апартаменты, нужно было пройти через короткий коридор и подняться на третий этаж — совсем рядом, но ещё не дойдя до цели, Куколка наконец всё поняла.

— А, я… — изумлённо пробормотала она.

Ответ всё время был здесь, у неё перед глазами, не нужно было даже размышлять, всё и так было ясно. Впервые она видела хозяина замка Айюэбао таким беспомощным и жалким: во время ужина он был растерян и с трудом соображал, что не ускользнуло от её внимания и теперь снова вставало перед глазами. До этого он наверняка мучился сомнениями, надо ли приглашать этих двух людей в замок. Он решился, но хотел, чтобы она была рядом — так ему было бы спокойнее. Он хотел увидеть, как изменится поведение мужчины-гостя при виде Куколки, хотел увидеть, станет ли тот вести себя, как дурак. Если так, то тем лучше. А женщина тем временем сможет оценить всю загадочность и силу замка Айюэбао и эффект, который окажет эта сила на её спутника. Да, от взгляда мудрой и проницательной женщины не сможет укрыться ни малейшее изменение в поведении мужчины. Вероятно, эта идея пришла к нему в голову в ту ночь, когда ему не спалось и он с бокалом красного вина пришёл в стойло к Цветочной Госпоже. Уж очень он нервничал при встрече с той женщиной. При этой мысли Куколка обхватила себя за плечи, словно её бил озноб. Свет она не включала, её плотно укутывала бескрайняя темнота.

Она стала припоминать каждую мелочь в поведении У Шаюаня с момента его появления в замке и до самого его отъезда, вспоминала его взгляд. Этот мужчина, привыкший к морскому бризу, не обратил на Куколку никакого внимания: её как будто и вовсе не существовало. Он ужинал, разговаривал, время от времени поворачивался к Оу Толань, попутно о чём-нибудь спрашивал и вёл себя абсолютно естественно. Воспоминания утратили пропорции. Последнее, что врезалось ей в память, — то, как У Шаюань выражал недовольство по поводу скудности меню, набил рот печеньем с начинкой, поданным на десерт, хлопнул в ладоши, и на этом банкет закончился. Оу Толань поблагодарила хозяина за радушный приём, но это были лишь шаблонные формулы вежливости. Покидая замок, гости отказались от автомобиля хозяина, припаркованного рядом, сказав, что хотят пройтись пешком и насладиться прохладным ветерком, а такси могут поймать в любое время. Но хозяин настоял, чтобы его водитель сопровождал их, пока они не надышатся свежим воздухом и не захотят сесть в автомобиль.

В ту ночь Куколка переживала, что не оправдала надежд председателя Чуньюя, подвела его. Но в то же время она понимала, что её не в чем винить: чего он хотел от женщины, которой уже стукнуло сорок?

2

Когда он встретил её, тридцатисемилетнюю незамужнюю женщину, она чувствовала себя сбившимся с курса судном. Уже очень давно здесь не хватало рулевого, и этот рулевой всё никак не появлялся. К этому возрасту у неё уже имелся намётанный глаз, которым она легко читала души отважных мореплавателей-первопроходцев. Когда на палубу опрометчиво попадали третьесортные матросы и пытались самым нахальным образом занять место капитана, она смело посылала их к чёрту. Она ждала человека опытного, закалённого трудностями, обросшего щетиной, с трубкой в зубах. Взглядом, полным надежды, она взирала на приливы и отливы, а время уплывало, и настал тот самый роковой возраст. Двое прежних её мужчин поначалу ввели её в заблуждение, но затем она поняла, что это лишь мелкая рыбёшка. И всё же в свободное время она иногда вспоминала тех, чьи глаза были не лишены обаяния и таили в себе всевозможные пристрастия и пороки. Именно они оставили ей на память некоторые из имевшихся у неё шрамов, которые даже время уже не разгладит. «Только попадитесь мне снова, проклятые подлецы, посмотрим, продвинулись ли вы в своём мастерстве», — бормотала она про себя ночами, когда ей не спалось. Она действительно скучала по ним. Лёжа на кровати в своей комнате, рядом с тридцатью с лишним тысячами книг, вдыхая волнующий аромат, наполнявший всё вокруг, она думала о том, что это всё достояние, которое она успела накопить к данному моменту с рождения. Это была самая достойная частная коллекция книг во всём городе, расположенная в его самом укромном уголке, меньше всего подходящем для бизнеса. Первый этаж этого небольшого двухэтажного здания занимал устланный коврами торговый зал с книжными полками и кафетерием; на втором этаже одна половина была занята книгами, другая отведена под жилое помещение. Здесь запах книг смешивался с ароматом чая, а книг было столько, что за всю жизнь не перечитать. Здесь можно было встретить самую разнообразную публику. Казалось, в этом маленьком здании безраздельно царила уединённость, но её было недостаточно, так что на второй этаж подниматься никому не разрешалось. Второй этаж находился в единоличном владении королевы.

Она родилась в семье педагогов: отец был преподавателем, мать — квалифицированной сотрудницей детского сада. Сама она в девятнадцать лет по собственному желанию поступила в художественный институт. Пение и танцы были её страстью, но, к сожалению, для таких занятий у неё недоставало природных данных. Однако она была самой красивой девчонкой, когда-либо прогуливавшейся по институтским дорожками, и вскоре поняла, что это уже немало. На одном из факультетов этого института, на отделении живописи, учился мальчик с продолговатым лицом и пышным волосяным покровом на теле, с глубоко посаженными глазами и высокой переносицей. Он был известен своей обширной эрудицией и выдающимся талантом. Он прихрамывал, но это лишь добавляло ему элегантности. Когда он ковылял, подволакивая ногу, это ничуть его не уродовало. Ходили даже слухи, что он не столько хромает, сколько притворяется. Девчонки ходили за ним толпами. Говорили, что он живёт в военном посёлке, в здании, построенном в европейском стиле, и дома у него полно всяких диковинок вроде пианино и ванной. Кроме того, его дом был прямо-таки набит книгами. Этот хромоножка познакомился с ней на дорожке, ведущей к институтской библиотеке. Сначала он долго шёл за ней по пятам, потом, наконец, догнал и прерывистым от напряжения голосом сказал, впившись в неё строгим взглядом:

— Ну, классно!

Ей понадобилось немало времени, чтобы сообразить, что это был комплимент. Своим ясным взором она сразу уловила, что этот волосатик, приволакивавший ногу при ходьбе, говорит абсолютно искренне. Помимо походки, в памяти отложился и его обжигающий взгляд.

Всего полмесяца спустя она оказалась у хромого парня в гостях. Ах, до чего там было просторно! А книг — не перечесть! Отец парня умер, за матерью ухаживала сиделка, сфера её деятельности ограничивалась нижним этажом. Второй этаж и мансарда были полностью в распоряжении сына. Он до того чудно оформил своё пространство, что у девушки от испуга перехватило дыхание. В комнате висели маски, и их хозяин предпочитал общаться с гостьей, напялив на себя маску оборотня с оскаленной пастью и при этом ещё зажав в зубах сигару. Она пришла к выводу, что он обладал такими обширными и глубокими знаниями, которых ей не постичь и за всю жизнь. Он решил набросать несколько её изображений с натуры, и одежды на ней становилось всё меньше, пока наконец девушка не осталась в чём мать родила. Она испытывала громадную неловкость, испуг и в то же время радость, как будто находилась на самом краю утёса, а также стыд и унижение, которые ничем не заглушить. Раздетая догола, она оказалась в состоянии первозданной наготы. Хромой, любуясь открывшимся зрелищем, то отходил со своей палитрой подальше от модели, то приближался к ней с таким видом, словно ему хотелось плакать, но он не мог выдавить ни слезинки, и, наконец, сказал:

— Вот, несомненно, это оно — чудесное творение, которое можно встретить лишь раз в тысячу лет.

— Что ещё за творение?

— Да ты же.

Он помял её упругую грудь, превосходившую размерами среднестатистическую, надавил на, пожалуй, чересчур выдающиеся ягодицы, провёл указательным пальцем вдоль позвоночной ложбинки сверху вниз до самого копчика, словно острым лезвием хотел разрезать её на две половинки. Цвет кожи темнее, чем розовый, но нежнее коричневого, как виднеющийся на меже батат безыскусного матового оттенка. Откинув у неё со лба волосы, он просипел:

— Я не могу сказать, что ты красавица. Но у тебя есть всё, чтобы зваться суперкрасоткой. Красота, приносящая бедствия, удовлетворение от пролитой крови.

Она не поняла ни слова.

— Конечно, это всё маленькие подарки природы, никаких искусственных прикрас. — Он щёлкнул её по темени и обвёл пальцем стеллажи с книгами вдоль всех четырёх стен: — Почитаем вместе, я всегда сплю в обнимку с книгами.

Потом они решили вместе принять ванну. Тогда она во второй раз в жизни ощутила страх смерти. Она впервые видела обнажённого мужчину и от волнения едва не прокусила себе обе губы. Перед тем как погрузиться в ванну, Хромой вдруг стал очень суровым, затем рассвирепел и резко, со всей дури хлестнул по воде. Девушка испугалась, но, приблизившись к нему, увидела слёзы в его глазах. Из её глаз тоже хлынул поток слёз. Она почувствовала, что нижнюю часть тела как будто сковала невидимая сила. Она попятилась, а он наступал, пока наконец не заключил её в страстные объятия. Горько разрыдавшись, он поднялся с ней на руках в мансарду и уложил на широкую кровать, обернул её в лоскутное одеяло и заодно обвязал матерчатым поясом. Сначала она испугалась, но затем рассмеялась:

— Мне же ни капельки не холодно.

Слёзы у него высохли. Вытерев нос, он вернулся с двумя чашками кофе.

— Все мы, художники, подлецы, — сказал он, отхлёбывая кофе и заедая его круглыми мини-пирожными, одно из которых скормил ей. — Ну не чудно ли? Все как один редкостные засранцы.

Это сливочное лакомство показалось ей таким вкусным, что она в один присест уничтожила больше десяти штук, затем вынырнула из одеяла и спросила:

— Значит, вы все хулиганьё?

— Надеюсь, что я хотя бы великий хулиган, — откликнулся он, облизнув пересохшие губы.

— Даже так?

— Давай проверим, может, и так.

Всю оставшуюся часть дня и следующие полночи Хромой уговаривал её известно на что — на кое-что сомнительное. Она же строила из себя дурочку:

— Нет, ни за что, разве так можно?

— Так и надо, только так и должно быть.

Наконец она согласилась попробовать. Пот лился с него ручьями до самой поясницы и даже ниже, всё обильнее и обильнее. Дыхание так участилось, что переходило в одышку. Она спросила, что с ним такое. Он ответил, что это, наверное, самая кропотливая и утомительная работа на свете. Она хотела прекратить, но он сказал, что так не пойдёт:

— Если прекратить на полпути, я же того…

— Кого?

— Коньки отброшу.

Несмотря на его равнодушный тон, она ужасно перепугалась. Они продолжили заниматься делом. Уже пробило полночь, а они всё никак не приходили к финишу. Оба отчаялись. Оставшуюся часть ночи в основном болтали и иногда терпеливо возобновляли попытки. Никогда в жизни ей не забыть тот рассвет: когда ярко-красные лучи проникли через занавески в комнату, она пронзительно вскрикнула.

Мучимые раскаянием и страхом, они потом целую неделю избегали друг друга. Когда она вернулась домой, мать, сияя от счастья, погладила её:

— Деточка стала взрослой.

«Деточка» расплакалась, глаза покраснели от слёз. Она вдруг почувствовала, что не может больше ждать, что ей нужно немедленно увидеться с Хромым. А пока она тоже хромала по комнате, а нос до сих пор ощущал запах его сигар. Наскоро перекусив, она попрощалась с удивлённой матерью, прыгнула в трамвай и на всех парах устремилась к густо засаженному деревьями военному посёлку.

Целую неделю они не покидали мансарды. Семь дней пролетели мгновенно. Они проживали полной жизнью каждый миг, питаясь кое-как и не тратя времени на сон, проводя всё время в объятиях друг друга и не в силах расстаться. Ходить нагишом средь бела дня — это очень странные ощущения, но она в конце концов полностью с ними освоилась. Хромой оказался настоящим талантом: всего лишь несколько взмахов кисти — и он запечатлел её живой, выразительный образ. Чёрно-белые очертания её тела засияли на бумаге первозданной наготой и волнующими запретными местами. На этом изображении она увидела себя даже отчётливее, чем в зеркале, и потоки возбуждения заструились у неё по груди. Забыв обо всём, она заключила волосатика в объятия, приникла губами к его уху и прошептала:

— Знаешь что? Когда я впервые увидела тебя ковыляющим по той дорожке, сразу же безнадёжно влюбилась.

— Что, правда? — смутился он.

— Правда. Я даже сон потеряла.

На самом деле это была лишь наполовину правда: её действительно мучила бессонница, но не из-за любви, а от испуга после его дерзкой попытки её соблазнить.

От их безудержных любовных утех трясся весь дом. Воробышки, гнездившиеся в углу двора, перестали подавать голос, и даже болтливые сороки неподвижно застыли на верхушках деревьев, будто воды в рот набрав. Престарелая мать обратилась к своей сиделке:

— Мне что-то не по себе, вчера я видела во сне пожар.

— Видеть во сне огонь — это к счастью, — возразила сиделка. — Огонь ведь красный. Так что ждите радость.

Хромой запер дверь на второй этаж. Они играли в жмурки, резвились без устали и не стесняясь громко выкрикивали грязные словечки, время от времени чередуя их с изящными церемонными фразами. Влюблённые запрягали друг друга в красный шёлк, и когда один двигался, другому приходилось следовать за его движениями, при этом обязательно прихрамывая. В её глазах он был самым стройным и красивым парнем на свете. А до чего сдержанная и грациозная у него походка! С первого взгляда становилось понятно, что это одарённый мужчина, полный отваги и блестящих способностей, уверенный в себе и своих решениях. Она даже считала, что он посвятил себя искусству только из-за своего выдающегося таланта и оригинальности, на самом же деле весьма вероятно, что ещё больше таланта он проявил бы в роли командира огромной армии.

Они искренне восхищались друг другом. Хромой считал, что своей красотой человеческое тело обязано загадочному закону золотого сечения: уникальные, выдающиеся экземпляры появляются за счёт какого-то неуловимого элемента. На данный момент его больше всего беспокоило, что он не мог скрыть того, что имел, от посторонних глаз. Когда уникальная красота находится у всех на виду, это может привести к непредвиденной трагедии. Он признался ей как на духу, что очень хотел бы прибегнуть к средневековому способу: надеть на неё пояс верности, запереть на замок, а ключик от него всегда держать при себе! Она даже побледнела от испуга:

— Жуть какая, это же ужас!

— Я загнан в тупик твоей красотой, — говорил он, непрерывно целуя её, — ты же понимаешь.

Волоча за собой ногу, он быстро прошёлся по комнате и, держа одну руку на уровне уха, объявил:

— О, сколько красавиц в художественном институте! Но ни одна с тобой не сравнится, только ты способна заставить мою душу покинуть тело! Ты удивительное существо, и фигура у тебя причудливая. Наша история только начинается!

Она сосредоточенно слушала его энергичную речь и, потрясённая высокопарными фразами, понимала, что этот книголюб почерпнул их из книг. И она решилась быть с ним, следовать за ним, брать с него пример во всём.

3

Она всё больше верила в то, что любое пророчество, прозвучавшее из уст её нежно любимого хромоножки, сбудется. С того самого дня, как она безропотно вручила себя ему, она стала замечать в себе как внешние, так и внутренние перемены, потому что в моменты наибольшего волнения и изумления она, оставшись одна, среди ночи исписывала целую записную книжку. Там она фиксировала малейшие изменения в размерах ягодиц, груди и ляжек. Некоторые почти фантастические описания даже её саму сбивали с толку. Надменно шагая среди прохожих, она ловила не себе исключительно взгляды представителей противоположного пола. В душе она понимала, что имеет возможность свободно и независимо ходить, где ей вздумается, оставаясь при этом целой и невредимой только благодаря элементарной цивилизованности — то есть благодаря тому, что её охраняет закон. В противном случае ей пришлось бы очень несладко, и об этом нетрудно было догадаться по бесчисленным плотоядным взглядам окружающих мужчин. Возможно, они бы с удовольствием порвали её на клочки и набили бы ими свои ненасытные утробы. Она была уверена, что есть такой сорт людей, которые по жизни балансируют на острие ножа, к примеру, она сама. Величайшая опасность происходит от величайшего соблазна. Несколько лет спустя один старый развратник изрёк в темноте, обращаясь к ней: «Когда-нибудь я сожру тебя заживо!» — и злобно заскрипел зубами. Но ещё страшнее были молчуны с липкими пальцами, искоса смотревшие на неё и строившие коварные планы. И если бы хоть один из множества этих замыслов, распылённых на задворках их умов, осуществился, жизнь её стала бы кошмаром. К счастью, прошло уже два года, а она отделалась лишь испугом.

Теперь они жили вместе и собирались пожениться сразу после того, как она окончит институт. Хромой говорил:

— Высоконравственная девушка должна обладать двумя добродетелями.

— Какими ещё добродетелями?

— Одна — развитие, вторая — открытость.

Пока она обдумывала его слова, он пояснил:

— Что до твоей персоны, то я буду тебя и развивать, и раскрывать. А открыта ты будешь только для меня.

Она почувствовала себя слегка уязвлённой, но всё же ответила ему лёгким поцелуем. Больше двух лет этот волосатый парень «раскрывал» её, не сбавляя обороты. Однажды глубокой ночью, подвыпивши, он со слезами, странно всхлипывая, сказал:

— Я готов всю жизнь потратить, раскапывая твою сокровищницу и отыскивая твой секрет.

— А когда выкопаешь всё и во мне останется пустота, что будешь делать? — проговорила она, выпятив влажные губы.

Он подскочил:

— Да разве такое возможно? Ни в коем случае! По моей предварительной оценке, у тебя такие богатые залежи, что для их полной разработки понадобилось бы с десяток мужчин, и то им пришлось бы трудиться всю жизнь, не отвлекаясь даже на еду… — Тут он сам понял, что сравнение прозвучало грубовато, и добавил: — То есть с этой задачей одному человеку не справиться.

— Тогда тебе не позавидуешь. — Она в конце концов научилась относиться к его словам с юмором.

Он рассмеялся:

— О, я охотно возьму на себя эту тяжёлую миссию, другими словами, ответственность за это беру на себя!

Такой феноменальной энергии, пламенного и всегда внезапного энтузиазма, как у него, она больше ни у кого не встречала. Она понимала, что сама зависит от такой «разработки», потому что она же и является её заказчиком и выгодоприобретателем. Часто, пока он безмятежно храпел, она приподнималась и рассматривала его, не пропуская ни миллиметра кожи. Во время таких ревизий она обнаружила, что грудь у него довольно развита, руки большие и мощные, как у питекантропа, пупок глубоко вогнут, а пространство ниже покрывает густой жёсткий волос. Во сне на его лице проступало выражение скромности и кротости, сквозь слегка приоткрытые губы виднелись ровные белые зубы. Ей представлялось, что объект её страсти никогда не одряхлеет и никогда не свернёт с намеченного пути, и ещё ей казалось, что по ночам от него исходит странный запах, как от домашнего поросёнка. Она когда-то видела такого поросёнка у одной из своих подруг, от его пятачка пахло чем-то приторным, но если принюхаться, то запах становился противным. Она крепко обняла своего милого, но он продолжал спать, пробормотав что-то сквозь сон.

За год до окончания института о ней поползли слухи. Знаете ли вы? Скорее пойдите гляньте, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать! Слухи описывали её как молчаливую и невероятно притягательную девушку. Но особенно сбивало всех с толку то, что она была настолько добродетельна, что, сколько ни строй ей глазки, она не удостоит тебя даже взглядом. Однако далее слухи всё больше нагнетались: её считали поистине опасной особой! То была эпоха колоссальных перемен в общественных нравах; подобные сплетни множились и в итоге привели к куче проблем. Теперь не только молодые люди, но и старики теряли самообладание. Волнение захлестнуло даже солидных, известных учёных, и они спешили увидеть её — не для того, чтобы что-то предпринять, а просто чтобы расширить кругозор и убедиться, что уличные пересуды не врут.

В последний год учёбы ей постоянно докучали. Это ей льстило и в то же время приводило в смятение. Она как-то сказала Хромому:

— Меня, что называется, придавили тяготы и лишения.

Парень рассмеялся:

— Это всё из-за либидо, ничего удивительного. Им никогда в жизни не одолеть неприступной вершины.

В этот период наиболее плодотворным занятием для неё стало чтение. Как и Хромой, она много времени проводила в плену книжных переплётов. В них таился целый мир грёз. Листая страницу за страницей, спускаясь с одной строки на другую, она погружалась в самую глубину, где её ждали шумная разноголосица и повергающие в трепет тайны. Иногда она отождествляла себя и своего хромоножку с героями книг, и разница была лишь в том, что они оба по-прежнему оставались снаружи. Иногда она воображала, как однажды войдёт в книгу. Резвясь среди книжных стеллажей, они с Хромым часто изображали книжных героев. Её очень забавляло говорить на разные голоса, она чувствовала себя на голову выше других. Оставаясь одна, она доставала и рассматривала полученные за несколько лет особые подарки, хранившиеся в деревянной шкатулке: смоченные слезами любовные письма, фотографии, прядь волос… Были среди них и совершенно удивительные безделушки: ракушка размером с пуговицу, перо, дохлый воробей, скальпель. К людям, которые дарили ей эти подарки, она испытывала жалость, смешанную с удивлением и недоумением. Этот хаотичный набор безделушек и мелочей мог повергнуть в смущение и даже возмущение, но она продолжала их хранить. Она воображала, до чего было бы докучливо и страшно, если бы эти люди, далёкие или близкие, но скрытые во мраке, вдруг объявились, вышли бы с ней на связь. Ей так хотелось отдать все свои запасы любимому хромоножке, но поколебавшись немного, она махнула на них рукой. Некоторые истории, которые ещё немного и произошли бы, лучше оставить при себе.

Один профессор-пенсионер лет семидесяти, держа в руках розу, встал у неё на пути; его янтарные глаза впились в её высоко вздымающуюся грудь, и он невнятно пробормотал:

— Э-э-э-э!

Его дряхлые ноги подрагивали под порывами ветра, кадык стал двигаться вверх-вниз, из глаз полились слёзы. Она спросила, что ему нужно. Он запинаясь пролепетал:

— Я ещё много чего могу. Сейчас же я в основном хотел… почтительно преподнести вот это!

В сумерках ей снова вспомнился этот старик, у которого она училась. Она тогда оказалась в крайне затруднительном положении и, сгорая от стыда, постаралась всеми средствами отделаться от него. Вообще-то она могла многое сделать для своего учителя, но, по правде говоря, ей и без него хватало поклонников — молодые не давали проходу. А ей, спешащей на встречу с любимым, ещё нужно было по пути заскочить за продуктами. Ухажёры ходили за ней толпами, проявляя свои чувства самыми разными способами и превращая порой её жизнь в кошмар. Когда она училась, всегда относилась к старосте курса с уважением, как к старшему брату. Но однажды, уже после завершения учёбы, она столкнулась с ним на улице. Она радостно шла рядом с ним, как вдруг на углу он с рычанием прижал её к стене. Она стала сопротивляться и, высвободившись из его трясущихся от страсти объятий, спросила:

— Мы всего год не виделись, когда ж ты успел стать таким козлом?

С трудом переводя дух, бывший староста разочарованно смотрел на неё:

— Почему же сразу «козлом», просто со временем… со временем кое-что понял.

— Что ты понял?

— Сколько серьёзных дел я отложил на потом!

Она бросилась от него наутёк, а он затопал следом, вопрошая:

— Что же мне теперь делать?

Но ещё неожиданней было то, что нашлись и более прямолинейные люди. Однажды она по приглашению учителя пришла на банкет. Её посадили за один столик с какой-то большой шишкой. В самый разгар мероприятия её важный сосед, мужчина за пятьдесят, поначалу проявлявший изысканные манеры, схватил её за руку под столом и метко положил прямо к себе между ног. Такого она никак не ожидала. Она попыталась отдёрнуть руку, но не смогла даже пошевелить ею: сил этому мужчине было не занимать. После банкета она пожаловалась учителю, но тот лишь пожал плечами:

— Да, с ними такое бывает, ничего страшного.

Закончив институт, она устроилась сотрудницей архива в одну крупную организацию. Работа была не по специальности, но она комфортно себя чувствовала среди книг. На третий же день после её трудоустройства Хромой взбунтовался. Она возразила:

— Как же я могу не работать?

— Другие пусть работают, а тебе нельзя!

— Да что такого-то?

— Боже мой! Всё ты понимаешь, дурочку из себя не строй. Разве можно такой, как ты, работать под посторонними взглядами? Это слишком рискованно и абсолютно недопустимо!

Не слушая никаких возражений, он заставил её уволиться. С этого момента сфера её деятельности ограничивалась домом, в котором он жил. Через полгода после её увольнения, когда зацвела пышным цветом софора, произошло нечто непредвиденное: Хромой помешался на другой женщине. Его новая пассия была худой и высокой, работала врачом — он познакомился с ней, когда ходил на приём в больницу. Когда он понял, что его дражайшей половине всё известно, он даже не смутился. Но он остался с ней, когда она устроила истерику, поэтому она проглотила обиду. Однако подобные интрижки случались вновь и вновь, и в конце концов её терпение лопнуло. Хромой пустил в ход свой коронный приём: несколько часов подряд сыпал книжными цитатами, рассуждая о философии и о любви и упирая на то, что она ни в коем случае не может уйти от него, потому что ей всё ещё необходимо, так сказать, развиваться.

Она посмотрела на него в упор:

— Так-то оно так, но теперь я буду «открыта» и для других!

— Здорово сказано! — воскликнул Хромой, ошеломлённо склонив голову набок. — Но хватит ли тебе на это способностей?

Вопрос поставил её в тупик.

— То-то же! — Хромой топнул ногой: — Вот что я тебе скажу: ты не имеешь на это права!

Она прорыдала всю ночь, оплакивая измены возлюбленного и собственное бесправие. А на рассвете приняла окончательное решение: уйти отсюда, уйти от этого единственного «разработчика». Она обнаружила, что за три года, что она прожила в этом доме, её вещей здесь набралось совсем немного, всё уместилось в один большой рюкзак. Шагая по проспекту, она чувствовала себя самым жалким существом на свете, практически сиротой.

4

Она сумела вернуться на прежнее место в той же организации и теперь работала в помещении, полном книг. Она собиралась вести максимально простой и тихий образ жизни, но снова просчиталась. Круглый год безлюдное и пустое, это место вдруг забурлило, от читателей не было отбоя, и все они выкрикивали один и тот же избитый лозунг: «Книги — ступени к прогрессу человечества». Посетители устраивались вдоль книжных полок или забивались в укромные уголки и никак не желали уходить. Из-за этого ей приходилось задерживаться на работе. К счастью, жила она в одноместной комнате в общежитии, так что по утрам и вечерам могла наслаждаться одиночеством. Посетители оставляли после себя самые разнообразные вещи: еду, предметы обихода, некоторые такие находки можно было хранить разве что в той шкатулке, при виде которой краснеешь со стыда. В архив зачастил один начальник отдела, но за всё время он практически не проронил ни слова. Она запомнила этого молчуна только потому, что обратила внимание на его большие миндалевидные глаза и стрижку — он был острижен почти налысо. Вскоре молчун пропал. Она стала узнавать, куда он делся, выяснила, что он уволился, и немного удивилась.

Год спустя руководство организации обеспокоилось вопросом её личной жизни и сказало:

— Такая замечательная молодая женщина — и одна. Так не пойдёт.

Шеф изъявил желание познакомить её с неким «редких достоинств» субъектом, заявив, что она вообще-то хорошо его знает, он когда-то работал здесь, а потом уволился, чтобы заняться коммерцией, и теперь стал крупным начальником. По более детальным описаниям она узнала в потенциальном женихе того самого уволившегося начальника отдела и в глубине души вздохнула: как же быстро он стал другим человеком, будто по мановению волшебной палочки. Она попыталась вспомнить, как он выглядит. Ей нравились его неразговорчивость и по-детски огромные глаза. Больше всего её теперь раздражали и настораживали чересчур говорливые повесы. Однако на предложение шефа она не ответила ни согласием, ни отказом. Тот стал напирать: такой шанс выпадает раз в тысячу лет, знаешь, сколько женщин мечтают быть с ним?

— Сколько же? — серьёзно спросила она.

Шеф остолбенел, но затем ответил:

— В общем, очень много. Сама подумай и поймёшь.

Они встретились. Мужчина был таким же, каким она его запомнила; он сдержанно кивнул, глубоко скрывая улыбку. Она была довольна знакомством. Расставшись с Хромым, днём она ещё держалась, а вот по ночам часто рыдала, прикрыв лицо ладонями, и слёзы просачивались сквозь пальцы. До чего соблазнительны были те бурные, страстные ночи! Теперь же она оказалась в другой крайности. Она чувствовала себя заброшенным, поросшим бурьяном рудником, который когда-то раскопали, опустошили и оставили. Она ненавидела того человека, ненавидела всех мужчин, обращавших на неё внимание, все их взгляды и вздохи были как под копирку, ничего нового: любовь, ненависть, жизнь, смерть. Однако этот мужчина не проявлял излишней любезности и вообще говорил мало. По её просьбе он немного рассказал о себе: разведён, детей нет, занимается недвижимостью. Через две недели после знакомства он привёз её на своей машине в сад с озером и несколькими павильонами разных размеров. В саду находились люди в униформе, которые ухаживали за садовой растительностью. Она подумала, что он просто привёз её на прогулку, и только потом выяснилось, что он там живёт.

Они решили пожениться. Она призналась ему: замужем никогда не была, но какое-то время жила с молодым человеком. Вопреки её опасениям, он спокойно кивнул:

— Хорошо.

И они поженились. За несколько месяцев с момента их знакомства до первой брачной ночи они не сказали друг другу ни одного нежного слова — ни устно, ни на языке тела. Лишь когда дело дошло до настоящей близости, она узнала, что этот мужчина, косноязычный в речах, весьма проворен в деле. У него были крепкие ноги, худое тело, выдающаяся вперёд грудина и выпирающие рёбра, обтянутые бледной кожей. Кажется, только теперь она разглядела, что и лицо его покрывала бледность. Раньше она не обращала внимания на все эти физиологические особенности. Должно быть, его солидная внешность и чрезмерное богатство заслоняли то, что лежало на поверхности. Она сравнила его с хромоногим, который был крепко сколочен, но всё же нашла кое-какие поводы для радости. Она уже не рассчитывала пережить вновь ту бурю эмоций и страсти, поскольку была сыта сильными переживаниями и теперь хотела лишь обрести настоящую, стабильную семью, как у всех нормальных людей. Романтика авантюризма в прошлом, а впереди её ждут спокойствие и благополучие.

В первую брачную ночь она поцеловала его так, как привыкла, и почувствовала у него во рту горьковатый привкус. Её руки легко обвили его худое тело, она откинулась на спину в ожидании, как бы говоря: «Ну, начинай».

Он не произносил ни слова. Его точные и энергичные движения были порой неожиданны и заставали врасплох. Его сила сначала удивила её, но потом она поняла, в чём дело: у него были крепкие и мощные ноги. Оказывается, он совершал долгие ежедневные пробежки у озера и минимум дважды в неделю ходил в горы. Иногда он обращался с ней так, словно за что-то ей мстил; казалось, что сейчас он в порыве ярости поднимет её над головой и с размаху швырнёт с крутого обрыва. Однажды, изучая его бледное лицо в лунном свете, проникавшем в комнату через щели в занавесках, она и впрямь заметила застывшую на нём злобу.

За глаза она прозвала его «тощий» и, вздыхая, бормотала: «Кто бы мог подумать, что такой слабый и хрупкий мужчина окажется таким жестоким! Хромоножка мой, на язык-то ты остёр, да только по сравнению с Тощим не сильнее овечки!» Она старалась выкинуть из головы воспоминания о любовных утехах с «овечкой», но никак не получалось. До чего странные создания эти мужчины, до чего же они разные! Одни красивые, но бестолковые, а другие словом режут, как острым ножом. Как же ей хотелось поделиться своими мыслями и чувствами с этим человеком, с которым ей суждено прожить жизнь, но такой возможности не представлялось. Её муж был с головой погружён в работу и все свои печали и радости хранил глубоко в душе. Только такие люди и способны всего за год выбиться в богачи. Позже она случайно узнала, что у Тощего есть дядя, который пользовался практически неограниченной властью. Тогда до неё дошло, откуда в этом человеке столько мощи и высокомерия. Ещё больше её удивляло и удручало то, что с ним она не могла даже пококетничать, и эта неудовлетворённая потребность скоро превратилась в тяжкий груз.

Однажды, когда она разбирала книжные формуляры, снизу донёсся до боли знакомый рокот мотора. До окончания рабочего дня было ещё далеко, вряд ли он приехал за ней. Это действительно оказался муж, а не водитель. Он неспешно прохаживался по читальному залу, дожидаясь, когда уйдёт последний посетитель, а затем быстро запер дверь и, повернувшись к ней, сказал:

— Собирай свои вещи, больше ты сюда не вернёшься.

До неё дошло: этот мужчина уже всё обсудил с её начальством и отныне она здесь больше не работает.

— Что это значит? Мне же нужна работа!

Сощурив свои миндалевидные глаза и наклонившись к ней, он ответил:

— Другим можно, а ты работать не будешь!

Она остолбенела. Ей сразу же вспомнились слова Хромого. Эти двое, такие разные и внешне, и по характеру, произнесли одну и ту же фразу, слово в слово. Она понимала, что Тощий руководствовался теми же причинами, что и Хромой. Этот мужчина не допустит, чтобы его женщина работала под посторонними взглядами. Хромой в своё время детально изложил ей свои доводы: «Тебе нельзя быть на виду! Ты же можешь такую кашу заварить, тем более в нынешнюю эпоху открытости. Тебе можно находиться только в нелюдных местах, где, кроме тебя, никого не должно быть». Она возмущённо спросила:

— Ты что, решил меня под замок посадить?

— Под замок и под строгий надзор!

Тощий силой вывел её с работы и увёз на машине. С тех пор её деятельность ограничивалась прогулками по саду и у озера. В саду работали одни женщины — они с ней почти не разговаривали. Рассматривая своё отражение в воде, она вглядывалась в причину своих несчастий: чуть полноватое телосложение, нет, скорее стройное тело с пышными формами; зад, пожалуй, великоват; спина и грудь вроде ничего, но кто-то говорит, что они слишком хороши; губы на одну десятую долю полнее, чем надо, так что некоторым так и хотелось их отшлифовать до нормального размера. Иногда её тянуло утопиться в озере. Жизнь взаперти была равносильна медленной смерти.

— Я хочу работать, я должна заниматься тем, что мне нравится, — сказала она мужу в темноте.

Ночь скрывала злобное выражение на лице Тощего, но ни с чем не сравнимые негодование и ярость ощущались в его крепких конечностях: сконцентрировав в ногах всю силу, он поднял её в воздух. Перекинув беспомощную женщину через плечо, он с силой поднял её как можно выше и безжалостно швырнул вниз. Она почувствовала удар позвоночником о кровать. К счастью, матрас был пружинный, и это спасло её от травмы. Она умоляюще застонала от боли, но это было только начало. С полуночи до самого рассвета он терзал её, не жалея сил и при этом не издавая ни звука. Когда она, казалось, уже готова была испустить дух, он разминал её обеими руками, приводя в чувство и заставляя её в отчаянии открывать глаза. Перед самым рассветом она уставилась на него неподвижным взглядом.

Так прошёл ещё один год. Вместе с работницами сада она выбиралась в город за покупками и дважды, отделившись от сопровождающих, пропадала. Из-за этого поднимался настоящий скандал: её разыскивали до тех пор, пока она сама не возвращалась домой — как ни в чём не бывало. Тощий дожидался её, сидя в тёмной столовой, а перед ним стояла одна лишь пиала с бульоном. Когда она вернулась, у него словно гора с плеч свалилась. Забыв про ужин, он расстегнул на ней одежду и принялся осматривать её. На ягодице он обнаружил едва заметную царапину. Придвинув её к свету, он присмотрелся, глубоко втягивая воздух, обнюхал кожу и чихнул.

— Ага, — только и сказал он.

Онемев от испуга, она не осмелилась одеться. В столовую вошла горничная с подносом. При виде обнажённой госпожи и полностью одетого хозяина она застыла.

— Чтоб больше такого не было, — и он жестом выпроводил горничную.

Она объявила голодовку. Проведя много дней с пустым желудком, однажды ночью она наконец насладилась небывалой любовью супруга: муж покрыл нежными поцелуями каждый сантиметр её тела и, похлопывая по выпуклым частям тела, толстым маслянистым пером там же начертал два размашистых иероглифа: «согласен», дата.

— Буйного жеребца не удержишь в стойле, ступай, — прошептал он ей на ухо.

Тем не менее ей пришлось в тишине и молчании прождать ещё больше трёх месяцев. Если быть точнее, прошло сто дней с того момента, как она объявила голодовку, и однажды утром Тощий неожиданно сам повёз её в город. Оставив позади оживлённые торговые кварталы, он остановил машину. Она увидела небольшое оригинальное здание бурого цвета — недавно открывшийся высококлассный книжный магазин с кафетерием, из которого доносился соблазнительный аромат кофе. Несколько девушек в униформе сновали по магазину, принимая посетителей. Это место пленило её с первого взгляда. Она уже собиралась войти, но Тощий удержал её и увлёк к западной стороне здания с неприметной галереей, которая упиралась в лестницу, ведущую на второй этаж. Они поднялись по ступенькам, и он вручил ей ключи. После некоторых колебаний она отворила дверь. Перед ней предстал прелестный офис, примыкавший к огромному кабинету и спальне с собственной уборной. В помещении была дверь, которая вела в торговый зал на первом этаже. Она открыла эту дверь, и в офис ворвались ароматы свежезаваренного чая и кофе вперемешку с людскими голосами. Муж затворил дверь:

— Если тебе что-то понадобится, сотрудники сами к тебе поднимутся, — он указал на какую-то кнопку на столе.

Это был самый счастливый день за много лет. Сколько здесь книг — ей на всю жизнь хватит!

После ухода мужа она стала прохаживаться по своему просторному офису, листая новенькие книги. Стоило открыть дверь, как через неё с первого этажа долетали тихие разговоры и шорох шагов. Ступеньки, ведущие вниз, были застелены красным ковром, и она поняла, что по ним можно будет пройтись только после того, как внизу все разойдутся. Там, внизу, была для неё запретная зона. Однако теперь у неё наконец была работа. Этот ненавистный и в то же время прекрасный мужчина, с которым ей суждено было, возможно, прожить всю жизнь, в кои-то веки оказал ей милость, будто царь. Она влюбилась в это место так, что словами не передать, и готова была расцеловать этот дощатый пол. Магазин работал с девяти утра строго до шести вечера, хозяин заведения отказался от злосчастной ночной жизни. Без четверти шесть она нажала на кнопку у себя на письменном столе, и к ней сразу же поднялась молоденькая девушка с округлым лбом и, почтительно назвав её директором, встала навытяжку, как солдат. Всячески маскируя своё неведение, она расспросила девушку, сколько в магазине сотрудников и каков ежедневный список дел. Девушка рассказала, что магазин открылся всего неделю назад, что она заведует сменой и что у неё есть заместитель; им сообщили, что директор магазина вступит в должность со дня на день, и обозначили жёсткое правило: не пускать посетителей наверх.

— Весь персонал — женщины?

— Так точно.

Ровно в шесть все покинули магазин. Она совершила вылазку на первый этаж, прошлась рукой по стоящим рядами книгам и по неуклюжей барной стойке. Здесь всё выглядело так же аккуратно, как на втором этаже: деревянные полы были устланы коврами, а для удобства читателей кругом были расставлены столики и диваны. Погруженная в радостное созерцание, она не заметила, как кто-то спустился со второго этажа. Конечно, это был муж: он незаметно подкрался и обнял её сзади. Он приехал, чтобы отвезти её домой.

Теперь она могла каждый день ездить на работу. С сумочкой в руках она садилась в поджидавший её у дверей автомобиль, и тот за считанные минуты доставлял её в самый прелестный книжный магазин города. Машина бесшумно подъезжала к зданию с западной стороны, откуда она поднималась в свой офис. Здесь она чувствовала себя почти как дома. Здесь было всё, что нужно для жизни, вплоть до массажной ванной и спутникового ТВ, а также несколько спортивных тренажёров. Разница заключалась лишь в том, что книг здесь было в разы больше, а совсем близко, буквально под ногами, имелся целый лес книжных изданий — правда, она не могла туда спуститься в любой момент, когда пожелает. Работала она добросовестно: увлечённо и с огромным интересом просматривала все отчёты, которые ей приносила начальница смены, начиная детальным списком поступающих книг и заканчивая отчётами о ежедневном потреблении чая и кофе. Она старалась как можно реже нажимать кнопку у себя на столе, но ей было необходимо общение, тем более когда требовалось обсудить хозяйственные дела. Узнав, что среди сотрудниц неизбежно возникают трения, зависть и вызванные личными интересами ссоры, она сразу рассудила, что это неотъемлемая часть функционирования предприятия. Она вызывала девушек к себе по одной и дотошно расспрашивала, зачастую отходя от темы разговора. Она с радостью улаживала между ними конфликты, разделяла с ними их печали и относилась к ним с искренней заботой. Ей было интересно знать об их личной жизни, их друзьях, характерах, о том, сколько длятся их отношения и тому подобное. Иногда она задавала вопросы, которые вгоняли её собеседниц в краску, а иногда прямо заявляла:

— В твоём возрасте надо потуже затягивать пояс.

А однажды, забывшись, проворчала:

— Если в магазин войдёт хромой, который приволакивает ногу, не обслуживайте его.

В ответ на удивлённые взгляды она поясняла:

— Даже среди непорядочных молодых людей есть книголюбы, одно другому не мешает.

Изредка с первого этажа доносились перебранки между посетителями, и тогда ей казалось, что без неё там никак не обойтись. Уже положив руку на створку двери, она, поразмыслив, останавливалась. Стоя у двери, она прислушивалась и убеждала себя, что такие перебранки являются неотъемлемой частью развития и процветания заведения: как говорится, из песни слов не выкинешь.

5

В глубине души она прекрасно понимала, что сумела избежать ошибки только благодаря сверхчеловеческой воле, а если однажды она её совершит, то двойное наказание неизбежно: ярость Тощего и проблемы, которые потом вовек не расхлебаешь. Это не требовалось ни проверять, ни доказывать, всё и так было предельно ясно. Чтобы наполнить конкретным смыслом своё пребывание на втором этаже магазина, она с головой ушла в работу, лично разработала совершенно бесполезный и бессмысленный «бизнес-план», а также «Правила поведения для персонала», в которые то и дело вносила поправки и дополнения, включая мелочи и детали, к примеру, как кивать и улыбаться незнакомым посетителям. Помимо словесных наставлений и демонстраций на личном примере, после шести часов, когда в магазине никого не оставалось, она раскладывала в торговом зале памятки. Одна из них гласила: «Своевременно проветривайте в этом углу, здесь воняет газами». Сотрудникам, готовившим кофе за барной стойкой, она оставила другую записку: «Здесь не должно быть никаких ваших личных предметов, в том числе волос». В опустевшем торговом зале она бродила в зоне для отдыха, в читальной зоне, среди книжных стеллажей. Это было самое счастливое время дня, только в эти моменты она по-настоящему ощущала вкус жизни. Она заставляла приехавшего за ней водителя дожидаться её у галереи с полчаса, а то и дольше, прикрывала глаза и дышала полной грудью, вдыхая ещё остававшиеся в фильтрованном воздухе ароматы. Только недавно затихшие торопливые шаги, одышка и шушуканье, скользящие туда-сюда взгляды, заигрывания и поцелуи — всё это вновь возникало перед глазами. В конце концов она в полумраке ещё раз проверяла каждый угол, на ощупь, цепляясь за поручни, пошатываясь, как пьяная, поднималась по лестнице к себе и с дипломатом в руках покидала офис.

За несколько лет она волей-неволей пару раз нарушала запреты, но, к счастью, нарушения эти были незначительными и не повлекли за собой необратимых последствий. Она ездила на работу каждый божий день, включая воскресенья, невзирая на запреты и уговоры супруга. Этот устоявшийся ритм, эта привычка были для неё очень важны. Всё, что происходило в здании её магазина, она знала до мельчайших деталей; вся, даже самая мизерная прибыль, чрезмерные расходы на воду и электричество фиксировались с точностью до тысячных долей, что чрезвычайно удивляло и пугало начальницу смены. Благодаря такому основательному, не допускающему халатности поведению начальства, хоть и чересчур оторванного от масс, в коллективе наконец выработалась более строгая и в то же время тёплая атмосфера, выделявшая магазин среди других организаций в сфере обслуживания и сделавшая его знаменитым. Покупатели считали за честь посетить его, и даже личности, не отличавшиеся особым благородством, любили заглянуть сюда на чашечку чая. Этот знаменитый книжный магазин даже рекламировался в СМИ, но никаким СМИ не удавалось взять интервью у его хозяина. Говорили, что директор этого прекрасного, утончённого заведения — очень несчастливый человек, что он больной калека с уродливым лицом, почему и боится показываться на людях. Репортёры пытались расспросить сотрудниц магазина, но те, будто сговорившись, отделывались общими фразами вроде: «Это обычный человек, просто дел по горло и постоянные разъезды», «Наш магазин совсем крошечный, и у директора есть дела поважнее».

Воскресные отлучки жены разжигали в Тощем любопытство, и однажды он внезапно нагрянул к ней на второй этаж. Он застал её с красной кистью в руках: она делала пометки в библиографическом списке, а сбоку от неё лежал наполовину прочитанный томик стихов и стояла чашка крепкого ароматного чая. Еле удерживаясь от желания заговорить, он долго наблюдал за ней, а затем спустился с западной стороны магазина, но чуть позже снова поднялся с двумя только что купленными книгами. Открыв титульный лист с проставленной на нём печатью о покупке, он заставил жену поставить подпись. Мелкие иероглифы, написанные её детским наивным почерком, взволновали его, и, не обращая внимания на её протесты, он заключил жену в объятия. Как и прежде, не издавая ни звука, он с тоской стискивал её упругую плоть. Сил у него было даже больше, чем раньше; это тело без единой жировой складки действовало твёрдо и решительно, глаза смотрели задумчиво. Наконец он вернулся к письменному столу и залпом осушил чашку остывшего чая. Когда он ушёл, тихонько притворив за собой дверь, она продолжала лежать, и из глаз её тонкими ручейками текли слёзы.

Вслед за таким вот воскресеньем, конечно же, пришёл понедельник, прекрасный день, наполненный ярким солнечным светом и не предвещавший ничего дурного, — напротив, всё вокруг сулило прекрасное начало. Улавливая каждый звук, доносившийся с первого этажа, она могла различить всплеск каждой капли кофе. Она слышала, как сотрудницы шумно вдыхали, когда брызги обжигающего кофе попадали на кожу. Когда в магазин входили новые посетители, девушки приветствовали их чуть громче обычного, а когда приходили знакомые лица, они издавали звук, похожий на выдох. Когда посетители берут с полок книги, чтобы просто полистать, а не купить, это напоминает дружбу без брака. Каждое утро первые два часа после открытия её слух бывал особенно чуток, а затем уже сосредотачивался на других занятиях. Она шагала и бегала трусцой по беговой дорожке, пока тело не разогревалось. Если вдруг по неосторожности ей случалось вспотеть, то она обязательно мылась в ванной, до неприличия просторной. В эти моменты она частенько вспоминала те старые добрые времена, когда её кокетливая походка приводила всех в полное восхищение и изумление, а к её стройной шее и плечам были прикованы многочисленные взгляды. Разумеется, вскоре в её памяти возникал образ Хромого — только сейчас она начала понимать, каким поверхностным, но, в сущности, добрым он был. Сейчас, когда всё осталось в прошлом, ей казалось, что он был хорошим, хотя и распутным парнем, с которым ей было по пути. По сравнению со следующим её спутником жизни Хромой не был так мрачен и суров, с ним она могла резвиться вовсю, ничего не стесняясь. Да, он был ревнив, но градус его ревности был невелик, как у разбавленной гаоляновой водки. Порой он доходил до такой степени развратности, что у неё от страха краска отливала от лица: сначала он напугал её, напялив маску оборотня с оскаленной пастью, а если бы она не была начеку, он обесчестил бы её при первой же встрече. Это был отпрыск семьи казённых служащих, мало того развратный, так ещё и неамбициозный, без каких-либо далеко идущих перспектив в профессиональном плане. Судя по его тогдашним «подвигам», с тех пор как они расстались, за все эти годы у него должно было быть не меньше сотни любовниц. Она вспоминала ночи без сна, проведённые с ним, и понимала, что эти безрассудные, полные распутства, яркие и насыщенные дни ушли в прошлое безвозвратно. Прошло лето, за ним пожаловала осень. Осенью так тоскливо и одиноко — что же будет зимой? Об этом она боялась даже думать. В моменты отчаяния и уныния она звала Хромого по имени, мечтая погрузиться на дно водоёма и захлебнуться.

Внезапно с первого этажа донеслись пронзительные крики. Расплёскивая воду, она выскочила из ванны. Внизу и впрямь слышалась какая-то возня, и шум нарастал. Кричала начальница смены и ещё одна сотрудница — та, что заведовала кофе-машиной. Затем закричала девушка с чуть хрипловатым голосом и огромными глазами, которая обычно за весь день не произносила ни слова. Всё говорило о том, что дело принимало серьёзный оборот. Раздражённая, не в силах больше терпеть, она поняла, что в магазин наведался какой-то негодяй, который, вероятно, уже давно вынашивал какой-то злодейский план. Если рассуждать трезво, разумнее всего, конечно, вызвать полицию или же просто позвонить водителю — это был самый простой способ уладить дело. Но она не задумывалась об этом. Даже не вытершись как следует, она оделась и бросилась к лестнице, ведущей на первый этаж, но дверь так и не открыла. Из торгового зала донеслись мужские голоса и ругань. Минут через десять с лишним в дверь постучали.

— Кто там?

— Госпожа директор, это я! — ответил ей голос начальницы смены.

Она поспешно открыла дверь. Начальница смены с растрёпанными волосами и в порванной одежде, бросив многозначительный взгляд на лестницу, ведущую вниз, показала на свою грудь и выпалила:

— Они меня лапали!

Пламя гнева обожгло лицо директрисы; не задумываясь больше ни о чём, она резко распахнула дверь и затопала вниз по ступенькам.

На первом этаже царил хаос. Посетителей было ещё не так много, но ругань стояла несусветная. Внезапно все звуки стихли. Взгляды всех присутствующих обратились к спускавшейся со второго этажа женщине. Как воры, вдруг повстречавшие полицейского, все испуганно застыли. Среди публики были три хулигана лет двадцати, которые по праву носили звание самых бесстыжих парней в городе. Их безжизненные физиономии преобразила ехидная усмешка, и они, не обменявшись даже взглядами, почти синхронно раскрыли жадные рты, из которых потекла слюна:

— Ай-яй! Вот это… О-хо!

Нетерпеливо потирая руки и притопывая ногами, они загалдели:

— Господи, что же делать-то!

— Вот я бы сейчас ух!

— Вот так манна небесная!

— Вот теперь нам точно конец!

Она не понимала, о чём конкретно они говорят, но сразу разглядела в них разнузданных подонков. Один из парней, с небольшой бородкой и головой в форме зубчика чеснока, прокричал ей:

— Кто же так обслуживает клиентов? Кофе пролили прямо в ширинку, у меня там теперь ожоги!

Его дружки присоединились к скандалу, сопровождая речь неприличными жестами. Она поочерёдно бросила на каждого пристальный взгляд, словно стараясь запомнить их лица, и затем, шагнув в сторону парня, жаловавшегося на ожог, сказала:

— Да неужели? А ну сними брюки, я гляну.

Не ожидавший такого поворота чесночноголовый, оглянувшись на своих приятелей, спрятался за их спинами. Те пришли в замешательство, но затем дружно вытолкнули его вперёд:

— Ну, снимай же, пойди наверх и сними.

С ледяным выражением лица она обратилась к стоявшей рядом начальнице смены:

— Позвони в полицию, пусть приедут и освидетельствуют ожог, запри двери и не выпускай их!

Она полностью пришла в себя и, отдав распоряжение, сунула стоявшей рядом девушке номер телефона водителя.

Нетрудно догадаться, что было дальше: молодые хулиганы были наказаны со всей строгостью, но больше всех пострадала сама директор. С тех пор множество людей узнали, что же за место этот магазин: в нём десятки тысяч единиц литературы, крепкий кофе и ароматный чай, а ещё в нём обитает истинная красавица. В слухах, передаваемых из уст в уста, её красота утратила конкретный облик и превратилась в нечто прекрасное, способное потрясти чьё угодно воображение, завоёвывать страны и покорять города. Фактически это было не так; она вовсе не обладала идеальной, безупречной красотой, просто в её облике сконцентрировались те черты, которые были способны сокрушить всё вокруг: невыразимая притягательная сила исходила от каждой клеточки её тела смутным неделимым потоком, и невозможно было приписать это обольщение, эти чары какой-либо конкретной части её тела. В её присутствии мужчины лишались дара речи, зато их память становилась необычайно восприимчивой. Её присутствие повергало их в болезненное состояние, близкое к лихорадке. Они всеми силами старались отделаться от волнения и дискомфорта, возникавших при первом же взгляде на неё, и искали возможность задержать на ней свой взор. Эти действия не зависели напрямую от степени благовоспитанности мужчины, а представляли собой не более чем естественную физиологическую реакцию. Итак, они стали приходить. Они покупали книги, пили чай и старались подольше задержаться в магазине. Потом разочарованно уходили, чтобы через некоторое время, не сговариваясь, появиться здесь вновь. Самый большой соблазн был скрыт от глаз, лакомый кусочек был совсем рядом, да только его было не достать: та, что была заперта в женских покоях, больше не показывалась. Должностные лица, патрулируя кварталы города, заглядывали в магазин, но всё безрезультатно. Единственным, кто добился своего, был инспектор пожарной безопасности: под предлогом проверки пожарного оборудования он осмотрел весь магазин целиком и беспрепятственно поднялся на второй этаж. При виде женщины-директора он побледнел от страха и пробормотал:

— Очень опасно, слишком небезопасно!

Со временем продажи в книжном возросли до небывалых высот. Раньше, судя по отчётам, которые приносила начальница смены, в магазин забредала в основном молодёжь, составлявшая половину посетителей, другая же половина состояла из людей среднего возраста и пожилых читателей. Теперь же костяк постоянной клиентуры изменился: в него вошли работники государственных учреждений и интеллигенция. Более или менее обеспеченные предприниматели пачками скупали разнообразную литературу и неустанно осаждали офис директрисы в надежде получить автограф. Один пожилой профессор с предрасположенностью к апоплексии, купив книгу, изучил обстановку и наконец, опершись на посох, уселся на камень у западной стены здания и стал терпеливо ждать. Хозяйка второго этажа появилась лишь поздно вечером, когда стемнело; приехавшая за ней машина ожидала её уже целый час. Водитель взял у неё сумку и, проходя мимо старика, нарочно нагнулся, закрывая собой женщину от посторонних глаз, что спровоцировало гневный стук посохом по асфальту. Директор проявила трогательное сострадание: аккуратно раздвинув молодых людей, она самым непринуждённым образом вышла в первый ряд и простояла перед стариком добрых три минуты. Тот окинул её мутным взглядом с головы до ног и прошамкал своим щербатым ртом:

— Славная чушка! — Он хотел сказать «девчушка».

Тощий явился прямо в тот момент, когда она раскрыла свои карты. Это было очень неожиданно, ничто не предвещало его появления. Он, как всегда, был неразговорчив, молча поужинал с ней, вытер губы салфеткой и, кивнув ей напоследок, покинул столовую. Перед сном он полистал бумаги — по-видимому, какие-то документы. Около десяти часов, вернувшись в спальню, погасил свет и, слегка кашлянув, притянул её к себе, давая ей сполна ощутить его силу. Всё происходило без лишних слов. За все годы их брака он произнёс меньше слов, чем Хромой произносил за одну ночь. После этой ночи она, как обычно, позавтракав и взяв сумочку, собиралась выйти из дома, как вдруг путь ей преградил мужчина — на вид ему было лет за сорок, волосы до лоска прилизаны, а машина его уже давно стояла в десятке метров от дома. Отвесив церемонный поклон, он вынул из кармана пиджака визитку. Она взглянула на неё и не поверила своим глазам, но потом присмотрелась и убедилась, что так оно и есть: это штатный юрист её мужа. Она внимательно посмотрела в его маленькие глазки сероватого оттенка, светившиеся сверхчеловеческим умом.

— Мы можем поговорить в доме? — спросил он.

Она кивнула. Они уселись в небольшой комнатке, смежной с гостиной, слуга принёс им чай и удалился. Озабоченно потирая руки, но абсолютно уверенным тоном сероглазый изложил следующее: принимая во внимание высокое положение и влияние моего нанимателя, то есть вашего мужа, можно сказать, что ваши действия за пределами дома выставляют его в неприглядном виде, а точнее — порочат его доброе имя. Ошарашенная, она прервала его речь:

— Какие такие действия?

Он сделал придавливающий жест ладонями вниз и продолжил ровным, твёрдым голосом:

— Да, физического контакта не было, это мы выяснили. Но даже если ваши действия повлекли за собой что-либо другое, например, посторонние взгляды или сокращение дистанции, это тоже недопустимо. Это также рассматривается как оскорбление и нарушение частных границ, а значит, эти действия совершенно неподобающи и даже опасны.

Несколько минут она не произносила ни слова. Она думала, как объяснить всё сидящему перед ней человеку, как убедить его. Но прежде чем она что-либо придумала, сероглазый вынул из портфеля лист бумаги с напечатанным текстом и сказал:

— Я думаю, у нас есть только два способа выйти из положения. Первый: вы прекращаете трудовую деятельность — магазин продать будет проще простого. Второй, как вы сами понимаете, — развод.

Не веря своим ушам, она громко воскликнула:

— Вот так просто?

Сероглазый уставился на неё в упор:

— Просто, вы говорите? Какой из способов вы имеете в виду?

— Мне ни один не подходит! — воскликнула она ещё громче.

Неизвестно откуда взялось в ней столько смелости, но после разговора с юристом она сразу же отправилась в город пешком и на одном дыхании добралась до своего офиса. Там она пробыла очень долго, пока не стемнело и за ней не приехал водитель. Вместо того чтобы сесть в машину, она заявила водителю:

— У меня очень много дел, сегодня я домой не поеду.

Так она впервые заночевала вне дома и легла спать на голодный желудок. На следующее утро она отправила одну из сотрудниц за продуктами. На обед и на ужин у неё был фастфуд. Так прошло три дня, а на четвёртый к ней на второй этаж заявился сероглазый юрист. Едва переступив порог, он сразу же открыл свой тонкий блестящий портфель и, положив его к себе на колени, вынул стопку бумаг раза в два толще, чем в прошлый раз.

— Мне кажется, нам пора решить наш вопрос, — с улыбкой сказал он, — потому что больше медлить нельзя.

Она не удостоила его даже взглядом.

— Так что вы надумали? — спросил он.

Она ничего не ответила. Ей вспомнился Хромой, и в этот миг она почувствовала себя очень одинокой. Юрист похлопал по своим бумагам:

— Вам лучше отсюда уйти, тут даже раздумывать не о чем. Что скажете?

— Я ни в коем случае не могу уйти из этого офиса и расстаться со своими книгами.

Это был её окончательный выбор. Сероглазый вздохнул, но настаивать не стал. Какая жалость, сказал он, тогда остаётся только развод.

— Прошу вас внимательно ознакомиться с этим документом и подписать его, чтобы он вступил в законную силу.

Разложив перед ней несколько страниц, он стал водить пальцем по строчкам, показывая важные для неё пункты. Она обнаружила, что, если они разведутся, этот магазин станет её собственностью и между ними не возникнет никаких экономических споров. Её удивила столь счастливая развязка. Сероглазый же добавил:

— Он уверен, что это «закатная» отрасль, которая вскоре перестанет приносить доход, и беспокоится, что в будущем вы лишитесь средств к существованию, поэтому он решил выделять вам пять тысяч юаней ежемесячно и трижды в неделю навещать вас, но теперь уже просто как друга.

Она вскочила как ужаленная:

— Нет, мне не нужны его деньги, и я не хочу, чтобы он приходил ко мне.

— Вы хорошо подумали?

— Хорошо.

— Тогда подпишите здесь и поставьте оттиск пальца.

Глава 3

Неожиданный поворот

1

Впоследствии, под глубоким впечатлением от наставлений поэтов, она всерьёз задумалась о вопросах пола и телесного здоровья, о гормонах и о молодости, а также обо всём, что с этим связано. Ей стало казаться, что она и сама превратилась в мыслителя. Она беспокоилась, не окажется ли пресловутое либидо разрушительным для этого небольшого заведения. Несколько событий, произошедших одно за другим после разрыва с Тощим, лишь усилили и без того нарастающее беспокойство. Разумеется, она понимала, что проистекало оно из повседневной рутины: большую часть времени она проводила одна, а тишина и уединённость неизбежно побуждают человека много размышлять. Увлечённость чтением тоже стимулировала мыслительный процесс: все эти слова и выражения сначала вызывали просто умиление, а затем приклеивались так, что уже не стряхнёшь. Осознав, что книжный магазин теперь её собственность, она ощутила тяжесть на душе. Перед ней теперь стоял конкретный насущный вопрос: как, поддерживая баланс доходов и расходов, получать чистую прибыль. Её беспокоил напор покупателей, но она более или менее научилась его выдерживать. Как раз в эти дни в магазине появились какие-то странные молодые люди. В отличие от большинства покупателей, они придирчиво рассматривали книги на полках и критиковали их в пух и прах, но так ничего и не купили. Их вердикт был таков: столь изысканное место более всего подходит для проведения регулярных поэтических вечеров. Эта необычная инициатива побудила её спуститься на первый этаж. Все, кто находился в торговом зале, замерли и обратились в слух. Один из молодых людей, откинув длинную, как у женщины, шевелюру, вперил в неё свой пронзительный взгляд.

Поэтический вечер решили начать попозже, так как считается, что чтение стихов идеально сочетается со светом ламп. Участники и участницы мероприятия в основном стояли. Длинноволосый юноша с раскрасневшимся, как после выпитого вина, лицом словно по волшебству, всего за десять минут сумел воодушевить собравшуюся публику. Одну за другой он нанизывал восхитительные стихотворные строфы, в которых не было понятно ни строчки. Поэты по очереди представали перед аудиторией. В самый разгар вечера длинноволосый протиснулся к хозяйке магазина и громко произнёс ей на ухо:

— «Ты удивительное создание, ты сводишь с ума, ты — благоухание этого города».

Она ничего не поняла.

— Эти стихи я посвятил тебе, — пояснил он, крепко сжав её руку.

С трудом высвободившись, она заметила, что в глазах юноши стоят слёзы. Дело принимало непредвиденный оборот, и она могла уже различить грохот мотора, запущенного желанием.

— Меня волнуешь только ты, всё остальное мне не важно! — воскликнул он.

Она инстинктивно попятилась. Он снова шагнул к ней и с пафосом добавил:

— Время ступает семимильными шагами, а ты понапрасну тратишь свою молодость!

Протискиваясь через толпу, она попыталась уйти от него, но он следовал за ней по пятам; тогда она хотела улизнуть к себе на второй этаж, но он её опередил и первым взбежал по ступеням. В панике она забилась в угол, но тут увидела туалет и заперлась изнутри. Преследователь принялся колотить в дверь и кричать:

— Впусти же меня скорее, я не могу больше ждать!

Стиснув зубы, она открыла кран, чтобы шум воды заглушил этот срывающийся от нетерпения голос. То была поистине страшная ночь. В царившей неразберихе было утеряно много книг, разбилась кое-какая посуда, а нескольких сотрудниц магазина в суматохе кто-то расцарапал. Но это было только начало. После того вечера обитатели магазина надолго лишились покоя: в магазинчик непрерывно подсовывали эксцентричные любовные послания и убогие подарки, а между стеллажами по полу валялись какие-то пьяные субъекты. Полиция со временем к этому привыкла и перестала реагировать; впрочем, полицейские всё равно со всем этим не управились бы. Потерпев неудачу, Длинноволосый целых полгода непрерывно подбрасывал ей стихи непристойного содержания, причём лексика в них становилась всё грубее. Прочитав один такой стишок среди ночи, она затрепетала от страха. Больше всего на свете её пугали навязчивость и упрямство, а этот парень был очень упрям. Помимо самовосхвалений, он также сопровождал свои стихи иллюстрациями, подчёркивая, что их встреча, предначертанная судьбой, была неизбежна и что в его лице она встретила «человека уникального, какого история ещё не знала». Вечерами она нервничала и кипела негодованием, а иногда, погрузившись в ванну, проводила ночь в слезах в ожидании рассвета. Она вспоминала свои ученические годы в средней школе и студенчество, свою совместную жизнь с Хромым и Тощим и с удивлением убеждалась в том, что нынешние нравы действительно стали крайне распутны — настолько, что она уже не может выдерживать их напора. Она задавалась вопросом, куда катится мир, и была глубоко обеспокоена будущим. Этот Длинноволосый пробудил в ней давно забытое чувство смятения: она знала, что мужчины будут непрерывно вторгаться в её жизнь, и беспокоилась, что с возрастом её станет некому защищать.

И вот, когда она пребывала в столь тревожном состоянии, внезапно нагрянули тишина и покой. Подобно тому, как небо проясняется после дождя, во взбудораженном книжном магазине воцарилось спокойствие: покупатели ходили небольшими группками и тихо перешёптывались, их шёпот вперемежку со звоном стеклянных стаканов просачивался на второй этаж. Прекратился поток любовных стихов. Всё стало как в старые добрые времена, когда она только приступила к работе в магазине. Начальница смены в смешанных чувствах доложила, что, согласно отчётам, баланс доходов и расходов дальше поддерживать невозможно, и дела в магазине идут отнюдь не так хорошо, как раньше.

— Но если вы будете почаще спускаться в торговый зал, то, может быть… — Начальница смены подняла на неё глаза.

Эта девушка полгода назад вышла замуж, но лишь сейчас директриса обратила внимание, как та изменилась: грудь увеличилась, зад располнел, над верхней губой выросли жидкие усики. Подавив изумлённый возглас, она спустилась в зал вместе с начальницей смены. Посетителей было и впрямь немного, кофе-машина простаивала без дела. Раньше, ощущая кофейный аромат, она чувствовала, как её переполняет счастье. В читальной зоне в уголке сидел мужчина за пятьдесят с чашкой в руке. Взгляд его был прикован к странице раскрытой книги. Она подошла поближе, но мужчина даже не поднял головы.

Впоследствии она снова увидела его; он был всё так же погружён в чтение, а на лице отсутствовали какие-либо эмоции. Он пришёл где-то за час до наступления сумерек, поднялся со своего места за пятнадцать минут до закрытия магазина и уложил в сумку купленные сразу после прихода книги. Он был в поношенной униформе, какую обычно носят механики, волосы у него были чуть вьющиеся, спина прямая. Выйдя из магазина, он сразу же повернул налево, где был припаркован старомодный джип с брезентовой крышей. Старенький джип, как ни удивительно, работал почти бесшумно. Заметив, что хозяйка внимательно наблюдает за удалявшимся посетителем, начальница смены сказала:

— Неразговорчивый тип. Наверное, какой-нибудь инженер со стройки.

Она ничего не ответила, так как у неё никаких догадок не было. В следующий раз, входя в магазин, он поднял взгляд на прилавок, и его лицо показалось ей знакомым. Она долго копалась в памяти, но так и не смогла вспомнить, где могла его видеть, поэтому решила, что ей показалось. Мужчина снова сел в уголок. Когда он допил последнюю чашку, она взяла у одной из сотрудниц поднос и сама подлила ему кипятка. Мужчина тихо поблагодарил, не отрываясь от книги. В положенное время он, как и в прошлый раз, вышел из магазина и повернул налево, к парковке. Она всё это время стояла у окна и наблюдала, как лучи заката окрашивают одну половину его тела в золотой цвет. Сердце её пару раз подпрыгнуло, она машинально надавила под ложечкой, отвернулась от окна и пошла к себе наверх.

«Это он, это точно он», — прошептала она, усевшись за рабочий стол, а затем снова прильнула к окну и стала смотреть на тополя, легонько раскачивавшиеся на ветру. Она вспомнила, что год назад видела этого человека по телевизору: это был председатель совета директоров корпорации «Лицзинь» Чуньюй Баоцэ. Он был загадочной личностью и редко появлялся на публике, поэтому очень её впечатлил. Но тут она засомневалась: «Разве такое возможно? Чтобы он на стареньком джипе приезжал читать книги?» Эта мысль показалась ей комичной. И всё же она никак не могла успокоиться, поэтому села за компьютер и влезла в интернет. Фотографий руководителей корпорации там было пруд пруди, а его фото нашлось всего одно, и то в профиль и нечёткое. Увеличив фото, она стала его рассматривать, но всё равно не могла утверждать наверняка, что это он. На следующий день в привычное время мужчина не пришёл. Появился он, одетый всё в ту же форму механика, лишь на третий день. Хозяйка магазина решила прощупать почву. Когда сотрудники должны были разойтись по домам, она с чашкой чая на подносе подошла к погруженному в чтение мужчине и окликнула его:

— Господин председатель совета директоров.

Мужчина медленно поднял глаза, осмотрелся, и, наконец, его взгляд упал на неё.

— Мы закрываемся, но, если вы не возражаете, я приглашаю вас в свой офис на второй этаж. — Её сердце при этих словах учащённо забилось.

Мужчина, не говоря ни слова, неспешно положил книгу в сумку и залпом допил оставшийся чай.

— Разумеется, ведь я и приехал ради вас. Да-да, ваш покорный слуга — такой же, как все. — Это были его первые слова, когда он поднялся и протянул ей маленькую визитку.

Она ещё долго не могла выкинуть их из головы: её поразила прямота гостя, и в ней снова поднялся страх, словно напротив неё стоял хищник. От мужчины исходил насыщенный, тяжёлый аромат сандалового дерева; позже она узнала, что так пахнет замок Айюэбао. Она боялась смотреть в глаза гостю, но чувствовала, что он чуть нахмурился, как будто в этот момент решался крайне щекотливый вопрос. Тем временем он снова заговорил:

— Давайте начнём с сотрудничества. Я заядлый книжник и, потворствуя своему увлечению, хочу вложить капитал в этот книжный магазин. Об условиях договоримся.

Это больше походило на шутку, и от волнения она не могла вымолвить ни слова.

— Не волнуйтесь, я это делаю исключительно от души, мне ничего не нужно взамен, и вы ничем не рискуете.

Она сама не заметила, как положила руки себе на грудь. Потом всякий раз, вспоминая об этом, она заливалась краской стыда и сама не могла объяснить, что побудило её сделать столь непристойный жест.

Однако, не желая упускать шанс, она выпалила:

— Я не верю, что вы не поставите никаких условий.

Он кивнул, и его серьёзный взгляд просочился между её пальцами, стискивавшими грудь:

— Всё только ради того, чтобы я мог время от времени заглядывать сюда и сидеть здесь.

Время показало, что он не врал. Он инвестировал в магазин солидную сумму, а сам с тех пор не показывался. Она часто разглядывала оставленную им визитку из твёрдого картона, по размеру значительно уступавшую стандартным визиткам, и чувствовала, что имеет дело с мужчиной загадочным и высокомерным, упрямым и преисполненным чувства собственного достоинства. Может, он слишком занят, а может, ему нужно более настойчивое приглашение.

«Бог троицу любит, если опять ошибусь в мужчине, то, наверное, так и умру в одиночестве», — написала она в своём дневнике глубокой ночью, днём же несколько раз хваталась за телефон. Однако набрать его номер так и не решилась: каждый раз занесённая над клавиатурой телефона рука начинала дрожать. Когда настали очередные сумерки, она наконец не выдержала.

— Ага, ну конечно же, я, — ответил его голос в трубке. — Да, давненько не заезжал.

В этот вечер они договорились вместе поужинать, и было решено, что она собственноручно приготовит угощение. Меню было незамысловатым: спринг-роллы со спаржей, жаренный в кипящем масле чёрный амур, грибной суп и жареный рис с яйцом, а в завершение ужина — десерт. Она частенько вот так баловала себя по выходным, обязательно сопровождая трапезу бутылкой превосходного красного вина. Эта привычка осталась ещё со времён совместного проживания с Хромым. К её удивлению, Чуньюй Баоцэ, который ел с аппетитом и, похоже, остался доволен угощением, вино едва пригубил. За ужином он был немногословен, тщательно пережёвывал пищу и аккуратно вытирал губы салфеткой, чем поразительно напоминал её бывшего мужа. Поскольку они ели молча, атмосфера стала душной и вязкой, и казалось, что комната набита порохом. Она словно заново переживала тот вечер, то, что случилось много лет назад, и девичье сердце затрепетало в груди. Сидя напротив него, она ждала, когда кто-нибудь из них предпримет первый шаг. В комнате горело лишь слабое освещение над столом. Она вышла из-за стола, встала у окна и стала вглядываться в ночной пейзаж. Он подошёл и положил руки ей на плечи. Дотронувшись до его рук, она почувствовала, что они холодные, как ледышки. Значит, он испытывал в этот момент крайнее волнение. Это добавило ей смелости и уверенности: она быстро развернулась и обняла его, слегка приподняв левое колено и, похоже, задев его. Лёгкий стон. Их двоих обнимала сгустившаяся в этой части комнаты темнота.

— У меня это впервые за много лет, — сказала она.

Ничего не ответив, он зажёг все имеющиеся в комнате осветительные приборы. Залившие помещение лучи света вызвали в ней нестерпимое чувство стыда, а в нём — растерянность, и он не сразу осмелился к ней приблизиться.

— Ты неотразима, — раздался у её плеча хриплый голос.

— Вы тоже, — ответила она.

Какое-то время ничего не происходило, она запустила пальцы в его вьющиеся волосы и прошептала:

— Господин, может, скажете мне, почему?

Этот вопрос отрезвил его; он отстранился, поправил на себе костюм и ответил:

— Всё очень просто: ты мне нужна.

Услышав такое заявление, она на мгновение застыла. Потрясающее прямодушие, поистине достойное человека, занятого ежедневно множеством важных дел, — таким людям самим небом дано вершить великие дела, им некогда заниматься словоблудием. Её с головой поглотило непреодолимое чувство покорности. С большим трудом она поборола в себе желание спросить: а что ещё вам нужно? Только теперь она убедилась, что всё это время ждала конкретного человека, который покорит её и, возможно, увезёт далеко отсюда. И вот он пришёл в её жизнь, ему ещё нет шестидесяти, у него крепкие руки и мощные ноги, он обладает страстным темпераментом, и в нём нет ни капли вульгарности. Последнее было особенно важно, а для неё это было что-то новое: в его серьёзном, решительном взгляде она видела чистоту. Не испорченный, не развратный, сохранивший чистоту души, несмотря на возраст. Она считала, что это единственный надёжный критерий для определения благовоспитанности мужчины. Когда глядишь в такие глаза, отпадает надобность гадать, насколько длинна и насыщенна была сексуальная жизнь их обладателя, потому что всё это теряет важность. Она мысленно сравнивала его с Хромым и Тощим: он был намного старше и опытнее их, и она почувствовала некоторое сожаление. Иногда ей казалось, что она — потрёпанный странник в открытом море. Однажды в импульсивном порыве она чуть было не рассказала ему о своих прошлых отношениях, о том насыщенном времени, о котором не расскажешь в двух словах, о тех днях, когда радость тесно переплеталась с болью. «Они иногда вели себя как ослы, а иногда — как собачонки», — такое сравнение вертелось у неё в голове.

2

Бывают люди сверхтемпераментные, в то же время демонстрирующие феноменальную выдержку. После первого совместного ужина они не виделись больше десяти дней. Наша героиня несколько раз пробовала ему звонить, но не дозвонилась. Она огорчилась, но быстро смогла себя утешить тем, что этот человек сильно занят, поскольку руководит громадной империей. В эти дни она сосредоточила внимание на корпорации «Лицзинь» и всё больше поражалась собственному невежеству. Факты превзошли все её догадки: по мощи и масштабам эта корпорация была лидером во многих провинциях и районах, имела предприятия как в Китае, так и за рубежом, и её деятельность включала горнодобывающую промышленность, металлургию, недвижимость, морские и сухопутные перевозки, производство цемента и бумаги, медицину и фармацевтику, финансы… Эта корпорация — настоящий гигант. Это королевство старалось ужать свои масштабы путём обособления структурных подразделений, отмежевания дочерних фирм и всякими иными способами, чтобы по размерам богатства удобно расположиться где-то в хвосте рейтингов. Сейчас члены семьи председателя совета директоров учредили самостоятельные компании в Великобритании и Австралии, а жена, сын и дочь живут за границей. Император остался совсем один, рядом не было ни единой родной души. Она пыталась вообразить, как этот человек проводит свои одинокие ночи, и наряду с любопытством испытывала к нему жалость. Она не питала особых надежд и понимала, что малютка-крот не сможет стать утешением для огромного зверя, скорбь которого несопоставима с ничтожностью мелкого зверька. Она снова вспомнила его ледяные руки, лежавшие на её плечах и потянувшиеся к ложбинке на её груди только после того, как слегка отогрелись, — плавно, грациозно и сдержанно. В этом смысле ей было что вспомнить; она сравнивала и в глубине души не могла не проникнуться к нему уважением, жалея только, что они не познакомились раньше. Этот человек в своём неустанном труде добивался неизмеримых результатов и в то же время сохранял детскую непосредственность. В тот момент она добровольно распахнула перед ним душу и прошептала на ухо:

— Любимый, я твоя.

Дни ожидания она предпочитала проводить в уединении в своём офисе, поглаживая книги — тоненькие и пухлые, простенькие и в красивых переплётах. Бывшие возлюбленные, хоть с ними и не удалось дожить до седых волос, несмотря на свою ненадёжность, оставили ей что-то на память, к примеру, страсть к чтению и ночную бессонницу. Каждая книга — как шкатулка с призраками внутри: стоит её открыть, и на волю вырывается нечто поразительное. Она помнила, как познакомилась с каждым: в памяти поочерёдно возникали их лица. Её первый мужчина, Хромой, был первопроходцем, и пусть ходьба не была его сильной стороной, но небольшими шагами он смог пройти с ней бок о бок довольно длинный участок пути. Равнодушный Тощий больше всего впечатлял своим мощным телом и деспотичным характером: он не терпел, когда ему перечили. Она до сих пор помнила даже чудные стихи, которые сочинял тот странный длинноволосый субъект. Употреблённое им слово «громада» относилось явно не к её росту и весу. Долго размышляя над этим словом, она пришла к выводу, что оно указывало на её значимость и таланты. Что касается фразы «благоухание этого города», то ею, возможно, он хотел подчеркнуть, откуда она родом: в этой метафоре сквозило чувство гордости от принадлежности данному городу. Вздохнув, она подумала, как было бы хорошо, если бы этот юноша при всей своей абсурдности и горячности был чуть посерьёзнее. Также она вспомнила пожилого профессора, который, опираясь на посох, несколько раз приходил в магазин. В его янтарных глазах, в его жалком взгляде она разглядела искренность и желание. Ах, ну и люди, ну и времена! Они дружно идут навстречу запоздалому веселью и ищут секрет счастья, не выбирая времени и ни о чём другом не заботясь. Ко всему прочему, она считала, что последний появившийся в её жизни мужчина — Чуньюй Баоцэ — сосредоточил в себе всё мужское обаяние и лучшие мужские качества, включая сдержанность, решительность, загадочность и искренность, а также ничем не замутнённую душевную чистоту, а ведь последнее — вообще на вес золота. Она доверяла своим чувствам и была убеждена, что душевная чистота — врождённое свойство, которое не зависит от количества сексуальных партнёров; это самый ценный подарок, который только можно преподнести второй половинке. Она была на седьмом небе от счастья. Что означало для неё это знакомство, было понятно без слов.

Однако, к её огорчению, мужчина будто испарился. Опять прошло больше десяти дней, и вот, когда она не находила себе места от беспокойства, он наконец появился. На сей раз он сменил замасленную форму механика на европейский костюм, и его вид, преисполненный величия, резко контрастировал с прежним обликом. Когда он поднялся на второй этаж, уже стемнело. Едва он успел повернуться, закрыв лестничную дверь, как она упала в его объятия. Водя рукой по его жёсткой щетине, она склонила голову и наслаждалась прикосновениями его больших тяжёлых рук, гладящих её по голове. Вдруг он с глухим стуком отбросил свой портфель. Этот звук, словно выстрел сигнального пистолета, мигом её взбудоражил. Не тратя времени на разговоры, они сжимали друг друга в объятиях и изредка вздыхали. Он успокоился первым.

— Я так давно вас не видела, — сказала она, — дайте-ка я угадаю, где вы были.

— Не нужно, всё равно не угадаешь.

Он спросил, всё ли было спокойно в эти дни в магазине. Она кивнула:

— Не считая нескольких докучливых стариков, остальные посетители вели себя нормально.

Он принял из её рук чашку кофе и отпил глоток.

— Старые книжники — это особая категория, они исключение. А вот со всяким мелким хулиганьём нечего церемониться.

Наконец она получила подтверждение одной из своих догадок: в своё длительное отсутствие он занимался той кучкой поэтов, отваживая их от магазина и в результате положив конец фарсу, который они разыгрывали.

— Теперь мне ни капельки не страшно, — сказала она.

— Мм, ну вот и отлично. Но проблемы ещё будут. Скажу прямо, если не возражаешь: ты будешь вредить обществу ещё как минимум десять лет.

Он говорил спокойным тоном, и было не похоже, что он шутил. Она ощутила обиду и почувствовала себя невинной жертвой.

— Что же мне делать? — проговорила она со слезами.

Вставая, он ответил:

— Если хочешь, перебирайся работать ко мне. В замке Айюэбао как раз требуется управляющий, который руководил бы всеми хозяйственными делами. А здесь пусть заведует начальница смены.

Она немедленно согласилась. Однако Чуньюй Баоцэ сказал, чтобы она хотя бы неделю подумала над этим предложением, ведь выбор ей предстоит сделать очень серьёзный, нужно как следует всё обдумать и взвесить.

— Я пока ещё в состоянии жевать пищу, — сказал он, раскрывая рот и демонстрируя ей два ряда ровных, с небольшим наклоном внутрь, зубов.

Она хохотала до слёз.

— Вы здоровый и крепкий, как молодой бычок, — сказала она.

— Но этого недостаточно. Должен сообщить, что я умею скрывать свои самые неприглядные стороны, но рано или поздно они обнаружатся. У меня есть довольно досадный недуг, который обостряется в среднем раз в год, и очередной его приступ, вероятно, сильно напугает тебя.

Он испытующе посмотрел на неё, но ей и в голову не пришло отказываться, напротив, его взгляд показался ей очень милым. Она и подумать не могла, что недуг, о котором говорил Чуньюй Баоцэ, и впрямь проявится очень скоро и напугает её до смерти.

О столь тяжком заболевании она и слыхом не слыхивала. Приступы отличались интенсивностью и не поддавались лечению; странный недуг внушал страх даже лучшим докторам, которые не могли ни определить причин заболевания, ни искоренить его. За ту неделю, что была дана ей на раздумья, она ни разу не поколебалась в своём решении и даже, напротив, была уверена, что Чуньюй Баоцэ сильно преувеличил серьёзность своей болезни — наверняка это лишь небольшая уловка, чтобы её заинтриговать и заманить к себе. Но ей это нравилось, мужчины с ненавязчивым чувством юмора приводили её в особый восторг. Семь дней пролетели мгновенно, и она дала официальный ответ — своё согласие занять должность управляющей замком Айюэбао. По этому случаю председатель специально принёс бутылку дорогого красного вина, чтобы отпраздновать событие. Новоиспечённая управляющая выглядела ещё прекраснее, чем обычно, каждое её движение завораживало. Он молча и неспешно рассматривал её, изумляясь, как этой женщине, с её богатым опытом общения с мужчинами, удалось до сих пор сохранять девичью стыдливость и тщательно скрываемое смятение, как у оленёнка. Должно быть, она почувствовала неловкость за свои пышные формы, потому что лицо её приняло беспомощное, виноватое выражение. Это лицо, может, и нельзя было назвать потрясающе красивым, но решающей здесь была не красота, а какие-то исходившие от этой женщины флюиды, подавляющие всё остальное. Это удивительное ощущение возникало неоднократно и было похоже на боль, подобную боли от ожога. Он потирал выпирающий подбородок и старался себя сдерживать, чтобы получился адекватный диалог.

— Ну, раз так, — подытожил он, — то назад пути нет.

Сказав это, он сразу же почувствовал, что мог бы найти более удачную метафору.

Она кивнула:

— Я поняла, господин председатель совета директоров.

В оставшееся время он коротко рассказал ей о замке и о её будущих обязанностях. Она внимательно слушала, чуть улыбаясь.

— Я наделю тебя всеми соответствующими полномочиями, чтобы ты смогла наконец навести порядок в этом бардаке, — он сглотнул слюну.

— Бардаке? — переспросила она, удивлённо раскрыв глаза.

— Да, можно и так сказать. После отъезда Комиссара — а тут ещё и моя болезнь — в замке совсем не стало порядка.

— Кто такой Комиссар?

Он сделал неопределённый жест:

— Прости, это прозвище моей жены, в моей корпорации у каждого есть прозвище, и ты не будешь исключением.

Ей стало так смешно, что она даже согнулась пополам от смеха.

— Ну что ж, — она подняла голову, — тогда придумайте мне какое-нибудь прозвище.

— Надо подумать, — ответил он, легонько хлопнул себя ладонью по макушке и укрылся в тени. Через несколько секунд он высунул голову на свет и, вытянув указательный палец, объявил:

— Пусть будет «Куколка» — та куколка, которая потом превращается в пестрокрылую бабочку.

Она застыла и съёжилась в его широких объятиях, словно спасаясь от холода, и вдруг учуяла тот резкий запах, который издают только крупные звери. Хоть и не сильный, но это был тот самый запах. Она глубоко вдохнула его, чтобы хорошенько запомнить. А он подумал: «Вообще-то это прозвище больше подходит к тебе в прошлом, а нынешняя ты уже давно превратилась в пёструю бабочку, от которой даже рябит в глазах. Не к добру, что я приметил тебя, когда ты была выставлена напоказ, ох, не к добру».

3

Устройство замка Айюэбао оказалось намного сложнее, чем она себе представляла. Это был до невозможности запутанный лабиринт, в котором наземная часть тесно переплеталась с подземной. Куколка никак не могла взять в толк, зачем хозяину понадобилось создавать такое оригинальное сооружение, и только слово «замок» было способно передать его сказочную самобытность. Рыть помещение прямо в горе мог додуматься только человек с самым диковинным складом ума и специфическими пристрастиями. Она несколько раз порывалась осторожно выведать этот секрет, оставаясь один на один с хозяином, и всё хотела расспросить его — к примеру, не увлекался ли он случайно в юности рытьём тоннелей и игрой в жмурки? Кстати, может, он расскажет ей что-нибудь о своём детстве? Она долго сдерживала в себе эти порывы и в конце концов так и не спросила. Она верила, что осмотрительность — верная тактика, и нужно её придерживаться. Когда понадобится, в нужное время и в нужном месте этот немногословный мужчина сам всё расскажет, нужно лишь набраться терпения и ждать. Быть может, тайна, которую он однажды поведает ей, превзойдёт все её ожидания.

Замок Айюэбао представлял собой диковинное сооружение. На самом деле вся мощь и загадочность такой огромной корпорации, как «Лицзинь», таились в этом замке и высвобождались из него же. Обычно это было тихое и спокойное, печальное и безжизненное место. Входя в него, словно попадаешь в небытие. В нём таилась неизмеримая энергия, мерцавшая среди тьмы. Куколка считала этот замок сердцем корпорации, которое своим тяжёлым биением бесперебойно поддерживает жизнь огромного зверя. Впоследствии она поняла, что означало наименование «бардак» — предзнаменование хаоса. И разгребать его хозяин назначил новичка, который, по его мнению, его не разочарует. Всё началось тогда, когда хозяин впервые заболел: он пережил один страшный припадок за другим, и после этого замок никак не мог вернуться к нормальной жизни. Куколка, нанятая в самый критический и сложный для замка момент, пришла как раз вовремя. Когда она обосновалась в выделенном для неё тихом, чересчур просторном роскошном помещении, во время ночной бессонницы в ней часто рождалось смутное желание. Ей даже слышалось тяжёлое дыхание, отражавшееся эхом от стен в полой горе, и несколько раз она крадучись выходила наружу. Эта необъятная и тихая долгая ночь была невыносима без тёплых объятий. Со временем она поняла, до чего нелепы были её надежды: он был весь в делах, его душа и плоть носились в другом мире, и ему было совершенно не до неё. С тех пор как она пришла в замок, он лишь однажды сделал исключение. В конце весны, когда южный ветер разнёс по воздуху аромат золотистой форсайтии, звуки тяжёлых шагов председателя совета директоров раздались в этом конце коридора. Она подошла к нему и поддержала под руку. Войдя в комнату, она его разула, повесила на плечики его пальто на толстой подкладке, затем склонилась над кроватью и застелила её. В этот момент к ней протянулась большая рука. Она замерла. После оба лежали и беззаботно болтали, без малейшего намёка на разврат. Поначалу она воображала себе совсем иную жизнь: благодаря страстному желанию, взаимному влечению и постоянной, доступной близости друг к другу между ними, пусть даже через достаточно продолжительный период времени, возникнут отношения, в которых они забудут обо всём на свете, — они будут тёплыми, крепкими, но умеренными, а не безудержными, как у молодых влюблённых во время медового месяца. Теперь ей было ясно, что этот человек слишком суров и строг, и сверхчеловеческая сила самообладания победила в нём не менее сильное желание. Она считала, что обязана соответствовать ему и замку Айюэбао.

Она заметила, что Западный зал находился прямо внутри горы. Им заведовало несколько сотрудниц, каждая из которых имела строго определённые обязанности. Они командовали людьми статусом ниже себя, и в каждой сквозили неприкрытое самодовольство и заносчивость. Они знали множество секретов и страшно гордились своими заслугами. Женщины эти были миловидны, у каждой была своя изюминка, что и стало причиной их гордыни. Эти особенности человеческой натуры, в обычных условиях естественные и в общем-то безобидные, в замке Айюэбао проявлялись в гипертрофированной форме и могли вылиться в жестокое соперничество или какое-нибудь другое явление, от которого прочная, как скала, крепость грозила рассыпаться на части. Это было большой проблемой: Куколка, даже не подключая зрение и слух, одним лишь обонянием улавливала атмосферу соперничества и бахвальства, которые затрудняли свободную циркуляцию воздуха и замедляли эффективное функционирование гигантской машины. Куколка обнаружила, что Застёжка, которая была начальницей смены, не обладала соответствующим её статусу авторитетом, так как её подчинёнными легко распоряжалась стенографистка. Эти заносчивые и ленивые женщины не сильно заботились о внутренних делах замка, за исключением тех случаев, когда поручение давал сам председатель совета директоров.

Из-за своей любви она очень тосковала. Каждый день она думала о том, как ей поступить. Она не признавала расхожее мнение, что в любом месте, где собирается такое количество женщин, происходит то же самое. Нежные чувства между мужчиной и женщиной — это хорошо, но для него необходимы подходящие время и место. Она всё больше убеждалась, что председатель совета директоров нанял её улаживать абсолютно безнадёжный бардак. И тут не помогут ни волшебная сила денег, ни железная дисциплина. Денег в замке хватает, вот только люди не хотят подчиняться никому, кроме одного человека. Новоприбывшая Куколка, совершенно не понимавшая, что творится в замке, одиноко стояла у всех на виду, чувствуя, как её оценивают и высмеивают.

Она немного разозлилась на себя, корила себя за беспомощность и за доверие к единственному человеку. В эти мучительные дни она старалась не выказывать своего замешательства и безропотно принимала всё происходящее. Она не могла или не умела пользоваться всеми полномочиями, которыми её наделили, и бесстрастно наблюдала за этой громадной и разнородной крепостью, издающей запах гнили. Чтобы изгнать тоску и тревогу, она приказала ответственным за уборку помещений усилить мощность вентиляции, а также провести тщательную генеральную уборку. В ответ на её приказ персонал издал возглас удивления, а затем удалился будто бы для его исполнения, но, как потом выяснилось, никто даже пальцем не пошевелил. Она учинила строгий допрос, и женщины без обиняков сообщили: начальница смены Застёжка сказала им, что в этом нет надобности. Может, в этом был свой резон, но её потрясло и возмутило, что кто-то смеет выказывать столь дерзкое неповиновение. Она не подала виду, что рассержена, поскольку считала, что любое дело должно делаться постепенно, без резких, необдуманных шагов.

Она приступила к своим обязанностям в конце лета. Самое знойное время она провела в своём магазине. Яркая и оригинальная расцветка её лёгкого летнего костюма как нельзя лучше передавала её настроение: восторг и возбуждение, предвкушение и изумление, за которыми следовала нежданная радость. Ей казалось, это лето было для неё и для него чем-то вроде подготовительного этапа. В отношениях с этим человеком, куда более сдержанным и серьёзным, чем другие мужчины, только эти тёплые лучики да незатейливый костюм смогли быстро рассеять взаимную отчуждённость, полностью ликвидировать дистанцию, порождаемую разницей в возрасте и прочими факторами. Когда звуки его уверенных шагов оглашали лестничный пролёт, у неё к горлу словно подкатывал комок. Подгоняемая летним зноем, она постаралась перебраться в Айюэбао ещё до окончания лета. Пока она не без робости ходила по огромному незнакомому замку, наступила первая досадная осень: теперь здесь царила суета, в Восточный зал то и дело наведывался пожилой врач китайской медицины, сжимавший в руках пурпурный глиняный сосуд.

Изо рта у председателя совета директоров пахло лечебными отварами, и она вспомнила его предупреждение насчёт своего заболевания. Действительно, недуг принесло осенними ветрами, проявлялся он интенсивно и неукротимо. В период осенних обострений весь замок жил как на вулкане.

4

Не считая самого Чуньюй Баоцэ, никто в замке не стал заблаговременно посвящать её в детали заболевания. Она не осмеливалась приставать с расспросами, а лишь выжидала и наблюдала. Она воображала, что это нечто вроде эпилепсии; она когда-то видела, как происходят приступы у соседского старшего сына: он плотно стискивал зубы, изо рта выступала пена, он закрывал глаза и терял сознание, а тело корчилось в судорогах. Это напоминало последнюю борьбу у врат преисподней.

Ветер становился всё прохладнее, перед воротами замка кружились опавшие листья, при виде которых Застёжка приходила в беспокойство и сразу же отправляла людей их убирать. Словно ступая по вымершей земле, Застёжка шла через галерею, связывавшую Восточный и Западный залы, и по лбу у неё струился холодный пот. В конце коридора она задержала Куколку и громко спросила:

— Председатель совета директоров выходил из замка?

Глядя в её выпуклые, как у лягушки, глаза, Куколка отметила про себя, что того кокетливого личика, которое она видела раньше, как не бывало. Начальница смены устремилась к лифту, и Куколке пришлось её подождать. Застёжка, как будто только теперь сообразив, что перед ней — руководитель всего замка, выдохнула:

— Как же я перепугалась… Говорят, на рассвете он бродил по замку, совершенно один.

Куколка не проронила ни слова. Однако Застёжка рассказала далеко не всё: на самом деле Чуньюй Баоцэ уже несколько дней подряд поднимался на рассвете и, накинув на себя один только банный халат, бродил по всему замку. Куколка однажды проследила за ним: он несколько раз ездил вверх-вниз на лифте, как будто никак не мог решить, куда ему надо. Затем он пропустил бокальчик в главном зале, просидел с остолбенелым видом час с лишним, а затем поднялся, смахивая больше на неуклюжего, немощного восьмидесятилетнего старика, и поплёлся дальше, шаркая ногами.

Через несколько ночей Куколка поняла, что наступил кризис. Она обнаружила, что пурпурный глиняный сосуд врача китайской медицины перекочевал к Застёжке. Несколько раз она хотела забрать этот сосуд себе, и у неё была для этого веская причина: никому, кроме неё самой, не разрешалось входить в жилые комнаты хозяина. Однако она удержалась. Горький запах изо рта Чуньюй Баоцэ становился всё тяжелее: очевидно, старик пичкал больного мощными успокоительными. Однажды посреди ночи Куколка снова услышала, как кто-то бродит за дверью, несколько раз выглядывала в коридор, но никого не заметила. Тогда она села в лифт и спустилась в главный зал, где сразу же учуяла горький запах, исходивший от хозяина. Она притаилась в уголке. Прошло больше получаса, и появилась ещё одна женщина — Застёжка. Беззвучно наблюдая за начальницей смены, Куколка с удивлением заметила у неё в руках всё тот же пурпурный сосуд. Неожиданно откуда-то вынырнул мужчина, и не успела Застёжка отреагировать, как он схватил её и невнятно пробормотал: «Куколка». Этим мужчиной, сильным, как медведь, и свирепым, как леопард, конечно, был Чуньюй Баоцэ. Куколка испуганно затаила дыхание, по щекам у неё заструились слёзы.

Но это было только начало. Чуньюй Баоцэ стал бледен, руки и ноги у него тряслись, глаза сверкали пронзительным, пугающим блеском. Ночами вместо того, чтобы спать, он пил вино и завывал, днём же по большей части впадал в мертвецкий сон, но время от времени пробуждался, весь растрёпанный блуждал по замку и выкрикивал незнакомые имена. Никто не осмеливался смотреть ему в глаза. Вот тогда Куколка испугалась по-настоящему.

Врач больше не покидал замок и с наступлением ночи прямо в одежде укладывался на диване в главном зале. Генеральный директор по прозвищу Подтяжкин собрал весь персонал в Восточном зале и выступил с речью: сейчас мы переживаем тяжёлые времена, каждый должен соблюдать дисциплину, запрещается самовольно покидать замок и отлынивать от работы; чтобы никто не заходил в Восточный и Западный залы, они будут опечатаны; за сочинение сплетен и разглашение тайн — расстрел на месте. Врач должен вовремя давать больному лекарство из пурпурного сосуда и регулярно делать инъекции и иглоукалывание, вводя серебряные иглы в лоб, шею и трясущиеся конечности. «Что за тяжкий грех ты совершил, чтобы нести такое страшное покаяние?» — мысленно взывала Куколка к председателю Чуньюю. Отвар становился всё более концентрированным, а старик-врач обратился к охваченному беспокойством Подтяжкину:

— Удвоим дозу жжёных драконьих костей и добавим большую дозу киновари.

Куколка ничего не поняла, но ей было ясно, что доктор старается любыми средствами помочь больному.

5

Осень подходила к концу. Пока хозяин спал сутки напролёт, не различая дни и ночи, врач втихаря сбежал. Исчез и его пурпурный сосуд. Куколка каждый день ходила на кухню за истомившейся до одуряющего аромата кашей и в моменты, когда хозяин пребывал в полусонном состоянии, кормила его, поддерживая под шею. Каша готовилась из пяти видов зерна, включая рис, с добавлением измельчённых трепангов. Наконец больной сел в кровати, обвёл безжизненным взглядом комнату и, как будто желая в чём-то удостовериться, вытянул руку.

— Да, это я.

— О, ты ещё здесь, — при этих словах его глаза увлажнились. Пока она приглаживала пальцами его растрёпанные волосы, он смотрел прямо перед собой, словно оценивая свой длившийся более месяца забег.

— Прости, я тебя напугал, — сказал он.

Она попыталась его утешить:

— Никто не болеет по собственной воле. К счастью, болезнь ушла, и теперь всё будет как прежде.

Он долго смотрел на неё, будто спрашивая: «Я покушался на тебя?»

Ей хотелось плакать, но слёз не было. У неё язык не повернулся рассказать о той страшной сцене однажды ночью, когда он перепутал её с Застёжкой.

Наконец Чуньюй Баоцэ вышел из своей комнаты. Он был одет с иголочки, на шее — серый шёлковый галстук. Миновав галерею, он сел в лифт и спустился в Восточный зал, где его ждал с портфелем под мышкой секретарь Платина. Всех, кто попадался ему по пути, он, не останавливаясь, приветствовал кивком головы. Замок Айюэбао снова ожил, крепкий аромат слился воедино с событиями месячной давности и бесследно стёр страшные тени пережитых двадцати трёх дней — именно столько насчитала Куколка, загибая пальцы, ни днём больше, ни днём меньше. Больше всего её удивило то, как быстро всё встало на свои места, будто ничего, в сущности, и не происходило. К ней вернулись замешательство и тоска: хозяин выздоровел, а её снова поглотило чувство беспомощности.

В замке царила нездоровая атмосфера, работа так и оставалась неналаженной: в общем, эта жизнь совсем не походила на идеал. Иногда она скучала по своему магазину, особенно по тем дням, когда он только открылся: там было чисто, тихо и уединённо. Помимо чтения, она медленно расхаживала по своему офису или потягивала чай, но особенно ей нравилось по вечерам спускаться в торговый зал и ощупывать каждый сантиметр своего маленького королевства. Этот замок был для неё слишком велик, а его запутанная планировка могла любого сбить с толку; ей понадобилось больше месяца, чтобы научиться ориентироваться и перестать в нём теряться. Здешние сотрудницы, миловидные, но коварные, напоминали рыбок в стеклянном аквариуме: подплывая близко друг к другу, они сразу же снова отдалялись. Она не могла забыть тех взглядов, которыми они обменивались, когда она в очередной раз начинала плутать по коридорам: в этих взглядах сквозили насмешка и удовлетворение. Чего она только не предпринимала, чтобы взять в свои руки контроль над замком. Самым удобным и действенными способом было бы подружиться с ними, но от этой идеи пришлось отказаться. Она поняла, что может быть для них кем угодно, только не другом.

Куколка много раз хотела обратиться за советом к председателю совета директоров — единственному человеку, ради кого она старалась, — но в конце концов решила помалкивать. Её останавливало чувство собственного достоинства: раз уж её наделили полномочиями, все остальные вопросы она должна решать сама. Она могла утверждать наверняка: Чуньюй Баоцэ пригласил её на эту должность не только потому, что был страстно увлечён её женскими прелестями. Она-то себя знала. Он принял решение только после того, как произвёл разведку, ведь способности человека — это лучшая гарантия качества. Потому ей и хотелось как можно скорее решить все имеющиеся проблемы.

И самой трудноразрешимой задачей были обитательницы замка. Куколка наконец уяснила её суть: все эти женщины пользовались доверием хозяина, который уже давно считал их членами своей семьи. Они были свидетельницами всех его осенних приступов и совершаемых в эти периоды безумств. Проще говоря, эти женщины были слишком особенными. Она встала перед трудным выбором: либо уволиться и покинуть замок, либо занять прочное главенствующее положение.

Она решила оставить излишнее тщеславие и откровенно переговорить с Чуньюй Баоцэ, чтобы он оказал ей необходимое содействие. Дней через десять после того, как он пошёл на поправку, они приятно поужинали вдвоём, выпили по полбокала вина, а затем вместе отправились в кабинет. Полистав книгу, он скрестил на груди руки и воззрился на неё с серьёзным лицом. Она потупилась:

— Председатель, я пыталась, но похоже, я не справляюсь.

— Правда? Неужели я ошибся в тебе? — он нахмурился и несколько наигранно, как ей показалось, покачал головой.

Однако она не отступала:

— Меня здесь никто не слушает, даже я сама себя не слушаю.

— А кого же ты слушаешь?

— Вас.

Он расхохотался, откинул с её лица прядь волос, со счастливым видом взглянул на неё и убрал руку.

— Это хорошо, что ты меня слушаешь, тогда я вот что тебе скажу: в этом замке кто-то должен на них надавить, и такого человека я искал очень долго.

У неё заныла челюсть.

— Вы меня имеете в виду? — спросила она.

— Разумеется. Куколка, самое милое в тебе — то, что ты никак не можешь разобраться в себе, и это многому мешает. Будь поувереннее, соберись с силами, здесь всё зависит только от тебя. — Он спрятал улыбку.

— Тогда что же мне делать?

— Делай как я, — он вытянул указательный палец. — Я частенько прибегаю к старинным методам: провинившихся нужно пороть. У меня в корпорации многих хоть раз в жизни пороли. Снимаешь с провинившегося штаны и задаёшь ему публичную порку. Очень просто и эффективно, сама попробуй.

Она открыла рот. По его выражению лица она поняла, что он не шутит.

Куколка опробовала этот старинный метод в первый же месяц зимы. Температура и влажность в замке были отрегулированы должным образом, так что персонал расслабился и не учёл суровости наступившего сезона. Ранним утром Куколка осмотрела весь замок от галереи до Восточного зала, затем кухню и столовую. Как обычно, санитарная обстановка была более или менее сносной. Больше всего вопросов вызывала вентиляция, по поводу которой Куколка неоднократно отдавала распоряжения, однако всё циркуляционное оборудование по-прежнему функционировало по вкусу начальницы смены. Она остановила двух проходящих мимо уборщиц, которые несли воду, а заодно послала за Застёжкой и позвала в главный зал стенографисток — Писунью и Жучка. Проверив те задачи, которые полагалось выполнить к девяти часам утра, и высказав свои замечания по каждому пункту, она назначила Застёжке санкции. Начальница смены зыркала по сторонам и перекошенным ртом извергала проклятия до тех пор, пока не вывела Куколку из себя. Та, нарочно понизив голос, холодно сказала:

— В таком случае я тебя выпорю.

Все взгляды устремились на неё, а затем снова обратились к Застёжке. Начальница смены отскочила от неё:

— Выпорешь? Меня?

Больше не глядя на неё, Куколка повторила своё распоряжение тем, кто стоял рядом. С Застёжки спустили штаны; её обнажившаяся задница сверкала ослепительной белизной. Куколка считала удары. Досчитав до десяти, она сделала останавливающий жест. В зале воцарилась мёртвая тишина. Застёжка продолжала лежать на скамье, даже не порываясь встать и одеться. В её глазах стояли слёзы.

Глава 4

Встреча под навесом

1

Ветер в холмистой местности завывал особенно неприятно. Было слышно, как он издавал протяжные сиплые стоны после долгого подъёма по склону. Этот ветер зарождался в открытом море, беспрепятственно проносился по равнине и упирался в подножия гор. Замок Айюэбао возвышался непоколебимой громадой, лишь небольшие деревца были разбросаны вокруг. Кое-кто в часы бессонницы думал об этом ветре, то стремительном, то ленивом, и о северо-восточной деревушке Цзитаньцзяо — деревне Скальных Мысов, откуда он приходил. Унылый осенний ветер рождался в этой рыбацкой деревеньке, он спал в заливе, среди белых песков, а у берега из воды выглядывали разнообразных размеров чёрные каменные скалы, которые и дали имя деревне. Этот кое-кто пытался представить себе, сколько времени требуется ветру, чтобы добраться оттуда: один час или, может, гораздо больше? Он с детства слышал предания о том, что этими воздушными массами управляет старая богиня ветра. Ему очень хотелось уговорить эту взбалмошную старуху остаться на ночь в замке и выпить горячего вина. Наверняка она знаток всяких любовных историй, а ему как раз сейчас больше всего хотелось послушать именно такие истории. Ему не спалось, и, поворочавшись с боку на бок, он встал, накинул халат и вышел за дверь.

Куколка тоже не могла уснуть. Послушав некоторое время завывания полуночного ветра, она вышла из своей комнаты. Она была уверена, что этой ветреной ночью кто-то бродит по замку: планировка крепости представляла собой настоящий лабиринт, идеальный для прогулок полуночника, страдающего бессонницей. В такое время, в темноте, найти его было всё равно что отыскать медведя посреди лесной чащи. То ли благодаря своему чутью, то ли каким-то иным образом она без особого труда обнаружила его в комнатке рядом со стойлом Цветочной Госпожи: он устроился на диване, раздумывая, не выпить ли ему чего-нибудь, и неподвижно уставившись на винный шкаф. Просидев так какое-то время, он поднялся, но пошёл не за вином, а к стойлу. Тёлочка неподвижно стояла и, склонив голову набок, обнюхивала протянутую ей руку. Хозяин погладил её по голове, по спине и как будто что-то тихо прошептал, а потом нагнулся и обнял её за шею, прильнув к ней лицом.

Куколка наблюдала за ним в тусклом свете ламп, но не хотела беспокоить в такую минуту, поэтому продолжала оставаться в тени. Ей не слышно было, что он говорил, но она знала, что он изливал своей любимице душу — как давнему близкому другу. Постояв немного, Куколка развернулась и вошла в примыкающую к стойлу библиотеку. Через десять-пятнадцать минут вошёл и он, видимо, привлечённый светом. Она подняла голову и сразу же заметила в его глазах красные прожилки.

— Когда дует сильный ветер, мне тоже не спится, — она встала.

Он взял у неё из рук книгу, посмотрел и вернул:

— Кое-какие фразы отсюда я помню наизусть, — в доказательство он действительно процитировал несколько строчек.

Хозяин сел, взъерошил волосы и уставился в темноту. Глядя сбоку на его плечи и грудь, она заметила, что ещё несколько дней назад он не был таким худым.

— Осень скоро пройдёт, и старуха — богиня ветра — готовит всё к приходу зимы. — Он горько усмехнулся и продолжил: — Я знаю, что тебя беспокоит. Не волнуйся, этой осенью всё будет нормально.

Он сидел неподвижно, глядя в темноту, и вдруг резко повернулся прямо к ней:

— Послушай, скажи честно, что ты думаешь о тех двоих, которые приезжали из Цзитаньцзяо…

У неё ёкнуло сердце. Она не была готова к такому разговору, однако понимала, что от неё ждут правдивого ответа, и не нужно ничего приукрашивать.

— Один — деревенщина, только вспомните, как он был одет. Да и эта Оу Толань тоже учёностью не блещет.

Он снова горько усмехнулся.

— Они мне очень не понравились, — подчеркнула она.

Он поднялся и стал прохаживаться среди стеллажей, как бы беседуя с самим собой:

— Этот У Шаюань вообще на мужчину не похож!

— Почему?

Подняв голову, он взглянул на неё, но ничего не ответил. Его голос звучал сердито: он был зол то ли из-за уязвлённого в тот вечер самолюбия, то ли из-за какой-то неудачи. Да, он столкнулся с непреодолимой преградой и не знал, как её устранить. Раньше он, подобно мощному дорожному катку, легко разбивал все препятствия вдребезги. Но сейчас этот каток был вынужден остановиться и, хоть и не заглох, всё же с трудом переводил дух. Её так и подмывало сказать без обиняков: в Оу Толань нет ничего привлекательного, а вы просто в каком-то странном замешательстве. Но она побоялась это произнести. Она готова была отдать всё, чтобы спасти этого человека, помочь ему: свои чувства, душу и даже молодость, от которой у неё и так уже мало что осталось. Иногда ей хотелось воспользоваться самым примитивным, но действенным методом: оклеветать эту так называемую фольклористку, но, к сожалению, она ничего не знала об этой женщине. Она представила себе Оу Толань анфас, мысленно оглядела её с головы до ног и попыталась отыскать в ней какие-нибудь изъяны. Лицо, глаза и рот этой женщины складывались в нечто, напоминающее овечью морду. У неё были необычные губы: гладкие, необычайно нежные и чуть полноватые. Да, такие губы способны были увлечь мужчину в мир грёз. Она сбежала из столицы в далёкую деревеньку Цзитаньцзяо для проведения полевых исследований и направляла свои усилия далеко не в нужное русло. Узкий таз и тощий зад не бросались в глаза, но таили страшный соблазн. Работай этот зад в замке Айюэбао — точно не избежал бы хорошей порки.

Куколка не считала, что её отвращение к гостье происходит из ревности, так как поводов для ревности не было. Она думала, что Чуньюй Баоцэ испытывает к этой внезапно объявившейся женщине не более чем простое любопытство, ведь новое и необычное всегда необъяснимо волнует. Образно говоря, он просто увлёкся. Однако за три года жизни в замке она сроднилась с этим мужчиной: ей казалось, что они проживали одну жизнь на двоих, и это была уже не просто жизнь бок о бок, это было всё — и физическая, и душевная близость. А значит, ей не нужно было ни к кому его ревновать — впрочем, она бы и не смогла. По ночам ей думалось, что за эти три года, в тесном сплетении холода, страданий и изнурительных усилий, она своими глазами созерцала это покрытое ранами и славой тело властелина, познала его несчастье и отчаяние. Да, она спокойно могла гнать от себя чувство ревности и как следует взвесить все последствия и риски. Она несколько раз за ночь порывалась спросить у него: что, по-вашему, представляет собой самую большую преграду? Это У Шаюань? И если бы получила утвердительный ответ, то сразу же сказала бы: «Что я могу для вас сделать? Вам стоит только распорядиться, я вас не разочарую». Она изнемогала от нетерпения, повторяя про себя: «Стоит вам лишь отдать приказ, и я отправлюсь в Цзитаньцзяо и убью его».

2

Чуньюй Баоцэ хотел придумать прозвища и для этой парочки, но не смог. Раньше ему это удавалось легко: достаточно было взглянуть на человека, и в течение нескольких минут возникало подходящее прозвище, которое было настолько точным и выразительным, что настоящее имя со временем забывалось. Так, например, случилось с генеральным директором по прозвищу Подтяжкин. Он приходился председателю Чуньюю родственником, но на два поколения младше, хотя разница в возрасте составляла у них всего год. Гендиректор отрастил такое внушительное брюхо, что его приходилось поддерживать очень широким ремнём, да и тот с трудом выдерживал, поэтому при первой же встрече хозяин и дал ему прозвище Подтяжкин, позабыв даже, сколь благозвучным было у того настоящее имя — Чуньюй Фэньфан. Пять лет назад для замка подыскали двух стенографисток. Одна, чуть полноватая, белокожая, с небольшой головой и в очках, напоминала жучка — вот за ней и закрепилось прозвище Жучок. Вторая была худощавая, крепкого телосложения, с капельками пота на переносице, и пока хозяин раздумывал, какое бы прозвище ей дать, она, помахивая влажными руками, выбежала из туалета, за что и получила прозвище Писунья.

Он вызвал в памяти образы этих двоих из Цзитаньцзяо. Мужчина был худосочный, но отнюдь не хилый, а очень даже подтянутый, с крупными ладонями и ступнями, кожа у него обветрилась и была ярко-красного цвета. Он всегда одевался легко. Чуньюй Баоцэ слышал, что некоторые люди даже в самые лютые холода носят лёгкое платье, и в народе их зовут «дети огня». Но подобное прозвище уместно только зимой. Нацепленные на нос очки не делали его похожим на интеллигента, скорее намекали на псевдоинтеллигентность. Не исключено, что этот человек пытался своими очками произвести впечатление и подцепить учёную девицу. Женщины, практически все без исключения, легко ведутся на чудаков и оригиналов. Если задуматься, женщина из учёных, оказавшись в провинциальном городке или в деревне, в основном имеет дело с людьми грубыми и неотёсанными, а среди мелких полномочных лиц такие неотёсанные деревенщины и вовсе не редкость. И вдруг она встречает в Цзитаньцзяо воспитанного и культурного персонажа. В то же время сама женщина, как истинный учёный, одевается неброско, предпочитает скромный макияж и обувь на плоской подошве, носит брюки из грубой ткани. Чуньюй Баоцэ решил дать ей прозвище Альпака — изначально по ассоциации с верблюдом, зашифрованным в её имени, а затем ему и впрямь стало казаться, что в её осанке и во внешности проглядывают черты альпаки. Однако, когда он рассеянно скользнул взглядом по её нежному, светлому лбу, гладкой, белой грациозной шее и особенно по небольшому обнажённому участку груди с кожей нежной, как лепестки лилии, то сразу же растерялся и почувствовал неловкость. Придуманное им только что прозвище моментально вылетело из головы, и он долго пытался представить себе, что же представляет собой эта абсолютно незнакомая и недоступная женщина. Тело его словно было объято пламенем; он не мог ни на чём сосредоточиться, и мысли его постоянно возвращались к ней. Его словно отбросило на двадцать лет назад или ещё дальше. Всё это начинало его беспокоить. Его сердце, когда-то рождавшее чувственные желания, уже давно было покрыто мозолями и бесплодно, но сейчас… Он мысленно ругал себя и хотел как можно скорее избавиться от этого наваждения.

А впервые он встретился с этой парой вот как. Когда-то неизвестно зачем судьба забросила его в эту рыбацкую деревушку. Секретарь Платина, этот вонючий подлец, перестарался и предложил всем дружно там пообедать, соблазнив тем, что не мешало бы иногда разнообразить свой рацион — здесь готовили самые свежие дары моря, да ещё по старейшим рецептам. Это предложение поступило, когда Чуньюй Баоцэ с ещё двумя людьми из головного офиса ехал из аэропорта, и он согласился. О-хо! Лазурная бухта, белый песок, хижины с тростниковой кровлей! Все улочки вымощены чёрным камнем, от которого звонко отражаются звуки шагов. Побродив с полчаса, они заметили на обочине женщину, штопавшую сети, и старика, дымившего длинной трубкой. Обедали под длинным навесом без стен, под которым были выставлены в сплошной ряд столы. Навес находился рядом с берегом, и его овевал лёгкий свежий бриз. Раки, приправленные перцем и солью, жареные спинороги, суп из морских ежей. Пока все, отобедав, удовлетворённо вытирали рты, под навес вошла пара — мужчина и женщина. Они тоже пришли обедать. Тут-то всё и началось. Наверное, в новой обстановке — близко к природе — председателю Чуньюй Баоцэ всё вокруг казалось совершенно удивительным. Он старался не обращать внимания на пару, приблизившуюся к соседнему столу, но волей-неволей слышал их голоса. Мужчина был из местных, но в его речи чувствовалась лёгкая примесь столичного говора. Женщина же говорила ласковым и простодушным тоном на чистейшем путунхуа[5]. Она села лицом на запад, и он смог увидеть её слегка овальное лицо. Он устремил свой взгляд в море, наблюдая, как волны накатывают на песчаный берег. Платина время от времени вставал из-за стола, чтобы принести добавки или подлить чаю, и наконец приблизился к председателю совета директоров и сообщил ему на ухо, кем были эти новопришедшие. Всю обратную дорогу председатель вспоминал рыбацкую деревушку и её пейзажи. Погода стояла прекрасная, весна близилась к завершению и ощущался скорый приход лета, сиял синевой морской залив. Вот где можно было вести праздную и беззаботную жизнь — судя по всему, деревня жила в достатке. Он вообразил себя одним из её жителей-рыбаков, успевшим хлебнуть достаточно невзгод и дожившим до возраста, когда можно наслаждаться солнцем. У него была бы такая же хижина с крышей из тростника, не очень просторная, но весьма уютная, зимой он грелся бы у очага, а летом наслаждался морским бризом, и круглый год мог бы пить обжигающий чай. Какая заманчивая жизнь! В сравнении с этими фантазиями его нынешняя жизнь казалась ему мрачной и беспросветной. Сколько людей смотрели на него сквозь лучи его ослепляющей славы, однако он сам ощущал, что находится в глубокой депрессии. Он страшно позавидовал главе той рыбацкой деревушки и сразу же запомнил его имя.

Вернувшись в штаб-квартиру, Чуньюй Баоцэ сразу же вызвал к себе генерального директора. Этот толстяк всегда ходил с улыбкой до ушей. Он с подобострастием взирал на главу корпорации «Лицзинь», своего начальника и родственника. Обращаясь к председателю совета директоров, он вечно называл его дедом (так оно и было) и всегда получал за это нагоняй. Чуньюй Баоцэ привык, чтобы к нему обращались по должности, но Подтяжкин, расслабившись, часто пренебрегал этим пунктом. Офис председателя совета директоров в штаб-квартире корпорации не слишком соответствовал своему названию, так как совсем не походил на рабочее помещение. Он был расположен в мансарде и занимал огромное пространство, приспособленное для жизни и для развлечений. Помимо столовой, здесь были устроены мини-кинотеатр, бассейн и библиотека. Некоторые интерьерные решения в целом повторяли планировку замка, но были далеко не так тщательно продуманы. Здесь имелся специальный скоростной лифт, которым могли пользоваться только сам хозяин, Подтяжкин и очень ограниченный круг сотрудников. Обычно генеральный директор в корпорации «Лицзинь» — тяжёлая и в то же время почётная должность, кто работал, тот знает; это тот, кто всегда на виду, кто принимает на себя лучи славы и на кого сыплются все шишки. Настоящий рулевой корпорации со временем обленился, перестал появляться на людях и отказывался участвовать в управленческой рутине. Как сотрудникам корпорации, так и представителям других организаций становилось всё труднее с ним встретиться. Под предлогом плохого самочувствия он отказывал всем посетителям, иногда даже симулировал прямо перед Подтяжкиным: охал и кряхтел, сгибался в пояснице и массировал себе спину, говорил, что постарел и больше ни на что не годится, что ему недолго осталось и тому подобное. Он шаркал при ходьбе, тяжело вздыхал, прятался в одиночестве в мансарде, а если был в хорошем настроении, то шутил с Подтяжкиным, как бы между делом расспрашивал о делах корпорации и делал несколько сокрушающих ходов в облавных шашках[6]. Подтяжкин обладал прекрасной интуицией и никогда не поддавался на уловки начальника. Он был беззаветно предан главе корпорации, и преданность его происходила, с одной стороны, из восхищения этим человеком, с другой — из его зависимого характера, а ещё больше — из малодушия. Он понимал, что ничто не укроется от проницательного взгляда хозяина, с которым, как с задремавшим львом, лучше не шутить. Никто не осмелился бы соревноваться с ним в мудрости и расчётливости — это было равносильно смерти. Подтяжкин пытался в своё время определить его физические силы так же, как оценивают интеллект; он никогда не верил этой показной вялости, потому что своими глазами видел, как этот человек резво нырял в воду: он резвился и плескался в бассейне, как морской змей или кит. Купался хозяин в чём мать родила, а выйдя из воды, перекусывал и с озабоченным видом жевал кубинскую сигару. Он вообще-то не курил, скорее, просто дурачился. Небрежно набросив на плечи банный халат, он ходил туда-сюда или сидел на складном стуле; обсуждая дела с подчинёнными, он вёл себя абсолютно непринуждённо. Даже когда Подтяжкин впервые пришёл к нему вместе со своим замом, женщиной, председатель совета директоров вёл себя абсолютно так же, как всегда, чем немало удивил гендиректора. Заметив, что заместительница уставилась в пол и страшно смущается, Подтяжкин сам протянул руку и запахнул на начальнике халат, едва не ругнувшись: «Старый дурак!» Но в душе он понимал, что этот человек далеко не дурак, что он сохраняет ясный разум, просто слишком увлёкся или слишком расслабился. Никто никогда не осмеливался самовольно беспокоить начальника в мансарде, не считая исключительных случаев. Хозяин терпеть не мог телефон и пользовался им от силы пару раз в год. Если ему кто-то был нужен, он нажимал на красную кнопку под крышкой своего стола, и тогда приходил секретарь Платина, выслушивал его распоряжения и передавал куда нужно. Подтяжкин обратил внимание, что Чуньюй Баоцэ одевается аккуратно, лишь покидая штаб-квартиру, тогда у него безукоризненно причёсаны волосы и ходит он приосанившись. Обычно он перемещался между штаб-квартирой и замком Айюэбао, но делал это не ежедневно. По наблюдениям Подтяжкина, с тех пор, как всеми делами в замке стала заведовать Куколка, хозяин стал чаще проводить время дома. Замок перестал быть пустой скорлупой и снова обрёл внутреннее наполнение — теперь его можно было без преувеличения назвать сердцем корпорации «Лицзинь».

В этот раз, явившись к Чуньюй Баоцэ, Подтяжкин заметил кое-что необычное. Хозяин был рассеян, поглощён собственными мыслями и как будто немного нервничал, но делал вид, что всё как всегда и он просто хочет поболтать. В этот раз гендиректор застал его не за принятием ванны и не на массаже, а в кабинете со стеллажами, заполненными книгами, и с искусной работы книжным шкафом в европейском стиле, в котором были расставлены фолианты в коричневых кожаных переплётах с золотым тиснением. Посторонний при виде этих книг сильно удивился бы, поскольку на каждом корешке было напечатано: Чуньюй Баоцэ. А рядом был и сам великий автор: вьющиеся волосы, направленные слегка вовнутрь зубы, возраст чуть меньше шестидесяти, скорбное выражение лица. Подтяжкин отлично знал происхождение этих книг: хозяин, пребывая в добром настроении, увлечённо рассказывал о том о сём, сидевшая рядом стенографистка, шурша ручкой по бумаге, всё записывала, а затем передавала в секретариат, подкидывая работёнку тамошнему начальнику по прозвищу Колодкин. Секретариат распределял все записи по категориям: «Учения», «События», «Размышления», — и дополнял, превращая в объёмные сочинения. Поначалу Подтяжкин никак не мог понять, что означает прозвище «Колодкин», а когда понял, восхитился, насколько оно удачно подобрано: если собрать огромное нагромождение текстов в толстенный том, то, конечно же, получалась недюжинная колода! Он в полной мере познал ораторский талант хозяина. Хоть обычно тот был ленив, вял и немногословен, в хорошем настроении он прямо-таки разливался словесной рекой. Конечно, когда он злился, то становился ещё более красноречив, но даже ругался не так, как другие: то изумлял книжными оборотами, то применял устрашающе грубые ругательства. Он был человеком невероятно начитанным, мог экспромтом цитировать книги и шокировать непристойными выражениями. В моменты воодушевления он начинал нести такую чепуху, что окружающие рты раскрывали от изумления. К примеру, однажды на Новый год он пошутил, что в корпорации нужно устроить соревнования «кто лучше пускает газы» и хорошенько наградить победителя. Больше всего Подтяжкин любил беседовать возле джакузи: они с хозяином усаживались на раскладные стульчики, пили чай или вино и чувствовали себя раскованно. В хорошем настроении хозяин, бывало, отпускал шуточки в адрес большого пуза Подтяжкина, добавляя, что оно, наверное, мешает любовным утехам.

— Ты хоть и приходишься мне внуком, но давай без церемоний, поговорим о деле.

Это была его коронная фраза. Подтяжкин поджал губы и сделал серьёзное лицо, потому что обнажённые зубы могли быть восприняты как «коварная ухмылка».

— Терпеть не могу людей с коварными ухмылками; большинство предпринимателей — обманщики, — хозяин постучал безымянным пальцем по столу. — Я размышлял о том, что пора затеять новый проект. Посещала ли тебя, уважаемый, подобная мысль?

Подтяжкин улыбнулся, обнажив два торчащих клыка:

— Председатель, вам стоит только распорядиться.

На самом деле он считал, что сфера деятельности корпорации и так чересчур широка, и если её ещё расширить, убытков не избежать. «Мы и так уже чем только не занимаемся, осталось только бордель открыть», — подумал он про себя.

Чуньюй Баоцэ покосился на него:

— Нам пора бы замахнуться на море.

— У нас же есть трансокеанская компания.

— Это не то. От неё уже давно одни проблемы из-за пиратов. Я говорю о заливе на северо-востоке, там есть деревушка под названием Цзитаньцзяо.

До Подтяжкина дошло не сразу, мысли его были заняты судном, которое двумя годами раньше похитили пираты. Он тогда не спал днями и ночами и от переживаний истомился так, что оба его торчащих клыка расшатались. А председатель совета директоров тем временем безмятежно парился в джакузи, лишь однажды спросив его про выкуп.

Подтяжкин растерялся. Чуньюй Баоцэ на клочке бумаги размером с ладонь нацарапал карандашом два имени и пододвинул к нему:

— Найди информацию об этих двух людях, выясни, что там у них за дела.

3

Неделю спустя информация о тех двоих в полном объёме дошла до мансарды, в которой размещалась штаб-квартира. О деревне Цзитаньцзяо и У Шаюане ничего интересного: рыбацкая деревня с рыболовецкими бригадами и её управляющий с делом, унаследованным от предков, — всё в таком духе. Зато председателя Чуньюя чрезвычайно заинтересовала краткая биография деревенского главы: мать его рано скончалась, отец вернулся на свою родину в Пекин; У Шаюань жил с отцом и какое-то время работал в Пекине, но, когда ему перевалило за двадцать, уволился и вернулся в деревню. Его супруга, учительница начальной школы, сбежала с каким-то офицером, и теперь он жил один. «Стало быть, одинокий холостяк», — пробормотал Чуньюй Баоцэ, раздувая щёки. Тридцатилетняя женщина по имени Оу Толань жила в Цзитаньцзяо довольно долго, и это был уже третий её приезд туда. Она была учёным-фольклористом из Пекинского института культуры, и ей пришлось задержаться в этой далёкой деревушке для проведения кое-каких исследований в рамках работы над каким-то культурным проектом.

— Фольклористика? А что это такое? — спросил он у Подтяжкина.

— Ох, председатель, я поначалу и сам не понял, поэтому провёл кое-какую работу и выяснил, что фольклористы собирают всякие допотопные народные предания, поговорки и тому подобное, записывают их и выпускают в виде книг.

Чуньюй Баоцэ холодно усмехнулся:

— На свете каких только чудес нет, даже такой ерундой кто-то занимается. Гм, ну а сама она что за штучка?

Подтяжкин прищёлкнул языком:

— Планов у неё вагон, она собирается исследовать рыбацкие запевки на всём полуострове и написать толстенный талмуд под названием «Исследование рыбацких запевок», представьте себе, целую книгу из ничего. Хотя для таких, как она, это самое подходящее занятие… — Многословие Подтяжкина граничило с занудством, но Чуньюй Баоцэ жадно внимал, не перебивая.

— Если задуматься, это всего лишь убогая рыбацкая деревушка, ничего интересного, а она туда приезжала уже трижды, и каждый раз оставалась там всё дольше. Не иначе у неё там свои интересы.

— Да ну? Говори точнее.

Подтяжкин кашлянул и, приободрённый комментарием хозяина, заговорил громче:

— Где ещё она бы отведала таких вкусных морепродуктов? Конечно же, она приехала ради еды, а ещё там хороший воздух. В общем, она пристрастилась…

Чуньюй Баоцэ недоверчиво покосился на него:

— Что, только ради этого? И больше ничего? А что у неё с этим У Шаюанем? Они везде ходят вместе, ну прямо пара голубков. Пойми, в чём суть: ты должен исследовать отношения между этими двумя так же, как она исследует рыбацкие запевки. И про женщину эту… гм… она одна или как, выясни. Разведена? Старая дева? Каково семейное положение? Вот что тебе надо узнать.

Лоб у Подтяжкина покрылся испариной, он закивал:

— Да это несложно. Я просто не думал, что такие подробности нужны, я-то выяснял с точки зрения профессиональной деятельности, однако… конечно, маловероятно, что они вместе, я думаю даже, вовсе невозможно.

— Доказательства есть? — Чуньюй Баоцэ был готов треснуть кулаком по столу.

Подтяжкин испуганно отпрянул:

— Да сами подумайте, такая барышня — и спутается с главой рыбацкой деревни? Нонсенс! Председатель, вы уж слишком мнительны, по-моему, это невозможно.

В кабинете воцарилась мёртвая тишина. Чуньюй Баоцэ долго не произносил ни слова. Но он доверял своему чутью. С тех пор как он увидел этих двоих входящими под навес в тот роковой полдень, в его воображении они слились в единое целое, и у него сложилось конкретное представление о них. Простодушие его внучатого племянника, который никогда не отличался богатым воображением, было одновременно и огромным преимуществом, и величайшим недостатком. Конечно, он бы не хотел, чтобы делами его фирмы управлял какой-нибудь фантазёр, но в то же время обсуждать дела с таким простаком, как Подтяжкин, иногда бывало тяжко.

— Послушай сюда, внучек, — с каменным лицом обратился председатель к гендиректору, — тебе придётся придумать, как сотрудничать с этим человеком. Мне понравилась та бухта, её белый песок приводит меня в восторг!

Подтяжкин знал, что хозяин обращается к нему «внучек» только когда крепко ухватится за какую-то мысль. Когда он слышал это слово, кожа у него на голове натягивалась, и он не позволял себе расслабляться. Он долго вращал глазами, размышляя над смыслом всего сказанного председателем, но никак не мог этот смысл уловить и решил, что вся учёба прошла даром. В их роду Подтяжкин был единственным представителем своего поколения, окончившим университет. Он попал в набор 1977 года, когда была восстановлена система вступительных экзаменов, и поступил, несмотря на страшную конкуренцию. Не сказать, чтобы он отличался феноменальным умом, зато обладал способностью к механическому запоминанию и достаточной усидчивостью, чтобы уйти с головой в учёбу. В своё время Чуньюй Баоцэ посадил его в кресло генерального директора только по двум причинам: во-первых, родня надёжнее, во-вторых, у него есть высшее образование. Сам председатель совета директоров не получил должной академической подготовки. В совсем юном возрасте он покинул родные края и вёл кочевую жизнь. По его собственным словам, он окончил «бродячий университет»: «Это наивысшее образование в мире, поэтому я и тебе, внучек, нос утру. Так что не вздумай зазнаваться: те крохи знаний, которые ты получил, совершенно недостаточны, наша корпорация намерена создать величайшую компанию, а не фирму-однодневку, которая сорвёт куш и развалится, так что слушай меня и мотай на ус!»

То, что дед был всего на год старше внучатого племянника, не мешало его устремлениям, и Подтяжкин никогда не осмеливался задирать перед ним нос. Этот человек никогда не упускал случая пополнить его образование: посылал за границу на разведку, дважды отправлял в самые известные учебные заведения на повышение квалификации, а также направил в знаменитый университет с наказом получить учёную степень в области экономики и управления, обучаясь без отрыва от производства. Подтяжкин испытывал такую колоссальную нагрузку, что всего за несколько лет его чёрная блестящая шевелюра наполовину поредела. Ощупав его макушку, Чуньюй Баоцэ сказал:

— Ну что ж, когда ты семи пядей во лбу, пышная шевелюра только мешает. К тому же с такой внешностью тебе будет сложнее распутничать с женщинами.

Последнее замечание было сказано в шутку: на самом деле насчёт нравственного облика Подтяжкина можно было не беспокоиться. Единственная трудность в работе на деда заключалась в том, что Подтяжкин никак не мог угнаться за стремительным полётом его мысли. Вот и на этот раз ему пришлось уточнить:

— Как же мы будем сотрудничать с Цзитаньцзяо?

— Вот это тебе и надо придумать. Сообрази, как это лучше сделать, посоветуйся со своей командой, а я буду участвовать по мере необходимости. Ну а теперь хватит об этих пустяках. Вернёмся к рыбацким запевкам, они меня заинтересовали — это же будет такое крупное сочинение. Сейчас меня больше всего волнует это, иначе я бы не создал секретариат и не стал бы нанимать Колодкина. — Хозяин непроизвольно обвёл взглядом ряды переплётов с золотым тиснением, затем очнулся, разлил в бокалы красное вино и протянул один собеседнику.

У председателя совета директоров было лучшее вино, которое когда-либо пробовал Подтяжкин. Но в данный момент ему было не до смакования вина, он пытался понять, о чём думает этот человек. Хозяин действительно интересовался сочинительством, был на нём буквально помешан; это пристрастие сформировалось у него ещё в отрочестве. Рассказывая о былых временах, он становился чрезвычайно многословен; вопрос был в том, что же он в данном случае хотел получить. Он сказал, что та бухта приводит его в восторг, так к чему ему все остальные вопросы?

— Боже мой, теперь я начинаю кое-что понимать, — проговорил Подтяжкин, похлопал себя по облысевшей макушке и мысленно воскликнул: «Так это же девица приводит его в восторг!»

— По макушке себя шлёпаешь, значит, скоро дойдёт, наверное… — Чуньюй Баоцэ одним глотком осушил бокал вина.

— Угу, это несложно. Это можно устроить. Вот только в том, что касается фольклористики, я полный профан. Сперва нужно как следует изучить эту область, чтобы понять, что это за девица, а затем уже…

— Не смей называть её девицей! — серьёзным тоном прервал его Чуньюй Баоцэ.

— По… почему?

— Учёных надо уважать!

Подтяжкин сник, согнулся в пояснице, словно у него разболелся живот, и втянул губы. В этот момент он утвердился в своей догадке: дедуля действительно положил на женщину глаз. Мать твою, в таком возрасте думать о такой ерунде вместо того, чтобы делом заниматься! Но что поделать, дедушек не выбирают. Подтяжкин больше не проронил ни слова: он знал, что отныне ему придётся ещё долго заниматься этим поручением. Он хотел выкроить время, чтобы доложить о том, как идут дела на золотых приисках и в сфере недвижимости, потому что последнее время и там и там возникало много проблем, в том числе и трудноразрешимых. Но теперь у него пропало настроение всё это обсуждать. Он понял, что председатель совета директоров либо не интересуется этими вопросами, либо целиком полагается в их решении на подчинённых, либо считает эти дела слишком мелкими и недостойными его внимания. Словом, он не собирался в них вмешиваться. Этот человек теперь наслаждался безмятежной жизнью, и нарушивший эту безмятежность совершит тем самым вопиющее преступление. Подтяжкин вечно играл роль преступника, потому что знал, что никто другой во всей корпорации не способен взять её на себя. В их золотых рудниках погибло уже немало рабочих, две трети погибших должным образом похоронены, а с остальными возникли трудности, и дело не продвигалось. Он опасался, что возникнет ещё больше проблем, и решился на рискованный шаг. Перед ним стояла дилемма: рассказывать ли о предстоящем решении? После долгих колебаний он решил не рассказывать.

Если бы не ангельское терпение, он бы не выдержал работу в этой должности, где нужно подчиняться одному и руководить остальными. Подтяжкин хорошо знал характер Чуньюй Баоцэ, его слабости и сильные стороны. Он считал, что личные качества председателя, способные затормозить развитие компании, проявляются всё отчётливее. Как рулевой корпорации, этот человек был абсолютно никчёмным. Своей щедростью и порядочностью он порой смахивал на слабую и уязвимую женщину. Выслушивая доклады о катастрофах в рудниках, о родственниках погибших и об их жалобных мольбах, этот мужчина рыдал в три ручья и, стоя у окна, непрерывно утирал слёзы… Он тяжело переживал потерю домашних питомцев, даже исчезновение какой-нибудь заурядной вещи повергало его в скорбь. Несколько лет назад, когда умерла его кошка породы лихуа, он плакал и клялся никогда в жизни больше не заводить кошек; когда секретарь выкинул старый письменный стол, то получил от хозяина хороший нагоняй. Может, это возраст давал о себе знать, но факт остаётся фактом — этот мужчина своей эмоциональностью и плаксивостью всё больше напоминал бабу. Ежегодно корпорация сталкивалась с огромным количеством трудностей в различных сферах своей деятельности, иногда приходилось прибегать к отчаянным мерам, но когда обо всех деталях докладывали наверх, председатель метал громы и молнии и вопил:

— Благородный муж держится подальше от кухни! Зарубите это себе на носу! Кто ещё раз так сделает, с тем я церемониться не буду!

Если он расспрашивал о делах, то сразу интересовался результатами и не хотел слышать о процессе, подчёркивая, что в любой военной операции важна победа, и неважно, используются ли при штурме города взрывчатка или штурмовые лестницы. Иногда он страдальчески жаловался Подтяжкину:

— Вы совершенно ни на что не годитесь! Не вмешивайте меня. Когда стратега вынуждают стать тактиком, это не просто вредно — так мы с вами вместе пойдём ко дну!

Подтяжкин клялся, что никогда больше не потревожит его никакими рутинными проблемами. «Я же внук, я всё смогу сам!» — частенько повторял он себе в качестве напоминания и предостережения.

Дальнейший план действий был таков: об этой фольклористке, которую запрещено называть «девицей», нужно как следует всё разузнать — её происхождение, биографию, увлечения и круг друзей, особый упор сделать на отношения с мужчинами. Подтяжкину совершенно не хотелось думать о том, в каких отношениях эта женщина состоит с главой деревни, но всё же он решил на совесть выполнить возложенное на него задание. Он перебирал различные варианты и качал головой: они просто обедают и выпивают вместе? Временно помогают друг другу? Водят друг с другом шашни? «Нет, это всё полный бред! Хоть убейте, не верю, что этот деревенщина дотянулся своими грубыми руками до её груди!» — едва не воскликнул он. Подавив смех, он послушно поддакнул хозяину, вытянул руки по швам и с усилием кивнул:

— Не беспокойтесь, председатель, я сделаю всё возможное, чтобы уладить это дело, будьте спокойны на всё сто.

4

Настали дни томительного ожидания; Чуньюй Баоцэ старался не давать воли своим чувствам. Последний раз так было, когда он впервые встретил Куколку. Тогда он прилагал огромные усилия, чтобы сдерживать себя и не приезжать в магазин каждый день. Однако он понимал, что эти два случая несопоставимы. Общим у них было то, что оба были связаны с женщинами. Это навело его на тревожные мысли: неужели всю оставшуюся жизнь он потратит на то, чтобы играть с ними в жмурки? Неужели это и вправду так интересно? Если это бессмысленная причуда, которая отнимает лишь силы и ресурсы, тогда лучше обратиться к хорошему врачу и пройти процедуру кастрации. Он и в мыслях боялся возвращаться к испытанным в прошлом чувствам возмущения и печали, унижениям и радостям, источником которых были женщины. «Единственное, что я сделал в жизни, — это создал гигантскую корпорацию. Но отношения с женщинами меня изрядно потрепали, из-за них я постоянно стонал от боли, хотя если бы не они, не было бы и моей корпорации», — часто повторял он себе среди ночи, когда ему не спалось. Его многие спрашивали: почему ваш замок называется Айюэбао? Он не отвечал. Это название созвучно со стонами отчаяния и боли, просто из его написания исчез ключ «рот»[7]. Оно вобрало в себя воспоминания, накрепко засевшие в душе, мольбы человека, расставшегося с надеждой и позабывшего о самоуважении. В памяти вспыхивали различные воспоминания, и он орошал свою подушку слезами.

Хозяин замка велел Куколке, хорошенько укутавшись, подняться с ним в штаб-квартиру. Просторные габариты секретной комнаты и отличная от остального замка атмосфера поразили её. Однако здесь, как и в остальных помещениях, интерьер оставлял впечатление небрежности и в то же время продуманности. Небрежность и отсутствие внешнего лоска скрадывали всю роскошь. Чуньюй Баоцэ и Куколка погрузились в бассейн, где Куколка продемонстрировала прекрасные навыки пловца. Своей образцовой и педантичной техникой она была обязана институтскому тренеру, в то время как Чуньюй Баоцэ учился плавать в глубоких канавах и не был ограничен трафаретными образцами и приёмами. Он рассекал воду с мощными всплесками и с грозным рычанием, подобно водяному демону, либо плыл под водой беззвучно, как угорь. Куколке хотелось так же безмятежно наслаждаться плаванием, но расслабилась она не сразу, поначалу беспокоясь, что её кто-нибудь увидит. Чуньюй Баоцэ её успокоил:

— Подсматривать? За нами? Думаешь, кому-то жить надоело?

Он взял её к себе на спину и лёгкими, естественными движениями проплыл из одного конца бассейна в другой — всё это время Куколка пронзительно кричала.

Потом они отдыхали у края бассейна, откинувшись на спину и потягивая вино и прочие напитки.

— Скажу без преувеличения, — объявил он таким тоном, словно декламировал стихи, — ты неповторимая драгоценность!

Она засмущалась. Всякий раз, когда он делал ей комплимент, ей хотелось вызвать у него ещё больше радости и возбуждения. Тем временем он бормотал себе под нос:

— Такая необузданная и такая безыскусная, как неопытная деревенская девчушка. Но мы-то с тобой знаем, что это не так. Ты многое повидала на своём веку. В этом и есть твоё очарование. В твоём лице корпорация заполучила смертельное оружие. Конечно, я воспользуюсь этим оружием лишь в самом крайнем случае.

Услышав последнюю фразу, Куколка испуганно вдохнула, сердце её учащённо забилось. Расслабившись, они убивали время в праздности, болтая обо всём на свете. Чуньюй Баоцэ с огромным любопытством расспрашивал её о бывших мужчинах: он хотел знать о них всё. Хромой в его представлении был выдающимся образцом «высшего сорта».

— Вы его переоцениваете. Не считая искусства обольщения, он ничего больше толком не умел, — возразила она.

Чуньюй Баоцэ приподнялся и серьёзно сказал:

— Ты глубоко заблуждаешься. Со своей-то хромотой он тебя в два счёта соблазнил, а ты говоришь, он ничего не умеет?

— Просто я тогда была как чистый лист бумаги, неопытная, наивная девчонка.

— Я считаю по-другому, — возразил он, прищёлкнув языком. — Меня всегда восхищали такие вот мастера. Подумать только: бывает, нищий голодранец, и рожей-то не вышел, но такой умелец соблазнять! Ему достаточно взгляда, чтобы увлечь даже писаную красотку, да та ещё будет ему преданна и готова ради него умереть! И наоборот, бывает, мужчина и талантом, и внешностью не обделён, и живёт богато, но за всю жизнь ему так и не удаётся встретить достойную женщину! Вот ведь одна из величайших загадок на свете! Расскажи, как этот хромой тебя подцепил, да поподробнее, я ревновать не буду, даже наоборот, был бы рад с ним подружиться!

Куколка не знала, смеяться или плакать. Но его глаза светились такой искренностью, что она поняла: он не шутит. Он и впрямь начал расспрашивать о деталях: как они познакомились, как в первый раз поцеловались; как проводили медовый месяц и какие способности демонстрировал этот негодник; когда после расставания она особенно сильно заскучала по нему. Расспрашивал даже о его постельных причудах… Его расспросы вывели её из себя, и она в отчаянии воскликнула:

— Считайте, это был всего лишь сон! Вы меня когда-нибудь до верёвки и мыла доведёте!

Он её успокоил, но через некоторое время снова вернулся к прежней теме:

— Но ведь это был не сон. Да и ты, откровенно говоря, не была таким уж «белым листом», чтобы соблазнить тебя в два счёта. Иногда так и хочется встретиться с твоими бывшими, пропустить с ними по стаканчику, обменяться знаниями и опытом. Но особенно меня трогает Хромой, этот простодушный парень с тонкой душевной организацией, у которого на уме один секс с утра до ночи. У твоего Тощего, как ты рассказывала, были крепкие ноги, и для мужчины это прекрасно! Старение начинается с ног, а у этого парня они крепкие, как камень, вот и навлёк на себя неприятности.

— Неприятности? Ничего подобного!

Чуньюй Баоцэ похлопал её по спине:

— Ты и была той неприятностью. Настоящее золото огня не боится, но ты даже таких ребят расплавила и превратила в воду. Они утекли и впитались в землю. Реальность сурова. Ты моё всё, только не проделывай в моём замке свои прежние фокусы, защити мой замок, сохрани его. Я уже говорил, что на мою долю и так выпало достаточно неприятностей…

Куколка больше не стала перечить. На душе у неё потеплело, она поняла, что под «фокусами» он имел в виду то, что она привлекала толпы воздыхателей. Вот что его больше всего беспокоило. Она не знала, плакать ей или смеяться, но сердце у неё заныло. Ей так хотелось сказать, что она никогда не покинет его и не причинит ему боль, но она не произнесла ни слова, решив, что слова излишни.

— Угадай, почему от меня ушла Комиссар? Моя супруга, которая теперь в Англии. — Мысли его перескакивали с одного на другое, и она за ними не поспевала.

Она покачала головой.

— Кто-то говорит, она разозлилась и сбежала из-за моей болезни. Ты в это веришь?

Куколка снова покачала головой. Он поцеловал её в лоб:

— Умная девочка. Это действительно не так. Она ушла от меня до начала моей болезни — беспокоилась за младшего сына, Очкарика, вот и уехала следом за ним. И остался я один-одинёшенек, а через два года осенью случился первый приступ заболевания. Комиссар старше меня на шесть лет, она всегда была моей опорой. Она работала учительницей начальных классов в деревне и, несмотря на зрелый возраст, замужем не была — словно специально дожидалась меня. Я покончил с бродячей жизнью и вернулся в деревню, когда мне было уже за тридцать. Рядом с учителями я всегда чувствовал себя маленьким учеником, я во всём её слушался, и всему, что я умею в постели, тоже она меня научила. Моя супруга… бывает, я ночи напролёт тоскую по ней… — Он замолчал. Его душили рыдания.

При виде его слёз Куколка впала в оцепенение. Через некоторое время он заговорил снова:

— Некоторые недооценивают Комиссара! Она, конечно же, не могла разозлиться на меня из-за моего недуга, она такая понимающая! Она бы очень переживала и всеми средствами старалась бы мне помочь. Если бы она сейчас увидела, как мы с тобой тут валяемся голышом, она бы не только не рассердилась, но ещё и пледиком бы нас прикрыла. Это самая великодушная женщина на свете! Комиссар, скажу я тебе, — великий человек! Взять хотя бы то время, когда я пытался зарегистрировать корпорацию: нужно было придумать такое название, которое никто ещё не использовал. Я долго мучился и наконец придумал название «Лицзинь» — «Лисье золото». Никто меня не поддержал: у всех оно вызывало образ «лисы, откопавшей бочонок с золотом» и «разбогатевшей лисы». А Комиссар хлопнула по столу и воскликнула: «Отличное название!»

Куколке однажды по секрету поведали, что есть несколько людей, которых Чуньюй Баоцэ презирает, среди них даже кое-кто из высокопоставленных чиновников, которых он принимал у себя в главном офисе. Единственная же, к кому он всегда безоговорочно прислушивался, была его жена, перед которой он буквально преклонялся. Поговаривали даже, что корпорация «Лицзинь» своими нынешними достижениями на девяносто процентов обязана именно этой женщине. Куколка понимала, что это преувеличение, но всё же Комиссар, с которой она никогда не виделась, вызывала у неё огромное любопытство. Рискуя нарушить запреты замка Айюэбао, она несколько раз пыталась разузнать что-нибудь об этой женщине, жадно собирала всю возможную информацию, и со временем в её воображении сложился определённый образ: женщина невысокого роста и невероятно крепко сколоченная, низенькая и полная, всегда сохранявшая невозмутимое выражение лица. Особенно любопытен был следующий факт: в 60-х годах XX века, в период смут и волнений, враждовали две группировки, и она, тогда ещё совсем молоденькая, стала предводителем одного из отрядов, с оружием в руках гоняла людей в горы, днём и ночью вела партизанскую борьбу, и так до самой победы. В то время она носила на ногах обмотки и обвязывалась кушаком, за поясом носила два кустарных маузера. Это были не выдумки, ей рассказал об этом лично председатель совета директоров. Данные сведения превзошли её самые смелые догадки, и она побледнела от страха.

То, что его жена в молодости возглавляла партизанский отряд, — чистая правда, и неслучайно она получила прозвище Комиссар. У неё на всё был свой взгляд, а председатель всегда считал её своей путеводной звездой и главным авторитетом в жизни.

— Те, кто прошёл через войну, даже если это война небольшая, без масштабных боевых действий, — всегда люди серьёзные и ответственные. Комиссар — талантливый руководитель, всегда держит слово, вспыльчива, но с доброй душой. Партизанская война шла зимой, земля была укрыта снегом, люди погибали от обморожения. Она руководила отрядом партизан и ночи проводила, сидя под сосной на корточках. Когда не могла уснуть, она курила и с тех пор на всю жизнь пристрастилась к курению. От табака у неё почернели зубы и посинели губы, голос огрубел. Чтобы не вымерзнуть в такие холода, партизаны тесно жались друг к дружке — иногда даже слишком тесно, а люди были молодые и горячие, в итоге произошло то самое. Комиссар забеременела. К сожалению, из-за холодов у неё случился выкидыш. После такого потрясения она не захотела выходить замуж, поэтому так и оставалась незамужней до встречи со мной. Я уже рассказывал, что, увидев её, учительницу начальной школы, сразу же проникся к ней уважением и прислушивался ко всему, что она говорила. Она долго ко мне присматривалась и пригласила однажды вечером к себе в общежитие. Я пришёл. Жили тогда небогато, и школьное общежитие больше походило на стойло для скота. Мы лежали на покрывале и болтали, а потом стали мужем и женой…

Куколка слушала его рассказ, затаив дыхание, а когда он закончил, ещё долго пребывала в задумчивости. Он похлопал её по плечу:

— Как было бы хорошо, если бы ты пришла в замок до того, как она уехала из Китая, она бы тебя многому научила. Она на всю жизнь сохранила армейские привычки, носила форму, кожаные сапоги и пахла боевыми конями. Удивительная женщина!

5

Подтяжкин исчез. Коммерческий самолёт с рёвом взвился в воздух, унося с собой гендиректора, его заместительницу и свиту из нескольких помощников. В замке не привыкли называть их секретарями и по старинке величали слугами. Драгоценные минуты глубокой осени потихоньку утекали, обитатели замка томились в беспокойном ожидании. Когда гендиректор вернулся, слуг и след простыл. Роскошный автомобиль Подтяжкина промчался по асфальтированной дороге, связывавшей замок с бухтой. В доказательство, что он здесь был, он положил в машину несколько чёрных булыжников. Слуги появлялись по двое или по трое и так же группами снова пропадали. Второпях, тайком, словно готовили вооружённое восстание. Секретарь Платина всё это замечал и был готов своевременно доложить председателю совета директоров, но боялся поступить опрометчиво. Он видел, что хозяин уже больше десяти дней не покидает замка, зато несколько раз туда наведывался старый врач. Заметив, что в руках у старика нет пурпурного сосуда, он немного успокоился. Три дня подряд дул сильный ветер, в воздухе кружились опавшие листья и разлетались в стороны, как стайки воробьёв. Аккуратно причесав остатки волос, Подтяжкин с пухлым портфелем под мышкой вошёл в замок и, выпрямившись, уселся в Восточном зале. Он никогда бы не осмелился вторгнуться в Западный зал без приглашения. Кто-то оповестил о его приходе Куколку, и он стал ждать. Он увидел, как по коридору, связывавшему Восточный и Западный залы, дважды просеменила начальница смены Застёжка, и только после этого через западную дверь вошла Куколка под руку с председателем совета директоров.

В Восточном зале остались только Чуньюй Баоцэ и Подтяжкин, остальные вышли. Подтяжкин нагнулся, расстегнул портфель и разложил на письменном столе листы бумаги. Чуньюй Баоцэ прищурился. Гендиректор сказал:

— Было непросто, но ничего. Мать твою, стоит нашему механизму прийти в движение, и его уже не остановить. Команда из нескольких человек трудилась без устали, ради дела они готовы были достать луну с неба и черепаху со дна морского.

Чуньюй Баоцэ снова прищурился:

— Ты только смотри, чтобы без скандала.

— Разумеется, мы ведём себя тише воды, ниже травы, стараемся не дышать, как будто среди ночи разоряем гнёзда под карнизом, — сказал Подтяжкин со смехом.

Чуньюй Баоцэ довольно прикрыл глаза, а гендиректор изложил ему всё в подробностях. Подтяжкин знал, что хозяина больше всего интересует женщина.

— Оу Толань, женского полу, тридцати пяти лет от роду, родилась на юге, затем переехала с отцом на север, после окончания университета обосновалась в столице, где поступила в аспирантуру, посему на замужество времени не было, однако, учитывая её бурную биографию, нельзя утверждать, что она девственница… — Читая всё это вслух со своей распечатки, Подтяжкин на этих словах ругнулся: — Эти слуги понаписали какую-то ерунду!

Он отбросил лист и дальше говорил сам. Скользнув взглядом по фигуре Чуньюй Баоцэ, он расслабил на поясе ремень, слишком туго стянувший ему брюхо, и продолжал:

— Образование у неё ого-го, оба родителя носили очки, с детства она выучилась играть на пианино, в детский садик носила европейское платье и красные сапожки. Окружающие называли её высокоточной маленькой красавицей, будто она какой-то измерительный прибор. Ну ладно, про детство достаточно. Потом она поступила в университет на севере, что было непросто, а к двадцати двум годам перебралась в Пекин, то есть оказалась к югу от Великой Китайской стены.

В памяти Чуньюй Баоцэ возникло её лицо, а в ушах фоном звучал голос Подтяжкина. Он думал: хрупкий южный цветок, пересаженный в северные почвы, обдуваемый суровыми северными ветрами, отшлифованный ими — неудивительно, что после такой обработки цветок стал ласковым и лёгким, грациозным и соблазнительным. Эти глаза вместили в себя целиком северные и южные пейзажи. Эти блестящие зрачки таят в себе невысказанный смысл, и никакие другие глаза, сколько бы их ни было, не смогут перекрыть свет её глаз, и даже если сложить все смыслы, таящиеся в остальных глазах, по своей наполненности они не угонятся за этой парой глаз. Они приветствуют и ласкают весь мир, с почтительного расстояния оценивают обстановку и решают, кого отвергнуть, а кого принять. Наверняка они переживали страх и наслаждались нежностью — и то, и другое поступало, конечно же, от мужчин. Разумеется, невозможно представить себе, чтобы такая очаровательная альпака вечно стояла одна посреди безлюдного плоскогорья. И действительно, снова зазвучал фоновый голос Подтяжкина:

— Когда она жила в столице, к ней приезжал университетский преподаватель, не остался в стороне и учитель средней школы. Оба обливались слезами: как расцвела студентка, какие формы обрела, а теперь она вдали от родины, и мы ужасно беспокоимся. Стихи, которые они ей посвятили, публиковались в журналах, и во всех стихах была фраза «сердце разбито». Когда она училась в аспирантуре, один профессор средних лет подарил ей золотое кольцо, но она его не приняла, и тот чуть не покончил с собой. Получив докторскую степень, она с почётом вернулась в Академию общественных наук. Она затмевала собой остальных, вызывая завистливые взгляды коллег. К счастью, руководство всячески оберегало её, но сплетням и кривотолкам не было конца и края, пока у того мужчины не истёк срок контракта… — читал Подтяжкин, время от времени поднимая голову, чтобы что-то прокомментировать. Чуньюй Баоцэ, слушавший с широко раскрытыми глазами, перебил его:

— Ну-ка расскажи про этого руководителя!

Подтяжкин отбросил стопку бумаги с печатным текстом:

— А, этот-то… Лыс как коленка, на тот момент — мужчина за пятьдесят, когда смеётся, на щеках появляются ямочки, руки миниатюрные и очень нежные, его рукопожатий никто не может забыть. Видать, Оу Толань тоже пожимала ему руку и ей понравилось. В общем, они какое-то время очень тесно общались, а насколько тесно — остаётся только гадать.

Чуньюй Баоцэ взглянул на свои руки и, сжав их в кулаки, поддакнул:

— Действительно, тут не угадаешь наверняка. Изящные мягкие руки — м-м-м, такое нельзя недооценивать. Любая часть человеческого тела — например, губы, глаза и даже ноги, — может кого-то увлечь, пробудить любовь, сделать двоих неразлучными.

Подтяжкин помолчал, уставившись на председателя, а затем пробормотал:

— Вот этого мне никогда не понять.

— Хе-хе, просто ты по природе не влюбчив. Куда уж тебе понять. Что было потом?

— Потом? Оу Толань до сих пор не замужем, и это кое о чём говорит.

— О чём же?

Подтяжкин похлопал себя по коленям:

— О том, что она всё ещё не может забыть того мужчину!

К «изящным нежным рукам» Чуньюй Баоцэ отнёсся без особого интереса, ему хотелось услышать о её жизни в Цзитаньцзяо.

Подтяжкин придвинул несколько чертежей и поведал, что корпорация вышла на связь с У Шаюанем и ведёт с ним переговоры, разрабатывается проект сотрудничества, например, создание флотилии промысловых судов для ловли рыбы в открытом море, инвестирование строительства в заливе и т. д.

— Мы полностью изменим эту рыбацкую деревушку, там будут пятизвёздочные отели, целая улица с ресторанами, деревня будет оснащена медицинскими и учебными учреждениями, превратится в прекрасный приморский город… Мы показали ему чертежи, рассчитывая, что у этого малого сразу загорятся глаза.

— Что это значит?

Подтяжкин потёр сальный кончик носа:

— Это когда глаза от зависти не наливаются кровью, а аж сверкают, что вот-вот загорятся.

— Ну и как, загорелись?

Уголки рта у гендиректора поползли вниз:

— Кажется, нет. Он сказал, что такое большое дело нужно сначала хорошенько обдумать и обсудить с сельским комитетом и со всеми жителями. Однако был тронут, пригласил наших отведать жареных креветок и ухи. Та женщина была с ним.

Чуньюй Баоцэ ахнул:

— Не предпринимайте слишком резких шагов, не спугните их. А эта Оу Толань что-нибудь сказала?

— Она склонилась над чертежами и внимательно их изучила, выписала себе в тетрадь кое-какие цифры, но ничего не сказала. Думаю, она может быть для У Шаюаня чем-то вроде советника. Они сидели вместе, она ласково смотрела на него своими круглыми, как персики, глазами…

Чуньюй Баоцэ потёр руки:

— Это всё пустые слова. Откуда вам знать, какие между ними отношения, мы лишь гадаем вслепую.

Подтяжкин расстегнул портфель, вынул ещё какую-то бумагу и хлопнул по ней:

— У нас есть статистика. Оу Толань в свой первый приезд в деревню прожила там три дня, остановившись в небольшой сельской гостинице. Тогда была весна. Во второй свой приезд она остановилась в деревне на полмесяца, поселившись в свободном доме у невестки У Шаюаня. Дом со всеми удобствами, да и У Шаюаню посещать её было удобнее некуда. Сейчас, в свой третий приезд, она живёт там с самой весны и до сих пор. Они с У Шаюанем постоянно общаются, по утрам и вечерам ходят к заливу на прогулки и фотографируются у прибрежных скал. А летом так вообще был беспредел, они ныряли в море и плавали практически голышом. Однажды У Шаюань заплыл на глубину и долго не возвращался, так она в истерике рыдала и топала ногами, многие видели…

Чуньюй Баоцэ, оскалившись, отвернулся. Когда он снова посмотрел на Подтяжкина, лицо его было пугающе мрачным. Тыча указательным пальцем в грудь гендиректору, он заговорил:

— По сравнению с заливом мой бассейн ничтожно мал. Потому я и положил глаз на эту бухту. Твои чертежи я смотреть не буду, но скажу вот что: подобное сотрудничество должно быть выгодным для обеих сторон, отбирать силой и обманывать неприемлемо. Мы должны относиться к ним как к своим. Будет это акционерное общество или какая-то другая форма углублённого сотрудничества, надо будет обдумать. Словом, я хочу эту деревушку.

Подтяжкин вытащил записную книжку и стал записывать за хозяином. В последней фразе Чуньюй Баоцэ моментально заметил ошибку: директор записал «Я хочу эту девушку». Он щёлкнул Подтяжкина пальцем по затылку:

— Ты чего написал, мать твою?

— Вы… вы же сами только что сказали! — запротестовал гендиректор, хватаясь за голову.

— Я сказал «деревушку»!

Глава 5

Вылазка в Цзитаньцзяо

1

После летнего обеда под навесом на берегу моря мысли Чуньюй Баоцэ долгое время были заняты той деревней. Близилась осень, и все в замке с замиранием сердца наблюдали за хозяином и вели себя крайне осторожно. А тот бормотал про себя: «Не волнуйтесь, на этот раз мне не до болезней!»

Он потратил много времени, изучая географию и обычаи прибрежного региона. Он заинтересовался словом «фольклор», глубоко изучил его значение и находил довольно странным, что кто-то, получив столь глубокое образование и потратив на это столько времени, в итоге приехал в такую глушь, чтобы изучать какие-то там запевки рыбаков. Вот уж действительно, в мире каких только чудес не бывает! Неужто эти кряхтения, вздохи и вопли могут быть объектом научного исследования? Если это наука — и народ содержит таких учёных, — сколько же тогда в стране людей, которые едят и пьют задарма? Интересно, а есть специалисты, которые изучают пускание газов? «Твою ж мать, — пробормотал он, ощутив чувство вины за свою язвительность. — Прошу прощения, чужая специальность для меня тёмный лес, я действительно в этом ничего не смыслю, прошу вас проявить снисходительность». Он вспомнил о приближающейся зиме, о том, какой холодный ветер будет дуть с залива, и попытался представить себе предмет своего интереса в это время года. Он вообразил её обутой в кожаные сапоги с меховыми отворотами бледно-голубого цвета; он также надеялся, что она носит ватную куртку с капюшоном, отороченным пушистым мехом, — местные называют такие куртки «меховой обезьяной». На холодном северном ветру её личико румянится, и уже ничто не страшно. «О почтеннейшая, внушающая уважение, как же я хочу с вами познакомиться, испросить у вас совета! Быть может, тогда и меня увлечёт эта странная и запутанная штука, называемая фольклористикой».

Он попросил Платину раздобыть ему пару книг о фольклористике и принялся терпеливо их изучать.

Подтяжкин притащил в мансарду, где размещалась штаб-квартира, топографическую карту Цзитаньцзяо и фотографии улиц посёлка. Там были помечены и дом У Шаюаня, и съёмное жилище Оу Толань. Их хижины с тростниковыми крышами разделяло пять жилых домов и соединяла узкая извилистая тропка, вымощенная камнем.

— Домик невестки У Шаюаня оборудовали ей под офис; длинный стол застлан грубой тканью: он служит и обеденным, и письменным столом, на нём разложены книги, — поведал Подтяжкин.

— Твои люди туда заходили?

— Увидели через заднее окно.

— Впредь больше никаких подглядываний и подслушиваний. Корпорация «Лицзинь» выше этого.

Подтяжкин изогнулся в поклоне:

— Это точно. Моя зам по моей же просьбе дважды общалась с этим У, но без особого успеха. Переговоры необходимы, будем действовать по порядку. Та женщина тоже участвует, ну прямо деревенский советник.

Чуньюй Баоцэ заинтересовался:

— О, ну вот и прекрасно. Иметь дело с человеком знающим и опытным куда удобнее, чем с тупым деревенщиной. И каково же её мнение?

— Она говорила мало, только знай себе всё записывала, а высказывается, наверное, только наедине с У Шаюанем, и он наверняка её слушает.

— Похоже, тебе больше нельзя оставаться в тени, тебе придётся в нужное время заявить о себе. Не рассчитывай, что просто закинешь деньги, и всё само решится.

Подтяжкин кивнул:

— Это да. Ещё никогда мы не затрачивали столько усилий на то, чтобы поглотить какую-то деревню. К тому же в этот раз мы обсуждали только паевое сотрудничество и не упоминали ни о каком слиянии.

— Слияние означает, что мы станем одной семьёй, а это дело не терпит суеты. Будем разбираться по ходу дела. А что за человек этот У Шаюань?

— В Пекине он не прижился, вскоре вернулся в деревню и стал главой рыболовов, прямо-таки в голове не укладывается. Те, кто с ним знаком, рассказали, что этот парень груб лишь снаружи, но обладает чуткой душой. Он образован. В деревне все его слушаются, он твёрдо намерен превратить эту деревушку из нищей в зажиточную. На двух выборах почти все проголосовали за него, после чего соперников его и след простыл. Однако далеко не всё в его жизни так гладко.

— Ну-ка расскажи.

Подтяжкин с усилием сглотнул; его подбородок горел огнём:

— От него ведь жена сбежала несколько лет назад, он чувствовал себя опозоренным и униженным, жизнь холостяка была ему в тягость. Потом он потратил огромную сумму на создание глубинного рыбного промысла, но его суда так и не вышли в море — деньги на ветер; с тех пор у него из рук всё валится.

— Вот и я сейчас закоренелый холостяк, и мне это тоже в тягость, — бросил Чуньюй Баоцэ и замолчал.

Подтяжкин хотел его утешить: ваша супруга сейчас с вашим младшим сыном, а в Австралии живёт дочь, не такой уж вы и холостяк. Но он промолчал и лишь покосился на хозяина, поняв, что разговор пора заканчивать.

2

Наконец страшная осень осталась позади. Впервые со времени отъезда Комиссара хозяина замка не охватил новый приступ болезни. Все вздохнули с облегчением. Старый доктор, за которым должно было остаться последнее слово, поклялся врачебной этикой и собственной честью, что выздоровление налицо, и всё благодаря сверхчеловеческому мужеству, непревзойдённой энергии и необычайной силе духа председателя совета директоров, а также благодаря содержимому пурпурного сосуда. Тем не менее старик сохранял бдительность, тщательно всё продумывал и всю осень был начеку. Он много раз беседовал с Куколкой наедине, а также расспрашивал начальницу смены. Застёжка пребывала в крайнем замешательстве и лишь после долгих уговоров начала что-то мямлить. В знак благодарности и поощрения старик подарил ей пару браслетов-чёток из сандалового дерева и излечил от менструальных болей, которыми она страдала много лет. Куколка говорила, что со временем больной перестал быть таким раздражительным, как раньше, а иногда просто лежал ничком, не издавая ни звука, и в конце концов засыпал.

Старик тщательно фиксировал информацию в своей записной книжке, а затем регулировал концентрацию и вкус лекарства и, подытожив данные, выводил новые фармакологические сочетания. Проявив невиданное честолюбие и пристрастие, доктор постарался добыть из этого редкого недуга кое-какие клинические данные, чтобы потом написать уникальную научную работу и опубликовать её в авторитетном научном журнале по медицине, который давно являлся объектом его вожделения. К сбору материала он подошёл тщательно и с необычайным терпением, стремясь к максимальной правдивости фактов, чтобы потом цитировать прецеденты, не упоминая имени больного. Общение с Куколкой вызвало в нём естественное чувство восхищения и восторга; он понял, что председатель совета директоров — мастер открывать таланты: он абсолютно оправданно поручил этой женщине управление всеми делами в замке, и её качества полностью соответствуют занимаемой должности. Куколка поведала, что больной — последний мужчина в её жизни, отныне и навсегда… Она сказала:

— Я даже тогда не воспринимала его как больного.

Старик на мгновение перестал записывать и посмотрел на неё поверх очков:

— А как же вы его воспринимали?

— Как заблудившегося ребёнка.

В этот день разговор Куколки со стариком затянулся, и тот уехал только перед ужином. Она слышала, что председатель совета директоров будет ужинать в замке, и поспешила на кухню. В меню сегодня значились тушёные креветки и жареные моллюски, китайская капуста и холодная закуска из чёрной лапши, а также каша из бобов и семян коикса и тушёные груши. Она велела поварам заменить тушёные креветки на филе краба и добавить в меню десерт. Когда все блюда принесли и она повязывала хозяину салфетку, в дверь просунулась голова стенографистки Писуньи. Хозяин жестом спровадил её, и в столовой остались только он и Куколка. Куколка заметила, что сегодня он пережёвывает пищу дольше обычного, и поняла, что его что-то беспокоит. Ей хотелось поднять ему настроение, развеять накопившуюся за день усталость. Чокнувшись с ним бокалами, она покачивала свой фужер, вдыхая аромат танина. Это вино было подобно простодушному юноше: не очень большой выдержки, оно было свежим и соответствовало необходимым стандартам, — всё как любил хозяин. С наступлением зимы у него обострялся аппетит. Морепродуктов на столе всегда было предостаточно, вот только председатель совета директоров не очень жаловал белое вино.

— Моллюсков пережарили, — он сорвал с себя салфетку. — Я знаю, что тебя волнует в последние дни. Когда что-то исследуешь, нужно делать это последовательно. Недавно была закончена работа над томом мемуаров, я сам правил стенографию.

Сердце у Куколки учащённо забилось.

— А-а… — Она смотрела на него и не могла от изумления выдавить из себя ни слова.

Затем, ведя его под руку, она направилась в спальню. В пути она снова ощутила вес его тела. Она разула его, и в нос ударил крепкий запах ног, какой ощущался, только когда он бывал чем-то сильно встревожен, — тогда от этого запаха не избавлял даже душ. Куколка собралась включить свет, но хозяин остановил её и попросил, чтобы она побыла с ним немножко в темноте. Она тихонько легла рядом, подумав о том, что недавно завершившаяся осень прошла неплохо и, можно сказать, без особых эксцессов. Всё это время она строго следовала наказам доктора. Старик говорил о том, как было бы хорошо, если бы Комиссар была здесь, — тогда, может, ничего этого не произошло бы. Она знала: старик надеется, что она заменит в замке Комиссара, но в глубине души понимала и то, что никогда не сможет заслонить эту женщину, даже если отдаст всё, что имеет. Но она не падала духом. Сейчас она думала о предстоящем ей чтении, которое было сродни подсматриванию. Уже много дней её слух сотрясал грохот тропического шторма, рождавшегося в далёких морях, но она старалась успокоить себя… От неё не ускользнёт ни одно слово, потому что среди всех его сочинений это была самая привлекательная книга. Этот мужчина был не только увлечённым читателем, но и крупным писателем. Его страстное стремление писать поражало её так же, как та энергия, которую он вложил в создание своей коммерческой империи. Он и сам не раз высказывался в подобном ключе: меньше всего он уважает и больше всего презирает два сорта людей — так называемых дельцов и писак. Возможно, себя он рассматривал как первоклассного мастера среди представителей двух этих категорий. В ночной тиши, наполненной теплом, она много думала об этом и задала ему вопрос:

— Что же вызывает у вас восхищение? Власть?

Он качал головой:

— Жизнь человека слишком коротка…

Этой ночью она продолжала настаивать на своём вопросе:

— И всё-таки, люди какого сорта вызывают у вас восхищение?

Он немного помолчал, словно признавая своё поражение, и устало ответил:

— Пожалуй, те особые люди, которых обычно называют страстными любовниками.

Она набрала воздуха в грудь. Внимательно наблюдая за его лицом, она не уловила ни намёка на шутку. Его ответ никак не доходил до её сознания. Конечно, вряд ли он одобрял легкомысленное и фривольное поведение мужчин и женщин, в его словах таился куда более глубокий смысл.

— Бывают на свете люди, обладающие удивительными чарами, которым зачастую невозможно сопротивляться. В таких влюбляются настоящие красавицы, и влюбляются искренне, их не интересуют ни богатство, ни авторитет, ни даже приятная внешность! Такие люди всегда были для меня загадкой! — Тут он посмотрел на неё. — Поэтому я с таким любопытством расспрашивал тебя о твоём Хромом. От тебя я узнал, что он жил в небольшом доме, но изначально тебя привлекло вовсе не это, а то, чего не объяснишь словами. Этого человека нельзя недооценивать!

Она слушала, не вставляя никаких возражений.

— Я повидал на своём веку немало таких людей! Они суровы и внушают трепет, заставляют содрогаться от страха! Ты ещё молода и вряд ли поймёшь, это слишком глубокая материя…

На этом он замолчал.

Долгое время никто не произносил ни слова. Она не представляла себе, сколько разных хлопот сваливается на этого человека в течение дня, но была уверена, что их объёмы превосходят всякое воображение. Она догадывалась, что у неё появилась соперница, которая и была причиной его тоски. Она не знала, как его утешить, ей бы очень хотелось, чтобы сейчас здесь была Комиссар — эта женщина способна была управиться со всеми заботами, облегчить все его тревоги. Куколка, как преданная кошка, прильнула к нему. Он обнял её, хотя и не слишком крепко, положил голову с вьющейся шевелюрой ей на грудь и тяжело задышал. Она провела рукой по его рельефной спине и ощутила, что его тело, исхудалое и напряжённое, сегодня больше походило на детское, чем на мужское. Куколка хотела его подбодрить, но не могла подобрать подходящих слов. Она вспомнила те несколько ночей, которые они провели вдвоём на втором этаже её книжного магазина. Когда он засыпал, она внимательно наблюдала за ним: смежив веки, он своей безмятежностью походил на юношу; рядом лежала его форма механика, в нескольких местах запачканная маслом. Когда она пришла в замок Айюэбао, ей всё время казалось, что эта крепость в чреве горы — игрушечные катакомбы, построенные юношей для развлечения: извиваясь, они уходят своими корнями в его юность. Она обуздала возникший вначале ужас и пообещала не запирать дверь на замок, чтобы этот юноша, шатаясь по замку в часы бессонницы, мог в любой момент заглянуть к ней.

Чуньюй Баоцэ начал бродячую жизнь ещё подростком, не имел ни постоянного жилья, ни одежды, ни пищи. На своём пути, полном нескончаемых опасностей, он чудом остался жив и наконец обрёл дом: женщина со смуглым лицом, стоя на пороге школьного общежития на околице деревни, открыла ему дверь. С тех пор у него появился домашний очаг. Эта женщина, заключив его в свои жаркие объятия, рассеяла его кошмары. Однако после того, как она уехала в другую страну, его жизнь снова опустела. Ему часто снилось, как он за кем-то гонится или от кого-то убегает, и просыпался он весь в поту, а потом бродил нетвёрдой походкой по запутанным коридорам замка в поисках незапертой двери, отыскав которую, ему оставалось только распахнуть её и войти, с трудом переводя дух. Полагаясь на своё чутьё, он нашёл самое тёплое место на свете, крепко сомкнул объятия и уткнулся взмокшим от пота лбом Куколке в грудь. Понемногу успокоившись, он погрузился в сон.

— Спи, спи, я с тобой… — тихо проговорила она.

Похлопывая его, она что-то мурлыкала, пока не услышала храп.

3

Он очень редко выбирался на прогулки вот так, в одиночку. Быть может, они внушали ему глубокий страх ещё со времён юношеских скитаний, а может, полная лишений бешеная гонка в те годы, когда он только создал корпорацию, вымотала его; так или иначе, ему хотелось лишь одного — безвылазно сидеть дома. И поскольку зверем он был крупным, дом ему нужен был большой. Он тщательно спроектировал мансарду для штаб-квартиры, сделал из неё целый обособленный мир, уединённую пустошь, о которой мечтал, и, словно выпущенный на волю зверь, целыми днями бродил по этой лесной чаще. Потом ему стало казаться, что это высокогорное плато, возвышающееся среди облаков, где не ощущалось удушливого запаха грунта и сырой рыбы, где стало меньше тени и глубоких ущелий. Чтобы это компенсировать, он и построил замок Айюэбао. Ему хотелось вырыть себе жилище в горе и под землёй: в детстве он любил прятаться и играть в горных пещерах — это дарило ему незабываемые ощущения радости и приключений, заставлявших сердце биться чаще. В замке он чувствовал себя затаившимся, устрашающим и воинственным, могучим и сильным носорогом, закованным в шлем и латы. Он хотел состариться в этом жилище; казалось, если он обоснуется на всю жизнь под землёй, его изнурительная гонка прекратится. Все контакты внутри корпорации он поручил гендиректору и его коллегам. Подтяжкин после окончания вуза получил ещё как минимум три учёные степени и диплом о высшем специализированном образовании. Он сочетал в себе искренность и лукавство. Щёлкнув его пальцем по лбу, Чуньюй Баоцэ давал ему наставления:

— Ты, может, и образованный, но не зазнавайся: сколько бы учёных степеней ты ни получил, дедушку тебе учёностью не перещеголять, я-то «бродячий университет» окончил.

Вытянув руки по швам, Подтяжкин поддакивал:

— Разумеется, это так и есть.

Подтяжкин был вроде главнокомандующего, в подчинении у которого находились командиры и генералы разных рангов и бесконечное количество прислуги. У него было семь помощников обоих полов, и каждый отличался своим особым мастерством. Когда Подтяжкин отправлялся в дальнюю командировку на специальном коммерческом самолёте, его в большинстве случаев сопровождал только один человек — та самая заместительница. Он не считал её шибко способной, но по работе она часто бывала ему необходима. В поездках, когда ему становилось скучно, он иногда над ней подшучивал, трогал и мял её, приговаривая:

— Ничего интересного!

Женщина кривила рот:

— Просто тебе по природе не дано.

Наедине они обсуждали председателя совета директоров и приходили к заключению:

— Какой-то он слишком правильный!

Они мотались повсюду, а Чуньюй Баоцэ не покидал замка. Он никуда не ездил и почти никого не принимал, даже важных посетителей.

Чуньюй Баоцэ предпочитал тот старый джип с брезентовой крышей. Это был его личный автомобиль; двигатель и другие детали были не родные, их заменили на аналогичные с лучшими характеристиками и более мощным КПД, так что автомобиль лишь с виду напоминал антиквариат. Спасаясь от ледяного ветра, Чуньюй Баоцэ надел безрукавку из верблюжьей шерсти и сшитые специально для него пуховые штаны, а сверху — всё то же синее пальто. В машине он повязал фиолетовый шарф из кашемира, надел маску и норковую шапку. Он знал, что ветер на побережье ещё суровее, поэтому нужно утеплиться. На всякий случай он также сунул за пазуху фляжку из нержавейки, наполненную шотландским виски. Внутри бурлило чувство, близкое к опьянению: в районе ямки на груди, размером с ладонь, жгло огнём, и он никак не мог усидеть в своём просторном логове. Всю дорогу он вспоминал летний залив. Сейчас похолодало, и на побережье под навесами уже не кипела жизнь, гуляющих на пляже было очень мало. Под дуновениями морского бриза хижины с колышущимися тростниковыми крышами выглядели строго и торжественно, а улицы, вымощенные чёрным камнем, казались ещё чище. Чуньюй Баоцэ добрался до деревни ближе к полудню. Он рассчитывал снова отведать таких же жареных креветок, что и в прошлый раз. Он шагал по мощённой камнем улице, вдыхая запах сырой рыбы, приносимый ветром с моря. Побродив минут десять по пустынным переулкам, он дошёл до противоположного края деревни. Перед ним возвышалась горная круча с пологим склоном, которая защищала деревню от северо-западного ветра. Суровые зимы сопровождались яростными ветрами. Говорят, ветер там мог дуть непрерывно по полмесяца, а то и дольше. Это самый тяжёлый период для жителей побережья. Не считая этого устрашающего ветра, председателя Чуньюя ничто не беспокоило. Гора была обращена к морю обрывом, испещрённым множеством гротов, вершина же кишела чайками, которые то и дело приземлялись и снова взлетали. У подножия кручи вилась неширокая песчаная тропка, которой пользовались и люди, и птицы. Утёс на вершине нависал над морем, и во время приливов от него отражалось мощное эхо. На востоке к круче примыкала прелестная бухта с мелким белым песком. Летние навесы начинались через сотню метров к востоку от холма. Зажав в руке меховую шапку, Чуньюй Баоцэ стал взбираться на вершину, чтобы с высоты полюбоваться панорамой деревни. Чем выше он поднимался, тем сильнее становился ветер — пришлось надеть шапку. Добравшись до вершины, он вдохнул полной грудью, вынул из-за пазухи фляжку и сделал глоток. Деревенские домики прятались среди чёрных сосен. Почти все дома имели тростниковую крышу и внешне напоминали упитанные грибы. Действительно, до его обоняния долетал запах, похожий на аромат старых грибов. Он пытался разглядеть дома этой парочки, но так и не определил наверняка их местоположение. Он не знал, как жители деревни проводят зимний сезон, — а зимы здесь ох какие тяжёлые. Не уехала ли фольклористка из деревни на зиму? Хотя, если внутри у неё бурлит горячая кровь, суровые зимы ей не страшны. Далеко на западе можно было различить южный берег залива. К горной круче вплотную прилегала ещё одна деревня, и её зимой ничто не защищало от холодных ветров. За деревней Цзитаньцзяо на востоке, примерно в десяти ли[8] отсюда, возникло новое поселение. Ещё немного погуляв на вершине, председатель решил вернуться в деревню и насладиться горячим обедом.

Зимой в деревне мало приезжих, поэтому работала всего пара забегаловок на окраине. Чуньюй Баоцэ, вытянув шею, заглянул в одну из них и, решив, что она достаточно чистая, вошёл. Хозяйка-толстушка протянула ему картонку с рукописным меню и с улыбкой встала рядом. Не успел он вчитаться в названия блюд, как его внимание привлекли написанные кистью аккуратные иероглифы — в решительном почерке проглядывало некое безрассудство, ощущались упрямство и энергия. Хозяйка сказала:

— Чем холоднее погода, тем свежее рыба.

Перевернув картонку с меню, он постучал по ней и спросил:

— Кто это написал?

— Иероглифы-то? Да это наш глава.

Он выронил картонку, словно обжёгся:

— У Шаюань?

— Он самый. А на Новый год он нам ещё пишет парные надписи на дверь[9].

Чуньюй Баоцэ беззвучно опустился на стул, затем заказал доуфу[10] с устрицами и морские водоросли, а также камбалу на пару и маринованных крабов. Последний раз он ел маринованных крабов больше десяти лет назад, но до сих пор помнил этот необычный вкус.

— Раз он пишет для вас меню, вам положено бесплатно его кормить, — заметил он.

Хозяйка весело ответила:

— О да, он большой любитель поесть на халяву: как появляется время полакомиться, он сразу тут как тут. Но в конце месяца, подводя счета, он расплачивается сполна, ни фэня[11] не зажимает.

— Холостяк, да? Молодец какой.

— Так и есть. Вы, я гляжу, всё знаете, хоть и не местный. Ох и повезёт же его избраннице: этот мужчина — сама порядочность.

— Давно пора бы ему обзавестись женой, раз он такой хороший человек… — заметил Чуньюй Баоцэ как бы между прочим, а затем снова уставился в меню и добавил к заказу суп из морепродуктов.

Хозяйка вытерла руки о передник:

— И то правда. Да только сложно это, он, видать, никак не забудет свою бывшую жену.

Забрав меню, хозяйка удалилась. Гость вынул из-за пазухи фляжку и поставил на стол. Глядя на колышущиеся за окном кроны деревьев, он думал о сбежавшей жене У Шаюаня. Его заказ принесли в мгновение ока. Блюда подавала дочь хозяйки, девушка с заплетёнными в косу волосами. Он разговорился с хозяйкой и снова вывел беседу на У Шаюаня.

— Бывшая жена его была маленького росточку, она сбежала с каким-то офицером и сейчас живёт в казармах где-то на острове. Наш глава в своё время столько сделал для деревни, себя не щадил, часто ездил в командировки, вот она и не выдержала, сбежала с другим.

— И что же, У Шаюань так и оставил это дело?

— А что ему оставалось? Он сказал, тот офицер круглый год охраняет свой остров, так что не подступишься. Ну их, говорит, пускай уходят. Да это он только говорит, а в душе-то отпустить не может. Когда вижу, какими глазами он смотрит в сторону того острова, сразу всё становится понятно: никак не забудет!

Гость медленно подошёл к окну и устремил взгляд на море:

— Это который же остров?

— Отсюда не видать. А тот офицер тоже у меня здесь обедал, человек простой, скромный — и не сказала бы, что он способен чужих жён воровать. Тоже на женщин жаловался, а в глазах слёзы стоят, аж сердце разрывается.

Чуньюй Баоцэ поднёс было ко рту фляжку, но передумал и поставил обратно. От слов «сердце разрывается» на душе стало тяжко. Он отхлебнул из фляжки, поперхнулся и закашлялся.

Обед оказался даже лучше, чем он ожидал. С огромным аппетитом Чуньюй Баоцэ уплёл поданные блюда, приготовленные из продуктов высшего сорта по приморским кулинарным рецептам. Это был особый день, который всколыхнул его воображение: ни в замке Айюэбао, ни на любом другом обеде уже было не найти таких простых и неподдельных вкусовых ощущений; это было словно возвращение в родной дом, о котором он столько грезил. Он всей душой сожалел, что это место так далеко от замка: как же ему хотелось здесь задержаться! Если его и посетила какая-то надежда, а точнее — запоздалое озарение, то это была мысль: «Когда же я заполучу этот залив?»

4

Чуньюй Баоцэ нарушил первоначальный план и решил остаться в деревне с ночёвкой. Хозяйка забегаловки проводила его в маленькую частную гостиницу, которая продолжала работать и после окончания летнего сезона. Как рассказала хозяйка, туризм стал крупным источником дохода для деревни, поскольку наплыв городских увеличился.

— Туризм не требует стольких усилий, как рыболовство. Глава У хочет развивать эту отрасль.

Она рассказала, что в дальнейшем её ресторан морской кухни будет расширяться. Она позвала хозяина гостиницы — у него было прозвище Старый Сом, — и тот выбежал на зов. Под гостевые номера были отведены три больших боковых пристройки, примыкающих к главной комнате. Чуньюй Баоцэ припарковал джип возле дворика. Хозяин окинул машину оценивающим взглядом:

— Такие машины нынче раритет! Вы из отставных военных?

Чуньюй Баоцэ ухватился за его предположение:

— Я смотрю, у вас глаз намётан. Да вот, выдалось свободное время, я и решил съездить на побережье — пособирать ракушки.

Старый Сом хлопнул в ладоши:

— Вы, значит, не ценитель антиквариата? А то некоторые, бывает, приезжают издалека и собирают всё старьё, какое на глаза попадётся, даже сломанные оконные рамы хватают, словно это какое сокровище.

Чуньюй Баоцэ кивнул:

— Я хочу послушать запевки рыбаков. Если кто-то сможет их исполнить для меня, я готов деньги заплатить.

Старый Сом округлил глаза и выдохнул:

— Боже мой, неужто вы серьёзно? Это похлеще той учёной девицы!

— Что за девица? — непринуждённо переспросил Чуньюй Баоцэ.

Его собеседник почесал в затылке:

— Ох, ну это… Уже года два некая дама у нас тут собирает рыбацкие запевки, она и на плёнку записывает, и в тетради у себя делает записи. Она и сейчас живёт у нас в деревне!

— Ну и дела!

Старый Сом фыркнул:

— А то! Её уже все тут знают, а уж как она приглянулась нашему главе, он во всём с ней советуется. Говорят, она собирается книгу написать… Я тоже пел для неё запевки!

Чуньюй Баоцэ горел желанием расспросить о фольклористке, особенно об её отношениях с У Шаюанем. Однако Старому Сому не терпелось перейти к запевкам, и он больше не хотел ни о чём говорить. Пришлось попросить его спеть.

— Ай-яй-яй, Вторая Барышня, ах ты пташка, но и не пташка… Увы и ах! Увы и ах! — пропел Старый Сом.

От напряжения у него даже покраснело лицо, а взгляд был прикован к гостю. Наконец он замолчал и заулыбался во весь рот. Чуньюй Баоцэ спросил:

— Кто такая Вторая Барышня?

Старый Сом покачал головой:

— Она упоминается во всех запевках, так уж повелось издавна, но кто это такая, никто уже не знает.

— Наверняка же есть какая-то история, просто со временем она была утеряна.

Старый Сом закивал:

— Может быть… В запевках без неё никак нельзя, иначе рыба не поймается. Раньше-то не было механических траулеров, огромную сеть растягивали в воде на несколько ли, затем все дружно хватали её за верёвки, а запевки помогали тащить сеть в едином ритме.

— А вы тоже таскали?

— Эх, наше поколение таких сетей уже не застало, теперь за рыбой выходят в море на парусно-моторных шхунах.

— Тогда где же вы научились запевкам?

— У стариков — они уже давно не занимаются ловлей рыбы, но запевки не забыли…

Чуньюй Баоцэ дал хозяину двести юаней, и тот, убирая деньги, предложил:

— Я завтра вас отведу к старикам, им деньги не нужны, вот только…

Чуньюй Баоцэ сообразил, что хозяин рассчитывает получить от него на чай, поэтому так охотно помогает.

— Старый Сом, а может мы лучше повидаемся с этой фольклористкой? Это даже интереснее, мне хочется о стольком её расспросить, она же специалист…

— Над этим ещё надо подумать… Она во всём прислушивается к У Шаюаню. Было бы сейчас лето, другое дело, летом они частенько ходят к заливу купаться, вы бы могли просто дождаться её там и расспросить — в его присутствии, конечно.

Ночь выдалась беспокойной. Чуньюй Баоцэ полночи мёрз и решил попросить у хозяина шерстяное одеяло, но достучался до него с превеликим трудом. Старый Сом вынес в охапке одеяло и сказал:

— Я вчера вечером вспомнил ещё одну запевку, утром вам спою.

Чуньюй Баоцэ нашёл этого человека весьма занятным. Он очень быстро уснул и во сне увидел, как по белоснежному песку скользят две фигуры, одна из которых буквально завораживала. Он бросился за ними наперегонки с волнами, надеясь нагнать этих двоих и заглянуть в лицо обладателю привлекательного силуэта. Те продолжали идти, держась за руки, и не успел он к ним приблизиться, как они со звонким плеском прыгнули в воду. Они уплывали всё дальше в туман, а он долго ждал их на берегу, но они так и не вернулись… Пробудившись с чувством грусти и сожаления, он сел на кровати и стал дожидаться рассвета.

Перекусив простым завтраком, Чуньюй Баоцэ обвязал шею шарфом, надел шапку и собрался в одиночестве побродить по берегу. Такое облачение рассмешило хозяина: его развеселило, что городские совершенно не выносят холода и ветра. На берегу Чуньюй Баоцэ увидел человека с корзиной, собиравшего ракушки: приблизившись к одной из раковин размером с кулак, человек протянул к ней руку, как вдруг раковина выстрелила в него струёй воды. Человек, посмеиваясь, вытер лицо, поднял ракушку и положил в корзину. Ветер дул намного слабее, чем вчера, и в лучах восходящего солнца море отбрасывало во все стороны чарующие пурпурные отблески. Приложив руку ко лбу козырьком, Чуньюй Баоцэ посмотрел вдаль и увидел там смутные очертания острова. Он вспомнил того офицера, который увёз жену У Шаюаня и охранял остров. Впереди кто-то шёл ему навстречу. Когда человек приблизился, Чуньюй Баоцэ разглядел, что это женщина. Ветер трепал концы её шарфа и вздымал их высоко в воздух. Должно быть, своим нарядом он сильно выделялся на фоне местных, потому что женщина, приблизившись, пристально посмотрела на него. Чуньюй Баоцэ, словно ощутив удар током, шарахнулся в сторону и лишь с большим трудом овладел собой.

Ошибки быть не могло: прошедшая мимо него дама была той самой фольклористкой, Оу Толань. Её раскрасневшееся от утреннего ледяного ветра лицо казалось ещё чище и безмятежнее. Шарф у неё на шее был синего и фиолетового цветов, густые волосы блестели, как атлас. Её глаза он никак не мог забыть с тех пор, как впервые увидел их этим летом. Он стоял на прежнем месте, будто дожидаясь, когда она отойдёт подальше, и только потом осмелился двинуться вперёд. Её силуэт удалялся к западу, в сторону утёса. Может быть, сейчас она как раз проходит под ним: оттуда взлетело несколько чаек. Словно желая убедиться в правильности своих догадок, он время от времени поглядывал на запад. Она действительно дошла до утёса, вспугнув птиц, которые с криком взлетели и закружили в воздухе.

Вернувшись в деревню, он не пошёл прямиком в гостиницу, а сделал крюк, пройдя через восточную окраину деревни, и пришёл в ту же забегаловку с морской кухней. Хозяйка поинтересовалась, хорошо ли ему спалось ночью, и он ответил, что лучше не бывает — наверное, благодаря свежему морскому воздуху. Он уселся за стол и выпил чашку чая. Чтобы завязать разговор, он упомянул встреченную на побережье женщину.

— Она ездила по окрестным деревням два года и в конце концов решила вернуться в нашу деревню и поселиться здесь. Ей у нас очень нравится.

— Я слышал, что она во всём прислушивается к У Шаюаню и что они очень дружны.

Хозяйка рассмеялась:

— Да только если дружны. Этот-то, упрямый осёл, всё жену свою вспоминает.

— Хотите сказать, что они не могут быть вместе?

— Я думаю, глава У ещё сам не определился. Эта городская девица сперва увлекалась только рыбацкими запевками, а уж потом им увлеклась.

— Вы уверены?

— По-моему, это недалеко от истины.

Хозяйка подлила ему чаю и, напустив на себя строгий вид, проворчала:

— Человек — странное создание, уж если кого полюбит, то с концами. Сначала У Шаюань не в силах был расстаться с Пекином, а потом полюбил деревенскую женщину! А сейчас, когда эта женщина сбежала с офицером на остров, он её всё никак не отпустит…

Выйдя из забегаловки, Чуньюй Баоцэ долго думал об У Шаюане. Ему очень хотелось верить в то, что сказала хозяйка харчевни. Если это так, то глава деревни — поистине странный субъект. Загадочный мужчина, а ещё загадочнее женщина — та, что сбежала на остров. Какими чарами она должна обладать, чтобы породить в мужчине такую отчаянную привязанность к себе? От этой незнакомки он снова перенёсся мыслями к Оу Толань, и сердце его дрогнуло от страха. В этот момент ему самому захотелось оказаться на том острове и своими глазами взглянуть на сбежавшую, чтобы отыскать ответ на смущавшую его загадку. Наверное, этот ответ был так важен для него, поскольку он каким-то непонятным для него образом — прямо или косвенно — был связан со всем, что сейчас происходило. Чуньюй Баоцэ стоял на улице, обдуваемый морским ветром, и втягивал в себя ароматы утра, а в голове у него снова зазвучала рыбацкая запевка: «Вторая Барышня, ах ты пташка, но и не пташка… Увы и ах! Увы и ах!» Ну конечно! Разве может барышня быть птицей?

Поражённый этим очевидным фактом, он оцепенело уставился на чёрную мостовую под ногами и побледнел от ужаса.

5

Прошёл день, за ним миновала ночь. Ночуя на деревянной кровати убогой деревенской гостиницы, Чуньюй Баоцэ не желал покидать деревню с пустыми руками. Когда в комнату вошёл Старый Сом, постоялец сказал ему с каменным лицом:

— Никто так и не смог мне объяснить, кто такая Вторая Барышня из запевок, которые ты мне пел. Это никуда не годится. Если не можешь объяснить, кто она, тогда верни мне деньги.

— А? Ну и ну! — воскликнул Старый Сом. — Шантажировать меня вздумали? Кто ж такое сможет объяснить? — Он заохал, а затем неловко засмеялся: — Это ведь шутка?

— Нет, не шутка.

Старый Сом подскочил:

— Так чего же вы хотите?

— Ты не только деньги мне вернёшь, но и за постой я не стану платить, — угрюмо проговорил Чуньюй Баоцэ. — И у меня слова с делами не расходятся, так и знай!

— Боже мой, у меня поселился мошенник! Но только… только я вас не боюсь ни капельки, мы ещё посмотрим, кто кого!

Старый Сом, надувшись и округлив глаза, вышел из комнаты, сел на пороге и принялся думать. На губах у него появилась холодная усмешка. Надо всем показать этого чужака-проныру. Выйдя на улицу, он собрался пойти к дежурным сельского комитета и пожаловаться. Быть может, удастся куда-нибудь эвакуировать джип этого бесцеремонного молодчика. Пройдясь немного, он встретил старика, сидевшего на раскладном стульчике и курившего. Хозяин гостиницы склонился перед ним и громко спросил:

— Дядюшка, вы всю жизнь ловите рыбу и запевки петь умеете, может быть, вы знаете, что за пташка эта Вторая Барышня из запевок?

Внимательно выслушав вопрос, старик махнул рукой:

— Так это не пташка.

— Кто же тогда? Сколько ей лет? Где она живёт?

Старик покосился на него, преисполненный негодования:

— Тьфу! Да если бы она сейчас была жива, ей было бы уже несколько сотен лет! Я-то почём знаю!

Пока они разговаривали, рядом кто-то остановился. Подняв головы, они увидели У Шаюаня. Этот человек не боялся холода: на нём под распахнутым пальто был надет только толстый свитер. Подошедший с улыбкой смотрел на обоих собеседников. Тыча пальцем в сторону У Шаюаня, старик сказал:

— Пускай он тебе расскажет, а если уж и он не сможет, то никто на свете не сможет.

Старый Сом поведал обо всём, что произошло с ним за последние сутки. У Шаюань рассмеялся, а отсмеявшись, с серьёзным видом ответил:

— Наверное, тут действительно лучше обратиться к специалисту. Спроси у Оу Толань.

Старый Сом зашагал по переулку на восток, беспокойно оглядываясь на У Шаюаня. Тот поправил очки, догнал его и тронул за плечо:

— Это любопытная задачка, ей наверняка будет интересно. Давай я схожу с тобой.

Пройдя по переулку метров двадцать-тридцать, они оказались перед небольшой хижиной с фундаментом из чёрного камня. Постучали. Дверь открылась, на порог вышла хозяйка и поприветствовала их. У Шаюань коротко изложил цель прихода и велел своему спутнику войти.

— Ты тоже входи, — повелительным тоном обратилась женщина к У Шаюаню.

Оба гостя тихонько прошли в дом. Старый Сом впервые оказался в доме фольклористки и сейчас удивлённо раздувал щёки. Аналогичные старые деревенские хижины, даже если в них прибраться, абсолютно не походили на эту, с её натёртым до блеска полом из каменной плитки. В центре комнаты возвышался длинный стол, который, видимо, служил и как обеденный, и как письменный. На скатерти из грубой ткани лежали книги и ноутбук. Возле стола, где стояло кресло, пол был укрыт квадратным ковром. Благодаря большой печи в доме было очень тепло. Вдоль стен стояли разнообразные деревянные шкафы, сундуки и комоды с разложенными на них ракушками, кораллами и глиняными фигурками тигров. Дом наполнял слабый аромат хризантемы.

— Осмелюсь утверждать, что к нам в деревню прибыл ещё один любитель фольклора, — начал свою речь Старый Сом.

Оу Толань села за стол, налила мужчинам чаю и кофе и ответила:

— О, это прекрасно. Расскажите, кто он такой?

Старый Сом взял свой кофе, отхлебнул и нахмурился:

— Он из демобилизованных вояк, заняться нечем, вот он и рассекает на своей развалюхе, ест и пьёт на халяву. Может, надеется разжиться здесь антиквариатом, мне такие раньше уже попадались.

— Коллекционеры антиквариата не станут тратить деньги на запевки, — возразил У Шаюань, беря в руки чашку с чаем.

— Я бы на него поглядела, мне любопытно, — сказала Оу Толань.

Старый Сом кивнул:

— Он как услышал, что здесь есть специалист, который разбирается во всяких прибрежных штуках, сразу воодушевился и пожелал с вами встретиться!

У Шаюань взглянул на неё с улыбкой:

— О «всяких штуках» вы, несомненно, сумеете пообщаться.

Оу Толань встала из-за стола, подбросила в печь дров, а затем тихо сказала:

— Пойдём повидаемся с ним. Насчёт денег он, наверное, пошутил.

Старый Сом замотал головой:

— Я его к вам приведу, и дело с концом. Вы крупный учёный, пусть он сам придёт к вам на поклон!

— Точно-точно, на поклон, — поддакнул У Шаюань.

Старый Сом поспешно удалился и вскоре привёл гостя — тот шёл позади него и как будто был немного напряжён. На ходу он дышал на свои руки. У Шаюаню и Оу Толань сразу бросились в глаза слегка вьющиеся волосы, тяжёлый взгляд, прямая и гордая осанка, дерзкое и в то же время стыдливое выражение лица этого мужчины, которому на вид было уже за пятьдесят. Оу Толань встала и поприветствовала его, а У Шаюань, встав между ними, пригласил:

— Присаживайтесь, не стесняйтесь.

— Ах, как здесь тепло, здесь… — Гость окинул взглядом комнату, очевидно, заинтересовавшись интерьером. Потирая руки, он вздохнул: — До чего же хорошо, до чего спокойно, просто замечательно!

Оу Толань без лишних разговоров налила ему чаю, он принял из её рук чашку и отхлебнул:

— Как хорошо!

— Вы же собирались расспросить о своём деле! — нетерпеливо вмешался Старый Сом. — Вот, перед вами специалист! Так что спрашивайте обо всём по порядку, она на все ваши вопросы ответит без труда…

— Верно, это прекрасно. О, я сначала представлюсь, ну так вот… — Чуньюй Баоцэ повторил свою прежнюю легенду про отставного военного, любителя путешествий и фольклора, а затем поднял вопрос о Второй Барышне.

Оу Толань всё это время внимательно слушала его, подперев обеими руками подбородок, с едва заметной улыбкой на лице и время от времени хмурясь. Чуньюй Баоцэ впервые имел возможность вот так, совсем вблизи, взглянуть на неё. Он то и дело опускал глаза — естественный рефлекс, чтобы не обжечься от долгого созерцания её красоты, — или отводил взгляд, изумлённо вздыхая. Он обнаружил, что сидевшая перед ним женщина напоминает растение, проросшее в воде, но не оставившее на себе ни капли ила, не замутнённое ни житейскими бурями, ни жизненными горестями, чистое и изящное, насыщенное водяным паром. Чёрные блестящие глаза, сверкающие, как хрусталь, зубы. От неё исходил едва различимый аромат хризантемы, наполнявший благоуханием всю комнату. Её руки представляли собой настоящее произведение искусства, выполненное без единого изъяна, начиная от кончиков пальцев и заканчивая тыльной стороной ладоней. Она вся излучала новизну молодости и мягкость зрелости, которые смешивались в гармоничное единство. Впечатления и эмоции от такой красоты не поддаются описанию. В этот момент он внезапно вспомнил своего боевого товарища и партнёра — Комиссара. Если бы сейчас она была здесь, то наверняка прошептала бы ему на ухо: «Вот таким образом!» — эту фразу она использовала всякий раз, когда требовалось быстро принять какое-то решение.

Теперь он стал лучше понимать, что случилось летом: тогда под навесом ему хватило одного беглого взгляда, чтобы навсегда потерять покой из-за этой незабываемой женщины. Это явление имело под собой мощное основание, которое теперь стало очевидным.

— Однако, — он кашлянул, прочищая горло, — однако нам ещё надо обсудить Вторую Барышню, которая, по всей вероятности, покровительница моря, как мне кажется…

Улыбка на лице Оу Толань стала шире, она взглянула на У Шаюаня, затем на хозяина гостиницы и сказала:

— Вы только посмотрите, как серьёзен и настойчив этот господин!

Она встала и подошла к узкому и длинному деревянному столику напротив большого стола. На столике стояла маленькая звуковая колонка. Склонившись над колонкой с мобильником, она предложила:

— Давайте послушаем одну запевку.

В тот момент, когда Оу Толань уселась на прежнее место, из колонки зазвучала запевка, громкость которой нарастала. Все присутствующие сосредоточились и воодушевились. Запевка исполнялась большим количеством голосов, поэтому звучала внушительно. Председателю Чуньюю это сильно напоминало сценическое выступление: тональность становилась то выше, то ниже, в исполнении смешивались декламация и пение — сначала громкое, даже разнузданное, оно переходило в крик, а потом сменялось тихим речитативом, низкие интонации чередовались с высокими, медленный темп — с быстрым, затем вновь поднималась волна, и голоса становились выше, переходя в громкие завывания. Запевки исполнялись, конечно же, грубыми голосами тех молодцев, что круглый год промышляют на побережье, голосами пропахших рыбой мужчин, постоянно вступающих в борьбу с ветром и волнами. Этот клич словно перенёс его в юность; ему казалось, будто он снова очутился в каменоломне и слышит вопли и крики рабочих…

«Вторая Барышня, ах ты пташка, но и не пташка… Увы и ах! Увы и ах!» — то и дело выводил хор, а за этой фразой следовали аккорды и вздохи. Первую часть, судя по грубому голосу, проревел какой-то здоровяк, вторую часть подхватил хор. «Увы и ах» пропели все вместе с усиленным ритмом, будто кто-то бросал камни на влажный песчаный берег. «Раз-два — взяли! Снова взяли! Снова взяли! Снова взяли!» — выкрикивали из колонки снова и снова, настойчиво, возбуждённо, изо всех сил, всё в том же порядке: один запевал, остальные подхватывали. «Вперёд, вперёд, к устью пойдём! Ай-цзай! Ай-цзай!» Уже сменилось несколько запевок, но ритм выкриков и тональность оставались прежними, только содержание немного менялось. Но вот выкрики на время стихли, и началась запись, явно отличающаяся от предыдущих. В ней также упоминалась Вторая Барышня, но тональность была совсем другая. Это ключевое обращение в первой фразе запевалы звучало намного пронзительнее и протяжнее, а голос был в разы звонче, в нём были слышны шутливые интонации; в предыдущих же запевках грубый голос звучал жёстко, неистово и дерзко, и так вплоть до последнего аккорда. Запевки делились на категории в зависимости от того действия, которое они сопровождали, — «забрасывание сетей», «вытаскивание сетей», «сворачивание сетей», «переноска сетей», и различались они не только содержанием, но и ритмом, манерой запевать и подхватывать.

Все присутствующие погрузились в звучащие выкрики, и даже когда колонка замолчала, они ещё долго не могли прийти в себя. У Шаюань, который, конечно, уже слышал их раньше, пояснил гостям:

— У Оу Толань полно таких записей, за весь день не переслушать.

Старый Сом, раскрыв рот, глубоко вдохнул и с победоносным видом обратился к Чуньюй Баоцэ:

— Теперь поняли, что к чему? Глаза-то раскройте!

Чуньюй Баоцэ молчал. Он поднял голову и встретил тёплый взгляд Оу Толань.

— Вот это да! До чего же величественные запевки! — воскликнул он. — Я впервые такое слышу! Как вы это записывали? Прямо здесь, в деревне?

Оу Толань кивнула:

— Да, в здешних рыбацких деревнях. Та, которая самая длинная, записана в Цзитаньцзяо, этим я обязана главе У, он обратился к старикам, которые раньше занимались рыболовством, попросил их найти какую-нибудь ненужную большую сеть и показать, как они в своё время ловили рыбу. Сколько хлопот я ему доставила…

Старый Сом мельком взглянул на Чуньюй Баоцэ:

— Поди, пришлось уйму денег заплатить, без денег-то старики не стали бы ничего показывать.

— Одни деньги у тебя на уме! — скривил губы У Шаюань.

Оу Толань улыбнулась:

— Конечно же, я хотела отблагодарить их деньгами, но господин У не разрешил, он потом сам угостил стариков вином.

Старый Сом расхохотался.

— Я бы хотел попросить вас, как учёного-фольклориста, рассказать мне о Второй Барышне… — обратился Чуньюй Баоцэ к Оу Толань.

Та перестала улыбаться:

— Я так же, как и вы, в своё время задалась вопросом, кто стоит за этим постоянно упоминаемым именем. В здешних краях без неё не обходится ни одна запевка, но никто не может ничего точно сказать — ни кто она, ни откуда взялась, так что я оставила поиски.

— Вы… я бы на вашем месте обязательно докопался до истины. — Чуньюй Баоцэ взглянул ей прямо в глаза.

В её взгляде блеснуло одобрение, и она посмотрела на сидевшего рядом У Шаюаня:

— А может, и правда стоило это сделать! Как думаешь?

Глаза У Шаюаня за стёклами очков казались преувеличенно большими и в то же время далёкими. Он покачал головой:

— Это сложнее, чем археологические раскопки!

— Это и есть археологические раскопки, — заметила Оу Толань.

Она повернулась к Чуньюй Баоцэ:

— Я знаю, что эта женщина не стареет, ей всегда восемнадцать-девятнадцать лет, не больше. Она живёт у моря уже как минимум тысячу лет, но рыбаки в своих запевках описывают её очень скупо, всё время одной и той же фразой. Удивительно то, что благодаря смене тональностей и интонаций в этих повторах можно вообразить себе гораздо больше, чем говорится в легендах…

Слушая её, Чуньюй Баоцэ погрузился в своё воображение. Перед ним словно возникла деревенская девушка на морском берегу, скорее призрак, чем живой человек. Образ получился озорной, миловидный, кокетливый и немного порочный.

— Можно утверждать, что она существовала на самом деле? — спросил он наконец.

У Шаюань, выглядевший абсолютно довольным, посмотрел в лицо Оу Толань. Он ждал ответа не меньше, чем тот, кто задал этот вопрос. Оу Толань подлила всем кипятка, проверила печку и, усевшись на место, ответила:

— Да. В легендах говорится, что она из бедной семьи, часто ходила к морю погулять или купить рыбы и креветок. Поскольку рыбаки в основном ходили голышом, к ним почти никогда не подходили женщины и тем более девушки. Если рядом с ними оказывалась особа противоположного пола, они чувствовали себя неловко и чуть ли не впадали в панику и взволнованно галдели. Стоило им завидеть её вдалеке, как они начинали кричать…

Старый Сом хлопнул себя по коленям:

— Вот ведь дерзкая девица, а? Если бы у меня была такая дочь, она у меня таких оплеух получила бы!

У Шаюань улыбнулся.

— Я думаю, такие истории происходили нечасто, — продолжала женщина, глядя на него, — или же вовсе были вымыслом; большинство из них рыбаки сочиняли, чтобы расслабиться и снять с себя напряжение. На расстоянии по меньшей мере восьмидесяти ли на восток и на запад от Цзитаньцзяо в прибрежных деревушках рыбаки выкрикивают в запевках одно и то же имя, до чего удивительно!

Старый Сом взглянул на Чуньюй Баоцэ:

— А то, что какую-то девицу называют пташкой, это на что ж похоже?

Оу Толань покачала головой:

— Это вовсе не означает ничего аморального, здесь слово используется в том же значении, что и «эта вещица» или «этот человек», хотя, конечно, не без оттенка заигрывания. Кто-то объяснял это как ругательство, но это неверно; хотя в местных историко-географических описаниях есть такая интерпретация, она попахивает буквализмом. И даже восклицание «хай-цзай», то есть «увы и ах», кто-то толковал исходя из его созвучия с некими матерными словами, и это тоже неверно. Здесь предельно важно связать вместе контекст и основной посыл всех запевок, тогда можно понять это как выражение, созвучное с «вот те на!», как преувеличенный вздох: они неожиданно видят, что к ним приближается Вторая Барышня, и дружно вскрикивают…

Чуньюй Баоцэ тихонько слушал, следя за её мыслью, а про себя думал: «Ну и ну, ишь как старается! Самый настоящий учёный, неплохо, надо внимательно слушать, у неё и правда глубокие познания!»

Он был согласен с её анализом и умозаключениями, потому что, когда голозадые рыбаки в расцвете сил, занятые работой, вдруг видят незваного гостя, который оказывается женщиной ослепительной красоты, их волнение превосходит все пределы! Они сразу же забывают об усталости и обязательно начинают что-то выкрикивать. Возможно, среди них найдутся озорники или распущенные ребята, но их можно понять, потому что женщине никак нельзя появляться в таком месте! Пока он был занят этими мыслями, Старый Сом задал У Шаюаню провокационный вопрос:

— Тогда что же означает «Раз-два — взяли! Снова взяли! Снова взяли! Снова взяли!»? Хи-хи, готов поспорить, что это что-то нехорошее!

Он говорил тихо, но Оу Толань услышала его и сразу ответила:

— В этих восклицаниях тоже нет ничего непристойного, здесь снова неверная интерпретация. На самом деле это всего лишь фонетическая вариация выкрика, а оригинал звучит так: «Тянем верёвку! И снова тянем!»

У Шаюань хлопнул хозяина гостиницы по плечу:

— Тебе надо мыслить позитивнее; если бы ты был рыбаком и тянул сети, то не стал бы ничего такого надумывать.

Чуньюй Баоцэ даже не улыбнулся. Он заметил, что под ударом ладони У Шаюаня хозяин гостиницы весь сжался, как ребёнок, и боязливо посмотрел на Оу Толань. Он вспомнил только что прослушанную запись запевок и, выпрямившись, как прилежный студент, спросил:

— Итак, объясните, пожалуйста, почему в некоторых запевках сначала звучит грубый кричащий голос, затем хор, и вдруг голоса становятся тихими, как будто шепчут? Рыбаки во время работы так и исполняли эти запевки?

Выслушав его вопрос, Оу Толань кивнула и снова включила один из фрагментов с резким переходом от громкого к тихому исполнению. Действительно, в этой запевке после громкого выкрика все голоса резко притихли: казалось, хор дружно вздыхал.

— Поначалу я тоже не поняла, такой ритм и изменение высоты звука показались мне слишком театральными. Но я не верила, что старики делают это нарочно, для публики. Они снова и снова утверждали, что так запевки и исполнялись. Сравнив запевки из соседних деревень, я обнаружила между ними колоссальные различия. В деревнях к востоку от Цзитаньцзяо изменение тональности намного слабее. Здешние же запевки куда красивее и намного более волнующие. В чём же причина таких изменений? Возможно, в том, что, исполняясь из поколения в поколение, запевки лишь со временем обрели такую форму. Посмотрите на рельеф Цзитаньцзяо: с одной стороны — залив, основной район рыбного промысла; с другой стороны — обширный Бохайский залив. С весны по осень, в рыболовный сезон, дуют то юго-западные, то северо-западные муссоны. В конце осени их сменяют самые суровые северо-восточные ветра. Летом и осенью направление ветра разное, что связано с тем утёсом. Рыбакам часто приходилось «глотать ветер», то есть исполнять запевки, раскрывая рот навстречу морскому ветру. В это время они, выпевая «хай-цзай», вынуждены были меньше раскрывать рот. Так и получилось, что подхватывающие должны были понижать голос. Со временем такая манера эволюционировала в услышанный нами только что «шёпот». Такова логика, внушённая человеку самой природой…

Старый Сом почесал в затылке; вдруг его рука замерла над макушкой, и он уставился на Оу Толань. Чуньюй Баоцэ ощутил на себе испытующий взгляд и понял, что взгляд этот принадлежит У Шаюаню. Он сделал вид, что ничего не замечает, и улыбнулся Оу Толань наивной улыбкой ребёнка, слушающего сказку.

Глава 6

Зелёная дверь

1

Чуньюй Баоцэ вылез из джакузи, небрежно набросил на себя банный халат и обратился к секретарю Платине:

— Найдите мне учёных-фольклористов, и желательно, чтобы они разбирались в рыбацких запевках и приморских деревнях.

Секретарь, расставив ноги, сделал запись в блокноте и повторил:

— Желательно с деревнями… угу.

— И чтобы никаких шушуканий потом.

— Понял, — кивнул Платина, — никаких шушуканий.

— Теперь проваливай.

Когда секретарь уже отошёл на несколько шагов, хозяин прокричал ему вслед:

— Принеси мне какие-нибудь книги потолковей!

Платина обернулся:

— А на какую тему?

— Политика, культура, экономика, философия — всё что угодно!

Секретарь ушёл. Чуньюй Баоцэ зажал в зубах сигару, но не прикурил её. Эти сигары Подтяжкин привёз с Кубы в позапрошлом году, хотя до сих пор так и не понял, зачем их у него выпросил некурящий хозяин. Вспомнив о Подтяжкине, Чуньюй Баоцэ вернулся в офис и, нажав на кнопку, велел:

— Вызвать ко мне внука.

Подтяжкин сразу же прискакал в мансарду в сопровождении замдиректора, которая была густо нарумянена. Хозяин усадил обоих напротив себя и заговорил с ними, закинув ногу на ногу. Подтяжкин заметил, что председатель совета директоров опять в своём репертуаре: даже не потрудился запахнуть банный халат. Однако зам Подтяжкина в этот раз сохраняла невозмутимость, поэтому он тоже решил не обращать ни на что внимания.

— Мы продолжаем работать над вашим заданием, — доложил Подтяжкин. — Я отправил свою помощницу к Физиономии — сами знаете, она умеет с ним разговаривать как никто другой. Пусть сама вам всё расскажет.

Упоминание Физиономии вызвало у Чуньюй Баоцэ чувство отвращения, но он сдержался и продолжал слушать. Замдиректора выдохнула:

— Председатель, вы же понимаете, Физиономия выполняет всё, что я говорю, но с оглядкой на вас. Эта важная шишка в нашем присутствии теряет всё своё высокомерие и только улыбается…

— Вы не потакайте его закидонам, — перебил её Чуньюй Баоцэ. — С этим сукиным сыном надо построже!

Она понурила голову:

— Выберу самую важную информацию. Он согласился побеседовать с властями округа, расписать им, какое хорошее дело вы задумали, мол, корпорация «Лицзинь» — настоящий мастер. Он считает, что слияние нескольких рыбацких деревень — сущий пустяк, мол, нам нужно ускорить процесс урбанизации, и если бы было несколько корпораций «Лицзинь», это значительно облегчило бы задачу. Вы только представьте себе, так и сказал!

Чуньюй Баоцэ вытащил изо рта сигару и, тыча ею в сторону заместительницы, сказал:

— Нечего с ним рассусоливать. Я думаю, ему и самому неохота обсуждать всякую ерунду, главное — чтобы он помнил о деле и не упустил нужный момент.

— Руководство уж наверняка помнит.

Зам Подтяжкина, пока тот тихо переговаривался с Чуньюй Баоцэ, собралась уходить. Чуньюй Баоцэ похлопал её по плечу:

— Останься с нами, послушай, у нас от тебя нет секретов.

Подтяжкин вынул из портфеля свёрнутую в рулон карту и, расстелив её на столе и нацепив очки, ткнул пальцем в какую-то точку на ней:

— С Цзитаньцзяо придётся повозиться, с двумя соседними деревнями в целом проблем не будет. Главное — договориться с их главами; достаточно им открыть рот, и всё легко решится.

— Ну и как, открыли?

— У нас наличных целая пачка, мы её разбили на несколько частей, один рот раскрылся, другой пока нет.

Чуньюй Баоцэ склонил голову набок:

— Что это значит?

— У него аппетит неуёмный, он нам швырнул деньги обратно и заявил, что хочет яхту.

— Какую ещё яхту?

— Чтобы выходить в открытое море. Мать его, это грабёж средь бела дня.

— Ну и подлец! — взревел Чуньюй Баоцэ.

— Я натравила на него полицейских, — влезла в разговор замдиректора, — чтобы те его хорошенько отделали, затем мы сунули его в холщовый мешок и швырнули прямо в ледяное море. Тут он сразу заголосил, а на следующий день послушно принял пачку купюр…

Она прямо-таки задыхалась от смеха.

Чуньюй Баоцэ сказал, поигрывая сигарой:

— К У Шаюаню такие меры применять нельзя, он из интеллигентов.

— Само собой, — кивнул Подтяжкин, — в зависимости от обстоятельств мы применяем разные подходы. Сначала мы предоставим ему возможность высказаться по таким вопросам, как система акционирования и форма инвестирования, передадим инициативу в его руки.

Чуньюй Баоцэ небрежно взглянул на расстеленный на столе план, хмыкнул и взмахнул рукой:

— Не забывайте о принципах, эффективности и дисциплине! Надо как можно скорее расколоть этот крепкий орешек по имени У Шаюань! Ступайте, у меня ещё есть дела…

Посетители удалились. Скинув с себя халат, Чуньюй Баоцэ прошёл во внутреннюю комнату и там лицом к лицу столкнулся с Куколкой. Та несла в руках одежду. Полотенцем она обтёрла его голову, на которой оставались капли воды. Они пересекли комнату и направились прямиком в просторную гостиную с диваном. На письменном столе стоял букет свежих цветов, поблёскивавших каплями росы. Они сели: Чуньюй Баоцэ расположился полулёжа, а Куколка, подложив себе пуховый коврик, села чуть поодаль. Председатель вынул из картонной коробки стопку аккуратно отпечатанных черновиков и подтолкнул их к ней:

— Полистай вот это, пока мы тут болтаем. На самом деле надо было раньше тебе рассказать, ты ведь управляющая замка и имеешь право знать обо всём. Разве не так?

Куколка хранила молчание. Она осторожно засунула листы бумаги обратно в коробку, прижала к себе, как младенца, и посмотрела на этого мужчину, довольного исполнением своих желаний и в то же время страшно измотанного и одряхлевшего: затмив современников своими достижениями, он оставался беспечным и даже легкомысленным, только и думал, как бы спрятаться в своём замке. Она надеялась, что он снова окрепнет, возьмёт себя в руки, станет таким же энергичным и амбициозным, как прежде. Его блестящие вьющиеся волосы и два плотных ряда зубов говорили ей о том, что в этом человеке до сих пор таились сила и горячность, что он способен был пройти ещё долгий путь. Он потратил много времени на рассказ о своём прошлом, словно проводил инвентаризацию своей памяти. Смогут ли итоги этой инвентаризации вновь пробудить в нём отвагу и мужество? Когда человек становится достаточно стар, что для него означает погружение в воспоминания? Это было недоступно её пониманию… Чуньюй Баоцэ вздохнул:

— Когда я прихожу в мансарду или нахожусь в замке, я чувствую себя, как завывающий старый леопард. Я не знаю, как долго ещё смогу идти. Во время приступов моей «болезни нелюдимости» я всё равно что мёртв. Но я всё же хочу, чтобы молодая душа вернулась в мир людей и начала всё сначала! Наверное, это несбыточная надежда, и я уже на это не способен… Комиссар всё знает, поэтому поспешила покинуть меня. Никто не понимал меня так, как она, до того она проницательна. Она терпеть не может полумёртвых, ей нужно, чтобы рядом был мужчина молодой и полный жизненных сил. Когда будет возможность, ты обязательно должна с ней познакомиться, она многому научит тебя, начиная с постельных дел и заканчивая навыками обращения с оружием: она настоящий мастер. Ай, какая жалость…

Он замолчал.

— О чём вы жалеете? — спросила Куколка.

Какая жалость, что её лучшие годы не пришлись на самый разгар настоящей войны. То был лишь короткий период военных стычек, и не успела она войти во вкус, как всё закончилось. Она всегда с тоской вспоминала партизанскую жизнь и говорила мне: «Если бы мы родились на несколько десятилетий раньше, ты бы, может быть, воевал вместе со мной и прикрывал мне тыл». И я в это верю. С её маленьким ростом и крепким телосложением она словно рождена для войн! О, ты не видела её с заткнутыми за пояс маузерами и с поджатыми губами — прирождённый командир партизанского отряда! Курила она больше, чем мужчины, от курения у неё все зубы почернели, а губы посинели. Я-то некурящий, так она, приникнув губами к моим губам, вдыхала мне в рот дым. Она всегда держала своё слово. Корпорация «Лицзинь» была для неё площадкой для маневренных боевых действий, которыми она единолично руководила. Она караулила меня сзади с обеими пушками в руках; мне было дозволено только рваться вперёд, но не разрешалось отступать. Теперь, когда она ушла, некому руководить боевыми действиями, а мне самому в этой войне не победить. Иногда я думаю: как было бы хорошо, если бы Куколка была такой же, как Комиссар. Но это невозможно, вы с ней совершенно разные. Она была учительницей в начальной школе, и это всё решает. О, с этого и следует начинать, рассказывая о ней, — с того, что она была учителем начальных классов. Читай с самого начала.

2

Ранее из отрывочных рассказов Чуньюй Баоцэ в голове у Куколки сложилась стройная и печальная картина его жизни; теперь же, когда эта картина предстала перед ней в виде книги, её душа затрепетала.

Когда Баоцэ было два года, его отец погиб в межклановой вооружённой стычке. Вдова с сиротой не могли больше оставаться в своей деревне, поэтому мать взяла сына к себе на закорки и пустилась в бега. Побираясь по пути, они добрались до Лаоюйгоу. Их приютила в своей каменной хижине одинокая старуха, и они наконец обрели кров. Получить местную прописку было сложно, но им посодействовал некто по прозвищу Макак. Человек этот на пару со своим сыном Цяньцзы похвалялся своей силой и вёл себя дерзко и вызывающе.

— Вся деревня в моих руках! — заявлял он.

Мать Баоцэ испытывала к нему безграничную благодарность, а он, впившись в неё глазами, отвечал:

— Отблагодаришь, и дело с концом!

Однажды он сильно напился, ворвался к ним среди ночи и на глазах у Баоцэ и у старухи начал к ней приставать. Мать Баоцэ упрашивала отпустить её, а старуха взмолилась:

— Барин, на коленях тебя прошу!

Макак выругался и ушёл.

Три дня спустя мать Баоцэ вернулась с работы в изорванной одежде. Старуха стала расспрашивать её, но она ничего не рассказывала. После этого она ещё несколько раз возвращалась домой со следами побоев на лице, но по-прежнему молчала как рыба. Настала осень. Мать Баоцэ заболела, лицо её пожелтело и обрело восковой оттенок, — похоже, оставалось ей недолго. Она вложила ручонку Баоцэ в большую грубую ладонь старухи:

— Тётушка, я совсем плоха, позаботьтесь о нём как о родном внуке.

Отдохнув несколько дней, она взяла корзину для соломы, вышла из дома и больше не вернулась. Деревенские обнаружили у колодца в кукурузном поле труп зарубленного Макака, рядом с которым валялись корзина и окровавленный серп. Мать Баоцэ покончила с собой, бросившись в колодец.

Ту осеннюю ночь и завывающий ветер мальчик запомнил на всю жизнь: Цяньцзы с ружьём ворвался к ним в дом и бросился со штыком на маленького Баоцэ. Старуха, рискуя жизнью, прикрыла его… Маленький Баоцэ выжил и с тех пор, словно маленький зверёк, всюду ходил за ней следом.

Куколка глубоко вздохнула, подняла голову и посмотрела в окно. Ей хотелось перевернуть эти страницы, пропитанные кровью и слезами, но они притягивали её взгляд. Каждая строчка, словно протоптанные теми людьми глубокие следы, бросалась в глаза: голод и унижения, притеснения и невзгоды. Старуха оберегала Баоцэ как родного внука. Он вырос и пошёл в начальную школу. Школьная жизнь стала в его жизни ярким и радостным эпизодом благодаря появлению директора по имени Ли Инь. Куколка долго и пристально смотрела на этого отважного и решительного мужчину, вообразила всё счастье, которое он ей дал, те радости и потрясения, которые когда-то переживало его юное сердце.

— Когда я впервые увидел этого человека, то сильно удивился: он был одет в синюю куртку, его худое вытянутое лицо сияло белизной, волосы были чёрные как смоль, на шее повязан серый шарф. Мне тогда показалось, что он упал прямиком с небес, в его облике просто не было места унынию. Позже я узнал, что родина его очень далеко — в городке под названием Циндао.

Чтобы купить Баоцэ новую одёжку, старуха собирала лекарственные травы в горах, но однажды упала и повредила ногу. Цяньцзы и его дружки обращались с ней, как с преступницей, и заставляли её каждый день работать, а когда у неё выдавалась свободная минутка, отправляли мести улицы. Баоцэ не мог смотреть, как она метёт улицы, волоча за собой изувеченную ногу. Однажды, когда он пришёл в школу, его одноклассник, мальчишка с заострённым носом, догнал его и, гримасничая, стал изображать, как его хромая бабушка подметает улицу. Сердце Баоцэ бешено заколотилось; он, не сказав ни слова, убежал и спрятался. Одноклассник между тем вошёл в раж и своим криком привлёк ещё нескольких ребят. По мере того как они приближались, Баоцэ всё сильнее вжимался в свой угол. Мальчишка с заострённым носом подошёл к нему почти вплотную. Руки у Баоцэ вдруг потяжелели, он хотел вытереть глаза, но едва поднял руку, как она тут же сжалась в кулак, который сам собой врезался в остроносое лицо противника. Тот взвыл, из его носа хлынула кровь. Остальные отступили на несколько шагов и скучковались. Кто-то обхватил Баоцэ за пояс, так что он не мог пошевелиться, а затем остроносый зарядил ему ногой в живот. Баоцэ упал, и стайка одноклассников принялась топтать его. Он прикрыл руками лицо и плотно зажмурился. До его слуха долетали крики: «Бей его, бей! Бей, пока он не заскулит!» Он стиснул зубы, не издав ни звука. Через некоторое время ему удалось вырваться и убежать от них.

Его новая одежда была вся в крови. Когда он направлялся к классу, его увидел директор Ли Инь:

— А? Что случилось?

Баоцэ ничего не ответил. Ли Инь сел перед ним на корточки, осмотрел его и поспешно увёл. За классом располагалось несколько комнатушек. Ли Инь открыл небольшую дверь зелёного цвета. Баоцэ изумился: крохотное помещение сияло чистотой, внутри стояли кровать, небольшой столик, малюсенький книжный стеллаж; кровать была аккуратно застелена, а сверху укрыта белым ажурным полотном… Ли Инь достал ватный тампон и вытер мальчику лицо, а затем осторожно протёр губы. Наложив на рану лекарство, директор влажным полотенцем стёр следы крови и грязи с перепачканной одежды. По поводу своего нового костюма Баоцэ переживал больше всего.

Когда он вернулся домой, бабушка лежала на кане[12] и отдыхала, а сбоку от неё расположилась кошка. Бабушка подобрала её однажды, когда мела улицы. Увидев на лице мальчика синяки, она сразу же вскочила. Баоцэ соврал, что упал во время занятия физкультурой. Бабушка вывела его на свет и осмотрела синяки, со вздохом покачала головой, но ругать не стала. Мальчик взял на руки кошку, та дрожала и лизала ему руки. Он всегда завидовал тем, у кого были дома кошки, но бабушка отвечала, что у них нет возможности содержать животное. Теперь же она сама принесла домой кошку. Благодаря этому зверьку Баоцэ почти забыл обо всём, что произошло днём. Ночью, ворочаясь рядом с бабушкой, он обнял урчащую кошку, и его наполнило счастье.

На следующий день Баоцэ написал в своём школьном сочинении про кошечку: «Это был по-настоящему радостный день, потому что у меня появилась она». Он со всей искренностью описал то счастье, которое наполняло его душу. Прочтя все сданные сочинения, Ли Инь выбрал среди них сочинение Баоцэ и прочитал перед всем классом. Мальчик стиснул зубы, словно испытывал боль. После урока Ли Инь снова привёл его в ту комнатку с книгами и категорично сказал:

— У тебя настоящий писательский дар!

Ли Инь дал Баоцэ почитать две книги. Очарованный ими, мальчик вернулся домой и прочёл их залпом. Одна из них представляла собой длинный роман, другая — сборник рассказов. Он не мог и вообразить, что на свете бывают такие увлекательные истории, и живо представлял себе каждого из героев, каждое описанное событие и даже животных — а упоминались там корова, лошадь, кошка и собака, а также птицы. Небеса и разные земли, водоёмы и реки живо возникали в его воображении. Как же жалко было возвращать книги учителю! Хотелось почитать ещё.

Той весной бабушка скончалась от болезни. Это означало смерть и для Баоцэ: ему казалось, что всё вокруг умерло. Кошка тоже исчезла. Баоцэ пришлось перебраться в школьное общежитие — теперь он жил вместе с учениками из других деревень, но время от времени наведывался в свой прежний дом. Уткнувшись лицом в оставленную бабушкой подушку, он горько плакал:

— Бабушка, ты же забрала с собой кошку, почему не забрала меня?

По вечерам он засыпал в слезах, а проснувшись, шёл на уроки — голодный и совершенно без сил. В это время Ли Инь принёс удивительную новость: школа с периодичностью раз в два месяца будет выпускать собственный журнал, статьи могут писать и учителя, и ученики, лучшие статьи будут публиковаться.

— Ты будешь писать ещё больше и ещё лучше! — воскликнул Ли Инь, положив руки на плечи Баоцэ.

Мальчик не отрываясь смотрел на директора, нахмурившись и раздувая ноздри.

— Угадай, как будет называться наш школьный журнал? — спросил Ли Инь и, не дав ему времени на догадки, сам же ответил: — Он будет называться «Хуади» — «Цветущая земля»!

Через несколько дней Ли Инь показал ему обложку будущего издания — чёрный рисунок на белоснежном фоне: дерево, птица, облако, усыпанная живыми цветами земля. Все эти рисунки были созданы самим директором: в изготовлении клише он был настоящим мастером, чего он только не умел! Баоцэ приблизил бумагу с рисунками к носу и действительно учуял густой аромат цветов. Он снова внимательно посмотрел на обложку, и ему вдруг показалось, что она пестрит яркими цветами, изумрудной зеленью листвы, а на лепестках цветов поблёскивает роса… Он оставил свои печали и позабыл обо всём, погрузившись в этот новый мир грёз.

Вышел первый номер журнала. Директор Ли Инь написал вводную статью, в номер вошли также статьи некоторых других учителей и избранные сочинения учеников. В самом заметном месте опубликовали статью Чуньюй Баоцэ, посвящённую бабушке. Директор, похлопав по журналу, сказал:

— До чего же трогательное произведение ты написал!

Ах, учитель назвал его рассказ «произведением», он это ясно услышал! Ли Инь снова прочитал работу Баоцэ перед всем классом, и в классной комнате воцарилась тишина, не нарушаемая ни единым звуком. Все взгляды были устремлены на учителя и время от времени обращались к Баоцэ. Ли Инь вздохнул от переизбытка чувств и восхищённо спросил:

— Баоцэ, можешь рассказать, как ты это написал?

Мальчик поднялся, но ничего не сказал.

Он был самым молчаливым учеником и мог за целый день не произнести ни слова. Но в душе его всегда теснилось множество мыслей. Больше всего он общался с бабушкой, задавал ей вопросы, получал ответы, и беседы их могли длиться бесконечно. По вечерам он вспоминал рассказы бабушки о его маме, вспоминал мамин облик при жизни. Ещё за полгода до смерти она имела болезненный вид: исхудала и стала как спичка, лицо и всё тело пожелтели. Зато она сумела за себя отомстить. Бессонными ночами он чувствовал прикосновения тёплой руки — это была рука матери. Иногда он ощущал на себе в ночи чей-то тяжёлый взгляд — это был взгляд отца, чьё лицо он уже почти не помнил. Отец смотрел на него глазами, полными жалости. Секреты этих ночей принадлежали только ему, и никто в мире не мог их подслушать.

Баоцэ всё чаще стал бывать у Ли Иня, он брал у него книги и слушал его восхитительную игру на скрипке. Длинные тонкие пальцы Ли Иня умело скользили по струнам, аж в глазах рябило. Однажды, доиграв мелодию, учитель спросил:

— Что ты услышал?

Мальчик лишь покачал головой. Но в душе у него всё бурлило, и ему казалось, что он вслед за мелодией мчится по зелёной цветущей равнине, а навстречу ему дует весенний ветер. Ли Инь сказал, что эта восхитительная мелодия рассказывает о самой сладкоголосой птичке, которая называется полевой жаворонок. Мальчик замер и уставился на учителя, в глазах его читался вопрос: неужели скрипка, неужели звук способны, как кисть, о чём-то рассказать, что-то запечатлеть? Он покраснел, на лбу выступили капельки пота, а в голове его пронеслась мысль: если бы я умел играть на скрипке, вот было бы счастье! Тогда я не знал бы ни горя, ни печали. Пока он так думал, Ли Инь протянул ему скрипку:

— Давай-ка, попробуй. Ага, упираешь в плечо, вот так берёшь смычок, а теперь играй!

Мальчик боязливо взялся за инструмент, словно то был хрустальный сосуд, и, боясь уронить его, крепко сжал. Неуклюже провёл смычком по струнам… Хотя первая попытка была неудачной, он был рад наконец-то дотронуться до этого дивного сокровища.

3

Куколка читала не отрываясь и закончила всё за два дня. Читая, она временами теряла самообладание, словно барахталась на дне какого-то водоёма и, чтобы не задохнуться, ей приходилось высовывать голову из воды ради глотка воздуха. Когда председатель совета директоров выходил из замка, она, вопреки обыкновению, предлагала ему вместе пойти в мансарду, в штаб-квартиру, и побыть немного в этом залитом солнечным светом месте. Чуньюй Баоцэ корчил страдальческую физиономию, но не отказывал.

Они выпили кофе, и Чуньюй Баоцэ погрузился в джакузи. Это был его каждодневный ритуал, с которого он начинал утро в штаб-квартире. Приходя сюда, Куколка либо бродила по мансарде, либо усаживалась рядом и наблюдала, как он, глубоко задумавшись, сидит в воде. К сожалению, в этот раз не прошло и двадцати минут, как раздался лёгкий стук в дверь. Ей пришлось встать и скрыться в соседней комнате. Судя по голосу, посетителем был генеральный директор. Вскоре раздался плеск воды: это председатель совета директоров нехотя вылез из джакузи и схватил банный халат… Разговоры этих двух мужчин она уже знала наизусть.

— Неплохой план, узнаю своего внука, — сказал председатель с явным одобрением, которого в последующем разговоре она уже не услышала.

Чуньюй Баоцэ отодвинул в сторону чертежи и уставился на растущий день ото дня толстый живот Подтяжкина. Затем, будто желая в чём-то убедиться, он протянул руку и потрогал его. Подтяжкин с хрюканьем засмеялся и отступил назад.

— В трёх деревнях достаточно длинная береговая линия, — сказал генеральный директор. — Корпорация «Лицзинь» просто обязана заполучить это драгоценное побережье. Если бы мы раньше это осознали и применили ваши великие способности и душевные качества…

Тут он осёкся: до него дошло, что это прозвучало как обвинение в адрес хозяина. И действительно, тот огрызнулся:

— Это тебе надо было мозгами поработать! Я сейчас всё равно что выдра, а ещё точнее — морской лев, целыми днями тут в воде плескаюсь и понятия не имею, что происходит снаружи.

— Вы слишком скромничаете. Всё под вашим контролем, это мы здесь лишь массовка, и на большую сцену нам путь закрыт.

Чуньюй Баоцэ поднял палец:

— Ещё раз так скажешь, получишь по заднице. Сколько раз тебе повторять: ты главный герой! Больше не приходи ко мне за советами, меня интересует не процесс, а лишь результат, и ты будешь мне его предъявлять по первому же требованию!

Подтяжкин ойкнул и начал всхлипывать. «Не могу же я так быстро передать тебе в руки эту фольклористку! — думал он. — Это сложнейшая задача, всё равно что идти на Запад за персиками бессмертия. Даже если гнать лошадей во весь опор, не факт, что когда-нибудь доедешь. Лучше всё своё хвастовство держать при себе…»

Не осмеливаясь перечить, он изобразил на лице радость:

— Позвольте представить вам подробный отчёт, изложу всё по порядку…

— Не буду ничего слушать, — бросил Чуньюй Баоцэ, скинул с себя халат, изогнулся и скользнул в воду.

Тело в воде показалось Подтяжкину округлым и тучным, напоминающим не выдру и не морского льва, а скорее тюленя. Жировая прослойка тюленей далеко не тонкая, а наоборот — толстая и плотная, из такой удобно вытапливать жир. Подтяжкин дождался, когда хозяин вылезет из джакузи. Он хорошо знал нрав этого человека: он бывает капризен, как ребёнок, часто говорит сгоряча, но эти слова не стоит воспринимать всерьёз. Подтяжкин работал на него уже много лет и знал его как облупленного. Он, может, и выглядит ленивым увальнем, но обладает взрывным характером. Однако этому человеку действительно уже пора было отдохнуть: полжизни он провёл в скитаниях и борьбе, терпел бедствия и лишения, и теперь настало время отдохнуть и, к примеру, порезвиться в воде, как тюленю.

Чуньюй Баоцэ резким рывком вылез из джакузи, подняв целый фонтан брызг.

— Ох, вот это энергия, кто устоит против такой мощи…

Заискивающий тон Подтяжкина раздосадовал председателя. Он хмуро ответил:

— Хочешь что-то сказать — давай быстрее, не отнимай у меня время.

В тяжёлом голосе хозяина звучали суровые нотки. Подтяжкин поспешно полез в свой портфель и стал судорожно рыться в чертежах, переворачивая их так и эдак. Чуньюй Баоцэ хлопнул его по заднице:

— Не ищи, расскажи своими словами. На каком этапе сейчас дело, только коротко.

Подтяжкин поднял голову и, тяжело дыша, ответил:

— Дело такое: с главами тех двух деревень вопрос решён, всё как по маслу. Они говорят, нельзя, чтобы это как-то отразилось на населении, но на самом деле больше переживают за собственную шкуру. Каждому жителю деревни выдадим материальную компенсацию, землю изымем, отныне это часть корпорации. Это как чистый лист бумаги: мы можем рисовать на нём что захотим. Как думаете?

Чуньюй Баоцэ слушал его, но мыслями был уже далеко; в ушах у него звучали рыбацкие запевки. Взгляд его был устремлён куда-то вдаль, будто он разглядел там залив с нескончаемыми песчаными берегами. Наконец Подтяжкин заметил, что начальник отвлёкся, и замолчал. Но тот сразу же повернулся к нему:

— Ну, а дальше? Продолжай!

— О, продолжаю. Так вот, может, мы первым делом подпишем все документы по этим двум деревням? Процедура сложная, так что можно заняться ею пораньше. Поддержка местных руководителей нам обеспечена, сейчас они действуют даже активнее, чем мы!

— Ясненько… — Чуньюй Баоцэ холодно усмехнулся. — Хм, ну ты подожди, не суетись. Наша стратегическая цель — Цзитаньцзяо, которой руководит У Шаюань. Не расколем этот крепкий орешек — остальные две деревни нам ни к чему.

Подтяжкина бросило в пот:

— Это… Это, конечно, так. Однако этот очкастый У много размышлял и задал нам кое-какие вопросы.

— Что за вопросы?

— К примеру, кому будет принадлежать право распоряжаться землёй после слияния деревень? За кем останется право выбора местожительства и рабочих мест для жителей? Такие права, сякие права, он меня своими вопросами в тупик загнал. Наверное, он не очень доволен тем, что Цзитаньцзяо потеряет статус лидера…

Словно оказавшись лицом к лицу с противником, Чуньюй Баоцэ, уперев руки в колени, переспросил:

— Кто там что потеряет?

Подтяжкин, прикрыв голову, ответил:

— Это как маленький земляной холм размывает паводком, раз — и нет его!

— Тогда я смою с лица земли этот маленький холм! — воскликнул Чуньюй Баоцэ, хлопнув себя по ляжкам.

— Но… но он твёрд, как скала!

Чуньюй Баоцэ захлебнулся воздухом:

— Это уже не моя забота! Всё зависит от тебя! Мой внук уж точно найдёт выход, я верю в него!

Больше Подтяжкин не произнёс ни слова и лишь про себя застонал. Он предчувствовал, что всё будет непросто, как настоящая боевая операция, полная невиданных прежде трудностей и опасностей. Да, вместе со своим кучерявым дедом он прошёл огонь, воду и медные трубы, но это не значит, что сейчас у него сложилось ясное представление о том, как решить задачу. Вспомнив глаза У Шаюаня за линзами очков, он содрогнулся от ужаса. «Мать его, — мысленно пробормотал он, — на каждую силу найдётся противосила, мне не управиться с этим прибрежным очкариком!» Однако он не собирался давать волю своему малодушию. Уперев руки в широкий кожаный ремень, он приосанился, как настоящий генерал:

— Хм, пожалуй, я всё устрою… Ай, едва мы всё уладили с золотыми рудниками, как произошло несчастье в угольных шахтах и на химзаводе. Мне надо спешить, кхе, кхе-кхе.

Чуньюй Баоцэ, больше не обращая на него внимания, вышел из джакузи, всей своей неуклюжей фигурой как бы говоря: «Я доверяю своему внуку!»

Всё это время Куколка ждала во внутренней комнате. Выйдя, она стала вытирать хозяина, бормоча себе под нос: «До чего ж любит поплескаться!»

Тщательно обсушив его с головы до ног, она облачила его в пижаму из мягкого шёлка и переобула из сланцев в пушистые тапочки в форме кошачьей головы. Чуньюй Баоцэ, лёжа на боку на диване, тяжело вздохнул:

— Стоило состариться, как обижать начали.

Всмотревшись в его лицо, Куколка не заметила ничего необычного.

— Вы ничуть не постарели. А когда вы действительно состаритесь, вас будут почитать, как настоящее божество.

— Тот, кого почитают, становится божеством, а кого не почитают, превращается в простого истукана… — Он пригубил чаю и застыл; судя по выражению лица, его мысли блуждали где-то далеко.

Она терпеливо ждала. Последовавший далее вопрос удивил её:

— Ты же окончила факультет искусств?

— Да, правильно, а что?

— А ты умеешь петь рыбацкие запевки?

Она улыбнулась, наморщив носик. Эта рожица умилила его, и он щёлкнул её пальцем по лбу:

— Ну ладно, я шучу. Но, возможно, когда-нибудь мы с тобой вместе встретимся с рыбаками, они отлично умеют их исполнять. Говорят, «горный властитель возвышается над пиратами», но на самом деле нам, людям гор, никогда не побороть жителей приморья. Они с детства едят свежую рыбу и дышат морским бризом, обладают живым и гибким разумом; с их диким и необузданным нравом обычный человек ни за что не справится… О, эти книги! — И он начал копаться в громоздившейся рядом с ним стопке книг, переворачивая их и читая названия. Все они были на тему рыболовства в открытом море и об океане, никакой связи ни с фольклором, ни с запевками. Их принёс секретарь Платина.

— По-моему, этот Платина — настоящий идиот! — Чуньюй Баоцэ отодвинул от себя книги.

Не понимая, что к чему, Куколка отнесла эту беспорядочную груду книг в сторонку, а вместо них поднесла поближе чай.

Букет цветов на столике источал соблазнительный аромат. Мысли этого человека, казалось, неслись так быстро и неуловимо, что их невозможно было разгадать. Как и раньше, она постеснялась расспрашивать. Хоть и окружённый всё время огромной толпой, он был очень одинок: его супруга и сын в другой стране, и ему, возможно, никогда не найти утешения. Уход его жены, Комиссара, особенно больно ударил по нему. Эта диковинная женщина казалась Куколке совершенно загадочной; ни в характере, ни во внешности между ними не было ни капельки общего. Она никак не могла вообразить себе женщину с почерневшими зубами и в сапогах с высокими голенищами, не могла представить, каким образом в Комиссаре зародилась привязанность к председателю. Возможно, эти тайны скоро будут раскрыты в какой-нибудь длинной истории, нужно только набраться терпения. Те годы, когда происходили события, уже недосягаемы, но действующие лица прямо перед ней.

4

Итак, у юного Баоцэ были книги и скрипка — для тех лет прямо-таки роскошный набор. Наверное, поэтому они были хрупки, как стеклянный сосуд. Листая страницы, Куколка ощущала тревогу, и вот грянула беда: в Циндао в тюрьму попал отец Ли Иня… Ли Инь сразу же потерял свою директорскую должность, уволился из школы и поступил на школьную фабрику. Чуть ранее Баоцэ, у которого не было возможности перейти в класс школы следующей ступени, благодаря протекции учителя тоже получил возможность остаться на фабрике. Теперь они могли ещё больше времени проводить вместе. Они продолжили работу над своим драгоценным журналом. Кто бы мог подумать, что из-за этого возникнет ещё больше бед: на журнал донесли, Ли Иня отстранили, а Баоцэ угодил в руки Цяньцзы… Тяжелее всего Куколке далось чтение дальнейших воспоминаний: о последовавшей за этим кровавой ночи, о комнате с мельничным жёрновом.

Баоцэ заперли в заброшенной мельнице на окраине деревни и привязали к жёрнову.

Этот огромный жёрнов занимал две трети помещения, а в дальнем тёмном углу восседал Цяньцзы. Один из его людей, подняв фонарь, сообщил:

— Этот мальчишка упрям, как осёл!

Цяньцзы приблизил лицо к плечу Баоцэ, тот повернул голову и получил затрещину. Из носа полилась кровь. Цяньцзы ткнул острыми, как шила, пальцами ему в рёбра, а затем, схватив его за волосы, несколько раз саданул головой о жёрнов.

— Бей его, бей до смерти, пока не заскулит от боли!

— Нам здесь даже за убийство ничего не будет, нас тут главными назначили!

Затрещины и удары сыпались без остановки, воздух наполнился запахом крови.

— Мать его, умер что ли? Точно умер? — Один из молодчиков остановился и протянул руку к носу Баоцэ, проверяя дыхание.

Цяньцзы схватил Баоцэ за волосы и увидел, что всё лицо у того превратилось в кровавое месиво.

Очнувшись и повернув голову, Баоцэ увидел мать: в кромешной тьме, где он не различал даже собственных пальцев, его мать с пожелтевшим лицом сидела напротив жернова. Она хотела дотронуться до сына, но не могла двинуться с места. Он хотел позвать её, но не мог открыть рот. Мать тоже не могла вымолвить ни слова. Так они и сидели в тишине, обмениваясь лишь взглядами. Он душой чувствовал отчаяние и горечь, которые она испытывала, и мысленно отвечал ей: «Мама, я всё помню, и я за вас отомщу!»

Ему хотелось кричать; он разлепил губы, и снова по ним потекла кровь. Он вновь поднял голову в поисках матери, но она уже исчезла…

Было около трёх часов ночи. Ледяной воздух пронизывал до самых костей, бередя раны. Баоцэ осторожно пошевелился, проверяя конечности: сделал несколько движений ногами, руками, разогнул колени. Как ему хотелось сейчас оказаться в комнатушке Ли Иня! Это было самое уютное место на свете: за окном бушует северный ветер, метель стучится в двери и окна, а в комнате шумит огонь в печи.

— Учитель, а расскажите про Циндао.

— Это город у моря, раньше он был маленькой рыбацкой деревушкой, а теперь стал городом…

— А наша деревня Лаоюйгоу тоже когда-нибудь станет городом?

— Не знаю… У моря есть домики с красной крышей, виллы иностранцев, соборы и парки. На каникулах я возьму тебя с собой, и ты сам всё увидишь…

— А что такое соборы?

— На соборе шпиль, в соборе служит священник, а ещё…

Голоса становились всё тише, и наконец Баоцэ впал в забытьё.

Наступил рассвет. Тьма рассеивалась, всё отчётливее проступали грязные пятна на каменных стенах и залитом кровью жёрнове. Заскрипела дверь, и ночной полумрак окончательно рассеялся. Баоцэ зажмурился от ослепительного света; к нему приблизилось несколько людей с ружьями за спиной.

— Эта тварь ещё не сдохла, — сказал один из них.

Подошёл Цяньцзы и внимательно посмотрел на него.

— Знаешь, почему тебя схватили?

Так и не дождавшись ответа, он завопил:

— Потому что вы преступники! Вы наши кровные враги!

Баоцэ мысленно извергал проклятия, но вслух решил не произносить ни слова. Цяньцзы шёпотом сказал что-то своим людям и затем объявил:

— Сперва возьмём показания, это дело первостепенной важности.

Приблизив губы к уху Баоцэ, он проговорил:

— Расскажи мне о директоре, да поподробнее, с самого начала… Говори! Будешь говорить или нет?

Баоцэ понял, что ему ещё предстоит испытать унижения и разрушительную ненависть; впервые он чувствовал смерть так близко. Он переживал за Ли Иня, смертельно переживал…

Молчание Баоцэ действовало на Цяньцзы, как красная тряпка на быка. Яростно топнув ногой, он завопил:

— Бейте его! Бейте до последнего вздоха!

В воздухе замелькали кожаные ремни, посыпались пинки и удары вперемешку с руганью:

— Давай, скули, плачь! Будешь у нас землю жрать… Мать твою!

Цяньцзы приподнял Баоцэ веко и остановил своих людей:

— Оставить как свидетеля!

Куколка отложила страницу и вышла за дверь размяться. Она всё медлила, будто нарочно тянула время, откладывая чтение страницы о вечной разлуке.

…На рассвете учитель с учеником вели обрывочную беседу. Ли Инь говорил:

— Я скоро уеду, хочу поручить тебе одно дело…

Баоцэ молча слушал.

— Помнишь, я говорил, что однажды возьму тебя с собой в Циндао?

— Конечно! Учитель…

Ли Инь потянул его к себе за плечо:

— Если я не успею вернуться, навести вместо меня моего отца, скажи ему, что здесь всё хорошо, я играю на скрипке, учу детей…

Баоцэ забеспокоился:

— Не успеете? Но почему?

Ли Инь поник головой:

— Он ни о чём не знает, обязательно повидайся с ним и расскажи ему всё лично…

Баоцэ смиренно ответил:

— Я всё сделаю так, как вы сказали. Но мы обязательно должны поехать туда вместе, я никогда один не ездил так далеко.

— Ты уже большой, ты лучший из всех, кого я когда-либо учил, и я уверен, что ты даже в самом дальнем путешествии не потеряешься!

Баоцэ ждал, что учитель скажет ещё что-нибудь. Ладони его сжались в кулаки, зрение обострилось от волнения и переживаний, и он неотрывно смотрел на Ли Иня:

— Учитель, мы должны оставаться вместе!

Ли Инь погладил его по лицу и по волосам, рука его замерла у шрама на подбородке:

— Дитя моё, ты ещё сможешь отсюда выбраться, и запомни: уходить отсюда надо как можно дальше.

Баоцэ стиснул зубы:

— Нет, я вас не оставлю!

Ли Инь крепко обнял его и покачал головой.

Следующей ночью Ли Инь покончил с собой.

5

Баоцэ толкнул знакомую зелёную дверь и взял с полки несколько книг, затем прильнул к одеялу и несколько раз вдохнул его запах. Встав, он заметил на столе нож для фруктов и сунул его за пояс. После этого он направился прямиком в общежитие, отыскал свою парусиновую сумку, сунул в неё записную книжку в твёрдой обложке и три номера журнала. Покончив со сборами, он посетил свой прежний дом, чтобы попрощаться:

— Бабушка, я ухожу…

Баоцэ зашагал по улицам и переулкам, подошвы его ног горели. В руке он сжимал нож для резки фруктов. Взглянув на небо, он рассмотрел каждую звезду на небосводе. В переулке послышались шаги: навстречу шёл старик. Приблизившись, мальчик узнал в нём заведующего ассоциацией крестьян-бедняков. «Дядюшка, — мысленно обратился к нему Баоцэ, — я, наверное, никогда вас больше не увижу!» Погруженный в свои мысли, он шагнул навстречу старику, и тот аж подпрыгнул от испуга. Старик вцепился в Баоцэ и, задыхаясь, воскликнул:

— Ай-яй, дитя моё! А я только из школы, искал тебя повсюду! Цяньцзы и его люди разыскивают тебя, беги, спасайся, не медли ни минуты!

— Дядюшка…

Старик забрал у него из руки нож:

— Дитя, будь терпелив. А теперь беги, не мешкай…

Баоцэ уткнулся головой в грудь старика. Когда он поднял голову, звёзды на небе стали ещё ближе и ярче. Он побежал со всех ног, рассекая ночную тьму.

Глава 7

Годы скитаний

1

Чуньюй Баоцэ отправил Платину на поиски кое-каких книг. Когда книги были доставлены, большинство из них оказались не на ту тему, и это вывело хозяина из себя. Однако наткнувшись среди них на труд Оу Толань, он так обрадовался, словно клад откопал. На клапане обложки красовалась её чёрно-белая фотография. Он приблизил её вплотную к лицу, будто страдал близорукостью, а потом стал рассматривать издалека, после чего сунул книгу в ящик стола. Потом снова достал её и забормотал, поглаживая фотографию:

— Какая прекрасная, но в реальности намного лучше!

Он так увлёкся, что не услышал даже, как в дверь несколько раз постучали. За дверью, громко покашливая, стоял Подтяжкин.

— Что ты тут кашляешь, как чахоточный, заходи давай.

Глядя на Подтяжкина, у которого под мышкой по-прежнему был зажат чёрный кожаный портфель, председатель остался доволен его солидным видом: сразу ясно, что человек занят миллионом важных дел. Подтяжкин расстегнул портфель, и Чуньюй Баоцэ решил, что тот снова вытащит оттуда ворох документов, касавшихся залива, но вместо этого генеральный директор извлёк на свет лист бумаги с напечатанным текстом. Это оказалось письмо от дочери из Австралии. Письмо было адресовано генеральному директору, но с расчётом, что оно дойдёт до отца. Прочитав его вслух, Подтяжкин сказал:

— Фирма, вашей дочери, похоже, действительно переживает тяжёлые времена: Хэйцзы редко когда так жалуется.

Председателю Чуньюю показалось, что у него даже кончики волос потяжелели — так происходило всякий раз, когда случалось что-то плохое. Тяжесть становилась всё ощутимее, и волосы грозились превратиться в драгоценный металл: однажды голова его окажется вся усеяна серебряными нитями. Он не собирался дожидаться наступления этого дня; ему хотелось убежать подальше, спрятаться в панцирь, где его не достанут ни ветер, ни волны. Он махнул рукой:

— Мне это не по силам. Письмо адресовано тебе, вот ты и улаживай.

Подтяжкин сунул письмо обратно в портфель и пробормотал:

— Председатель совета директоров снова решил испытать меня на прочность.

Чуньюй Баоцэ доверял Хэйцзы и искренне надеялся, что она преодолеет трудности. Из двоих детей только она унаследовала от матери характер и внешность: она была смуглой, с крепкими мощными руками и ногами, смелая и энергичная; этой грубоватой и дикой особе были почти не свойственны мягкость и нежность. От матери она переняла и привычку дымить как паровоз. Такие люди больше приспособлены к самостоятельному ведению дел, поэтому именно её он отправил в Австралию заниматься этой крупной фирмой. За дочь он всегда был спокоен, как и Комиссар, поэтому мать предпочла отправиться в небольшой городок близ Шотландии и провести там остаток своих дней вместе с Очкариком. За милого, очаровательного Очкарика она, пожалуй, переживала так же, как и он.

— У моих детей всё шиворот-навыворот, — вздохнул он, махнув рукой, и перевернул страницу.

Подтяжкин, нагнувшись в поисках документов, с трудом дышал и сопел, как старый бык.

— А мои люди меж тем не сидят сложа руки, я всем дал задания, и они подготовили разные проекты, разработали много практичных схем. Обычно, когда удаётся уладить дела с вышестоящими, с нижестоящими проблем уже не возникает. Но на этот раз всё наоборот: это я про Цзитаньцзяо.

Председателя Чуньюй Баоцэ это нисколько не удивило. В тот день, когда он оказался в доме фольклористки и они вместе слушали запевки, он понял, что такого соперника, как глава деревни, нельзя недооценивать. Он обратил внимание на его худую грудь и тощее телосложение, но особое внимание привлекли наполненные морским бризом глаза за линзами очков, по которым Чуньюй Баоцэ понял, что имеет дело с упрямым и несговорчивым человеком. Не считая твёрдого, прямого характера, самым пугающим в этом персонаже была всё же его удивительная способность всё упрощать и побеждать малыми силами. К примеру, ему удалось своей неотёсанной внешностью провинциального жителя увлечь амбициозную женщину-интеллигента! Женщину опытную, вращавшуюся в научных кругах, хладнокровную и расчётливую! И стратегия, и внешность этой дамы вовсе не те, которые обычно определяются словом «выдающийся»; скорее, они представляют собой сплав необычайной изящности и аромата — это искушение, это глубокий шрам, который остаётся в душе мужчины навечно. Да, она, обладая такой силой, предпочла последовать за главой какой-то скромной рыбацкой деревушки, и это свидетельствует о том, насколько силён этот мужчина и насколько он сложен как соперник. Чуньюй Баоцэ слушал не перебивая.

— У Шаюань так же, с улыбкой и с интересом, общается со всеми: с высшими, с подчинёнными, с богатыми и с бедными. Иногда он может быть строг, но чаще всего спокоен и беспристрастен. Он никого не боится, а может быть, боится сверх меры, но на лице у него неизменная улыбка. Ему очень сложно противостоять, одним своим вопросом он способен загнать собеседника в тупик. Я знаю, что в городе есть его сторонники, и это неудивительно. Полагаю, он всё будет обсуждать с этой городской женщиной, их отношения уже на такой стадии, что они не имеют секретов друг от друга! — На этой фразе у Подтяжкина напряглись щёки. Чуньюй Баоцэ перебил его:

— На какой такой стадии? Всё зашло уже слишком далеко? Ты видел?

— Я… Ай-ай, да кто ж такое увидит, нужно понаблюдать, послушать, какие слухи ходят…

На лбу у Чуньюй Баоцэ вздулись вены, он сжал руки в кулаки и холодно усмехнулся:

— Интересное словечко — слухи. Будь о тебе слухов побольше, тебя бы уже раз десять пристукнули, как оборотня с бычьей головой и лошадиной мордой. Слухи собирать — это, конечно, неплохое развлечение. Я не шучу, обратись к Колодкину, и пусть он запишет все слухи об этой парочке, чтобы я мог почитать на досуге, развеять скуку…

— Вы, наверное, имеете в виду, что нужно заняться сбором информации?

— В этом нет нужды. Сведений о Цзитаньцзяо уже выше крыши. Я хочу заняться чем-то вроде сбора фольклора. Ты поищи, что означает это словосочетание, в прямом смысле, не в переносном. За эти годы у такого порядочного слова какие-то хулиганы исказили смысл. Не забудь то, что я сказал.

Подтяжкин записал всё в своей записной книжке.

У хозяина подпортилось настроение, когда он заметил, как генеральный директор, подобно секретарю, всё записывает. Он беспокоился, что однажды этот человек сбросит кокон, повзрослеет, и в этом случае оставлять в его руках огромную корпорацию будет всё равно что подтирать зад острым лезвием: очень опасно. Надо как-нибудь проверить его память. Стараясь не терять ни минуты, Подтяжкин стал докладывать, но его то и дело прерывал хозяин, отпуская шуточки и остроты. Если бы такое позволили себе его подчинённые, он бы давно их высек. Но подобное поведение со стороны председателя совета директоров привело его в полную растерянность. Иногда его одолевали сомнения, не спятил ли хозяин от старости или же он просто зазнался сверх меры, не думает ни о домашних делах, ни о государственных, на уме одни наслаждения, дал волю своему нраву. Сказать по правде, Подтяжкин рассматривал всю эту идею с проектом по заливу как лишнюю работу, и только потом, после зрелого размышления, начал понимать, что начальник у него, пожалуй, весьма дальновиден, вот так между шутками да прибаутками сумел провернуть стратегически важное дело: заполучить золотое побережье. С какой стороны ни глянь, для корпорации это большой шаг, который откроет не только доступ к новым разработкам, но и много возможностей в различных отраслях: туризме, недвижимости, глубинном рыбном промысле. Дух захватывает, стоит лишь представить себе будущие виллы и удивительные объекты инфраструктуры, которые вырастут на побережье. Посреди этого яркого, пёстрого великолепия дилеры мигом ощутят быстротечность времени и захотят прожить три таких жизни! Теперь Подтяжкин ещё больше восхищался устремлениями председателя совета директоров и чувствовал себя ничтожным и ограниченным.

— «Меж шутками да прибаутками обратил суда в пепел»[13]. Эта фраза как раз об этом, не так ли? — Он прищурился и с улыбкой взглянул на начальника.

Чуньюй Баоцэ нахмурился:

— У нашей корпорации нет врагов, есть только партнёры, и на кону — обоюдный выигрыш. Если одна из сторон проиграет, от такого сотрудничества успеха не жди, и победителя в нём не будет. Помни мои слова.

На этот раз Подтяжкин ничего не стал записывать. Эту мудрость нужно было понять, а не заучить наизусть. Следуя за этой мыслью, он улыбнулся:

— Совершенно верно. Отнесёмся к Цзитаньцзяо по-доброму, всё для них просчитаем. Если план удастся, добьёмся инвестиций как минимум в несколько миллиардов, а то и больше триллиона! Такие суммы кого угодно приведут в ступор, и только один этот дурачком прикинулся, будто ничего не видит… А помимо океанского флота будет полное преобразование деревень: музеи фольклора, рестораны морской кухни, стоянки для яхт. По мне, так самая роскошная яхта должна быть у председателя совета директоров, брал бы с собой Куколку да выходил в море — лучшее вино, ведёрко со льдом… Вот было бы славное расположение войск!

— Деревенские копируют буржуазные ужимки, — перебил его Чуньюй Баоцэ. — Ты меня недооцениваешь, я не такой идиот. Все твои учёные степени и учёба за границей для тебя впустую прошли, никакого опыта не набрался. Лучше У Шаюаня побольше слушай, он-то научит тебя уму-разуму!

Подтяжкин долго не мог ничего ответить, словно мощный удар кулаком отправил его в нокаут. Ему очень не нравился этот очкастый глава рыбацкой деревни, беспринципный парень, который никого не уважает: во всей округе, на несколько сотен ли окрест, никто, кроме него, больше не вёл себя так с важными лицами из корпорации. Улыбается, руку жмёт, вроде бы всё по этикету, вот только недостаёт кое-чего важного: страха. Этот глава вёл себя непринуждённо и расхлябанно и с ним, и с его сопровождающими, всё время шёл впереди всех — и по улицам, и по песчаному берегу. Подтяжкин в этот момент чувствовал себя крайне подавленным и даже раздражённым, но сказать ничего не мог.

— По-моему, среди этих проектов есть один подходящий для Цзитаньцзяо. С двумя соседними деревнями мы справились, теперь дело за У Шаюанем. В городе будет оперативное совещание, но наш макет они уже видели… — продолжал Подтяжкин, набравшись храбрости.

Чуньюй Баоцэ хихикнул:

— Опять ваши старые методы.

— Они, может, и старые, но зато уже опробованные и действуют безотказно.

— Ты не прав, в этот раз они, скорее всего, не сработают. Да ты и сам поймёшь, когда попробуешь.

Подтяжкин несколько раз кашлянул:

— Да, этого молодчика, пожалуй, ни лаской, ни угрозами не проймёшь. Удивительно, мне раньше такие не попадались…

Чуньюй Баоцэ, который всё это время сидел, откинувшись назад, резко выпрямился:

— На макете, который я тебе передал, был воткнут флажок с надписью «фольклористика». Я видел, с каким довольным видом У Шаюань слушает рыбацкие запевки. Он привечает эту фольклористку не только потому, что она женщина; ты должен это учитывать.

Подтяжкин вздрогнул:

— Так может, построить в Цзитаньцзяо музей фольклора? Вот это неплохая идея.

Чуньюй Баоцэ лениво опустился на диван:

— Ты им макет-то покажи. Это не моя забота, я старик уже, мне на пенсию пора. Управляющий Куколка! Куколка… — прокричал он в сторону внутренней комнаты. Подтяжкин сразу же начал собираться.

Сунув ноги в свои меховые тапки и утирая нос, Чуньюй Баоцэ прошёл во внутреннюю комнату, крича:

— Опять я заставил нашу управляющую долго ждать, очень виноват!

2

Баоцэ не терпелось преодолеть гору и узнать, что там, по другую сторону. Об этом он не имел ни малейшего понятия. Он ещё никогда в жизни не переходил горный хребет к югу от деревни. Звёздное небо над головой казалось тонкой сеткой, которая преследует маленькую рыбку и готова вот-вот на неё упасть. Чтобы уйди подальше от деревни, нужно было всё время следовать на юг. Тот далёкий мир, как безбрежное море, ещё до рассвета примет в свои объятия маленькое израненное существо. Позади будто бы раздвигался занавес, за которым суетились пришедшие в смятение люди. Он долго смотрел на деревню с вершины горы, надеясь различить в темноте тех, кого он знал…

Баоцэ бежал пять дней, питался за счёт подаяний и ночевал в стогах. За это время он чуть не попался в руки ночного дозора и едва не свалился в высохший колодец у обочины. К счастью, каждый раз ему удавалось отвратить опасность, и он возобновлял путь. Когда он уставал, то ложился на какой-нибудь пригорок, доставал свою записную книжку и журналы, читал или дремал. Так в скитаниях прошло ещё пять дней, горная местность, наконец, закончилась, и перед взором мальчика предстала сплошная равнина.

— А! Вот и равнина!

Речь равнинных жителей напоминала чириканье птиц, и понимал он их с большим трудом. Баоцэ мечтал однажды ночью превратиться в птичку, чтобы беззаботно летать и порхать. Он время от времени тихонько упражнялся в здешней птичьей речи, пытаясь ей подражать. Он узнал, что отсюда до побережья всего несколько десятков ли. С детства он слышал о море, но и не думал, что оно так близко. Он решил, что эта чудная птичья речь, по всей вероятности, изобретена у моря, интонации в речи равнинных жителей изменились под влиянием шума морского бриза и криков морских птиц, так же как у горных жителей в окружении камней и скал голос становился сиплым и утробным. Жители гор говорят так, будто бросают об землю камни, те разбиваются и летят в пропасть. С жителями равнины он общался в основном тогда, когда просил милостыню. Он кричал:

— Добрый дядюшка, добрая тётушка, — и это звучало так жалобно, что у людей сердце разрывалось. Не в силах ему отказать, местные обязательно что-нибудь ему подавали — кто пустую пампушку, кто простую пшеничную лепёшку, а однажды кто-то даже угостил солёной рыбёшкой. Раньше Баоцэ не доводилось есть ничего подобного, и он проглотил угощение, даже не успев прожевать, и потом целый день пил холодную воду. В ту же ночь, после того как он отведал солёной рыбы, в его жизни произошёл внезапный поворот. Потом он всю жизнь благодарил судьбу за этот день.

Изнывая от жажды, он судорожно искал, где можно попить. Уже начинало смеркаться, он ускорил шаг и увидел впереди очертания деревни, но поначалу колебался, идти к ней или обойти её стороной. Когда до деревни оставалась половина ли, он остановился. Затем он увидел маленькую хижину, стоявшую в некотором отдалении от остальной деревни, и ноги сами понесли его туда. В оконце горел свет, он заглянул через окно внутрь и увидел старушку. Она сидела на кане, скрестив ноги, и что-то говорила, оборотившись к масляному светильнику. Баоцэ ничего не было слышно. Он обогнул хижину и зашёл с другой стороны. Там был небольшой сад, в котором возвышался стог сена и тянулись грядки со всходами, а также стояла кадушка с водой. Мальчик тихонько пробрался в сад и устремился прямиком к кадушке. В ней было чуть-чуть воды. Взявшись за кадку обеими руками, он напился воды, затем вытер губы, взглянул на свет, пробивавшийся из хижины, и уселся возле стога. Его одолевала дремота. Не в силах ей сопротивляться, он юркнул в стог.

Едва он погрузился в сон, как его разбудило чьё-то прикосновение. Он вздрогнул и сел. Перед ним стояла седовласая старушка.

— Бабушка! Бабушка… Я нечаянно уснул…

Старушка, подрагивая, ощупала его с головы до ног. Мальчик внимательно наблюдал за ней в ярком лунном свете, и к его горлу подкатил комок. Она напомнила ему вырастившую его бабушку. Руки старушки меж тем застыли на его висках. Там едва затянулись раны.

— Сяосян, ты ли это, дитя моё? Ты вернулся домой? — её руки задрожали, она обняла его голову и прижала к груди, раскачиваясь из стороны в сторону, и вдруг резко оттолкнула. Только теперь он понял, что старушка слепая. Сердце его заколотилось, и он не знал, что отвечать.

— Это ты, мой Сяосян? — снова спросила она.

Баоцэ, закусив обе губы, опустил голову, словно погрузившись в далёкие воспоминания. Старушка продолжала раскачиваться. Наконец он вскинул голову и громко ответил:

— Да, это я!

Отныне он стал сыном старушки, который потерялся в возрасте одного года и теперь вернулся. Старушка взволнованно плакала и причитала:

— Ты в тот день играл возле стога, с неба на тебя поглядывали соколы, неспокойно мне стало на душе! Вышла я за дровами, глядь — а тебя и нет! Боже мой, я думала, сокол тебя унёс, целыми днями я плакала, так что от слёз совсем ослепла… Расскажи маме, дитятко моё, где ты был все эти годы, драгоценный мой сыночек!

Баоцэ принялся рассказывать:

— Меня и впрямь унёс сокол. Схватил меня клювом и взлетел; летели мы, летели, под нами проплывали бесконечные горы, но затем он обессилел и бросил меня где-то в диких, безлюдных местах… Я заблудился, пошёл не туда, всё время двигался на север и на восток, так и не смог отыскать дорогу домой и стал бродягой.

— Дитя моё, сколько тебе вытерпеть пришлось! А я день и ночь ждала тебя, подсчитывала, сколько бы тебе исполнилось, если бы ты был ещё жив, и мне снилось, как ты возвращаешься домой. Среди ночи я хваталась за твою маленькую ножку: Сяосян, Сяосян! А просыпалась — нет тебя… Дорогое моё дитя, наконец-то ты вернулся к маме. А я могу только свет от тени отличить и даже не вижу, как ты вырос, как выглядишь теперь, но шрам у тебя на виске никуда не делся, он у тебя ещё с тех пор, как ты в годик ударился виском! Моё драгоценное дитя!

Из её причитаний Баоцэ понял, что от горя и долгого ожидания она повредилась рассудком. Он подумал, прислушался к себе и решил: буду старушкиным сыном, хотя бы попытаюсь, а там посмотрим.

Баоцэ понимал, что местных провести будет не так просто. Он обстоятельно продумал все тринадцать лет скитаний Сяосяна, вплоть до того, чем тот питался с младенческого возраста до сегодняшнего дня. Он так напряжённо думал, что у него разболелась голова. В первую ночь он уснул рядом со старушкой, но среди ночи проснулся весь в поту: уж очень жарки были материнские объятия. Перед сном он с аппетитом уплетал горячую кашу, съел кукурузную лепёшку и солёные овощи: это была самая вкусная трапеза в его жизни. Когда старушка уснула, он стал тихонько бродить по дому, рассмотрел в этой глинобитной хижине всю мебель, также сделанную из глины. Кухонный очаг, табуретки, глиняные пиалы и палочки — всё казалось ему знакомым. От удивления он не в силах был закрыть рот. Наконец он опёрся на косяк и стал наблюдать за спящей старушкой, глядя, как лунные лучи проникают сквозь окошко и разливаются по её раскинутым по подушке седым волосам.

На третий день стали приходить местные, чтобы взглянуть на пропавшего без вести и вернувшегося Сяосяна. Ближе к ночи пришёл ещё один посетитель — деревенский староста. Он поприветствовал старушку, обратившись к ней «тётушка», а праздные зеваки ушли.

— Небо смилостивилось, мой сыночек вернулся! — воскликнула она.

Староста, которому было за пятьдесят, смерил Баоцэ взглядом и стал расспрашивать:

— Какого размера клюв был у коршуна?

— Да я уж и не помню.

— А когда он тебя бросил, больно было?

Баоцэ покачал головой. Староста стал расспрашивать, как он жил и что делал эти тринадцать лет. Баоцэ рассказал, что ушёл на север, где попрошайничал и выполнял кое-какую работу для местных, пока однажды злодеи не увели его ещё дальше от дома. Но он всё время вспоминал детство, скучал по тому стогу, где он играл, скучал по маме, всюду искал её и спрашивал, где она. Так в скитаниях и прошло десять с лишним лет. Закурив, староста пощупал его руки:

— Тощий, как палка. Раз вернулся, отъедайся как следует, помойся да одежду смени, и будешь хорошим, ладным мальчишкой!

Старушка то плакала, то смеялась. Схватив старосту за руку, она сказала:

— У тётушки твоей вновь появилась в жизни опора! Сыночек-то мой уже выше меня стал, мой драгоценный сыночек Сяосян!

— Матушку свою береги! — обратился староста к Баоцэ.

Мальчик получил прописку, теперь его имя было Лю Сяосян, а местом рождения стала эта деревня под названием Саньдаоган — «Бугор у трёх дорог». Он потом искал этот самый бугор, но местность была абсолютно плоская, без единого возвышения. Ему хотелось поскорее научиться местному наречию, но у него никак не получалось. Он работал вместе со всеми, а зимой наблюдал за учениями народной дружины. В деревушке было всего с десяток народных ополченцев да одно ружьё, и то без штыка. Молодые ребята, присланные коммуной на зимние учения, спрашивали его:

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать.

— А что за говор у тебя?

Им рассказали историю Сяосяна, и больше они его ни о чём не расспрашивали.

Позже к нему домой пришёл староста:

— Тётушка, начальство хочет проверить историю мальчика, я побоялся, что они у тебя сына отнимут, и поручился за тебя!

Услышав это, Баоцэ похолодел от страха. Он за весь день не сказал ни слова.

Год пролетел очень быстро. Баоцэ исполнилось семнадцать. На тот год он поставил перед собой две задачи: во-первых, вычеркнуть из памяти своё прошлое, во-вторых, выучиться равнинному говору. Ни то, ни другое ему не удавалось. Проснувшись среди ночи, он иногда звал учителя на неуверенном равнинном диалекте, в полусне думая, что несёт ночную вахту на школьной фабрике, и даже различая рядом с собой громыхание механизмов, запах машинного масла и ржавчины. Тогда матушка обнимала его и баюкала:

— Спи, мой мальчик, засыпай, снова вспомнил свой долгий путь. Ложись! Ложись!

Он опускал голову и застывал в её объятиях, вспоминая прошлое, вспоминая каждую ночь, в том числе ту, когда он расстался с учителем. Он вздрагивал всем телом и открывал глаза. Аккуратно высвободившись из объятий старушки, он на ощупь слезал с кана и пробирался к заднему окну. За окном сияли звёзды, луна ещё не взошла. Вдыхая ночной воздух, он надеялся уловить в нём запахи далёких северных краёв. «Где же ваш родной город Циндао, учитель?» — мысленно вопрошал он, вглядываясь в мерцающую звезду. Это Ли Инь наблюдал за ним с небес. Юноша обратился к нему, изливая душу: «Я ни на мгновение не забывал о вашей просьбе, просто целый год мне пришлось провести в бегах, спасая свою жизнь. Но теперь время пришло, пора отправляться к вашему отцу! Я отыщу его и передам ваше сообщение, будьте спокойны, учитель!»

Когда рассвело, Баоцэ сказал старухе:

— Матушка, мне уже семнадцать, я повзрослел!

— Мой сыночек вырос!

— Да, я вырос и не хотел бы всю жизнь прожить здесь, я хочу покинуть деревню и найти себе занятие.

— Покинуть? Мой сыночек снова уйдёт от меня?

— Как только я найду себе дело, сразу же вернусь за вами, я не брошу вас, матушка.

Не говоря больше ни слова, женщина вскинула голову и устремила взгляд в северное окно. Она ничего не видела, но её мысли легко преодолевали преграду и устремлялись вдаль, оживляя перед её взором картины далёкого прошлого: мужчина дал ей этого ребёнка, а сам умер от чахотки; двухлетний малыш играет у стога, на него пикирует огромный коршун и уносит его в клюве; малыш, потерявший семью, становится бродягой: нетвёрдым шагом ковыляя по дороге, он зовёт маму… Прикрывая обеими руками сухие глаза, она сказала:

— Драгоценный мой сыночек за столько лет скитаний одичал, дома тебе уже не усидеть. Ну что ж, ступай, найди себе занятие, а как найдёшь, возвращайся да расскажи мне!

Не сдерживая больше слёз, Баоцэ обнял старушку:

— Как только найду, не буду медлить ни дня! Ждите меня, матушка!

Женщина помогла ему собраться в дорогу: дала ему с собой стопку тыквенных блинчиков, пару новых сандалий, флягу с водой, небольшую пачку засаленных денег. Баоцэ отложил деньги, но женщина настаивала. Тем не менее он силой сунул деньги обратно ей в руку со словами:

— Я столько лет провёл в пути, я справлюсь.

Старуха спросила, куда он направится. Юноша ответил, что и сам пока не решил, но он точно пойдёт в какой-нибудь город, туда, где можно найти себе дело, чтобы зарабатывать на жизнь.

— Старосте будешь говорить?

— Нет, вы сами скажите, уже после моего ухода. Всё равно я скоро вернусь.

Он и сам так думал: отыщет нужный адрес, повидается с многострадальным дядюшкой Ли и сразу же поспешит обратно, к своей названой матери. Блинчики он спрятал в холщовый мешок, а мешок сунул в заплечную сумку. Женщина, когда пекла их, видимо, спешила и лила слишком много масла, израсходовав весь свой небольшой запас, который она держала в глиняном кувшине. От аромата лепёшек у Баоцэ даже нос заложило. Он долго не мог вымолвить ни слова. Обняв старушку на прощание, он сказал сам себе: скоро вернусь.

3

Первым делом он выяснил, в какой стороне находится уездный центр; там он хотел купить карту и уже по ней отыскать город под названием Циндао. Там много воды, там море, которого он никогда не видел. Циндао — «Зелёный остров»; до чего же это красиво! Лишь это место и могло породить такого человека, как Ли Инь. В это дальнее путешествие он тоже отправлялся в спешке, но, в отличие от прошлогоднего бегства, оно дарило ему чувство счастья. В пути он утолял жажду водой, голод — лепёшками, а когда уставал, искал ночлег. У себя в нагрудном кармане он с удивлением обнаружил всё ту же пачку замасленных купюр! При виде этой находки он застыл как вкопанный: когда старуха успела их туда сунуть? Он совершенно себе не представлял. На глазах выступили слёзы, но он двинулся дальше, в направлении уездного центра. Оказалось, что город — это место, где много домов, много людей, все галдят и суетятся. На большом перекрёстке он заметил какое-то шествие. Это вели преступников: каждый с кангой[14] на шее, с табличкой на груди, со связанными за спиной руками. Юноша пересчитал преступников: в одной группе оказалось целых тридцать человек! Как много в городе негодяев! Он устремился к остановке, купил карту и нашёл на ней иероглифы «Циндао». Наконец, прибрав деньги, он пешком покинул уездный центр.

И вот он снова оказался на бескрайней равнине, увидел посевы на полях, услышал пение жаворонков в небе — ах, это всё равно что услышать голос скрипки Ли Иня! Какой талантливый был человек! И статьи писал, и на скрипке играл, и восковые матрицы умел вырезать. Где ещё в мире найдёшь столь удивительного человека? Он был самый одарённый из всех, кого встречал Баоцэ, и талантливей его он, возможно, никогда больше никого не найдёт. Так размышлял юноша, продолжая путь и проходя одну деревню за другой. Он больше ничего не боялся и не стеснялся, заговаривал с прохожими, спрашивал дорогу, просил воды. Когда он доел все лепёшки, то стал просить еды. Какие только кушанья не побывали в его мешке: батат, таро, печенье из отрубей, солёные овощи, сушёная рыба, доуфу. Когда в мешке столько вкусностей, долгий путь не страшен.

Сколько раз он заглядывал в карту, уже не счесть. Он пометил все деревни и посёлки, которые лежали на его пути, — их получилось восемнадцать. Ему предстояло миновать все эти места и идти бесконечно долго. Было бы здорово доехать, но ему было жалко денег, и он решил проехать на повозке лишь часть пути. Один раз он даже проехался на тракторе, за рулём которого сидела женщина в синей спецодежде — она и пригласила его сесть в кузов. На полпути она купила кое-что из еды и, вернувшись, предложила:

— Садись в кабину, там сзади трясёт.

Он впервые оказался в таком удивительном месте, как кабина трактора, и был несколько скован. Женщина болтала с ним всю дорогу. Он рассказал ей, что направляется в Циндао к родственнику.

— Я могу тебя подвезти сорок ли, но всё равно до Циндао будет ещё далеко.

— Сколько?

— Ещё двести ли.

Время от времени она взглядывала на него искоса и расспрашивала:

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать… А, нет, девятнадцать.

Он и сам не знал, зачем накинул себе ещё два года — может, для храбрости. Женщина улыбнулась:

— Почти мой ровесник.

Только теперь он внимательнее смог её рассмотреть и увидел, что она действительно примерно одного возраста с ним, круглолицая, с вздёрнутым носом и очень крупными руками. Одной рукой она сжимала руль, другой извлекла откуда-то яблоко и, откусив от него, отдала своему пассажиру. Тот покачал головой, но на душе у него потеплело. Девушка надавила на педаль газа, трактор взревел и рванул вперёд. Баоцэ восхитился тем, как она сумела приручить такую своенравную махину.

Наступали сумерки, сорок ли пути подошли к концу.

— Где ты остановишься на ночлег? — спросила она.

— Я… Я не знаю, — промямлил Баоцэ, словно не понял вопроса.

Девушка приветливо предложила:

— В нашей коммуне есть постоялый двор, недалеко от нас, отдохни там.

— Я…

Она отвернулась и, глядя прямо перед собой, проговорила:

— Здоровенный парень, а такой мямля. Скукотища!

И замолчала. Видневшаяся впереди деревня становилась всё ближе, юноше хотелось выпрыгнуть из кабины. Девушка остановила трактор у какого-то широкого двора и уставилась на юношу. Он не знал, как благодарить её. Спрыгнув вниз, он сказал:

— Ты очень хорошая.

После этого он, не оборачиваясь, зашагал вперёд; ему хотелось как можно скорее исчезнуть. Когда он уже собирался свернуть на узкую деревенскую тропку, трактор снова с шумом поравнялся с ним, и девушка за рулём, склонив голову, крикнула:

— Залезай! Я отвезу тебя в одно местечко, на сегодня моя смена закончена, у нас там есть свободные койки, как-нибудь уляжемся!

Больше ни о чём не думая, он сразу же залез в трактор.

Во дворе, где находилась стоянка тракторов, девушка отвела его в какую-то грязную комнатёнку и, указав на кровать, ушла. Становилось всё темнее. Юноша на ощупь достал из рюкзака таро и перекусил, а затем вышел, чтобы поискать воду, и столкнулся с водительницей трактора, утирающей губы. Словно только сейчас вспомнив о еде, она сказала:

— В столовой кое-что осталось, стой здесь, никуда не уходи.

Она пустилась бегом и вскоре вернулась, неся перед собой пиалу. В пиале оказались чёрный хлебец, маринованное яйцо и немного солёных овощей. Запах еды был настолько соблазнителен, что юноша не удержался, схватил угощение и принялся уплетать. Девушка наблюдала за ним с довольным видом. Когда он прикончил ужин, она принесла ему термос. Пока он пил, девушка сказала:

— Меня зовут Сяо Гоули, а тебя?

— Меня зовут Лю Сяосян, — скромно ответил он, — я из деревни Саньдаоган.

— Я тоже из деревни, потом поступила сюда, на станцию сельхозтехники.

Он хотел было похвастаться, что раньше работал на школьном заводе и разбирается в сельскохозяйственной технике, но вовремя одёрнул себя: «Идиот! Об этом ни в коем случае нельзя рассказывать…»

Наутро, когда он уходил, Сяо Гоули долго провожала его взглядом, а потом крикнула вслед:

— Давай я тебя ещё немного подвезу!

Его с громыханием нагнал трактор, и юноша влез в кабину. Девушка сунула ему в руки горячий батат.

— Всё равно я сегодня выходная, — сказала она, вертя баранку, — почему бы тебя не проводить? Я подвезу тебя на восток ещё двадцать ли, а уж дальше ты сам как-нибудь. Когда вернёшься домой, будешь вспоминать о нашей станции?

Ему осталось пройти ещё целых сто восемьдесят ли. Попрощавшись со своей провожатой, Баоцэ почувствовал, что никогда в жизни больше не встретит такого прекрасного человека, как Сяо Гоули. Он мысленно пообещал себе, что на обратном пути обязательно с ней повидается, а потом, когда у него появятся деньги, купит ей самый хороший подарок. Размышляя так, он спешно продолжал путь и за первый день проделал восемьдесят ли. «Учитель, я иду не останавливаясь, мне осталось всего сто ли, а на душе очень тревожно. Я не знаю, что говорить, когда встречусь с вашим отцом, и поверит ли он мне». Обращаясь к учителю, юноша чувствовал, как ноги его наливаются свинцом. Последние десять ли казались ему бесконечными, он то и дело останавливался, осматривался по сторонам, словно стараясь запомнить дорогу и запечатлеть в памяти окружающие дома и поля. Вдалеке он увидел горный хребет. А! И здесь тоже горы! По склонам были разбросаны дома. Значит, это и есть Циндао? Он приподнялся на цыпочки и посмотрел вдаль, предвкушая, как постучит в дверь, и бесконечно представляя себе, как встретится со стариком. Этот старик, угодивший в тюрьму, и сам оказался в беде, и сыну принёс несчастье.

Следуя по дороге, ведущей вверх по склону, юноша вышел на оживлённую улицу. Здесь людей было куда больше, чем в уездном центре, они сновали туда-сюда, а говор у них тоже напоминал птичье чириканье. Он попробовал говорить с ними на том птичьем наречии, которому сам недавно научился, и оказалось, что они друг друга понимают.

— Это Циндао?

— Ха! До Циндао ты ещё не дошёл, до него ещё день пути, несколько десятков ли на юго-восток!

Юноша остолбенел:

— Разве? Но по карте получается, что Циндао здесь.

— Хи-хи, только дураки карте верят! — бросил его собеседник и удалился.

Баоцэ беспомощно стоял посреди улицы и после долгого размышления принял решение: идти дальше и заночевать в какой-нибудь деревне на юго-востоке, а на рассвете двинуться к пункту назначения. Это будет волнующий день — день, который он часто видел во сне.

Самое неудобное на этом отрезке пути было то, что негде было даже сходить в туалет. Наконец в небольшом переулке возле какого-то магазина он заметил значок уборной и устремился туда. Туалет был хоть и грязный, но неплохой, он был разделён для удобства на отдельные кабинки с коричневыми дверцами. Он вошёл в одну из кабинок, но едва присел, как тут же подскочил от испуга: на дверце кривыми иероглифами были написаны страшные слова, при виде которых у него загудело в ушах! В ужасе он наспех натянул штаны и поднялся. Собравшись выйти, он как будто что-то вспомнил, протянул руку и потёр эти страшные слова. Кто-то снаружи резко толкнул дверцу, и в кабинку вошёл человек с метлой в руках; увидев Баоцэ, он издал вопль. Человек собрался схватить его, но юноша подхватил рюкзак и не оглядываясь помчался вглубь переулка. Сзади вопил осипший голос:

— Скорее, хватайте вон того парня! Атас! Хватайте его!

Прохожие в переулке испуганно шарахались в стороны, кто-то застывал как вкопанный, а затем бросался в погоню. Баоцэ слышал лишь свист ветра в ушах; ему казалось, он вот-вот взлетит. Он уже не различал звуки шагов и то и дело врезался во встречных прохожих. По раздававшимся сзади крикам он понял, что преследователей становилось всё больше.

Постепенно ему удалось оторваться от них на несколько десятков метров. На свою беду, не зная местности, он в конце концов забежал в тупик. Голоса и крики приближались, от страха юноша почти обезумел. Он судорожно искал, за что уцепиться, чтобы залезть наверх, но не нашёл. Он вспомнил о содержимом своего рюкзака: там были записная книжка в твёрдой обложке и книги. Вытряхнув их из сумки, он обернул их в мешок из-под солёных овощей и проворно спрятал в груде щебня. Съестное он положил обратно в рюкзак, спрятался за выступом стены и замер в ожидании: когда толпа приблизится, он неожиданно выскочит и пробьёт себе путь к бегству. Преследователи действительно стали протискиваться в тупик и не обратили внимания, куда он спрятался. В тот момент, когда они повернули головы, он, нагнувшись и опустив голову, пулей рванул в толпу. Он сбил двоих, остальные не успели отреагировать, а он уже прорвался и отбежал на десять с лишним метров. Выскочив из переулка, он сразу же повернул направо и, пробежав чуть больше десяти шагов, уже готов был смешаться с толпой, как вдруг на его пути выросли двое в жёлтой форме. Не успел он отреагировать, как один из этих двоих ловко скрутил ему руки, а другой подошёл и обхватил за пояс. Подавшись корпусом в сторону, юноша резко выпрямился; скрутивший ему руки ойкнул и ослабил хватку. Почти ничего не видя, беглец вырвался и стремительно влился в людской поток.

4

Когда Баоцэ наконец затормозил, то обнаружил, что находится уже за пределами города. Вдалеке возвышались горы; дувший оттуда ледяной ветер пронизывал до костей. Глядя на солнце, юноша молился, чтобы оно поскорее ушло за горы. Бешено колотившееся сердце постепенно восстановило свой нормальный ритм, и он задумался о самом важном: как пробраться в тот переулок и отыскать свои вещи. Укрывшись в зарослях тамариска у обочины дороги, Баоцэ в крайнем волнении стал дожидаться темноты. Затем, продвигаясь на ощупь и с передышками, он первым делом отыскал путь к остановке и определил нужный ему переулок. На улицах по-прежнему было людно, и он побоялся идти дальше. Набравшись терпения, он дождался наступления ночи и только тогда осторожно двинулся к переулку. Снова взобравшись на груду щебня, он присел на корточки, прислушался, прикинул и стал потихоньку разгребать камни. Он уже разодрал руки в кровь, но так и не нашёл своих вещей. Сердце бешено заколотилось, он всей душой молился, едва не срываясь на крик: «Только не потерять! Только не это!» Однако в конце концов он так ничего и не нашёл. Застыв на месте с окровавленными и дрожащими руками, он изнывал от боли и страха и боялся представить себе, чем кончится дело. Он хотел дождаться рассвета, потому что при дневном свете можно будет точнее сориентироваться. И он стал ждать. Наконец в лучах восходящего солнца он снова всё осмотрел, энергично переворошив весь щебень. На этот раз он откопал пластиковый обрывок пакета, в который были завёрнуты вещи, и схватился за голову: это со всей очевидностью доказывало, что вещи кто-то нашёл и забрал! Он сразу сообразил, насколько плохи дела: по этим вещам можно легко установить, откуда он, наведаться в Лаоюйгоу и Саньдаоган, а потом и в Циндао…

Крайне подавленный, он вышел из переулка, и на него навалилось отчаяние. На улицах становилось всё многолюднее; он поднял голову и, оглядевшись, заметил человека в жёлтой форме, который подавал кому-то знаки. Сердце его бешено забилось: о небо, это же один из тех, кто накануне едва не поймал его! Юноша бросился бежать со всех ног, а сзади снова раздались крики. Шедшие навстречу прохожие расступались или протягивали руки и пытались его схватить. Ему казалось, что он прорывается через металлическую сеть. Даже не оглядываясь, он знал, что те двое следуют за ним по пятам и один из них поворачивает затвор на винтовке. Снова оказавшись за пределами города, он увидел краем глаза вчерашние пышные заросли тамариска, и в это время сзади действительно прозвучал выстрел.

Весь день юноша бежал. Когда он вплотную приблизился к горам, которые видел вчера вдалеке, уже совсем стемнело, а город исчез из виду. На южном склоне горы выступала каменная глыба. Когда беглец приблизился, из-за неё выскочило какое-то существо средних размеров: нечто среднее между дикой кошкой и рысью. Взяв себя в руки, Баоцэ наконец заметил в нише под глыбой кучу соломы, протянул руку и потрогал её: солома ещё хранила тепло. Он понял, что это гнездо того зверя. Согнувшись, он юркнул в эту узкую щель, свернулся калачиком, да так и уснул. Во сне ему показалось, что зверь вернулся в гнездо, посопел ему в ухо и отошёл, а вскоре вернулся с пучком соломы и укрыл его. Спалось ему крепко, и он проспал до самого рассвета, а когда открыл глаза, увидел, что горные склоны укутал белёсый туман. Среди гор слышались крики животных. Он так и не понял, происходило ли наяву то, что ему пригрезилось, но на груди у себя он обнаружил несколько соломинок.

Распрощавшись со своим убежищем и осмотревшись по сторонам, юноша остановил свой взор на северо-востоке, ещё дальше от города. Там по-прежнему громоздились очертания гор. Он ощутил потребность в глотке воды, кусочке галеты, а ещё ему нужна была карта. Но сперва нужно было подумать, как выжить, а уж потом выяснять своё местонахождение. Всю дорогу он мысленно обращался к старушке: «Матушка, сейчас мне нельзя возвращаться в Саньдаоган, придётся вам подождать, когда всё уляжется, и тогда я вновь брошусь в ваши объятия». Горная тропка, узкая, как пеньковая верёвка, была протоптана дикими животными, да и сам он сейчас ощущал себя диким зверем. Кое-где на тропинке виднелась вода; юноша припал к земле и обнаружил, что откуда-то издалека течёт ручеёк. Внимательно следуя вдоль него наверх, он наконец увидел горный источник, который пробивался между камней. Ах, до чего вкусная, свежая и сладкая вода! Он никак не мог от неё оторваться. Напившись вдоволь, с раздутым животом, он чувствовал себя ненасытным жадиной. Однако, удаляясь от ручья, он постоянно оборачивался, пока тот окончательно не скрылся из виду. Солнце поднялось высоко, летали птицы, потеплело. Баоцэ присел на камень, чтобы передохнуть и продумать свои дальнейшие действия. Солнце мягко согревало, на серо-синем ватнике проступили грязные пятна, как будто от рисового клея. Неподалёку на дереве сидел скворец и переглядывался с ним.

Юноша следовал по тропке всё время на восток, так как он помнил, что убегал оттуда, где солнце садилось. Восток — благословенное место. Ещё часа через два перед ним возник пологий склон, где-то на его середине возвышалось что-то похожее на оборонительное сооружение из дерева и грунта. Нагнувшись, Баоцэ пригляделся, а когда увидел вылетающие оттуда струйки синеватого дыма, сердце его запрыгало от радости. Набравшись храбрости и осторожно ступая, он подошёл к сооружению. Приблизившись, он понял, что это небольшая каменная хижина, частично вмурованная в склон, с плоской крышей, на которой громоздились груды хвороста и соломы. Окна со всех четырёх сторон больше напоминали бойницы, отчего хижина выглядела загадочно и устрашающе. Входная дверь, сделанная из необработанной древесины, была высотой ему по грудь. Баоцэ постучал: сначала легонько, потом посильнее. Дверь открылась, смуглый старик выглянул наружу и посмотрел на него:

— Ты что за птица?

Баоцэ так и подмывало ответить: «Птица, сбившаяся с пути», но он только учтиво поздоровался и сказал, что странствует в поисках заработка, что шёл на восток и хотел пересечь горы, но застрял здесь без еды, и теперь ему грозит голодная смерть. Вместо того чтобы внимательно рассмотреть пришельца, старик посторонился и пропустил его внутрь:

— Ну, заваливайся.

Только оказавшись в землянке, юноша оценил, насколько глубоко она уходит под землю: вниз, в жилое помещение, вело несколько ступеней. В комнате было темно и тепло, в очаге шумел огонь, а в воздухе стоял густой аромат еды. Баоцэ пришлось долго привыкать к тусклому освещению. Он смачно втянул в себя воздух и заметил в очаге котелок, из которого поднимался белый пар. Смуглолицый старик внимательно рассматривал гостя:

— Не спеши, подожди чуток.

Рядом, на просторном кане, лежали одеяло, курительная трубка и кучка слегка поджаренных бобов. Старик уселся на кан:

— Поешь сперва жареных бобов.

Баоцэ, словно только этого приглашения и ждал, моментально схватил горсть бобов, отправил их в рот и принялся с хрустом жевать.

— Не поперхнись, — старик постучал трубкой по спине юноши. — Ты случайно не беглый шпион?

Баоцэ резко повернулся к нему и чуть не выплюнул всё обратно.

— И шпионам нужна пища, не правда ли? — продолжал старик, попыхивая трубкой. — Ешь вдоволь, а там разберёмся.

Баоцэ поперхнулся так, что аж слёзы выступили. Старик подал ему пиалу с водой. Меж тем на очаге поспел завтрак: солёные рыбёшки величиной с большой палец, две кукурузные лепёшки, несколько клубней батата. Вытянув шею, Баоцэ наблюдал, как старик хлопочет над котелками, и от аппетита глотал слюнки. Сунув трубку за ворот, старик голыми руками достал содержимое котелка, не боясь обжечься, затем расставил готовые блюда на кане, нащупал бутылку и наполнил два стакана. По запаху Баоцэ понял, что это алкоголь. Старик пододвинул к нему один из стаканов:

— Пей!

Баоцэ отмахнулся. Старик помрачнел и хлопнул себя по ляжкам:

— Тогда и еду мою не получишь!

Делать нечего: до крайности обиженный, Баоцэ влил в себя эту странную, острую и горькую жидкость, от которой по всему телу разлилось тепло. Он поспешно закусил кукурузной лепёшкой и сладким бататом, заев это всё несколькими рыбёшками.

— Откуда здесь могла взяться рыба? — не удержался он от вопроса.

Старик прищёлкнул языком:

— У нас-то, у жителей гор, чего только нет! Здесь, в горах, есть всё что нужно, надо только уметь искать!

Лишь сейчас до Баоцэ дошло, что он имеет дело с жителем гор, и он не удержался от любопытства:

— А что это за горы?

— Что за горы? Китайские! А ты разве не китаец? Здесь всё китайское! — Запрокинув голову, старик осушил свой стакан, протянул руку, схватил оставшиеся три рыбёшки и отправил их в рот.

Баоцэ не хотелось уходить.

— Дедушка, — обратился он к старику, — даже не знаю, как благодарить вас за вашу доброту. Вы спасли меня от голодной смерти.

Старик махнул рукой:

— Поел горяченького, это да, так ведь в горах никто ещё не умирал от голода! Здесь всё есть: мы выкапываем корни, собираем плоды, жуём листья, так и выживаем, а нынешняя молодёжь болезненная пошла. Вот я в молодые годы… Ну да ладно, настоящий герой не хвастает былыми подвигами. Ступай. Куда пойдёшь-то?

— Сам не знаю, я заблудился.

— Меньше чем через десять ли на восток будет деревенька, называется Хуличжай — «Крепость в чайнике». Ещё дальше, один день и одна ночь пути, будет крупный посёлок, коммуна Пеянчэн — «Крепость брошенного барана».

«До чего чудные названия», — подумал Баоцэ.

Ему хотелось остаться в этой землянке, вместе со стариком погулять по горам, но сейчас был неподходящий момент — ему нужно было продолжать путь. Однако он решил для себя, что обязательно однажды сюда вернётся. Когда он уже собрался уходить, старик вдруг вцепился в него и спросил:

— Ты сказал, что идёшь на поиски какого-нибудь заработка. А чем же ты хочешь заниматься?

Опустив глаза, юноша взглянул на руки старика и тихо ответил:

— В моей деревне три года засуха, все ушли попрошайничать. Я хочу найти место, где мог бы заработать себе на пропитание.

— А есть справка о попрошайничестве?

— Справка? Что за справка?

Старик разжал руку:

— Ну, тебе в деревне должны были выдать. В ней написано, кто ты, откуда и какая беда заставила тебя стать попрошайкой. Без такой справки могут быть проблемы, тебя могут посадить в тюрьму как нелегального мигранта.

Сердце у Баоцэ ёкнуло. Это даже не приходило ему в голову. Боже, на свете столько троп и дорог, не могут же все пути быть отрезаны! Он сжал руки так, что заболели суставы. Глаза жгло огнём.

— В деревне Хуличжай много добрых людей, — сказал старик напоследок, — а Пеянчэн лучше обойди стороной!

Глава 8

Скитания продолжаются

1

В понимании Баоцэ поселение Хуличжай даже до деревни не дотягивало: в нём было меньше двадцати каменных домов разных размеров, рассредоточенных по соседним ущельям на расстоянии как минимум одного ли друг от друга. Просто когда-то люди присмотрели себе участок ровной земли и построили там дома, чтобы была возможность возделывать землю. Ровных участков здесь было очень и очень мало, но каждая семья постаралась обустроить собственный огород. Горные террасы были общими — там местные жители и работали, а также в каждой семье старательно возделывался участок возле дома, обнесённый оградой, выращивались куры и свиньи, заготавливалось сено. Размеры стогов свидетельствовали о степени зажиточности семьи: у семей побогаче и стога были большие. Баоцэ обращал особое внимание на стога, так как это было его пристанище по ночам. Чтобы не пугать хозяев, он обычно дожидался глубокой темноты, подходил к стогу и тихонько зарывался в сено, а уходя, аккуратно приводил стог в первоначальный вид. На казённом гумне стога были большие и высокие, у них не было конкретных хозяев, поэтому на ночь можно было устроить себе там гнездо попросторнее и улечься, вытянув ноги, как душе угодно. Но такие стога он обнаружил не сразу; они располагались возле террасированных полей, и сооружали их по осени из стеблей и листьев кукурузы с примесью пшеничной соломы и картофельной ботвы. Днём он клянчил у «добрых дядюшек и тётушек» пищу и питьё, а по ночам забирался в такой вот здоровенный стог и был счастлив так, что словами не передать.

На десять с лишним дней огромный стог возле террасированных полей стал его домом, который он покидал по утрам и в который возвращался по вечерам. Пока хватало еды, он оставался внутри стога, любуясь своим уютным пристанищем. Он проделал для себя квадратный вход, сделал овальное, как тыква, оконце из соломы и через это оконце наслаждался солнечным светом. Созерцая далёкие и близкие горные пейзажи, он говорил себе: «Я всё ещё на пути в Циндао, только путь этот коварен. Но я во что бы то ни стало туда доберусь, если останусь жив». Он считал, что любые испытания можно пережить; тяжелее всего было то, что у него ничего не осталось. Если бы у него всё ещё были журналы и записная книжка, можно было бы читать и писать и за этими занятиями пережить все трудности. Бабуля сказала бы: дитя моё, никуда не ходи, прячься в стоге! Ли Инь сказал бы: сначала придумай, как выжить, а потом уже отправляйся в путь! Приникнув к окошку, юноша мысленно отвечал им: «Я помню ваши советы, я выживу!»

Однажды он возвращался с другой стороны горы. Когда он приблизился к стогу, наступила уже глубокая ночь. Под ярким светом звёзд приближаясь к стогу, юноша ощутил на душе тепло, будто возвращался домой. Раздвигая солому на входе в своё жилище, он услышал странные звуки. «Какой-то зверь», — пронеслось у него в голове, и в этот момент его слух отчётливо уловил чьё-то тяжёлое дыхание. Юноша замер, подождал немного и решился влезть внутрь. Сопение прекратилось, человек, лежавший на рыхлой подстилке внутри стога, резко сел. В его дыхании чувствовался запах батата. Окошко было раскрыто, и юноша различил в незваном госте женщину лет пятидесяти со спящим ребёнком на руках.

— Чего нужно? Куда лезешь среди ночи? — прохрипела женщина.

— Это моё жилище, я здесь ночую уже десять дней!

Женщина молча подвинулась и снова легла. Прогнать её было нельзя, и озадаченный Баоцэ, отодвинувшись от неё подальше, уснул. Когда он проснулся, ещё только занималась заря, в стогу ощущались тепло человеческого тела и запах пищи. Женщина с утра пораньше накормила ребёнка и теперь поедала свежую морковь с толстой пампушкой. Баоцэ был не голоден, он отвернулся к окну и наблюдал за рассветом, размышляя об этой женщине. Наверное, бездомная. В это время гостья подала голос:

— У тебя тут вон как просторно, мы бы с дитятей пожили здесь несколько денёчков, а?

Баоцэ рассматривал худенького ребёнка: это была девочка лет четырёх-пяти, щёки вымазаны в батате, личико румяное, пара глаз бесстрашно уставилась на незнакомца. Женщина рассказала свою историю: муж с семьёй и соседским ребёнком, собирая милостыню, отправился на поиски заработка, но несколько дней назад они потеряли справку, которую им выписали в деревне, и, опасаясь неприятностей, муж вернулся в деревню за новой справкой, а она должна дожидаться его здесь.

— Вот ведь бестолковый! — она хлопнула себя по ляжкам, — справка-то не потерялась никуда, она у ребёнка была! А я её нашла только через три дня, как он ушёл… Смотри!

Она расстегнула пуговицу на штанишках девочки и достала сложенный лист бумаги. Баоцэ вытянул шею и глянул на документ: на нём действительно стояла красная печать и были написаны фамилия, домашний адрес и причина, по которой семья пошла просить милостыню. В справке говорилось, что группа состоит из пяти человек, и мужчина в ней главный.

— А где же остальные двое? — спросил Баоцэ.

— Средний сын, примерно твой ровесник, остался работать в Пеянчэне, а я с дитём ничего больше не могу, кроме как ходить по деревням да милостыню просить.

Как же он завидовал этой бумажке, ведь с ней он мог бы добывать себе достаточно пропитания.

Женщина уходила рано, а возвращалась поздно. Каждый раз, залезая в стог, она обеими руками похлопывала по соломенной подстилке и приговаривала:

— До чего хорошее гнёздышко, не холодно, не жарко, это настоящая удача для нас, попрошаек, что мы можем после тяжёлого дня ночевать в таком чудесном месте! Мы с дитятей — твои должники! — с этими словами она протянула юноше горячий батат, но Баоцэ, поблагодарив, отказался.

Недовольная этим, женщина сунула батат ему прямо в рот, и ему ничего не оставалось, как прожевать его и проглотить. На пятый день вечером женщина вернулась к стогу, неся ребёнка на спине и ведя за собой пожилого мужчину — это оказался муж. Указывая на Баоцэ, женщина сказала:

— Добрый человек!

В ту ночь в стоге ночевали вчетвером, разделив на всех сухой паёк. Наутро мужчина собрался вести всю семью в Пеянчэн и предложил Баоцэ:

— Пошли с нами, будем вместе работать, не может здоровый парень бездельничать!

Слова его проникли Баоцэ в самую душу, но он переживал, что у него нет справки. Мужчина похлопал себя по бёдрам:

— У нас-то есть, а ты будешь с нами.

— Но я… мне не надо в Пеянчэн.

— Ничего, ты главное держись рядом со мной.

Немного поколебавшись, Баоцэ вспомнил, что у женщины есть ещё одна справка, и, замявшись, попросил у них этот защитный амулет. Женщина взглянула на мужа.

— Отдай ему! — добродушно велел тот.

Никогда ещё Баоцэ так не радовался. Слушая весёлое пение жаворонков, он хотел, воспарив в небеса, летать там вместе с ними. Теперь он мог смело ходить по деревням, не бояться расспросов о своём происхождении и спокойно подрабатывать. Ему не терпелось отправиться в путь. Распрощавшись со своим стогом у террасированных полей, он направился в ещё более дальние края. По мере того как он продвигался на восток, горный рельеф постепенно опускался. Юноша шёл полдня и наконец увидел впереди большой посёлок. Это и был тот самый Пеянчэн. Он повсюду спрашивал, где нанимают людей для мелкой работы: ему подойдёт любая, даже самая тяжёлая и утомительная, лишь бы было на что желудок наполнить. Кто-то посоветовал ему гончарню на севере посёлка: там кормят дважды в день и платят зарплату.

Он добрался до гончарни ещё до темноты. Проверив его справку, управляющий велел ему перенести сырец и сложить в печь. Живот урчал от голода, но бригадир сказал, что работа срочная и он сможет поесть только после того, как всё выполнит. Юноше не рассказали ни какая будет зарплата, ни где он будет спать. Баоцэ трудился до глубокой ночи, одежда его насквозь промокла от пота. Наконец его отвели в какую-то хижину с соломенной крышей и дали поесть. В щах плавали жир и кусочки доуфу; также каждому полагалось по две больших пампушки. Баоцэ одним махом проглотил чёрствые пампушки и почувствовал, что утолил голод лишь наполовину. К счастью, щей можно было есть сколько угодно, и он съел несколько больших пиал, после чего наконец смог лечь спать. Бригадир сказал, что в бараке имеются общие койки и место для багажа, одна ночь стоит два мао.

— А какая зарплата? — задал наконец юноша самый важный для него вопрос.

— Семь мао.

Баоцэ больше ничего не сказал, а лишь с сожалением подумал о том, что за столь тяжкий труд платят сущие копейки, из которых придётся отстёгивать по два мао лишь за то, чтобы поспать.

— Зато еда бесплатная, — продолжал бригадир, — это ж такая экономия!

Баоцэ неспешно ответил:

— Ага, это точно, но вообще-то ночлег у меня есть…

Когда он вышел из гончарни, было уже два часа ночи. Он нашёл много стогов, но одни были мелковаты, а другие располагались слишком близко к человеческому жилью. На окраине деревни, не так близко к домам, возвышался квадратный стог, может быть, казённый. В нём юноша и устроился.

Зарплату в гончарне выдавали раз в неделю, Баоцэ получил четыре юаня три мао и пять фэней. Он сунул купюры в нагрудный карман, и сердце его учащённо забилось. Несмотря на поздний час, он пошёл к перекрёстку в центре посёлка, где располагалась торговая точка. В ней продавали всякую всячину, в том числе книги и канцелярские принадлежности. Он задержал взгляд на тех немногих книгах, которые составляли скудный ассортимент магазина: помимо цитатника Мао, имелись и кое-какие другие книги, но, к сожалению, лавка уже закрылась, и пришлось юноше уйти ни с чем. Вернувшись к своему стогу, он с удивлением обнаружил привязанную рядом пёструю тёлочку средних размеров, которая жевала сено. Корова подняла на юношу свои большие глаза, обрамлённые длинными ресницами. Баоцэ тихонько поприветствовал её, похлопал по лбу, а затем, раздвинув солому на входе в своё жилище, влез в стог. Засыпая, он слышал, как тёлочка пережёвывает сено, и ему чудился тот запах, исходящий от коровы, которая весь день грелась под солнцем: насыщенный запах парного молока. Юноша уснул, и ему приснилось, что у него теперь есть одна из исторических книг и ещё какая-то. Он читал, читал, жадно вдыхая запах типографской краски, что-то выписывал в записную книжку. Утром, когда он встал, коровка завтракала. Отвлёкшись от своей маленькой каменной кормушки, стоявшей поодаль, она подняла голову с влажными губами и внимательно посмотрела на него.

В тот день на гончарне он ни капли не устал, только испытывал некоторое волнение. Наконец миновал полдень, и он, с волчьим аппетитом проглотив обе пампушки и влив в себя большую порцию овощного супа, побежал к перекрёстку. Магазин был открыт, у прилавка выпивали два старика, а за прилавком оказался пучеглазый мужчина средних лет. Баоцэ устремился прямиком туда, где были разложены книги и письменные принадлежности, и указал на те несколько книг, что там имелись:

— Я беру…

Мужчина потянулся к книгам, но едва дотронулся до тонкого томика с красными иероглифами на белом фоне, как остановился и сказал:

— Ты должен сказать «пожалуйста».

— О… Пожалуйста, книгу…

Он попросил цитатник, а заодно купил ещё роман, записную книжку и одну шариковую ручку, потратив на это целых восемь с половиной мао! После стольких переживаний он испытывал непередаваемую радость и воодушевление и выскочил из магазина чуть ли не вприпрыжку. Переступая порог, он услышал за спиной голос одного из выпивавших:

— Очевидно, сумасшедший.

Всю вторую половину дня Баоцэ провёл в своём стоге: раздвинув сено и впустив в своё жилище немного дневного света, он поспешно принялся за книги. Сначала он взялся за цитатник. Здесь ему было знакомо каждое слово: в школе он учил его наизусть. Затем он взял другую книгу — это был роман о том, как на одном острове народная дружина борется с классовыми врагами и после долгих состязаний в смекалке и мужестве им удаётся схватить шпионов. Эти шпионы проникли на остров из самых глубин огромного моря — до чего же удивительная стихия это море! Он думал о том, как шпионы, словно рыба, прятались среди подводных камней и морской травы, и с тревогой представлял себе, как народные ополченцы с винтовками лежат, укрывшись на песчаном берегу. Потом он открыл записную книжку; ему столько всего хотелось сказать Ли Иню, что он не знал, с чего начать. Он вспомнил того жаворонка в небе и стал писать о его неутомимом пении. О чём же он поёт? Силясь угадать, юноша записывал свои предположения в книжке.

Ночи были ужасно длинные, а в стогу не было никакого света. Юноша ждал, когда взойдёт луна, и любовался небом, усыпанным звёздами. Как далеки и в то же время близки такие вот ночи; казалось, Ли Инь здесь, рядышком с ним. Юноша опёрся спиной о стог и запрокинул голову. Пёстрая тёлочка молча наблюдала за ним, затем приблизилась и склонила голову. Его лицо оказалось совсем близко к её тёплому лбу, и он чувствовал, как колышутся её ресницы. Юноша что-то прошептал ей, а она вытянула язык и лизнула ему руку и волосы.

— Меня зовут Лю Сяосян. Нет, меня зовут Чуньюй Баоцэ. А тебя?

Он говорил совсем тихо, дыша прямо ей в ухо.

2

До прихода весны Баоцэ непрерывно трудился в гончарне. В эти дни дыхание его превращалось в лёд, огонь жёг так, что хотелось умереть. Он перетаскивал нескончаемый кирпич-сырец, затем — готовый серый и красный кирпич, таскал на себе большие вязанки дров, вытаскивал из печи обожжённый продукт, и стоило ему замешкаться, как у него начинались неприятности. Он регулярно опаливал себе ресницы и, бывало, сам не мог понять, от кого исходит острый палёный запах — от него или от кого-то другого. Бригадир то и дело покрикивал, а иногда исторгал странные ругательства, которые повергали Баоцэ в страшный трепет.

— Дурень, ты мне чуть пальцы на ногах не переломал, растудыть твоих предков в семнадцатом колене!

Последняя фраза особенно ошарашила Баоцэ; он поражался грубости бригадира и его ненасытности: аж семнадцатое колено своей бранью потревожил! Юноша вспомнил, как в школе директор Ли Инь говаривал: «Нужно учиться речи у трудового люда». Этот бригадир с шевелюрой, жёсткой, как щётка, был самый что ни на есть «трудовой» и самый настоящий «люд», а ругался так, что уши вяли. Правда, он очень редко обращал свою ругань в адрес Баоцэ, чаще же за весь день не говорил ему ни слова.

Вечером Баоцэ ел с двойным аппетитом. Каждый раз он вдобавок к ужину съедал ещё и то, что полагалось на завтрак следующего дня: старшина выдавал ему лишние полпампушки, а то и целую, но не разрешал забирать с собой. Чтобы иметь возможность по ночам читать и писать, юноша затянул пояс потуже и купил себе электрический фонарик. Он берёг его как зеницу ока и, уходя на работу, зарывал вместе с книгами глубоко в сено в надежде, что никто не обнаружит его вещи, пока не снесут весь стог. Пёстрая коровка тучнела, её шерсть блестела и лоснилась. Баоцэ шёпотом разговаривал с ней, говорил, что она — самая красивая корова и его лучший друг. Прильнув к её лбу, он был уверен, что она понимает каждое его слово. Тёлочка, прижимаясь к нему, тёрлась о него и слушала, как он изливает ей душу. При свете звёзд он смотрел в её блестящие умные глаза и мечтал узнать, что заботит её и о чём она печалится. Однажды, пока он вот так всматривался в её глаза, послышались чьи-то шаги. Он поспешил спрятаться. Пришёл хозяин коровы и принёс ей воды. Из своего тёмного укрытия Баоцэ в ночной тьме отчётливо разглядел крепкого мужчину со злым лицом. Юноша видел его впервые — этот человек ещё никогда не появлялся здесь ночью. Напоив корову, он немного побродил возле стога, подбоченившись и глядя в землю, а затем ушёл.

Несколько дней спустя, всё так же ночью, когда Баоцэ прильнул к корове и удивился, почувствовав, что она дрожит, чья-то рука резко схватила его за плечо. Не успел он оглянуться, как вокруг его шеи обвилась верёвка. Нападавший, ни слова не говоря, затягивал петлю. Юноша начал задыхаться. Тогда он обеими руками крепко вцепился в верёвку и потянул, изо всех сил брыкаясь. Верёвка завязалась узлом, и он оказался связан. Он узнал в нападавшем хозяина коровы. Мужчина, одной рукой держа верёвку, другую сунул в рот и пронзительно засвистел. Послышался суетливый топот, и с разных сторон прибежали четверо, каждый с винтовкой за плечом. Откуда-то со дна души у Баоцэ поднялся крик, но не вырвался наружу сквозь крепко сжатые зубы.

— Я поймал его с поличным! Я только что видел, как он того, только что! — заорал мужчина, обливаясь потом.

Другой, с винтовкой за спиной, переспросил:

— «Того» — это чего?

Мужчина вместо ответа взял фонарик и осветил зад коровы, остальные приблизились. Баоцэ ничего не понимал.

— Точно! — вскричал мужчина, хлопнув в ладоши. — Такая замечательная здоровая тёлочка, а этот её опозорил!

— Ну, дела! Чего только не встретишь на белом свете! — растерянно воскликнул тот, что с винтовкой, крепко выругался и, ещё туже затянув верёвку, повалил пленника на землю. Другие трое бросились пинать его, крутить ему уши, прижимать голову к земле. До Баоцэ наконец дошёл смысл их слов: его пятнистый рогатый товарищ был женского пола! От обиды у него кровь прилила к голове, и он попытался вскочить на ноги.

На него посыпались удары прикладом ружья.

— За такие проделки до смерти забить!

— Сукин сын, завтра если не зарежем тебя как скотину, то кастрируем точно!

— Забить его, раздавить, стереть в порошок, пусть скулит от боли!

Баоцэ прикрывал руками голову. Больше всего его удивило то, что, хотя отсюда до Лаоюйгоу было тысяча восемьсот километров, здесь точно так же говорили «скулить от боли»! Стиснув зубы, он думал: «Ну давайте, даже если забьёте до смерти, вы никаких стонов от меня не услышите!»

И словно чтобы доказать твёрдость своего намерения, он опустил руки и перестал защищаться от ударов, позволив мучителям избивать себя ногами в рёбра, спину и грудь. Затем он потерял сознание.

Сколько времени он провёл без чувств, неизвестно, а когда открыл глаза, всё его тело пронзила острая боль. Ему показалось, будто он вернулся в ту ночь, в то мрачное помещение с мельничным жёрновом, а перед ним — Цяньцзы с дружками. Оказывается, такие Цзяньцзы есть повсюду. Юноша обнаружил, что он скручен по рукам и ногам, а конец верёвки привязан где-то очень высоко к оконному переплёту. В комнате было темно и сыро, в воздухе стоял запах ржавчины. Стены были чем-то забрызганы, в них были вбиты железные гвозди с большой палец толщиной. В углу стоял ночной горшок, лежали какие-то верёвки и цепи. Совершенно очевидно, что он находился в тюремной камере. Ему вспомнилось предостережение старика о том, что Пеянчэн — поистине страшное место. Дверь открылась, кто-то заглянул в камеру и рявкнул:

— Живой, паршивец.

Вошёл какой-то тощий юнец лет восемнадцати-девятнадцати, не старше, в плотных ватных штанах, в тонкой куртке, подпоясанной широким ремнём. Он подошёл к лежащему на полу пленнику и окинул его любопытным взглядом, затем присел на корточки, весело глядя на него.

Пришли из гончарни, тот самый бригадир. Он вошёл в камеру следом за вооружённым человеком, посмотрел на пленника и сказал:

— Верно, это наш.

— И как быть?

— Очень просто: кто сделал, тот и отвечать должен.

Бригадир, уже собираясь выйти, снова повернулся и взглянул на лежавшего на земле пленника:

— Ну ты хорош, даже на корову позарился!

— Я ничего не сделал! — громко ответил Баоцэ. — Я хочу вернуться в гончарню…

Бригадир пропустил его слова мимо ушей и вышел из камеры, ругаясь на ходу:

— Итить его предков до династии Сун!

Человек с винтовкой вернулся в камеру, вместе с ним вошёл смуглолицый толстяк. Толстяк прищурился и сплюнул на пол. Юнец осторожно спросил:

— Ну что, когда отправлять его будем?

— Не торопись, — ответил смуглолицый, — сперва допросим его, потом поведём по улицам.

Начался допрос. Юнец и смуглолицый попеременно задавали самые разные вопросы, явно получая от процесса удовольствие. Ни один из них не заподозрил Баоцэ в том, что он попрошайка и чернорабочий мигрант, их больше всего интересовали подробности с коровой. Смуглолицый даже велел юнцу снять с допрашиваемого штаны, вывел его на свет и стал рассматривать.

— И алмазного сверла-то нет, а он за ремонт фарфоровых изделий берётся, — прокомментировал он.

В это время кто-то взобрался на окно и заглянул внутрь.

— У нас тут следствие идёт, сукин ты сын! — вспылил смуглолицый.

Баоцэ мучили несколько дней, но он ничего не говорил. За столом сидел человек и вёл протокол. Он накалякал в своей тетради пёструю корову, человека без штанов, а посередине начертил стрелку, которая обозначала связь между ними. Смуглолицый поднёс тетрадь к лицу Баоцэ:

— Подписывай!

Баоцэ проигнорировал его. Тогда сразу несколько человек скрутили пленника и поставили на протоколе отпечаток его ладони. Сразу после этого его стали водить по людным улицам. Вместе с Баоцэ были и другие арестанты, удручённо понурившие головы, и у каждого на шее висела табличка. Их вели под конвоем солдаты народного ополчения. Прохожие наблюдали шествие, словно увлекательное представление, показывали пальцем и комментировали. Это зрелище было хорошо знакомо Баоцэ. В людской толчее он рассматривал арестантов, которые шли вместе с ним, и из надписей крупными чёрными иероглифами на их табличках узнавал об их провинностях. Среди них имелись преступники на любой вкус: заядлые воры, мигранты, возвращённые беглецы… Но больше всего любопытных взглядов привлекала его собственная табличка: на ней большими иероглифами было выведено «насильник коров».

Неделю спустя Баоцэ отправили на ирригационный объект. Управление там осуществлялось полувоенными методами, половину трудящихся на объекте составляли изгнанные из семьи сезонные рабочие, а другую половину — разнообразные преступники. Последние — в основном те, кто совершил мелкие правонарушения, которые не дотягивают до наказания тюремным заключением, но заслуживают более серьёзного наказания, чем трудовое перевоспитание. Обычно их присылали сюда на срок до трёх месяцев, но за хорошее поведение могли отпустить на все четыре стороны. Баоцэ ничего не оставалось, кроме как ждать окончания каторги, и он вёл себя предельно осторожно, стараясь не нарушать никаких правил и запретов. Потеплело, в ватнике стало жарко, но лёгкой одежды у него не было. Он трудился в куртке нараспашку, наполовину промокшей от пота.

— А куртку снять нельзя? — спросил надзиратель.

Баоцэ обвязал свою серо-синюю куртку вокруг пояса. Он никак не хотел с ней расставаться: под подкладкой хранились деньги, которые он заработал в гончарне, их нужно было всегда держать при себе.

Настала весна. Баоцэ отпустили. По горной дороге, которая начиналась в десяти с лишним ли от южной окраины деревни, он шёл на север, жадно вдыхая аромат полевых цветов. Впереди замаячил Пеянчэн. Юноша побоялся приближаться к нему до наступления темноты. Работая на стройке, он из любопытства выяснил наконец происхождение столь странного названия. Согласно преданиям, давным-давно какой-то человек проходил через деревню, ведя с собой тучного барана; деревенские напоили его допьяна, и он, отправившись дальше, забыл животное. Потом он опомнился и вернулся, но так больше и не нашёл свою скотину, а деревенские тем временем дружно уплетали тушёного барашка и даже угостили его. В итоге путник снова напился и опять забыл про свою животину. У Баоцэ больше не было никакого желания задерживаться в Пеянчэне, но ему необходимо было отыскать стог, в котором остались его сокровища. К тому же, прежде чем уйти отсюда навсегда, ему хотелось ещё разок взглянуть на коровку и попрощаться с ней.

Взошла луна. Баоцэ какое-то время постоял на окраине посёлка, наблюдая, как её бледно-оранжевый свет озаряет деревенские избы. Сердце в груди бешено колотилось. До его слуха донёсся едва различимый собачий лай и хлопанье куриных крыльев. Ускорив шаг, он приблизился к гумну на окраине деревни, но никак не мог отыскать взглядом тот большой стог. Да, он точно был здесь, но сейчас здесь лишь торчал из земли одинокий тополь. Юноша бессильно прислонился к стволу. Он понял, что стог снесли сразу, как только его увели, а это дерево было раньше им укрыто. Все спрятанные в сене вещи пропали — так же, как и пёстрая коровка, которая паслась поблизости.

3

Всю ночь он провёл в пути, стараясь убежать от этого места как можно дальше. На рассвете горные кручи остались позади, и он оказался на холмистой местности. Теперь, когда горы сменились простором, его взгляду открылись деревни. Он шёл вдоль небольшой речушки и, миновав несколько крупных и малых деревень, снова увидел небольшой город. После долгих колебаний он всё же решился туда войти. Он нашёл там большой перекрёсток с магазином. Войдя в лавку, юноша направился прямиком к витрине с канцелярскими принадлежностями и первым делом купил карту. Здесь ассортимент был куда богаче, чем в Пеянчэне, но книг и тетрадей было мало. Помимо уже виденных изданий, он обнаружил на полке брошюру с механическими схемами. Юноша взял её в руки, полистал и ничего не понял, но книжица показалась ему занятной, и он решил её приобрести. Также здесь имелась целая стопка прекрасной бумаги в клетку, и он прикупил и её тоже. Наконец он обратился к продавцу, указывая на цитатник Мао:

— Дайте, пожалуйста.

Теперь в пути он частенько листал брошюру со схемами, всматриваясь в них, как в загадочные ребусы, пока в конце концов не начал немного в них разбираться. Пунктирные линии, сплошные линии, какие-то символы — до чего занятно!

Также в пути он непрерывно декламировал вслух содержимое цитатника, и это вошло у него в привычку. Иногда, когда он бормотал какое-нибудь высказывание себе под нос, прохожие замедляли шаг, и стоило им расслышать одну фразу, как они с возгласом прозрения цитировали следующую. За весну и лето Баоцэ пересёк холмистую местность и, продолжив путь на восток, добрался до равнины и повернул на юг. Он внимательно изучал карту и всё время ориентировался на Циндао, который обвёл жирным кружком, после чего стал рассматривать остальные названия. На карте отсутствовала Лаоюйгоу, как, впрочем, и Саньдаоган, зато был обозначен Пеянчэн. Ах, значит, сюда попало даже такое злое и опасное место! Юноша оцепенело уставился на карту, и внутри у него всё похолодело: получалось, что до Пеянчэна отсюда рукой подать. Он знал также, что неподалёку, по направлению к северо-западу, находится то самое поселение Хуличжай. Очень приятная горная деревенька, нищая и рассредоточенная по ущелью, как рассыпанный горох, но всегда готовая поделиться с путниками пищей. Юноша очень скучал по этому месту, скучал по той «земляной крепости» на пригорке, и его прежняя идея дала ростки: ему хотелось вместе со стариком охранять гору и жить неспешной, размеренной жизнью. Эта горная глубинка для человека — благословенное место, где можно жить без страха и обид. Из соседей здесь только скалы да дикие звери; достаточно лишь как следует трудиться, и тогда голод не страшен, а жизнь будет в удовольствие. Он пытался решить, вернуться ли ему обратно, к старику.

Баоцэ прожил в каменной землянке семь дней, старик не гнал его. Юноша стеснялся поделиться тем, что у него на душе, он просто постоянно был рядом: куда старик, туда и он. Баоцэ обнаружил, что старик и сам был как горный дикий зверь: необычайно ловко лазал по горным кручам и спускался в ущелья, ноги его были удивительно проворны и гибки. Время от времени, устроившись на привале, юноша со стариком обменивались несколькими фразами. Самое удивительное было то, что даже когда нечего было делать, старик исправно куда-то уходил и не расставался со своим ружьём. Юноша сначала думал, что он ходит на охоту или собирает съедобные плоды, но ни разу не слышал выстрелов, да и собранных плодов старик приносил совсем немного. Старик уходил из дома, даже когда на улице дул сильный ветер и стоял холод, и каждый раз юноша хотел уговорить его остаться, но сдерживался. Старик бормотал:

— Патрулировать горы обязательно, это моя работа, она меня кормит.

Наконец юноша не удержался от любопытства:

— Вы патрулируете территорию Хуличжай?

— Я житель деревни, — уклончиво ответил старик.

Баоцэ уходил вместе с ним очень далеко и так и не понял, где граница. В душе его возникли сомнения: как такая маленькая деревенька может обладать такими бескрайними горными просторами? А они совершенно не нуждались в патрулировании: здесь редко ступала нога человека, только паслись копытные да летали пернатые. Когда юноша поделился этими мыслями со стариком, тот остановился и назидательным тоном ответил:

— Горы — основа всего! Хотя деревенские и чужаки редко бывают в горах, но всю жизнь зависят от них. Человек живёт за счёт гор. Любоваться горами — всё равно что узреть корень жизни. Корень жизни человека и дикого животного именно здесь.

Баоцэ понял его речь лишь отчасти:

— Диких зверей здесь не так уж много.

— Ай, да это ты просто мало видел. Они прячутся среди камней и в зарослях травы, некоторые днём не показываются вовсе, бурная деятельность у них начинается с наступлением ночи, когда человек отдыхает. Сколько я здесь живу, столько со мной рядом всё это зверьё.

— Я тоже буду с вами рядом, я уже взрослый.

Старик молча посмотрел на него, зажав в зубах трубку, и чуть погодя изрёк:

— Ты-то тоже, можно считать, дикий зверь.

Вечером они подготовились ко сну, улеглись на кан, но сон не шёл. Пока старик ворочался, Баоцэ думал о пройденном пути, и ему вспомнилась рыжая корова-пеструшка. Старик сел на кане и закурил, из угла выскочил кролик, вскочил на кан, и его укутало облако табачного дыма. Ночь была тихая, и чем глубже она становилась, тем смелее и громче вели себя животные снаружи. В этот момент Баоцэ готов был согласиться с тем, о чём говорил старик: в горах обитает бесчисленное множество живых существ. Одни кричали высокими голосами, другие низкими, их голоса проникали в землянку, словно ведя беседу с хозяином.

— Сынок, может, расскажешь мне, что заставило тебя пуститься в путь? — обратился старик к юноше, вынув изо рта трубку.

Снаружи раздался пронзительный крик дикой птицы, которая, похоже, стремительно пронеслась над крышей. Дождавшись, когда окончательно рассеется этот громкий звук, Баоцэ ответил:

— Я уже говорил, у меня на родине случилась беда.

Старик хмыкнул, но не сказал ни слова. Баоцэ понял, что старик ему не верит.

— И ты вечно намерен шляться на чужбине, один-одинёшенек?

Баоцэ в темноте кивнул:

— Угу. Я не могу вернуться, да и не хочу. Привык уже к такой жизни.

Старый кролик снова вспрыгнул на кан. Старик не стал его прогонять, а вместо этого взял на руки, обернул в полу халата и стал поглаживать. Баоцэ заметил, что у кролика блестят глазки. Старик, цокнув языком, сунул трубку за воротник:

— В таком возрасте уходят скитаться по свету только из-за женщин.

Баоцэ резко сел и, заикаясь, воскликнул:

— Я… Я не из-за женщин, вовсе нет!

Он искренне хотел поведать старику свою тайну, но продолжал держать рот на замке. Старик приподнял кролика и взглянул в его чёрные глазки:

— А я вот из-за женщины.

К полуночи вокруг хижины поднялся ветер, зашелестели горные травы. Крики животных как будто отступили за горный хребет. Под утро старик всё ещё бодрствовал, но больше ни о чём не говорил. Баоцэ вспоминал лучшее время в своей жизни — те дни, которые провёл рядом с учителем. Прикрыв глаза, он учуял аромат свеженапечатанного журнала, увидел глаза Ли Иня. Он ощутил прилив нежности ко всему, что знал в той жизни, даже к дублёному пальто заведующего ассоциацией крестьян-бедняков. Той ночью, лёжа рядом со стариком и с удивлением вслушиваясь в его дыхание, юноша думал о завтрашнем дне.

Глава 9

Появление Комиссара

1

Сидя чуть поодаль, Куколка словно сквозь сон внимательно смотрела на Чуньюй Баоцэ. Несколько грузный мужчина в очках грубыми полноватыми пальцами поглаживал ряды книг. Сейчас он напоминал ей какого-нибудь учёного или полководца, важно взирающего с возвышения на городские стены. Завоеватель, стоявший у старинного книжного шкафа орехового дерева в европейском стиле, осторожно снял очки. На висках его кучерявой головы, похоже, прибавилось несколько серебристых нитей. Она не припоминала, чтобы видела их вчера ночью, в бледно-оранжевом свете лампы. Председатель был чем-то озабочен: он опустил голову, словно ища что-то под ногами. Из соседней комнаты время от времени долетал аромат хризантемы, будто напоминая: пора продолжить их неспешную беседу с глазу на глаз. Куколка попыталась вернуться к теме позавчерашнего разговора, но Чуньюй Баоцэ не проявил к ней интереса. Он подошёл к Куколке и собрал своей рукой разметавшиеся по её плечам волосы:

— Ты похожа на лисицу.

Ей хотелось спросить: «Неужели у меня такой необузданный характер?»

Он меж тем продолжал:

— Я такую видел тогда в горах, она стояла там, где солнце садится за гору; её рыжую влажную шерсть ерошил ветер, и она смотрела прямо на меня.

Было уже десять часов утра, но он задержался и никак не хотел уходить, всё переминался с ноги на ногу, а затем сбросил свои мохнатые домашние тапочки, прошёлся босыми ногами по шероховатому ковру и налил себе чашку кофе.

— Ты, наверное, устала за эти дни от такого чтива. — Сжимая в пальцах малюсенькую кофейную чашку, он сделал глоток.

— Ну что вы, я очень рада возможности соприкоснуться со столькими тайнами вашей жизни.

— Теперь, когда они изложены на бумаге, они перестали быть тайнами. У любого секрета есть свой срок хранения, и у моих секретов он уже истёк.

Он остановил свой взгляд на её лице, а затем снова перевёл его на поблёскивавшие золотом книжные переплёты.

— Это же здорово, просто потрясающе, — восхищённо выдохнула она.

— Кто знает, может, наоборот, они станут объектом для насмешек.

Куколка покачала головой:

— Никто не будет смеяться, кишка тонка.

— Думаешь? Подчинённые Колодкина небось уже смеются.

— Значит, надо их выпороть.

Чуньюй Баоцэ рассмеялся:

— Только это нам и остаётся.

Куколка разволновалась:

— Председатель, вы наверняка знаете, чего я больше всего жду. Я бы хотела, чтобы поскорее закончились ваши страдания, чтобы вы поскорее отыскали Комиссара. Как было бы здорово, если бы вы вновь были вместе! Этот день уже близок, сколько бы препятствий ни преграждало путь, стоит лишь перешагнуть их, и вы придёте к счастью.

Чуньюй Баоцэ повернул голову к окну, устремив взгляд вдаль, на облака, плывущие над горными вершинами.

— Всё не так просто. Гор на пути не станет меньше, то же и с реками, которые предстоит преодолеть. Тогда я спешил исполнить поручение Ли Иня, отыскать его престарелого отца, но боялся отправиться в путь, боялся угодить в гигантскую сеть. Подобно пуганой вороне, я боялся даже куста, и в то же время понимал, что мои страхи вполне обоснованны. На улицах посёлка я частенько видел патрули, повязанных людей на грузовиках, были среди них и силой возвращённые беглецы. Мне хотелось вернуться в Саньдаоган, мысли об этой деревне жгли моё сердце огнём, временами я и впрямь ощущал себя родным сыном той слепой женщины, которого действительно в детстве унёс коршун. Среди ночи я, бывало, думал о том, что уже никогда в этой жизни не смогу вернуться в ту хижину с соломенной крышей, если только солнце не начнёт вставать на западе. В голове всплывал образ матушки, стоящей в дверях и прислонившейся к дверному косяку, и я испытывал огромное чувство вины.

— Вы помните каждого, кто когда-либо в жизни вам помогал. Ли Иня, и даже ту случайную знакомую, которую встретили в пути, — Сяо Гоули…

Благодаря утешительным речам Куколки взгляд у Чуньюй Баоцэ наконец стал смягчаться:

— Я потом попытался её найти, но спустя большое количество времени. Было уже слишком поздно, но это не от меня зависело. Мир меняется очень медленно, но иногда — пугающе быстро. Я тогда не осмеливался покидать горы, я не мог даже появиться в Пеянчэне. Позже до меня дошли кое-какие слухи, но я боялся, что это всё ложь. В том посёлке было место, где, по слухам, обитает нечисть, там старик, патрулировавший горы, потерял свою женщину, путник потерял барана, а я едва не расстался с жизнью! Покинув горы, я постарался обойти это место стороной и отправился на поиски Сяо Гоули, выбирая дорогу по памяти. Мне хотелось спросить у неё совета, хотелось, чтобы она сказала, возвращаться ли мне в Саньдаоган или не стоит, — при этих словах он стиснул зубы и словно принял какое-то решение. — Я поселился у того старика, но временами не выдерживал заточения в горах и хотел уйти, не в силах больше соблюдать осторожность. Однажды я проделал долгий путь и, ориентируясь по карте, отыскал тот уездный центр, с которого всё началось, где со мной впервые случилась беда. Всё это время у меня не шли из головы вещи, которые я спрятал в переулке, спасаясь от погони. С тех пор прошло уже столько лет, но я сумел безошибочно отыскать тот тупик. Когда я вновь увидел гору щебня, у меня заныло сердце. Это была самая большая потеря в моей жизни, и я никогда не перестану оплакивать её. Вместе с теми вещами я потерял лучшие моменты своей жизни.

Куколке редко доводилось слышать голос, полный столь глубокого отчаяния: осипший, прерывающийся, так что порой речь становилась беззвучной. Ей хотелось утереть ему слёзы, но она не осмеливалась потревожить мир его воспоминаний. Одним глотком прикончив горький напиток, он вперил взгляд в опустевшее дно кофейной чашки.

— Я объявил старику, что через несколько дней уйду, и вновь стал собирать рюкзак, как это делал уже много раз. Старик легко разглядел, что творится у меня на душе и, ни слова не говоря, сунул мне несколько печёных лепёшек. Я сказал ему, что по возвращении принесу ему ещё более крепкого вина, на что он лишь угукнул, но ничего не сказал. Первым делом я пустился на поиски Сяо Гоули, сгорая от нетерпения. Мне нужно было не просто встретиться с ней, но и о многом её расспросить, чтобы продумать рискованное дело, которое больше всего волновало меня, — возвращение в Саньдаоган. Если матушка ещё жива, я, пролив слёзы радости, буду целую ночь рассказывать ей о своих приключениях. В конце концов я по памяти отыскал ту коммуну и тракторную стоянку. На этот раз двор показался мне несколько меньше, да и здания оказались небольшими. Я расспросил нескольких тамошних работников, один из них понял, кого я ищу, и сообщил, что Сяо Гоули вышла замуж и теперь торгует сладостями в лавке в уездном центре. Лавок там было раз-два и обчёлся, так что я без труда нашёл её: она стояла за прилавком с вазами, наполненными разными лакомствами, располневшая и с заплетёнными в косу волосами. Она не узнала меня, зато я узнал её с первого взгляда, словно мы виделись только вчера. Глаза у неё особенные: круглые и блестящие, в уголке левого глаза небольшой шрам. Я позвал её по имени — «Сяо Гоули», но она так и не вспомнила меня. Мне пришлось напомнить ей, как мы встретились, и только тогда она начала что-то припоминать. В пути я много раз представлял себе сцену нашей предстоящей встречи и даже смутно воображал, что она уйдёт вместе со мной. Сначала мы скитались бы вместе по горам и долам, затем вернулись бы в Саньдаоган. Хижина матушки, конечно, была для меня единственным возможным пристанищем. Однако мне пришлось очнуться от грёз и продолжать свой путь в одиночку, но прежде чем уйти, я купил у Сяо Гоули большой мешок сладостей.

На этом моменте Куколка расчувствовалась, в груди у неё теснились печальные вздохи. Чуньюй Баоцэ продолжал рассказ:

— Я набрался решимости вернуться в Саньдаоган, презрев все опасности, которые ждали меня на обратном пути. Как ни странно, по мере того как я приближался к своей деревне, на душе становилось спокойнее, и мне казалось, что все, как и Сяо Гоули, уже давно обо всём позабыли, один я затаил в душе тревогу. Шёл я, шёл, перешёл горы и оказался на равнине; подошвы ступнёй жгло огнём. Я бросился к родной хижине и обнаружил на двери ржавый замок. Староста был жив, но постарел. Раскрыв свой щербатый рот, он смотрел на нагрянувшего как снег на голову Лю Сяосяна… Я узнал, что матушка скончалась через год после моего ухода, не вынеся новой потери сына. Староста велел своим людям отпереть дверь, и моему взору предстали кухонная посуда и утварь, постель на кане, вот только не было больше матушки. Уткнувшись в одеяло на кане, я беззвучно зарыдал, взывая к ней и говоря, что не мог вернуться раньше. Староста рассказал, что в деревню иногда наведывались сверху с обысками и говорили, что, как только найдут меня, немедленно арестуют.

— Что ж ты такого натворил? — спросил он меня.

Я рассказал ему всё по порядку. Старик выругался:

— Эти люди хуже коршунов, но я полагаю, на сей раз им не унести тебя в клюве.

И он оказался прав. Я снова поселился в деревне, а купленные у Сяо Гоули сладости роздал односельчанам. Они уплетали сладкое угощение с огромным аппетитом.

2

Через крохотное оконце хижины Баоцэ созерцал серебристую реку, протекавшую наискосок, и понимал, что настало время отправиться в то место, о котором он постоянно думал. Когда рассвело, он сообщил старосте, что снова уходит.

— Опять на заработки? — спросил старик, удивлённо выпучив глаза.

— Нет, на этот раз надо повидаться с одним старшим родственником.

— Ну что ж, поскорее возвращайся.

Юноша кивнул. Чтобы не тратить времени, он решил сесть на автобус и быстро отыскал автобусную остановку. Он давно уже наметил на карте маршрут: чтобы добраться из пункта А в пункт Б, ему предстоит миновать крупные посёлки, небольшие городки, и в конце концов он прибудет в Город на Зелёном острове — Циндао. Он воображал себе это место похожим на Ли Иня, и это грело душу. Но стоило ему подумать о терпевшем лишения и тяготы престарелом отце директора, как на душе становилось мрачно и холодно. Всё, что ему передал Ли Инь, он потерял в пути, и теперь не был уверен, что старик его признает. Ли Инь рассказывал отцу о своём ученике, о том, что однажды возьмёт его с собой в Циндао. Однако в итоге юноша направлялся туда один и, вполне вероятно, в этом море людей не найдёт того, кто ему нужен. Он ехал со множеством пересадок; волосы прилипли к его вспотевшему лбу. Наконец он увидел море: солёный ветер донёс до него запах рыбы, он произнёс про себя чьё-то имя, и из глаз хлынули слёзы.

Тот переулок и тот НИИ давно уже отпечатались на сердце огненным клеймом; Баоцэ с превеликим трудом наконец отыскал их. Старик Ли Ицзинь, седой как лунь, вышел из тюрьмы ровно год назад. Глаза его светились добротой и любовью. Он положил руку на плечо Баоцэ, словно перед ним был возвратившийся сын. Жена его, как выяснилось, скончалась в тот же год, когда его упекли в тюрьму, и теперь он был один как перст. Баоцэ не хотелось ворошить прошлое, но он не мог не рассказать старику, как однажды услышал игру Ли Иня на скрипке — ему тогда показалось, будто в воздухе звенят голоса жаворонков. Надолго замолчав, старик заключил юношу в крепкие объятия. Баоцэ остался жить у него. Днём дядюшка уходил в НИИ и возвращался лишь поздно вечером. Весь день в доме стояла тишина, Баоцэ читал, с наслаждением вдыхая аромат пожелтевших книжных страниц, и воображение его наполняли картины былых времён. Над скрипкой, к которой уже давно никто не прикасался, висела фотография семьи из трёх человек: красивая мать, невинный малыш Ли Инь и привлекательный, статный дядюшка. Юноша долго и пристально смотрел на фотографию, обмениваясь взглядами с запечатлённой на ней семьёй. Ли Инь с фотографии словно много лет ожидал этой возможности и всем своим видом говорил: давай снова познакомимся. Когда же было сделано это фото? Здесь Ли Иню не больше семи-восьми лет, на нём детская матроска, а глаза большие-пребольшие.

В два часа ночи Баоцэ застал дядюшку Ицзиня сидящим по центру дивана, его серебристая шевелюра словно мерцала в темноте. Юноша сел вплотную к нему.

— Дитя моё, расскажи, как ты сюда добирался.

Баоцэ кивнул, но не знал, с чего начать. Перед его мысленным взором вновь сверкнул тот страшный рассвет:

— С того дня я больше ничего не боюсь.

Всю дорогу он мчался, как затравленный зверь, стёрший в кровь лапы, бежал до самого Саньдаогана, а затем и до Циндао.

— Теперь ты дома, — просипел старый дядюшка, — и тебе больше никуда не надо бежать.

— Мне нужно вернуться в Саньдаоган, я им обещал.

Старик больше ничего не говорил. Через три дня дядюшка сказал Баоцэ, что нашёл для него работу на фабрике, размещавшейся на нижнем этаже НИИ: сначала он будет работать по контракту, но есть надежда, что потом его наймут официально. Радость Баоцэ превзошла все ожидания старика; юноша отвесил ему глубокий поклон. С тех пор у Баоцэ началась новая жизнь, которая, казалось, была продолжением тех счастливых дней на школьной фабрике. Всё было словно вчера: на работу, с работы, чтение книг, лихорадочные записи в записной книжке.

Баоцэ съездил в Саньдаоган, путь туда и обратно занял у него пять дней. Староста, узнав, что юноша и впрямь нашёл себе заработок, даже похвалил его, восхищённо заявив, что он оказался самым толковым юношей из их деревни.

— Эх, не дожила твоя матушка до этого счастья! — сказал старик, подняв высоко в руке пирожное, привезённое ему Баоцэ, и рассматривая его: съесть было жалко.

По возвращении в Циндао Баоцэ обнаружил, что его записная книжка раскрыта, а рядом громоздится гора книг — все из библиотеки. Дядюшка Ицзинь сказал:

— Прости меня, я прочёл твои записи. Ли Инь говорил, что ты здорово пишешь. Я тут подумал, если ты не против, я бы мог устроить тебе встречу с одним моим другом, который работает в журнале.

Жар хлынул в лицо Баоцэ, он не знал, что ответить. Дядюшка был человеком слова и дела и уже через два дня пригласил этого друга, приготовив дома знатное угощение. Гость — человек в очках — внимательно изучил записную книжку и, глотнув вина, сказал:

— Замечательно.

Сердце Баоцэ заколотилось. Ли Ицзинь произнёс тост. Гость отпил ещё глоток и, поправив очки, продолжил:

— На то, чтобы созреть как литератору, ему понадобится ещё десять лет.

Сердце Баоцэ ухнуло в бездну. Ему и так уже было под тридцать. Он взглянул на дядюшку. Ли Ицзинь вопросительно уставился на очки гостя, а тот добавил, поджав губы:

— И это как минимум.

Значит, предстоят ещё десять тяжких лет. Это предсказание казалось молодому человеку ценным и в то же время жестоким. Словно бросая ему вызов, Баоцэ стал всё своё свободное время тратить на сочинительство. Спустя месяц дядюшка отнёс исписанную стопку листов в издательство журнала. Тот человек, изучив их, повторил: «Десять лет».

Тем временем на фабрике технический специалист осыпал Баоцэ похвалами, восхищаясь его отточенным мастерством создания чертежей. Он порекомендовал Баоцэ для участия в рабочей группе по одному из проектов, решительно заявив, что нашёл «парня смышлёней самой виверры». Баоцэ сначала воспринял это как оскорбление в свой адрес, но позже узнал, что виверра — домашнее животное техника, и он в нём души не чаял. Время летело стрелой, не успели моргнуть и глазом, как прошёл год. Из молчаливого и замкнутого юноши Баоцэ превратился в квалифицированного технического специалиста, способного чётко и ясно излагать свои мысли. В тот год весной к Баоцэ приехал староста в сопровождении руководителя коммуны. Невзирая на усталость после долгой дороги, старик, едва переступив порог, сразу же перешёл к делу:

— Сяосян, мы собираемся учредить в деревне промышленное предприятие, обращаемся к тебе за помощью!

Во рту у старика к этому времени стало ещё одним зубом меньше, и он говорил, с усилием выплёвывая слова, а из груди его вырывался клубами горячий пар.

Последующие полгода прошли у Баоцэ в разъездах между фабрикой и Саньдаоган. Благодаря поддержке дядюшки в деревне был построен завод по производству сельхозтехники. Вдохновлённый успехом, начальник коммуны увеличил инвестиции, расширил масштабы и попытался организовать небольшой завод химических удобрений. Баоцэ полностью выкладывался в деревне, забросив даже книги и литературное творчество. Лязг и грохот заводской техники, вид выстроенных в ряд цехов опьяняли его; иногда звёздной ночью он проскальзывал на территорию и любовался вершимым здесь чудом, не осмеливаясь поверить, что это происходит наяву. Лишь один вопрос всё больше мучил его: продолжать ли ему работать на фабрике при НИИ или вернуться в деревню? Он не знал, как сказать об этом Ли Ицзиню. Однажды глубокой ночью он наконец набрался храбрости:

— Дядюшка, деревня всегда в моём сердце, я бы хотел остаться там, присматривать за ней. Считайте меня своим родным сыном, а когда понадобится, я обязательно заберу вас к себе и буду заботиться о вас.

Ли Ицзинь кивнул:

— Я всё понимаю, обо мне не беспокойся.

Следующие два года были наполнены бурной деятельностью. Новый промышленный район в три раза превзошёл по своим масштабам первоначальную территорию Саньдаоган. Пищевой комбинат, деревообрабатывающий завод, строительная компания — предприятия на любой вкус громоздились здесь без конца и края. Когда дело только начало процветать, староста отправился в последний путь. Перед кончиной старик, сжимая руку Баоцэ, с усилием выдавил из себя последние в жизни слова:

— Мы должны быть благодарны тому коршуну за то, что он выронил тебя обратно на землю.

Вся деревня провожала старика плачем; Баоцэ был убит горем. Он думал о том, что если бы не старик, то ему бы в тот страшный год пришлось скитаться по свету. Он понимал, что староста тогда сразу понял, что к чему, но пожалел одинокую слепую старушку, и у него рука не поднялась прогнать юного бродягу, покрытого кровоподтёками с ног до головы. Баоцэ долго стоял перед гробом почившего старика, преклонив колени и дав волю слезам.

Ли Ицзинь наведывался в деревню минимум дважды в год. Здешние люди и дела притягивали его как магнитом. Баоцэ водил его к берегу речки на западе деревни. В том месте, где река изгибалась и делала поворот, образовалось небольшое озерцо, берега которого украшали нежные ивы. Мужчины стояли на песчаном берегу и наблюдали за пташками, резвившимися в ветвях. Баоцэ сказал:

— Я хочу построить здесь домик, двухэтажный или в виде сыхэюаня[15]. Мы поселимся здесь вместе, а то я денно и нощно беспокоюсь за вас.

— Пейзаж здесь великолепен. Но я всю жизнь прожил в своём городе, я не смогу оттуда уехать.

— Но вы же сможете туда ездить.

— Сынок, я всё понимаю. Но лучше мне остаться жить там.

Старик немного побродил у озера и спросил:

— Ты ещё пишешь?

— Я всё время в цехах или на пути к ним. Когда всё немножко уладится, я вновь возьмусь за перо, обязательно.

— А читать-то читаешь?

— Конечно, по ночам, в дороге, как только появляется свободная минутка, утыкаюсь в книгу. Книга — то, с чем я не в силах расстаться.

Старика удовлетворил его ответ.

— Помни про срок в десять лет. Я с нетерпением жду того дня.

— Может и не понадобится так долго ждать.

— Тем лучше.

Той ночью после прогулки у озера Баоцэ не спалось. Несколько раз ему казалось, будто он перенёсся куда-то, и его обоняние учуяло запах лизола. Он сел на постели, весь мокрый от пота. Это была больница, место, где он навсегда простился с Ли Инем. Крепко зажмурившись, Баоцэ прошептал: «Учитель, я помню ваш наказ, я буду заботиться о дядюшке Ли как о родном отце. А ещё…» Тут он прервался и подумал о другом. Учитель не хотел, чтобы сфера его деятельности ограничивалась тем, чем он сейчас занимается, он хотел для ученика чего-то большего. Искренние ожидания и надежды учителя звучали в их повседневных беседах, читались в его взгляде. Этот взгляд нужно постоянно вызывать из глубин своей памяти, чтобы не забыть, чтобы не разочаровать учителя. Баоцэ мечтал вернуться в Лаоюйгоу, вернуться в свою школу, но мечта эта казалась бесконечно далёкой. В настоящее время его звали Лю Сяосян, и он был частью этой деревушки под названием Саньдаоган. Когда рассвело, Баоцэ наспех позавтракал и направился на восток деревни, где покоилась старая матушка. Он уже более полугода не посещал её могилу. Он уселся на серый булыжник, посидел молча какое-то время и ушёл. Направляясь в промышленную зону, он вспомнил кое-что, а именно — своё непреложное обещание купить старику-горцу крепкого вина.

Отыскав в углу хижины свой потрёпанный старый рюкзак, он набил его отборным табаком и бутылками с водкой. Распорядившись делами на заводе, он пустился в путь. Конечно, на этот раз он добирался не на своих двоих, но неподалёку от той самой деревеньки под названием Хуличжай всё же вышел из автобуса. Он не стал задерживаться в деревне, а направился прямиком к западному ущелью. Борясь с одышкой, он взобрался на тот самый склон, мысленно вздыхая: «Несколько лет пролетели как одно мгновение, но я не забыл своего обещания, просто время летит так быстро, что кажется, прошло всего несколько дней или месяцев с момента нашего расставания». Помедлив у порога, он постучал в дверь. Он ожидал, что из глубины хижины, как и прежде, знакомый грубый голос прокричит: «Ну, заваливайся!», но никто не ответил. Баоцэ толкнул дверь и вошёл; внутри было темно и сыро. Когда его глаза привыкли к полумраку, он обнаружил, что в хижине нет ни души. Одеяло на кане, посуду на печке — всё покрывал толстый слой пыли. Баоцэ вышел наружу. «Дядюшка, неужто и тут я опоздал?»

Выйдя из хижины, он без особого труда разглядел слева могильный холмик с каменной ступенькой. Неужели в свой последний час дядюшка был один-одинёшенек? Кто уладил дело с похоронами и поминками? Кто первым оказался рядом, когда его не стало?

Баоцэ пустился в обратный путь. Он медленно брёл через Хуличжай, и казалось, все каменные хижины в деревне пристально наблюдают за одиноким путником, которого хорошо знают. Баоцэ уже собирался вернуться в Саньдаоган, но в последний момент передумал: он решил навестить Ли Ицзиня. Поезд еле плёлся. За несколько лет этот поезд попусту растратил бессчётное количество часов, связав воедино молодость и старость. Медленные поезда — беспощадные твари. И вот, наконец, маленький переулок, старенький дом, увитая плющом стена. На одном дыхании Баоцэ взбежал на четвёртый этаж. Ли Ицзинь взирал на неожиданного гостя с лёгким удивлением. Поднявшись со своего места, он занёс руку и, немного поколебавшись, положил её на плечо Баоцэ.

— Сынок, ты как раз вовремя. Но это, конечно, совпадение, ты наверняка ничего не знаешь.

Губы старика задрожали, он заговорил, словно снимая с себя тяжкий груз. Баоцэ в оцепенении смотрел в блестящие глаза старика и слушал его подробный рассказ. Да, Ли Ицзинь с запинками, прерываясь, изложил ему всё от начала и до конца. Оказывается, с того самого дня, как старик вышел из тюрьмы, он всё время хлопотал по делу Ли Иня. Он постарался выяснить все обстоятельства несправедливого приговора и смерти сына и отыскать того злого демона.

— Поскольку ты тоже замешан в деле, сейчас я должен действовать в одиночку. Хорошо, что Ли Инь покоится с миром. — На глазах старика выступили слёзы. Он погладил Баоцэ по волосам: — Цяньцзы в тюрьме.

3

И снова тряска в медленном поезде. Баоцэ не стал брать служебную машину, так как не хотел, чтобы кто-то знал, куда он едет. За пять лет стараний в Саньдаоган возвели несколько контор, за это время их истинный создатель Чуньюй Баоцэ сильно осунулся и даже немного пугал своей задумчивостью и худобой. Многим не верилось, что ему всего тридцать лет. Глядя на эти ввалившиеся круглые глаза, выступающие скулы, бескровные губы и шершавые щёки, люди думали, что перед ними человек средних лет. В глазах его появились красные прожилки, голос осип из-за недостатка сна, волосы потускнели и стали немного виться, торча во все стороны. В пути ему волей-неволей пришлось восполнять ужасный недостаток сна. Сойдя с поезда, он облился холодной водой, чтобы хоть немного взбодриться и морально подготовиться к схватке с самым хитрым деловым конкурентом. За все эти годы он так привык к этим медленным поездам, к разбитым дорогам, громкому хрипящему звуку мотора, к тому, что пеший путь длиной в сотню ли занимает несколько часов! По равнинным дорогам то и дело снуют конные повозки и воловьи упряжки, кули и люди с тележками, тракторы и ишаки. Горные же дороги узки, круты и извилисты. Его душу наполняло смятение, но в конечном счёте всё обратилось в обжигающее пламя, опалявшее щёки, и когда поезд уже проехал полпути, они распухли, как резиновые мячи. Он провалился в сон, где встретил Сяо Гоули, старую матушку и, наконец, Ли Иня, который прямо во сне протянул к нему руку и разбудил. Баоцэ не понимал, где находится; его сердце звонко колотилось. Поезд с прежним пыхтением мчался вперёд, покачиваясь, перемещаясь то с востока на запад, то с юга на север, преодолевая один за другим непредсказуемые опасные участки. Баоцэ мечтал, что когда-нибудь у него будет волшебный летательный аппарат, быстрый, как человеческая мысль. Ему не терпелось оказаться в Лаоюйгоу, в том месте, которое подарило ему жизнь. Поезд взбирался в гору, катился с горы и снова взбирался вверх. Равнина осталась позади; началась холмистая местность, затем гористая — совсем скоро поезд прибудет в Лаоюйгоу. Последний отрезок пути Баоцэ проделал пешком, с рюкзаком за спиной и потирая глаза. Вот и горный кряж без единого деревца, лишь высокие нагромождения лёсса и камней, — вот она, его родина. Стоял сухой зной, все птицы попрятались. Словно археолог-первооткрыватель, Баоцэ понемногу приближался к уродливой, разрушенной деревне. Его обступали призраки прошлого, а он шагал между ними по маленькой тропке. Он остановился перед полуразрушенной каменной хижиной. Входная дверь была привязана соломенным жгутом вместо замка, так что открыть её не составило труда. Внутри было темно и сыро, воздух наполнял сильный запах плесени. Жалкий маленький очаг покрывал слой земли. На кане уцелела лишь половина циновки. Сквозь прорехи в крыше просачивался дневной свет.

— Я вернулся, — сказал Баоцэ этой каменной хижине и своим родным.

Под вечер Баоцэ поднялся на высокую ровную террасу и прошёлся среди школьных корпусов. Не слышно было прежнего гомона, вокруг стояла пугающая тишина. Баоцэ приблизился к кабинету директора, немного постоял у окна и направился к северо-западному углу территории. Там находилась школьная фабрика. Фабричное помещение было заперто на замок, изнутри не доносилось ни звука. Он повернул обратно, отыскал третью дверь в первом ряду классных комнат. Там он долго стоял, созерцая едва проступавшие в темноте ряды парт и таявшую в сумерках доску… Баоцэ надеялся до того, как окончательно опустится ночь, учуять дым очага, увидеть хотя бы тени порхающих птиц. Но ничего не происходило. Пройдя сквозь ряды классных комнат, он дошёл до общежития на северном краю школьной территории… Та маленькая зелёная дверь, которую не в силах была скрыть даже ночная тьма, была на прежнем месте, молчаливая, с плотно задёрнутым окошком, через которое просачивался тёплый свет. У Баоцэ участилось дыхание, горло будто обдали крутым кипятком. Он с трудом сглотнул. Поколебавшись, он легонько постучал в дверь.

Она открылась, выпустив наружу потоки света. Из-за неё выглянула женщина; во взгляде её сквозила неприязнь.

— Вам кого?

Баоцэ, отступив на шаг, разглядел её как следует: на ней были сапоги с высокими голенищами и плотно облегающий жакет, — в общем, одета так, словно собралась на выход. Его память мгновенно запечатлела черты её лица: смуглая кожа, большие глаза, плотно сжатые губы. Перед ним стояла женщина среднего роста и крепкого телосложения.

— Я пришёл… чтобы проведать.

— Ну, тогда входи, — прозвучал в ответ грубоватый голос.

Женщина открыла дверь шире, будто только его и ждала.

Баоцэ вошёл в комнату и затаил дыхание. В этой маленькой комнатке всё было как прежде: книжная полка, столик, та же самая кровать. Однако хозяин сменился, а вместе с ним изменилась и атмосфера. Баоцэ учуял крепкий запах табака и почувствовал на затылке чей-то острый взгляд. Обернувшись, он обнаружил, что женщина приблизилась почти вплотную, хихикнула и смачно сплюнула. Запах табака бил в нос так, что он чуть не оступился, и женщина поспешно поддержала его, попутно сняв с него рюкзак. Ну и силища! Он с трудом овладел собой.

— Я знаю, к кому ты пришёл. Но кто ты такой?

Женщина достала сигарету и ловко зажала её в пальцах. Баоцэ опустил голову:

— Я пришёл к учителю, к… — Имя застряло в горле.

Женщина взмахнула зажатой в руке сигаретой и сверкнула глазами:

— Я поняла. И, кажется, поняла, кто ты есть. Очень кстати, что ты встретил меня, садись.

Крайне встревоженный, Баоцэ гадал, стоит ли ему ждать. Или лучше как можно скорее уйти? Женщина положила тяжёлую ладонь ему на плечо и усадила на низенький табурет.

— Я работаю здесь учителем. Все боятся здесь жить — кроме меня. Меня зовут Синмэй.

— Синмэй, — заплетающимся языком повторил Баоцэ.

Она сделала глубокую затяжку и задумчиво продолжала:

— Я слышала о том, что ты вернёшься. Не беспокойся, со злодеями давно покончено. Ха, большеглазый незнакомец, ты уж теперь не уходи из деревни.

У Баоцэ заклокотало сердце, но он подавил волнение и, помолчав какое-то время, начал расспрашивать: что сталось со школьной фабрикой? А с заведующим?

Женщина отвечала на все его вопросы: фабрика закрылась, заведующий скончался. Баоцэ поднёс руку к груди, сердце его разрывалось от горя. Ему о стольком хотелось спросить, а он не знал, с чего начать. Тем вечером ему хотелось побродить среди домов, постоять рядом с этими стенами и деревьями. Он попрощался с хозяйкой и вышел за дверь; всё происходящее казалось ему сном. Он брёл в темноте по узенькой тропинке, любовался звёздным небом и смотрел под ноги, выискивая место, где когда-то во время трудовой практики сажал хризантемы.

Словно бесприютный дух, он бродил по территории до глубокой ночи, и лишь когда время перевалило за полночь, возвратился к полуразрушенной каменной хижине. Налетела обычная для конца осени прохлада. Баоцэ, обхватив колени, свернулся калачиком на кане и вздремнул. Тем временем за окном рассвело. На завтрак он съел немного сухого пайка. Выходя из хижины, он вновь подумал о Синмэй и заспешил к общежитию. Он постучал в тёмно-зелёную дверцу, та открылась, и в лицо пахнул мягкий тёплый воздух вперемешку с запахом табака. Синмэй из-за жары была одета лишь в тонкую блузку, её пышная грудь так и притягивала взгляд.

— Завтракал?

Она пригласила его за стол и мягко добавила:

— Я буду к тебе так же добра, как учитель Ли Инь. Считай, что я — это он.

С этими словами она вытащила из-под белой скатерти варёный корень диоскореи и разлила водку по двум пиалам.

— Нас точно судьба свела, — Синмэй вытянула шею, — иначе как получилось, что я живу здесь? Как получилось, что я здесь дождалась тебя?

Баоцэ не знал, что ответить. Его собеседница была на пять-шесть лет старше его, так что действительно создавалось ощущение, что она его учительница.

— В школе вот-вот начнутся каникулы, столовая закроется. Когда негде будет поесть, приходи сюда.

— Спасибо, — отозвался Баоцэ. Взяв с полки две книги, он сказал: — Позвольте мне взять пару книг на время, я обязательно верну.

Синмэй тепло посмотрела на него:

— Бери, конечно, всё в твоём распоряжении. Я хранила их для тебя, ждала, когда ты за ними придёшь.

В Лаоюйгоу теперь был новый староста, не намного старше Баоцэ. История бегства Баоцэ была ему известна.

— Ты наш односельчанин! — неспешно проговорил он. — Наш человек!

Растроганный, Баоцэ рассказал про Саньдаоган. Его рассказ тронул старосту до глубины души, он хлопнул Баоцэ по плечу и воскликнул:

— Ты из нашей деревни! Собирай свои монатки и возвращайся сюда, домой!

Он немедленно послал нескольких молодых людей привести в порядок полуразвалившуюся каменную хижину и принёс постельные принадлежности. Несколько дней подряд староста навещал его, а вместе с ним приходили целыми толпами односельчане, но через некоторое время староста их выпроваживал. Баоцэ о многом расспрашивал его, в том числе о главном злодее Цяньцзы.

— У этого-то руки были по локоть в крови, — с ненавистью ответил староста, — думаю, он так в тюрьме и сдохнет.

Затем речь зашла о Синмэй.

— Эту учительницу нам сверху прислали, от коммуны. Ха, курилка та ещё, никогда не видел женщину, которая столько дымила бы. Но человек она приятный.

Больше всего староста переживал из-за бедности Лаоюйгоу.

— Столько лет прошло с тех пор, как ты покинул деревню! Теперь в честь твоего возвращения закатить бы роскошный пир! Да только нищие мы, в плошках ни рисинки! — развёл руками староста. — Приходи сегодня в кабачок, вина выпьем, я приглашаю!

Баоцэ согласился.

Кабак был самым популярным местом в деревне как тогда, так и теперь. Несколько стариков стояли рядом с кувшином водки — типичная картина в любой сельской местности. Они закусывали вино арахисом. При виде старосты они закричали:

— Угощайся!

Староста с Баоцэ, последовав их примеру, встали возле кувшина и попросили такой же водки, но на закуску, помимо арахиса, получили также маринованные в сое овощи и ферментированный доуфу. Атмосфера в кабачке напомнила ему о других деревенских заведениях, которые попадались ему во время странствий. Староста подтолкнул к нему блюдце с арахисом и первым осушил малюсенькую стопку водки. Как прекрасен вечер на родине! Когда Баоцэ вышел из кабачка, была уже глубокая ночь. Идя по переулку, он воображал, что ступает по следам своей старой бабушки. На этой узенькой улочке не было ни пылинки — так чисто её подмела бабушка.

— Бабушка была так добра ко мне, а ещё Сяо Гоули, а ещё один дедуля-горец. Мне их так не хватает. Когда я жил в том большом стоге, я, бывало, обнимал пёструю коровку и разговаривал с ней: она понимала каждое моё слово, — бормотал он. Глаза его затуманила пелена слёз, и он принялся декламировать цитатник. Он говорил всё быстрее, пот лился ручьями по спине, намочив одежду. Он резко остановился и понял, что забрёл на территорию общежития.

Время было позднее, и он в нерешительности застыл перед зелёной дверью. Когда он уже собрался уйти, дверь отворилась, и учительница Синмэй, обутая в высокие сапоги, сразу же заметила его.

— Время позднее, я просто мимо проходил.

— Ничего не позднее, я как раз хотела выйти проветриться, я привыкла каждый вечер гулять. — Она подбоченилась. — Давай-ка вместе пройдёмся.

Синмэй зашагала вперёд размашистым, далеко не прогулочным шагом, обогнав его и вскоре выйдя за пределы школьной территории. Они вошли на бывшую школьную ферму, которая теперь представляла собой поле с редкими стеблями кукурузы. Баоцэ удивлялся: неужели ей не страшно одной по ночам ходить по таким местам? В этот момент она заговорила:

— Наверное, это у меня привычка ещё со времён войны, на ночь обязательно нужно погулять.

Баоцэ изумился: когда она успела побывать на войне, в её-то возрасте? Она зажгла сигарету и глубоко затянулась, затем присела на грядку и поманила рукой Баоцэ:

— Садись рядышком с учителем.

Баоцэ пришлось придвинуться. Она приобняла его и похлопала по плечу:

— Хороший, хороший мальчик. Знай, что все твои невзгоды закончились.

— Я… не понимаю.

Она неспешно выдохнула струю дыма в его сторону, уставилась на него сквозь тьму и, разглядев наконец его лицо, резко отшвырнула бычок и обеими руками схватила Баоцэ за уши. Тот попытался вырваться, но она всё крепче сжимала его голову, глаза её были совсем близко, она внимательно смотрела в его лицо, выдыхая сигаретный дым. Баоцэ закашлялся, а она захохотала. Он поднялся и зашагал прочь. Из-за его спины раздался окрик:

— А ну вернись!

4

Он хотел уйти, но вновь вернулся, пошатываясь, и сел рядом с ней. Голова кружилась: сегодня он перебрал. Когда она тронула его за руку, та бессильно заколыхалась в воздухе. Женщина потянула его, и его тело показалось невесомым. Впервые в жизни напившись, он встретил такую женщину — уверенную и невозмутимую, готовую к его приходу, пребывавшую в радостном настроении. Она шутила с ним, а глаза её лучились тёплым нежным светом, как глаза дикого зверя. Он убедился, что только у горных диких зверей бывает такой взгляд: это существа, совершенно не опасные для человека. Тем не менее его сердце забилось чаще, потому что от женщины исходил специфический аромат, напомнивший ему запах пёстрой коровки. Все органы словно склеились внутри, как будто погрязли в тине. У него уже не было сил убегать, а она тянула и подталкивала его. Ему казалось, радость и веселье в ней сменились гневом, движения стали грубыми и резкими; она расстегнула на нём одежду, оценила его худощавое телосложение, постучала пальцем по рёбрам, приложила ухо и стала прислушиваться, затем разочарованно поморщила губы. После всех этих приставаний её лицо неожиданно оказалось вплотную к его лицу, и она прокричала:

— Дурак!

Той осенней ночью он и вправду рядом с ней превратился в глупца. Кукуруза ещё не созрела, по полю гулял прохладный ветер, от дуновений которого из глаз у него полились слёзы.

— Ты плачешь от радости или от горя? — спросила Синмэй. — Если от горя, то ты ещё глупее, чем я думала.

Ни тогда, ни потом Баоцэ так и не понял, что она хотела этим сказать. Он прочёл множество книг и исходил множество дорог, но так и не понял того, что она говорила ему в ту ночь. Ему было и радостно, и больно, вдобавок к этому он испытывал чувство опустошённости и страха, а ещё — безграничное чувство стыда. В тот момент он, невзирая ни на что, полностью подчинялся ей, ничего не понимая, не имея за плечами ни малейшего опыта. Она же, привыкшая к роли учителя и образца, поучала и направляла его, выдыхая горячий воздух на его пылающие щёки. Он рыдал, прильнув к её груди, он отыскал самую надёжную и самую пышную грудь на свете, упругую и крепкую, как зрелый финик. Спустя долгое время она наконец поднялась, села и, обхватив его голову, его мокрое от слёз лицо, прошептала:

— Сказать по правде, я с трудом дождалась тебя.

Баоцэ вздрогнул, напуганный грохотом, прозвучавшим в его собственной груди. То, что она сказала, он как будто не понял. Он с трудом подбирал слова, но их было далеко не достаточно, чтобы выразить сложные чувства. Сделав над собой усилие, он взял себя в руки и наконец ясно и чётко произнёс:

— Я больше всего на свете благодарен учителю. Но я не хочу, я боюсь, я никогда этого не делал, учитель.

Синмэй уставилась на него широко открытыми глазами, протянула руку и положила её ему на грудь:

— Рано или поздно это надо испытать. И сегодня ты, можно сказать, нашёл нужного человека.

Баоцэ хотелось принять её поддержку, но он не мог набраться смелости. Синмэй, немного успокоившись, снова стала напирать. Она понюхала его волосы на макушке:

— Пахнешь как ягнёночек.

Его лицо вновь стало влажным от её прерывистого дыхания. Слёзы Баоцэ текли по лицу и попадали в ложбинку на её груди; он громко засопел и принялся яростно тереть себе глаза. Он испугался, что своими руками, наливающимися силой, он поранит её, боязливо отдёрнул руки, но тут же оказался в цепких объятиях ещё более сильных рук. Она постанывала и радостно вскрикивала, протяжно вздыхая:

— Наконец-то я тебя дождалась!

Затем последовало долгое молчание, словно двое хотели раствориться в ночной темноте.

Следующие два дня Баоцэ в одиночестве отдыхал в каменной хижине, плотно закрыв дверь и окна. Приходил староста, приходили односельчане, стучались, но так и не достучались. В эти два дня он ел очень мало, сконцентрировав всё внимание на собственной душе, раздумывая и переосмысляя прошлое, желая пробудиться от растерянности и страха. Он не переставая раздумывал о том, что и почему с ним происходило, что будет дальше, но так ничего и не придумал. Однако он глубоко осознавал, что его жизнь начинается с чистого листа, и теперь всё будет иначе, чем прежде. Была всё та же маленькая комнатушка, только учитель сменился учительницей. Неужели такова воля неба? Если это так, то противиться ей бессмысленно. Он не знал, поздравлять себя или винить себя за это, но, как бы то ни было, на душе стало легко, словно с плеч свалился камень весом в тысячу цзиней[16]. Он снова вспомнил Саньдаоган: там его ждёт столько дел! Пора уходить. Он не мешкая разыскал старосту и сообщил о предстоящем отъезде.

— Когда переселишься сюда насовсем? — спросил староста.

— Ну я… переселюсь, — уклончиво ответил Баоцэ.

— Ты ведь наш.

— Да, я помню.

Закинув за спину рюкзак, Баоцэ пошёл прочь из деревни. Пройдя уже более сотни метров, он вдруг вспомнил ту дикую цедрелу, под которой так любила стоять бабушка.

Цедрела разрослась и стала ещё пышнее. Сейчас, глубокой осенью, старое дерево хранило молчание. Баоцэ приник к стволу и стоял так какое-то время, а когда поднял глаза, увидел школьные здания, залитые солнечным светом. Его сердце сжалось, он стиснул зубы. «Точно, надо попрощаться с учительницей и взять с собой несколько книжек». Он взошёл на террасу. Как только он остановился у зелёной двери, та открылась. В щель просунулась грубая рука и, словно когти коршуна, вцепилась в него и втащила внутрь. Дверь с грохотом захлопнулась. Баоцэ стоял как вкопанный.

— Значит, уезжать собрался?

— Я пришёл попрощаться.

Синмэй всем своим видом выражала недовольство. Баоцэ, словно впервые рассмотрев её лицо, обратил внимание на то, какой ясный и соблазнительный у неё взгляд, какой он кокетливый, хотя кокетливость эта и глубоко скрытая. Губы тёмно-пурпурного цвета — возможно, из-за злоупотребления сигаретами. Эти губы были чуть приоткрыты, слегка обнажая потемневшие от табачного дыма зубы. Положив левую руку себе на поясницу, она активно помахивала правой:

— Ну что ж, ступай скорее, раньше уйдёшь — раньше вернёшься.

Баоцэ хотел было задержаться ненадолго, но она настойчиво его выпроваживала, и ему ничего не оставалось, кроме как уйти. Удаляясь от её дома, он услышал, как она прокричала ему вслед:

— Береги себя!

В поезде, доводящем до исступления своей неспешностью, Баоцэ всю дорогу ехал, прикрыв глаза и вспоминая свой недавний тяжёлый сон. Он уже не испытывал ни удивления, ни страха, он лишь чувствовал, что все пережитые невзгоды, бегство и скитания — всё было во имя этого запоздалого приглашения. Самые важные встречи в жизни человека всегда происходят неожиданно, и от них нельзя уклониться. Ну что ж, значит, нужно их принять. Весь завод, вся заводская территория Саньдаогана грохотала и суетилась, все окликали его, радуясь его возвращению. Он отсутствовал всего-то чуть более десяти дней, но дел накопилась целая гора, всем он требовался, и нужно было всё улаживать по порядку. Днём он сбивался с ног, пытаясь всё успеть, а по ночам размышлял. Кукурузное поле с редкой растительностью, едкий, но такой манящий дым сигарет. Он садился на кровать и читал книги, которые взял из той комнатки. Книги были старые, зачитанные, хранившие на себе следы многочисленных прикосновений рук Ли Иня и навеки пропитанные его запахом. Положив книгу возле подушки, Баоцэ погружался в сон. Днями и ночами он крутился как белка в колесе, день ото дня набирая скорость и не в силах остановиться. Он чуть ли не с мольбой восклицал: больше всего на свете я хочу остаться здесь, в этом месте я заново родился, я никуда не уйду. Но и усидеть на месте было слишком сложно, в ушах его эхом звучал грубый и в то же время полный нежности шёпот: раньше уедешь — раньше вернёшься. Боже, теперь-то он на своей шкуре испытал, что значит поговорка «военные приказы исполняются без промедленья». Он не мог этому сопротивляться. Поколебавшись в нерешительности несколько дней, он в очередной раз закинул на плечи рюкзак и заспешил в дорогу.

Синмэй, похоже, всё это время ждала Баоцэ, и его возвращение не стало для неё сюрпризом. Она молча сняла с него рюкзак и принесла тазик с водой для умывания. Баоцэ старался сдерживать себя, но с момента приближения к тому дому его душа заполыхала. Женщина начала готовить ужин, всё получалось у неё быстро, аккуратно и ловко. Клубни таро, жареная капуста, рыбьи головы и пампушки, а ещё суп с сырым яйцом, побегами бамбука и мелко нарезанным мясом. Она взяла с книжной полки армейскую флягу, вытащила пробку и побултыхала. Комнату наполнил крепкий запах алкоголя. Баоцэ отказался, а она поднесла фляжку ко рту, шумно сделала несколько глотков и, завинтив крышку, поставила флягу на место:

— Будет на столе — ничего, кроме зла, не принесёт.

На самом деле она не очень-то умела пить: уже после нескольких глотков лицо её налилось краской, подчёркивавшей её поднятые брови, а в поведении стали проглядывать прямые и немного мужицкие манеры.

— Пристрастие к курению и выпивке у меня осталось с военных лет.

Она очень быстро расправилась с ужином и стала наблюдать, как ест Боацэ; в глазах её читались любовь и нежность. Под её взглядом Баоцэ оробел и расчувствовался. Он не ощущал вкуса еды, всеми силами старался избегать её взгляда и не смотреть на её пышную грудь. Ещё не стемнело, и женщина, удостоверившись, что на улице светло, стала натягивать сапоги с высокими голенищами. Он понял, что она собралась на прогулку, однако ему не хотелось её сопровождать: он весь день провёл в дороге и слишком устал. Но она без лишних разговоров похлопала его по плечу и велела следовать за ней.

Они снова пришли на то поле, где торчали редкие побеги кукурузы. Смеркалось. Они уселись прямо на земле на грядку. Сигарета в зубах у женщины то вспыхивала, то гасла. Подняв голову, она любовалась облаками на западе. Затем она выплюнула сигарету и притянула к себе его лицо, выпуская дым изо рта ему навстречу. Он громко закашлялся, на глаза навернулись слёзы.

Такой я человек, не могу я бывать в поле, а уж если оказываюсь здесь, то перестаю себя контролировать. — Она изогнулась в пояснице, заключила его голову в свои объятия, покачиваясь из стороны в сторону, а затем нагнула голову к его макушке и глубоко вдохнула, прищурившись.

Схватив его руку, она положила её себе на грудь. Баоцэ почувствовал, что у него заложило нос, и ему приходилось дышать открытым ртом, но и это было трудно: она непрестанно целовала его в губы, обрушив на него всю свою колоссальную нежность. Баоцэ, отчаянно сопротивляясь, жадно глотал ртом воздух, грудь его быстро опускалась и поднималась.

— Что с тобой?

— Я… Я хочу вернуться.

Синмэй помолчала мгновение, затем поднялась на ноги:

— Ну что ж, ладно, пойдём домой, а то на земле сидеть вредно для почек.

Шли очень быстро. Высокие сапоги Синмэй всю дорогу поскрипывали, и от этого скрипа у Баоцэ трепетало сердце. Он думал о том, чтобы развернуться и броситься наутёк, но продолжал следовать за ней по пятам под неутихающий бешеный стук своего сердца.

В комнате по-прежнему ощущались аромат еды и едва различимый запах алкоголя. Уже окончательно стемнело, и они зажгли свет. Электричество здесь провели недавно. Синмэй скинула с себя сапоги и как была, босиком, подхватила его на руки. Звонко выдохнув, она сказала:

— Вот что значит мужчина: хоть и тощий, а всё равно тяжёлый.

Желая испытать собственную выносливость, она дотащила его на руках до кровати. Одеяло целиком укрыло их двоих, устроившихся на постели, которая источала запах табачного дыма. Женщина по-прежнему не давала ему высвободиться. Она удивлённо разглядывала его, будто впервые видела. Он же мысленно обратился к учителю: «Учитель, я вернулся: у меня нет другого выхода, это был слишком долгий путь». Синмэй не слышала его внутреннего монолога, она лишь знала, что он пытается вырваться, но все попытки были тщетными. Наконец он уснул. Синмэй вылезла из-под одеяла и, принеся лампу, стала внимательно вглядываться в спящего, а затем на цыпочках отошла от него. Она уселась на краешке кровати в ожидании, когда он проснётся — это случилось уже перед рассветом. Он обнимал и целовал её без передышки, чем вконец разозлил Синмэй: с каменным выражением лица она скрутила его. Он ощутил всю пылкость её горячего темперамента, оценил её недюжинную силу и крепкие пальцы, сполна испытал мощь её сильных ног. Когда рассвело, она взяла передышку и, закурив сигарету, сказала: — Я сделаю из тебя закалённую сталь. Это недолго. Я, в отличие от тебя, принадлежу военному поколению.

5

В лучах рассветного солнца они валялись на постели и непринуждённо болтали. Баоцэ наконец выяснил её точный возраст: оказывается, она была старше его не на шесть лет, а немножко побольше. «Война», о которой она то и дело упоминала, оказалась просто вооружённой стычкой, произошедшей здесь десять с лишним лет назад: в то время вооружённые стычки между группировками цзаофаней[17] становились всё ожесточённее. Группировки создавали собственные вооружённые отряды, им даже присваивался номер, как у воинских частей. Синмэй в те годы, несмотря на свой юный возраст, стала членом руководства отряда, слава которого шла впереди него. Она стала знаменитостью, так как была девушкой-командиром, но ещё более — благодаря своему дерзкому и смелому нраву. У другой группировки был отряд, авторитет которого превосходил даже его мощь; этот отряд обладал численным преимуществом и превосходным оружием — несколькими повреждёнными пулемётами с дисковым магазином, японскими винтовками Арисака и пятью кустарными пушками местного производства. Звался он «Бригадой крови и стали». Он курсировал по горам и долам, между городами и деревнями, в форсированном марше мог пройти за ночь сотню ли. Он внушал страх всем вокруг. Отряд, в который входила Синмэй, день ото дня приходил в упадок и в конце концов был оттеснён на гору Мопаньшань, за что и получил название «Партизанский отряд Мопаньшань». Этот отряд отлично умел вклиниваться с тыла, славился энергичными атаками и способностью при необходимости быстро рассредоточиться. Время коллективных конфронтаций прошло, так как «Бригада крови и стали» к своему тяжёлому вооружению добавила ещё и танк: один завод сельхозтехники при коммуне, потратив несколько месяцев, переделал в танк гусеничный трактор — кабину убрали, на её место приварили специально изготовленный панцирь из железа толщиной в полсантиметра, а в оставшуюся после этого дыру-бойницу просунули дуло пулемёта. Обычно при приближении этого танка к цели через люк высовывался человек в шлеме, с пулемётом наперевес, и жадно осматривался вокруг. С этого момента положение бригады изменилось: все мелкие стычки и масштабные бои оканчивались победой «Бригады крови и стали». «Партизанский отряд Мопаньшань» стал их заклятым врагом, так как отказывался разоружаться и упрямо держал оборону, создал в горах опорный пункт и мобилизовал местное население, частенько совершая по ночам вылазки и доставляя много головной боли врагу.

В критический момент Синмэй предложила сформировать специальный отряд, вооружённый пистолетами. Она стала командиром отряда и комиссаром. Она обратилась к местному опытному охотнику с просьбой изготовить для отряда два увесистых ствола и научилась мастерски стрелять с обеих рук. На рукоятки пистолетов она повязала красную материю и носила оружие за поясом. Её спецотряд был малочисленным, но дерзким и отважным, их не пугала даже смерть. Уже за первый месяц его существования было покалечено двое бойцов: один остался хромым, второй — без глаза. Тем не менее предводительница отряда с характером львицы всегда сражалась в первых рядах, обладала храбростью и была способна на тонкий расчёт. «Партизанский отряд Мопаньшань» выступал против всего, что поддерживала «Бригада крови и стали». Самым популярным маневром тогда был захват кого-нибудь из высшего руководства противника. «Бригада крови и стали» всегда работала на опережение и потому легко захватила пленника. Его водили под конвоем несколько месяцев и запирали на старом топливном складе под тщательной охраной. У того командира была сломана нога, его сначала лечили травами, но вскоре снова отправили на скамью подсудимых. Партизанский отряд вынес на повестку дня вопрос спасения командира: было решено сбить с врага спесь внезапной ночной атакой, которую совершит специальный отряд. Комиссар Синмэй со всей скрупулёзностью разработала тщательно продуманный план, однако тот топливный склад располагался на неприступном участке, рельеф которого был удобен для обороны, но не для наступления, к тому же хитрый караульный держал в качестве сигнализации гусей, которые при малейшем движении или звуке поднимали страшный гогот. Неожиданная атака специального отряда была раскрыта, и завязался открытый бой. Когда боевые действия зашли в тупик, противник прислал подкрепление, и ни о каком успехе в битве не могло быть и речи. В критический момент Синмэй с пистолетами в руках одна бросилась в бой и вынесла на спине пленного командира, которого нашла лежащим на подстилке из соломы. Сзади преследователи открыли огонь из Арисаки, но, к счастью, ни одна из трёх винтовок из-за коррозии не сработала. Синмэй крикнула им в ответ:

— Я командир и комиссар специального отряда, я не боюсь смерти! — и с этими словами выстрелила из обоих пистолетов.

Преследователи повалились на землю, и только когда она вместе со своей ношей была уже в сотне метров от них, додумались открыть ответный огонь. В конце концов одна из винтовок выстрелила, и вылетевшая из неё пуля, хоть и не обладавшая мощным импульсом, всё же попала ей в бедро. По ноге заструилась кровь, но Синмэй, стиснув зубы, донесла спасённого командира на своей спине до самого лагеря.

Партизанский отряд спрятал вызволенного пленника в горах, в старой лесной хижине. Синмэй, залечивая свою рану, параллельно ухаживала за ним. К счастью, те старые винтовки стреляли слабо, так что злосчастная пуля вошла в ногу на глубину всего в один миллиметр и не причинила особого вреда. Общение между Синмэй и спасённым командиром становилось всё теснее, и она обнаружила, что он был вовсе не так страшен, как о нём говорили, и в целом, не считая его пристрастия к женщинам, его можно было назвать хорошим человеком.

— Можешь звать меня просто начальником, — сказал он как-то Синмэй.

Он был всей душой признателен ей за спасение. Оттопырив три пальца, он заявил:

— Если бы ты меня не вытащила, ровно столько мне бы осталось жить.

— Три месяца?

— Три дня.

Он рассказал, что когда-то обучался профессии полевого врача, и хотел непременно осмотреть рану на ноге у Синмэй. Ни о чём не подозревая, она удовлетворила его просьбу, но когда он потребовал снять нижнее бельё, тактично отказала.

— В медицине такие вещи — ерунда, — сказал начальник.

— Для меня не ерунда.

Это была единственная и спонтанная атака, но она стала одним из важнейших рубежей в жизни Синмэй. Когда закончился период смут и беспорядков, начальник вернулся в город и вскоре занял ещё более высокий руководящий пост. Чтобы выразить свою признательность за всё, что сделала для него та женщина — комиссар специального отряда, он отыскал её, привёл в свою семью и признал приёмной дочерью. Заключив её в крепкие объятия, он обливался слезами. Она задержалась у него ненадолго и вскоре вернулась в родные края. Однако через некоторое время руководитель тамошней местной администрации обратился к ней и пригласил её работать учителем в сельской школе, пообещав зарплату от государства. Это была завидная должность, так что Синмэй на радостях, прихватив с собой местных продуктов в качестве подарка, отправилась навестить начальника. Приехав к нему, она обнаружила, что он за то короткое время, что они не виделись, сильно растолстел и постарел, зато стал очень сердечным и дружелюбным. Он усадил приёмную дочь на диване подле себя и начал вспоминать ту ночь, когда много лет назад она спасла его.

— Ты всё ещё чувствуешь ту свою рану на ноге? — спросил он.

— Не беспокойтесь, начальник, всё зажило.

— Если ты не возражаешь, я бы хотел, чтобы ты стала моей невесткой.

Синмэй, не готовая к такому повороту, опешила, но затем ответила:

— Это большая честь для меня.

Начальник хлопнул в ладоши, и из соседней комнаты вышел молодой парнишка в распахнутой настежь военной форме. Склонив голову набок, он проронил:

— Вот эта? Я не хочу, — затем замурлыкал какую-то мелодию себе под нос и удалился.

— Бессовестная тварь, ничего не понимает! — ругнулся начальник, провожая взглядом сына.

Синмэй улыбнулась. Начальник взял её за руку и похлопал по плечу:

— Какое славное дитя, даже в такой ситуации улыбаешься.

Синмэй высвободила вспотевшую ладонь из его руки, подошла к стоявшей поодаль сумке и извлекла на свет топорно сработанный пистолет. Начальник вскрикнул и вскочил с дивана.

— Тогда я пользовалась двумя такими, — пояснила она. — Один я оставлю себе, а этот дарю вам на память.

Только тут начальник успокоился и принял подарок обеими руками. Синмэй, встав по стойке смирно, почтительно отсалютовала ему. На глазах у него выступили слёзы.

Рассказав Баоцэ о своём прошлом, Синмэй добавила:

— Я должна быть до конца откровенна с тобой, ведь мы будем вместе жить, и я не хочу ничего от тебя скрывать. Во времена, когда я была в «Отряде Мопаньшань», опасность подстерегала нас постоянно, и даже в самую суровую зимнюю стужу мы не покидали гор. От холода порой невозможно было устоять на одном месте, и чтобы как-то согреться, мы с однополчанами сбивались в кучу и грели друг друга своими телами. Что поделать, шла война. Все мы были молоды, не обошлось без инцидентов, и ремень на брюках был слабой защитой. У меня случился выкидыш. Ничего, что я это рассказываю?

У Баоцэ в голове гудело, с забитым носом он прогнусавил:

— Ничего. Но мне надо знать, сколько раз у тебя случалось это с теми людьми, ну, с твоими однополчанами, — спросил он, глядя в её искреннее лицо.

Она долго думала, перебирая пальцами, и наконец ответила:

— Раз семьдесят-восемьдесят, пожалуй. Но в конце концов расстались. Не судьба.

Баоцэ какое-то время мерил шагами комнату, озадаченно почёсывая затылок и время от времени глядя в окно на редкие созвездия. Синмэй сидела на кровати, подперев руками подбородок:

— Я понимаю, тебе нужно подумать. Само собой, это же на всю жизнь!

Походив по комнате минут десять-двадцать, Баоцэ взглянул на неё и сказал:

— Отпусти меня, мне надо вернуться в деревню, там крупное производство и дел невпроворот.

Синмэй со вздохом встала и, боясь, что он намерен вот так от неё сбежать, крепко сжала его руку:

— Баоцэ, ученик мой, послушай меня. Я всё для тебя продумала. Тебе нужно перенести своё огромное производство сюда, ведь здесь твой дом! Я буду помогать тебе, и старина начальник будет помогать! Не пройдёт и нескольких лет, как дело наладится и начнёт расширяться, и тогда даже сотне Саньдаоганов за нами будет не угнаться! Мой замысел принесёт успех, и я тебе его дарю!

Баоцэ не отвечал. Она притянула его голову к себе и прижала к груди. Он ощутил родной запах — запах той пёстрой коровки, которая паслась у стога. Он крепко сжал её обеими руками и прижал к кровати. Она прерывисто задышала, но вдруг, вспомнив о чём-то, вскрикнула и отстранила его:

— Постой, постой, я сперва тебе кое-что покажу!

Она рывком встала с постели и, нагнувшись, стала рыскать по углам; потом наконец достала откуда-то узел из грубого холста и развязала его. Внутри оказался пистолет кустарного производства.

В нос ударил резкий запах селитры. Баоцэ поднял пистолет, опустил его, затем попробовал прицелиться в окно.

— Стреляет картечью, — пояснила Синмэй, — с расстояния в пятьдесят шагов может убить кролика.

— А человека?

— Тоже.

Синмэй достала откуда-то широкий ремень, подпоясалась и сунула пистолет за пояс, а затем повернулась в сторону восходящего солнца и отдала честь. Баоцэ наблюдал за ней со стороны, и лицо его тоже приняло строгое и торжественное выражение. Она подошла к нему и прошептала на ухо:

— Судьба уже всё определила. Отбрось свою нерешительность, в ней нет нужды. Тебе необходим человек с боевым опытом, тебе нужен свой комиссар.

— Комиссар, — пробормотал Баоцэ.

Глава 10

Необычный отчёт

1

— Значит, вот как она стала вашим комиссаром, — произнесла Куколка, запинаясь.

Спальню замка Айюэбао уже заполняли мягкие сумерки, но свет они включать не стали. Чуньюй Баоцэ не видел слёзы, навернувшиеся на глазах у Куколки. Ей и самой это казалось странным: уж сколько боли и печали ей выпало за эти дни, а она всё терпеливо сносила, и только сейчас, оказавшись в мире этих двоих — Комиссара и председателя, — не смогла сдержать слёз. Были ли это слёзы радости за него, пережившего столько горя и потрясений и наконец нашедшего счастье, или же слёзы досады и ревности, она сама толком не понимала. Она сунула ему под шею подушку-валик, отёрла у него со лба капельки пота и слюну с уголков губ. Он слишком утомился, хотя сейчас лишь мысленно возвращался к своему долгому тернистому пути и делился воспоминаниями. Он утомился душой; ему страшно было возвращаться в прошлое — воспоминания снова бередили его старые раны. Куколка неплохо умела угадывать мысли мужчин: взять, к примеру, чувственного и темпераментного Хромого и угрюмого и решительного Тощего — никто из них не умел и не любил говорить о своём прошлом. Главной добродетелью женщины в их понимании было умение держать рот на замке, но иногда и они нуждались в искренности. Несмотря на тяготы и лишения, такая откровенность возможна лишь в обмен на ещё большее взаимопонимание и преданность. Куколка поглаживала слегка поредевшие вьющиеся волосы Чуньюй Баоцэ и легонько целовала его в уголки губ, а тот, видимо, в ответ на эту поддержку и утешение, положил руки на кончики её волос и заскользил руками вниз вдоль её спины. Глядя в её сверкающие глаза, он легонько вздохнул:

— Таких женщин, как ты, в книгах обычно не называют «человек».

— Как это? А как же тогда называют?

— Личность. — Немного помолчав и подняв лицо к потолку, он продолжал: — От Комиссара я снова вернулся в Саньдаоган, но на душе было неспокойно. Ночью рабочий участок освещали фонари; абсолютно все зажигал я — нельзя было, чтобы хоть один из них погас. Я также пообещал, что заберу к себе дядюшку Ли Ицзиня на старости лет и буду за ним ухаживать. Однако, проспав до рассвета, я вновь испугался. Испугался, что останусь здесь до конца жизни, а ведь это не мой родной дом.

— Но вы, наверное, испугались её пистолета, — предположила Куколка.

— Может, и так. Чем теснее я с ней общался, тем больше понимал, до чего она была чудная, родилась она не в то время. Проще говоря, она не была создана для мирной эпохи и не годилась для мирной жизни. Если бы жизнь её выпала не на период коротких вооружённых стычек, а на долгие военные годы, она бы, наверное, дослужилась до генеральского звания. Она не была любителем того, что обычно происходит между мужчиной и женщиной; даже во время близости с мужчиной обязательно должны были быть победитель и проигравший, а тех, кто просто стонет да охает, она не жаловала. Она обожала свой изготовленный кустарным способом пистолет. Я спрашивал, стреляла и убивала ли она кого-нибудь из этого пистолета. Она отвечала: само собой. Особо упомянула она тот случай, когда наказали одного деревенского ганьбу[18], который частенько «портил дочерей негодяев». Она оттащила его к краю поля, где рос «чёртов имбирь», прицелилась ему в бедро и выстрелила.

— Что такое «чёртов имбирь»? — еле слышно переспросила Куколка.

— Топинамбур. В её понимании я занимался не промышленностью и не коммерцией, а боевыми действиями, а потому мне обязательно нужен был «комиссар». Когда я уехал от неё, на душе стало пусто, потом я начал тосковать, иногда посреди ночи, не в силах дождаться рассвета, вскакивал и уезжал к ней на служебной машине.

— Это всё гормоны и не более того.

— Может, и так, однако я знал, что теперь не могу жить без неё, без этой сильной женщины, которая целыми днями дымит сигаретой и ещё совсем недавно носила за поясом два пистолета. В каждую нашу встречу мы запирали дверь и проводили вместе целые сутки или двое, разлучаясь лишь ненадолго и рассказывая друг другу абсолютно обо всём. У меня на теле полно шрамов, и каждый из них может рассказать леденящую кровь историю. Шрам на голове остался мне на память о том деле с коровой — самое унизительное, что было в моей жизни. Я долго колебался, прежде чем рассказать ей об этом эпизоде из моей жизни. И угадай, что она ответила, когда услышала эту историю?

— Что же она сказала?

— Хлопнула себя по ляжкам и воскликнула: «Да даже если ты и пользовал ту корову, что в этом такого? Мне наоборот нравится, что ты ничего не боишься и не стесняешься!» А я ей говорю: «Да нет же, я правда этого не делал». Она раздражённо фыркнула, жалея, что её не было со мной той ночью. А по мне так слава богу, иначе она бы там их всех перерезала.

Куколка испуганно вздохнула.

— Всякий раз, уезжая от неё, я ощущал душевный подъём. Всю первую половину своей жизни я провёл в унижениях и страхе, и мне больше не хотелось жить, умножая гнев и злость.

Куколка слушала, затаив дыхание. Однако Чуньюй Баоцэ на какое-то время замолчал. Куколка смотрела на него в упор, ощущая, как по лицу стремятся тепловые потоки его дыхания. Он взял её руку, положил себе на грудь, и она ощутила, как беспокойно бьётся его сердце.

— Когда я уехал, то всю дорогу переживал — думал о школе, о журнале, источающем аромат типографской краски, о звуках скрипки, напоминающих пение жаворонка. Я вновь вспоминал мать, доведённую до самоубийства, бабушку и, наконец, Ли Иня. Как жесток и несправедлив этот мир, скольких людей он свёл в могилу, скольким задолжал, кто теперь вернёт утраченное? Мне было очень жалко себя: если бы я бежал чуть медленнее, я теперь был бы среди тех, кого уже нет. Синмэй, она же Комиссар, была права: моя жизнь — череда боевых действий; это жестоко, но такова реальность.

Был уже час ночи. Чуньюй Баоцэ долго молчал, и Куколка поняла, что ей пора уходить. Она довела хозяина до кровати, сняла покрывало, отвернула уголок одеяла. Он схватил её за руку.

— Председатель, давайте продолжим завтра, вам пора отдохнуть, вы сегодня слишком устали. — Она высвободила руку.

Он похлопал её по плечу:

— Задержись ещё хоть чуть-чуть, время ещё детское, не бросай меня тут одного.

Куколка сквозь ночной сумрак вглядывалась в его глаза. Этот мужчина, укрытый ночной темнотой, был чем-то обеспокоен: он громко, со свистом, вдыхал и выдыхал. Ей почудилось, что рядом стоит женщина с двумя пистолетами за поясом и наблюдает за ними, а её высокие сапоги пропитаны грязью. Куколка растерянно застыла, и тут на её плечо легла чья-то тяжёлая рука. Она ощутила выступивший у него на ладони холодный пот, такими же влажными стали его лоб и виски.

В ожидании рассвета он лёг на спину, как мертвец, с губ его слетели остатки сонного бреда:

— Некоторое время мне не хотелось ни есть, ни спать. Не различая дня и ночи, я делал записи, я писал о прошлом, о Ли Ине. Записи свои, преисполненные тоски, я щедро приправлял проклятиями в адрес всего мира. Ещё никогда противоречия и переживания не разрывали с такой силой мою душу, и я не знал, как мне быть. Потом, волоча своё измождённое тело, я отправился в Циндао. Дядюшка Ицзинь перепугался при виде моих покрасневших глаз. Пока я крепко спал, он прочёл мой исписанный дневник и заплакал. Когда я проснулся, он сказал:

— Сынок, не пиши больше. Пройдёт некоторое время, и эти воспоминания всё равно никто не поймёт.

Взяв себя в руки, я обнаружил, что все мои противоречивые записи, сделанные в гневе, в приступе безумия, с затуманенным разумом, выглядели абсолютным бредом. Уезжая, я почувствовал, что больше не смогу жить как трус, всё время осторожничать и в страхе озираться по сторонам. Я хотел сейчас же сообщить дядюшке Ли о важном решении, о большом деле, которое я выполню по возвращении в Лаоюйгоу: что я женюсь на учительнице начальной школы по имени Синмэй. Но я сдержался. Я поехал прямиком в Лаоюйгоу, постучал в зелёную дверь и, бросив на кровать рюкзак, перешёл сразу к делу:

— Давай поженимся!

Она немного опешила и спросила, когда.

— Нельзя ждать ни минуты, прямо сейчас, немедленно!

Она положила руки себе на ремень:

— Тогда, наверное, надо к свадьбе хоть иероглиф «счастье» вырезать?

— Ладно тебе, Комиссар, это всё легко уладить!

Вот так мы и поженились. Не прошло и месяца после свадьбы, как она повезла меня в большой город — знакомиться с Начальником. Тот оказался стариком с большим округлым лицом, покрытым пигментными пятнами. Он осмотрел меня с головы до ног и детально допросил. Мне не понравился его взгляд, и когда мы с Комиссаром остались наедине, я спросил, была ли у неё с ним связь. Она искренне ответила, что связи не было, а затем, чуть помедлив, добавила: «Надеюсь, ты не примешь близко к сердцу, если я скажу, что он меня трогал». Я люто возненавидел руки этого Начальника, тоже сплошь покрытые пигментными пятнами. По возвращении в Лаоюйгоу мы тщательно продумали и разработали план: прежде всего воссоздать здесь копию того, что было сделано в Саньдаоган, затем придумать, как расширить производство в десять-двадцать раз. Комиссар проявила недюжинную энергию.

— Сначала надо взять всё оттуда, это же принадлежит тебе!

Я ответил, что это абсолютно неприемлемо и что я люблю Саньдаоган всей душой. Она заявила, что, даже оставив им лишь пустую оболочку, я не должен чувствовать вину перед ними. Конечно, я не последовал её совету, но в конечном счёте всё равно чувствовал себя виноватым перед Саньдаоган. Тамошние предприятия до сих пор работают, но наша корпорация «Лицзинь» давно уже отожрала у них добрую половину вместе с костями и мясом. Начальник всегда поддерживал нас и был опорой нашей корпорации до своего последнего вздоха.

2

Чуньюй Баоцэ всю ночь спал хорошо, и к утру настроение у него улучшилось. Он прошёл через главный зал, возле пруда с карпами и цветами встретил поедающую сандвич стенографистку по прозвищу Жучок и похлопал её по спине. Жучок встала, по привычке всплеснула руками и воскликнула:

— Доброе утро, председатель совета директоров!

Он неспешно позавтракал в малом зале и за чашкой чёрного чая стал листать газету. До него донёсся слабый звук работающего лифта. Хозяин допил оставшийся чай. Выйдя из малого зала, он без колебаний свернул направо в короткую галерею. Ему хотелось повидать Цветочную Госпожу, поскольку он не виделся с ней по меньшей мере неделю. Она словно всё время с нетерпением ждала этого утра и, стоя сейчас возле кучи соломы и чуть запрокинув голову, смотрела на его приближающуюся фигуру. Он с восклицанием погладил её по голове, легонько похлопал по спине. Когда он коснулся её ресниц, она мелко задрожала, и дрожь эта передалась её ногам, до самых коленей.

«Цветочная Госпожа, никто во всей корпорации не сравнится с тобой. Есть у нас несколько болванов, считающих, что они умнее других; к счастью, ты ни одного из них не знаешь. Комиссару пора бы вернуться и навестить тебя, да и я уже по ней соскучился», — пробормотал он мысленно, но вслух ничего не сказал.

Он немного постоял со своей любимицей, полной грудью вдыхая её аромат вперемешку с запахом соломы, а затем пошёл в смежную со стойлом комнатку. Как и следовало ожидать, Куколка наслаждалась чтением томика с любовной поэзией, и уже с раннего утра глаза её застилали слёзы страсти.

— У хороших женщин любовь обычно не имеет ни конца, ни края, — сказал Чуньюй Баоцэ, усаживаясь рядом с ней в бледно-жёлтое кожаное кресло.

Это было его личное место. Однажды Куколка застала здесь Застёжку и после этого долго и тщательно оттирала кресло. Она опустила книгу:

— У хороших мужчин так же.

— Это зависит от того, насколько они занятые. Однако специалисты в этой области, я имею в виду настоящих экспертов, — это дело другое. Эти настроены на любовь при любой погоде, это просто изумительно.

Куколка поняла, что он опять хочет поговорить о её прошлых мужчинах. И действительно, он, осклабившись, продолжал:

— Может, оттого, что нечем заняться, мне последнее время хочется пригласить в гости твоего бывшего, Хромого, и ещё того, Тощего, выпить бы с ними вместе по рюмочке.

— Да я их уже не найду.

Чуньюй Баоцэ скривил губы:

— Как говорится, нет ничего невозможного, стоит только захотеть. Я думаю, нам троим есть о чём поболтать.

Куколке не хотелось продолжать этот разговор, и она сменила тему:

— Хорошо сказал доктор: достигнув преклонных лет, человек больше всего боится упадка и разложения.

— Да не мог он так сказать.

— Ну, смысл был такой.

Чуньюй Баоцэ улыбнулся:

— Он знает, что такое упадок. У мужчин так же, как и у женщин: если в душе огонь погас, то и из рук всё валится. В биографии одного полководца рассказывается, что, пока возле него была хорошая женщина, он одерживал одну победу за другой; но с тех пор, как она ушла, его преследовали сплошные неудачи.

Куколка поморщилась и горько усмехнулась, поняв, что ничего с ним не поделаешь.

Много дней она читала, вела глубокие беседы с хозяином и наконец поняла, что самый необыкновенный период в её жизни закончился. Иногда ей казалось, что этот гордый мужчина понемногу приходит к смирению и находится на том этапе, когда человек начинает оглядываться на прожитую жизнь. Ей не хотелось применять слово «увядание», но фактически так оно и было. Действительно, всеми делами в корпорации теперь заправляли генеральный директор Подтяжкин и его подчинённые. Тем не менее если считать всю корпорацию одним гигантским организмом, то живым, бьющимся сердцем этого организма по-прежнему был замок Айюэбао. Его хозяин напоминал разомлевшего сонного льва: пока он спит и пускает изо рта слюну, а после пробуждения способен издать такой грозный рык, что от него будут сотрясаться горы. На данный момент он пребывал в полубодрствующем состоянии, поэтому никак не мог отказаться от этой странной темы. Сейчас он опустил веки, но на самом деле украдкой наблюдал за Куколкой:

— Меня больше всего на свете восхищают мастера, которые без единого выстрела заполучают красоток, — вот, например, двое твоих бывших.

Эти слова задели Куколку, так как были далеки от реальности: и Хромому, и Тощему вначале пришлось поломать голову, она им далась вовсе не так просто. Но в этот момент ей не хотелось перечить хозяину, и она дала ему волю говорить всё, что он хочет. Окинув её взглядом, он продолжил:

Это самый настоящий талант, остальное неважно. К примеру, что за чары в былые времена помогали всяким чахоточным замухрышкам заполучать женщин, прекрасных, словно феи? Этот вопрос часто не даёт мне покоя; как вспоминаю, так аж зубы скрипят от злости, но ничего не поделаешь. А вот ещё один случай — почему бы и не рассказать тебе. В одной прибрежной деревушке случился раз любовный треугольник: жену одного местного жителя силой увёз к себе на остров какой-то офицер, так того деревенского потом соблазнила другая красотка, из городских. И вот эти четверо оказались скованы вместе, как звенья одной цепи. Удивительно. Кто это может объяснить? Да никто. Это какая-то непостижимая мистика.

Куколка смутно чувствовала, что весь этот разговор имеет конкретное направление, у него есть лейтмотив и определённый фокус. Но она никак не могла взять в толк, что на уме у этого человека, что его тревожит, что он никак не может забыть. Рано или поздно ответы на эти вопросы станут очевидны, нужно только набраться терпения и ждать. Чтобы больше не слушать сплошные вздохи и сетования, она решила сменить тему и задала конкретный вопрос: когда выйдут в свет его мемуары? Работа над ними полностью завершилась или ещё есть, чем их дополнить?

Чуньюй Баоцэ задумался, а потом ответил:

— Может, ещё когда-нибудь дополню. Я думаю, это будет трёхтомник. Кстати, милая, как считаешь, какое имя ему лучше дать?

Куколка, уже нарисовавшая себе в воображении три книжных тома в кожаных переплётах, ответила:

— Так и назовите — «Мемуары»! Уже само это слово взволновало меня, на ум пришла строчка из стихотворения: «Мне припомнились дни отдалённой весны»[19].

Чуньюй Баоцэ хмыкнул:

— Я пока ещё не в том возрасте, мой возраст другой — «Мне припомнились дни постоянных страдальческих стонов».

Пока они разговаривали, постучалась и вошла начальница смены Застёжка и доложила, что хозяина хочет видеть генеральный директор Подтяжкин и сейчас он в Восточном зале.

— Тогда так и сделаем, — подытожил Чуньюй Баоцэ, обращаясь к Куколке, и вышел следом за Застёжкой.

Пока Застёжка шла впереди него, он успел рассмотреть её зад и счёл его огромным. И как начальнице смены управиться с хозяйственными делами и с подчинёнными, с такой-то неповоротливой тушей? Он нагнал её и сказал:

— Эй, послушай, сделай-ка задницу свою чуть поменьше.

Лицо Застёжки залила краска стыда, на лице было написано полное непонимание.

— Я говорю, похудеть бы тебе не мешало.

Всё время, пока они поднимались в лифте, Застёжка, закусив нижнюю губу, не смела поднять головы. Подтяжкин уже ждал их у лифта, растопырив пальцы, унизанные кольцами из бирюзы, и раскрыв рот, как старый пёс, страдающий одышкой. Чуньюй Баоцэ махнул ему рукой, и они вместе вошли в Восточный зал. Застёжка послала за чаем.

Подтяжкин положил свой пухлый портфель из чёрной кожи на чайный столик, а затем протёр очки. Приходя сюда, он всегда совершал один и тот же набор движений, производя впечатление чрезвычайно занятого человека. Чуньюй Баоцэ, внимательно наблюдая за ним, заметил, что щетина у него больше чем наполовину поседела, а на мясистом носу появилось несколько поперечных складок, какие можно увидеть разве что на хоботе у слона. Он прервал внука, который судорожно искал материалы в портфеле:

— Докладывай.

Однако Подтяжкин продолжал поиски:

— Нет, я хотел вам показать один утверждённый документ.

— Что за утверждённый документ?

Наконец Подтяжкин отыскал нужную бумагу и придвинул её вместе со стопкой материалов к хозяину. Тот пробежал их глазами и понял, что это план корпорации по развитию нескольких прибрежных деревень; там была целая подборка многократно исправленных проектов, а рядом лежал отдельный лист бумаги с печатным текстом: «Резолюция руководства». Он невольно стал серьёзным, поднёс бумагу к лицу и внимательно рассмотрел.

— Вы, может быть, не верите? Но это и вправду его подпись! — хихикая, отметил Подтяжкин.

Конечно, Чуньюй Баоцэ верил, он прекрасно знал почерк этого человека. Но он и не представлял себе, что всё столь быстро устроится и проект удастся продвинуть до такой стадии.

— Слов в документе немного, а выражения-то какие: «назидательный пример в процессе урбанизации», «пример», вы поглядите! — разъяснял Подтяжкин, тыча в бумагу пухлыми пальцами.

Чуньюй Баоцэ перевернул бумагу лицом вниз и спросил:

— А в городе как на это смотрят?

— С ними легко договориться. Некоторые питают к У Шаюаню особое расположение, поскольку он изменил бедную деревню. Дальше всё просто, им пора поторопиться с исполнением, перейти к конкретной реализации. Что до нас, то мы немедленно озвучим свою позицию, что мы «берём всю ответственность на себя» и «доброе дело готовы выполнить должным образом».

Чуньюй Баоцэ не выказал никакого поощрения сияющему от радости генеральному директору, лишь подумал: «Внук-то мой за столько лет учёбы вон как выучился, умеет говорить шаблонными фразами, умеет стащить то, что плохо лежит, и обратить силу противника против него самого». Предстояли большие хлопоты, но сам он появится только в ключевой момент, вся эта деятельность ему уже приелась. Ему хотелось отправиться в ту рыбацкую деревушку, побродить по ней, посидеть в сельском кабачке, потягивая старое вино. Он понимал, что, как бы ему ни хотелось, осуществить это будет не так-то легко. Однако в любом случае жребий брошен, назад дороги нет, и сейчас всё зависит только от скорости работы. Он считал, что ему не стоит вмешиваться в этот процесс, поскольку ни сидящий перед ним директор, ни его подчинённые не отличаются терпением: как только попадается благоприятное дело, они устремляются вперёд на всех парах, словно гонят осла вниз по склону, и не жалко им, если один-два ишака упадут и расшибутся насмерть. Однако сейчас хозяину хотелось выкроить минутку на праздную болтовню, и он спросил о Колодкине:

— Ты же распорядился, чтобы они нашли информацию о тех двоих? Я уже заждался.

Подтяжкин улыбнулся:

— Спрашиваете! Это не составило труда. Людям в секретариате всё равно нечем заняться, так что, как только они получили задание, сразу же к нему приступили. Они очень много выяснили: наконец стала вырисовываться стройная история, у которой есть начало и конец. Очкастый всё записал, а Колодкин прочёл, отредактировал и завизировал, напечатал четвёртым шрифтом, и вот текст уже у вас. Я понимаю, что для работы это необходимо: знай противника и знай себя, и будешь непобедим.

3

Конверт с иероглифом «Секретно» лёг на стол в мансарде штаб-квартиры. Чуньюй Баоцэ взвесил свёрток в руке и ощутил его массу. Это была печатная рукопись, выправленная Колодкиным и его командой. Он сгорал от любопытства, но вскрывать конверт не спешил. Рукопись получилась неожиданно толстой. Подтяжкин много и детально рассказывал ему о Цзитаньцзяо и об этих двоих — У Шаюане с Оу Толань, но он думал, что в печатном виде вся эта история составит не больше нескольких тысяч знаков, теперь же его глазам предстала рукопись аж на тридцать тысяч иероглифов! Эти ребята всё больше осваиваются с писательским ремеслом, и профессиональная болезнь прогрессирует с каждым днём. Чуньюй Баоцэ тянул время; он выпил чаю, а затем сунул в зубы сигару и, взяв в охапку конверт, развалился на удобном диване. Больше всего его удивило, что напечатано всё было на светло-розовой бумаге, как будто надушённой и издающей лёгкий аромат роз. В попытках угодить хозяину команда приложила все силы, но перестаралась.

Что касается подробных и достоверных сведений об историческом развитии, географических особенностях, демографической ситуации и экономической статистике всей деревни, то здесь не было ничего нового. В употреблении шаблонов они были мастера: среди слов и строк так и сквозил отвратительный душок бюрократического слога. К счастью, в данном случае всё это писалось не от имени председателя совета директоров, так что не нужно было напрягаться в поисках недочётов и придираться. Однако и цвет, и запах этой стопки бумаг настораживал. Сперва шло общее введение, но вскоре авторы переходили к описанию конкретных событий. Начиналось всё с повествования о предках главы деревни У в трёх поколениях, а далее внимание сосредоточивалось на самом У Шаюане: были указаны его рост и вес, полученное образование, успеваемость в начальной и неполной средней школе, уровень интеллекта, заболевания в подростковом возрасте — всё было запротоколировано пункт за пунктом. Чуньюй Баоцэ заинтересовался. По худощавому телосложению господина У автор этих заметок определил, что у того слабые селезёнка и желудок: люди, родившиеся у моря, привыкли питаться холодными морепродуктами, из-за чего из организма выходит много газа, который почти не компенсируется, — что называется, «прямая кишка как у утки», потому он не может располнеть. Его брак и семейная жизнь были расписаны во всех подробностях, включая сравнение финансового состояния мужа и жены, дату знакомства, инициатора отношений и использование услуг свахи — в записях воскрешалась каждая деталь. Супруга — единственная дочь местной ткачихи. Не знавшая ни бед, ни лишений, девочка росла избалованной, с изящным, прелестным личиком, белой кожей — настолько нежной, что стоило ей пройтись по горячему песку, как стопы краснели и обретали цвет батата, — в общем, очаровательное создание. У Шаюань, воспылав к ней небывалой страстью, преследовал её днём и ночью, так что их связь едва не обернулась внебрачным потомством. Как водится, одна крайность сменяется другой, и даже за несколько лет брака у них так и не родилось ни сына, ни дочери, что очень их огорчало. Из-за отсутствия этого высшего выражения супружеской любви их отношениям недоставало опоры, и при малейшем дуновении ветра они грозились рассыпаться на части. Тем временем армия и народ объединились в поисках врагов, и Цзитаньцзяо представляла собой образцовую поддержку для армии. На морских островах служил младший лейтенант гарнизона, бледный как смерть. Как-то раз он оказался проездом в той деревне, весело болтал, шутил и хорошо поладил с местными. Он положил глаз на хорошенькую жену У Шаюаня. Они общались взглядами, но не говорили друг с другом, и никто не ожидал, что однажды в январе, глубокой ветреной ночью, они сбегут на лодке. С тех пор в жизни покинутого У наступила чёрная полоса, он вечно был мрачнее тучи. Но нет худа без добра: погрузившись в пучину печали, оставшись без женского тепла и ласки, он сосредоточил всю свою энергию на делах деревни и посвятил им следующие десять с лишним лет своей жизни; он трудился добросовестно, не покладая рук, чтобы избавить деревню от нищеты, чем растрогал всех своих односельчан. Так он и сделался главой деревни.

Тут Баоцэ почувствовал, что стиль повествования поменялся, и решил, что это писал уже другой человек. Колодкин уже несколько лет набирает сотрудников и расширяет свой отдел, вокруг него собрались самые удивительные таланты на все случаи жизни, и Чуньюй Баоцэ даже был этим доволен. Не понравилось ему только то, что в тексте имелись значительные упущения: У Шаюань после расставания с женой какое-то время прожил в столице вместе с отцом, но вернулся в деревню, оставив работу в городе, так как не мог избавиться от тоски по жене. Такая важная деталь, а эти ребята её упустили. Чуньюй Баоцэ вынул изо рта сигару и продолжил чтение. Далее в тексте рассказывалось о том военном, с которым сбежала жена У Шаюаня. История о нём вызвала у Чуньюй Баоцэ неподдельный интерес, поскольку ранее никто не давал ему подробных сведений об этом военном. Этот человек долгое время жил на безлюдном острове, по характеру был замкнут и неразговорчив, однако в душе его бушевало пламя, и, едва приметив понравившуюся женщину, он терял самообладание и шёл в атаку, рискуя нарушить воинскую дисциплину. Этот воин-романтик не раз предпринимал отчаянные шаги, и очередная попытка наконец увенчалась успехом. В детстве младший лейтенант часто простужался, кожа у него на носу вся потрескалась, и казалось, что переносица шире нормы — это придавало его лицу сходство с мордой льва, поэтому выглядел он грозно и воинственно. Деревенские, обсуждая его между собой, говорили: военным смелости не занимать, они значительно превосходят изнеженных интеллигентов; это привлекло миниатюрную жёнушку образованного У, вот она и сбежала с лейтенантом, позабыв заветы предков. По современным меркам, никто не преступил мораль, ведь их свела вместе любовь, а брачные узы, как известно, предопределены свыше, и У Шаюаню пришлось смириться с потерей.

Чуньюй Баоцэ чрезвычайно заинтересовался любовным треугольником, в котором оказались младший лейтенант, У Шаюань и эта изящная женщина, притом из троих участников истории он лично встречался только с одним. Какой притягательной силой должна была обладать та хрупкая женщина, чтобы её бывший супруг, глубоко уязвлённый, столько времени не мог найти себе покоя и даже теперь, возвратившись из далёкой столицы в деревню, продолжал любить её, хотя их разделяло море. Да и младший лейтенант был загадочной личностью: из описания следовало, что он имел весьма заурядную внешность и не менее заурядные природные данные, способности его были далеки от гениальных, и тем не менее ему удалось увести овечку из чужого стада. Узнав об этом, Чуньюй Баоцэ решил при первой же возможности посетить тот остров, чтобы вблизи прочувствовать личности обоих любовников. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать; любого героя легенд и преданий лучше всего увидеть своими глазами вблизи, только так можно всё прояснить и прийти к конкретным выводам. За почти шестьдесят лет жизни, полной бурь и невзгод, единственное, что по-прежнему было недоступно его пониманию и неизменно вызывало любопытство, — это закономерности взаимного притяжения в отношениях между мужчиной и женщиной. Он даже считал, что всё удивительное, что происходит на свете, — это в конечном счёте порождение различных непредвиденных метаморфоз в отношениях мужчины и женщины, и именно потому для разума они непостижимы. Даже домашняя рутина и государственные дела, на первый взгляд никак не относящиеся к любовным переживаниям, на самом деле имеют с ними сложные глубинные связи и являются не более чем их метаморфозами и рефлексами. Чуньюй Баоцэ был уверен, что именно к этому сводятся все сокровенные тайны, царящие в стенах корпорации «Лицзинь»: к невероятной привлекательности и способности покорять друг друга. Это какое-то непостижимое обаяние, которое не описать словами; но самое сложное здесь — то, что возникает между людьми противоположного пола. Хозяин много раз выискивал тому доказательства на примере собственных отношений с женщинами и в конце концов убедился, что с того момента, когда он в молодости встретил Комиссара, всё в жизни стало просто и понятно; всё, что происходило в корпорации «Лицзинь» и в его личной жизни за последние несколько десятилетий, проистекает оттуда, и дальнейший ход его жизни неизбежно связан с этим. Между небом и землёй велика концентрация сил тьмы и света, которая в первую очередь воплощается в любви между мужчиной и женщиной.

Чуньюй Баоцэ путём невероятных усилий изгнал из головы мысли о возникшем в Цзитаньцзяо любовном треугольнике и переключился на размышления о другой паре. По правде говоря, именно на ней был перманентно сфокусирован его разум, однако, как ни странно, её сплочённость тоже проистекала из любовного треугольника. Чуньюй Баоцэ снова погрузился в чтение, и оно его так захватило, что он затаил дыхание. В тексте появилось имя Оу Толань, от которого сердце учащённо забилось, и Баоцэ вгрызался в страницы таким сосредоточенным взглядом, будто хотел просверлить их насквозь. Прелестная девушка родом была из интеллигентной семьи, но достаточно своенравная и умеющая наслаждаться жизнью, в доказательство чего избрала для себя фольклористику. Да и без этого она выделялась из толпы своей пленительной внешностью и неуёмной жизненной энергией: её всегда окружали толпы поклонников, которые изо всех сил старались открыто или тайно излить ей свою душу, одновременно внося хаос в её сердце. В брюках из грубой ткани и с рюкзаком за спиной, она скиталась по восточным окраинам, обдуваемая морским бризом, избавляясь от жара многочисленных искушений юности, стремясь к свободе, чистоте и покою. Тем не менее автор текста не смог внятно написать, удалось ли ей сохранить невинность, чистоту и непорочность до окончания учёбы и устройства на работу. Ибо знающий — это тот, кто знает, что ничего не знает, следовательно, незнание равно знанию. В древности сумела бы редкостная красавица, оказавшись в бренном мире, где царят зло и разврат, и пережив множество сложностей и перипетий, сохранить свою незапятнанность? Однако не будем углубляться в вопросы истории, а лучше продолжим аккуратно продвигаться вперёд и расскажем с начала и по порядку о том, что происходило в Цзитаньцзяо.

Начнём со знакомства печального У и учёной Оу. В начале года, в пору первых заморозков — а весенние заморозки бывают очень суровы, — когда рыбаки вышли в море и их лодчонки качались на волнах, эти двое впервые столкнулись в узком переулке и, вздрогнув от неожиданности, встретились взглядами. Было что-то обаятельное в чересчур худощавом телосложении У Шаюаня и в его деловитой внешности — и то и другое поразило Оу Толань и долго не давало ей покоя. Прожив всю жизнь среди изнеженных интеллигентов, она редко встречалась с простыми людьми, нагруженными повседневными заботами. Блестящие линзы его очков и большие, сверкающие чёрным блеском глаза, обветренные руки, покрасневшие от холодного ветра, короткая стрижка под машинку — всё это придавало ему ещё более энергичный и жизнеутверждающий вид. Исследовательница, искавшая руководство деревни, не ожидала столкнуться с ним на улице лицом к лицу; эта встреча стала для неё большим сюрпризом, от которого бешено заколотилось сердце. Впоследствии они часто пересекались по работе, всё лучше узнавали друг друга, и между ними сама собой возникла взаимная симпатия. У Оу Толань была нежная кожа, чертами лица она очень напоминала альпаку, а её пухлые губы, чуть вывернутые наружу, делали её на редкость сексуальной женщиной. Деревенские рыбаки мало смыслили в красоте и моде и по старинке оценивали женщину по форме лица и величине зада, но У Шаюань был не таков — он-то успел пожить в столице, многое повидал и многое воспринял из столичной среды, поэтому на него эта женщина произвела совсем иное впечатление, и по вечерам его неизбежно одолевали думы. Оу Толань поселилась в деревне на продуваемой всеми ветрами почтовой станции; холод там пробирал до костей, и в тот вечер её душа наверняка пребывала в смятении. Она предприняла эту поездку ради исследования местного фольклора и изучения рыбацких запевок и понимала, что ей придётся иметь дело с людьми необразованными, встречаться с представителями различных слоёв местного общества. Цзитаньцзяо — среднестатистический посёлок с крепким и здоровым населением, питающимся рыбой и морепродуктами. Порядочности у них в избытке, а вот сдержанности недостаёт, любят они посудачить да посплетничать о чужих амурных делах. На тот момент прошёл год с лишним с тех пор, как У Шаюаню изменила жёнушка; ярость в его душе постепенно улеглась, а жажда страсти, напротив, разгоралась с каждым днём, и он не мог не почуять, что перед ним замаячила новая, совсем иная любовь. Автору этих строк довелось увидеть исследовательницу вблизи, и он не мог не признать объективно: эта женщина, конечно, своей красотой не покоряла города и государства, но её обаяния вполне хватило бы, чтобы соблазнить целую толпу здоровых крепких мужчин. Главу же деревни, в свою очередь, отличали обаяние рассеянности и непротивления сути вещей, тонкая кожа, чёрные и блестящие, как лак, глаза, два ровных ряда белых зубов, изящная, но крепкая грудь, длинные прямые ноги и ладони, крепко сжатые в кулаки, словно он держал в них по жемчужине.

От этого чтива председателя Чуньюй бросило в жар, и ему пришлось прерваться, чтобы освежить лицо под краном. Он выругался: «Сукин сын, так вертит словами, что аж плохо стало». Затем он снова развалился на диване и продолжил чтение. Далее описывалось душевное смятение У Шаюаня и как он бродил по побережью до самого лета. Не бывает такого, чтобы одинокий мужчина и одинокая женщина прошли рядом и не заметили друг друга. Мужской меч, столкнувшись с женским, неизбежно зазвенит. С этой тяжестью на сердце ничего нельзя было сделать, приходилось терпеть: так на войне, пока одна сторона обороняет крепость, противник укрепляет стены и опустошает поля, чтобы взять соперника измором, — каждому своё. Среди деревенских поползли слухи, что из столицы приехала ужасно умная девица и увивается за главой деревни, а тот ведёт себя сдержанно и отчуждённо. Все мысли У Шаюаня были заняты его сбежавшей женой, которая меж тем мирно жила в браке с младшим лейтенантом и вынашивала от него двойняшек — сына и дочку, не испытывая недостатка ни в чём. У Шаюань никак не мог забыть их былую любовь, их былую душевную близость, прокручивал в голове эпизоды из их совместного прошлого и ронял слёзы. С другой стороны, появилась Оу Толань, с глазами, преисполненными такой нежности, что не устоял бы даже самый волевой мужчина с железной выдержкой — что уж говорить о таком чувствительном и искреннем человеке, как У Шаюань. В общем, его долго мучили противоречивые чувства, душа его горела, он потерял аппетит. Прошла весна и наступило лето. В этот сезон у рыбаков кипит работа, забот прибавляется — всё благодаря благоприятному климату и географическому положению. Единственное, чего недоставало, так это гармонии. Мужчины, в чём мать родила, ловили рыбу, натягивали сети, работали вёслами; тела их лоснились — вот уж поистине волнующее зрелище. Оу Толань старалась, как и остальные деревенские женщины, избегать их, но, к сожалению, её работа требовала того, чтобы слушать запевки, расспрашивать рыбаков и делать записи, а лучшего момента для этого не найти. Такое важное дело, как научное исследование, нельзя бросать только лишь из-за каких-то ограничений по половому признаку — рано или поздно ей всё равно пришлось бы предстать перед рыбаками лицом к лицу. Поэтому всё знойное лето Оу Толань провела на побережье с ручкой и записной книжкой в руках, прикрыв голову белой матерчатой шляпой-доули. В её присутствии мужчины стыдливо прикрывались и чувствовали себя очень неловко. У Шаюань тем временем ходил одетый (хотя наряд его был достаточно короток), из кармана рубашки торчала ручка. В таком наряде на фоне остальных он выглядел ещё более элегантно.

Всё было спокойно, лето проходило без инцидентов, как вдруг — кто бы мог подумать, что можно пострадать не только во время рыбной ловли, но и просто занимаясь физкультурой? Однако тут требуется подробно изложить все обстоятельства дела, и придётся тебе, уважаемый читатель, набраться терпения. Было у У Шаюаня одно хобби — устраивать себе ежедневные заплывы. Во всей деревне не было равных ему в технике плавания: проплывёт он, шлёпнув три тысячи раз по водной глади, и на душе становится спокойно. Вообще он и зимой отлично плавал; каждый в деревне помнил, как он в самое холодное время, под ледяным зимним ветром, одним махом прыгал в воду и плескался в ней, словно гигантская рыбина. Но с этим увлечением он завязал в тот же год, когда женился, потому что после таких зимних заплывов он начал не переставая кашлять несколько дней кряду. Тогда старый врач традиционной медицины объяснил ему, что, живя в браке, нельзя бросаться голышом в ледяную воду; в это время человек всё равно что раскалённое железо: он не только не закалится, напротив — у него истощится кровь и треснут кости. У Шаюаня от испуга бросило в холодный пот, и с тех пор он больше не осмеливался зимой заходить в море. Летом же мыс образовывал с берегом естественный бассейн, очень привлекательный, тихий и спокойный, с мелким белым песком. Летом глава У любил здесь расслабиться после долгого трудового дня, предпочитая скорее пропустить приём пищи, нежели отказаться от плавания. Под палящим солнцем он совершал заплыв, а затем погружался в песок с головой — он называл это песчаными ваннами. Это было излюбленным времяпрепровождением всех жителей деревни, но У Шаюань подходил к делу с особым рвением: поплавав, он голышом погружался в песок и превращался в песчаную равнину, не подозревая, что это пристрастие приведёт к большой беде и повергнет его в пучину раскаяния.

Оу Толань была настоящим специалистом в обследовании местности. Издавна это была неотъемлемая часть её полевых изысканий. Она отлично умела играть в мяч и хорошо бегала, не меньше она преуспела и в плавании. При виде Оу Толань, облачённой в купальник, деревенские разевали рты от восхищения, застывали как вкопанные и замолкали; кровь отливала от их лиц. Правда, она появлялась в таком виде изо дня в день, и со временем все к этому привыкли, при встрече лишь молча улыбаясь. Исследовательницу, большую часть жизни проводившую в кабинете, практически никто никогда не видел в аккуратных и стильных костюмах, в основном она одевалась во что попало и как попало. Столь редкая возможность выпала лишь на долю данной рыбацкой деревни. Рыбацкие запевки разносились над землёй, привлекая эту красавицу-небожительницу, и она радостной лёгкой походкой шагала по песчаной отмели, обнажив грудь и плечи, а следом за ней устремлялась стая чаек. Отойдя подальше от людей, она расстилала банное полотенце и, глотнув из бутылки минеральной воды, неспешно направлялась к волнам, раскинув руки, как ласточка крылья. Рассекая белый шёлк морских волн, резвится прекрасная дева на пустынных деревенских просторах и вдруг выныривает ослепительным белым дельфином; всё кругом приходит в смятение, затихает и безмолвствует, и на много миль вокруг морские волны сосредоточенно дышат и о чём-то шепчутся. Никому не постичь, что на душе у красавицы, плещущейся среди волн; горькие слёзы смешиваются с солёной морской водой и оседают на скалах и отмелях. Взгляд Оу Толань был устремлён в сторону далёкого острова: она проплыла более тысячи метров и, внезапно обернувшись, ощутила безотчётный страх и начала разворачиваться. Сверху голову пронзали золотыми стрелами солнечные лучи, тени волн покачивались, с её тела непринуждённо стекали капельки воды. Прекрасная, словно поднявшийся над водой лотос, она была естественным украшением пляжа. В этот момент кто-то нырнул в песок: эта картина так ясно стояла перед глазами, и некуда было скрыться, ибо такова воля небес.

Оказывается, У Шаюань оказался здесь чуть раньше неё и после заплыва зарылся в песок. Никто из них не ожидал этой встречи. Оу Толань постелила своё полотенце буквально в паре миллиметров от того места, где У Шаюань принимал песчаную ванну, а тень и свет ясно очерчивали всё вокруг. Это было самое тяжёлое испытание в жизни У Шаюаня. Он крепко стиснул зубы и мечтал только о том, чтобы женщина поскорее ушла и он отделался простым испугом. Однако вопреки его желанию Оу Толань уселась на полотенце, расправив плечи и сняв единственную прикрывавшую её полоску ткани, тщательно вытерлась, а затем снова стала с наслаждением пить минералку. Тело незадачливого У обжигал горячий песок, да вдобавок рядом так сильно пахло женщиной, что ему не удалось спрятаться целиком, и некая часть его тела выглянула из песка. Оу Толань прекратила пить, поднялась и присмотрелась. У неё вырвался возглас: «Неужто эти штуки сами по себе растут?»

4

Чуньюй Баоцэ швырнул увесистую стопку бумаг на пол, вены у него на лбу вздулись, руки дрожали. «Колодкин и его команда возомнили себя божествами литературы, ну получат они у меня!» Он схватил стакан с прохладительным напитком и побарабанил пальцами по столу, разыскивая что-то глазами. «Ох, я почему-то решил, что нахожусь в замке». В этот момент ему очень хотелось перекинуться парой слов хоть с кем-нибудь. Охлаждённый напиток вернул его в чувство, и он осознал, что недавняя вспышка гнева была вызвана в основном очкастым главой деревни. А эти ребята, то есть Подтяжкин и Колодкин с подчинёнными, неправильно поняли его: он-то просто хотел получить подробный и достоверный отчёт, а вовсе не цветистые строки, сдобренные выдумками. Эти подробности, где реальность не отличишь от вымысла, лишь сбивали с толку и лишали возможности атаковать, от них никакого проку. И неудивительно: единственное, что эти ребята хорошо умеют, так это раздуть до размеров целого фолианта повествование, которое можно свести к малой горстке иероглифов; у них уже вошло в привычку сочинять небылицы, выходя за грани разумного. Раньше такое уже случалось: как-то раз отчёт о годовой проверке для соответствующих ведомств они составили так, что тот больше напоминал нескладные стихотворения в прозе. Перед отправкой отчёта Колодкин, напившись до потери сознания, завизировал его. Об этом случае потом ещё долго ходили анекдоты. А в другой раз они записали предновогоднюю речь Подтяжкина параллельным стилем. При чтении этого опуса глаза вылезали из орбит, а на лбу выступал холодный пот. «В секретариате надо бы навести порядок, да только легче собрать целую армию, чем найти одного хорошего полководца». Чуньюй Баоцэ протяжно вздохнул и поднял брошенные на пол бумаги: любопытство пересилило в нём отвращение. Он обнаружил, что автор не поскупился на яркие, сочные описания подробностей любовного единения У Шаюаня с Оу Толань прямо там, на пляже. Казалось, что таким образом они разрушили все преграды между мужчиной и женщиной, и тех связали братские чувства. Главой деревни по-прежнему владели мысли, от которых он никак не мог избавиться; его мучили сомнения, ведь он всё ещё испытывал глубокую привязанность к своей бывшей жене. Говорят, всякий раз, когда морской туман рассеивается, он обязательно приходит на берег и долго-долго вглядывается вдаль, в силуэт того острова. Сердце Оу Толань отныне было занято: в Цзитаньцзяо она нашла пристанище для тихой спокойной жизни, её научный труд теперь создавался здесь, и здесь же появилась опора для создания семьи. Кто бы мог подумать, что этот начальник деревни с его грубыми руками и большими ступнями, до глубокой осени носивший сандалии на босу ногу, вызовет в ней такую до чудного крепкую привязанность к себе?

У Шаюань не видел выхода из овладевших им противоречивых чувств; сознание его помутилось, он стал вял и немощен и забросил дела, то и дело задерживал отчёты об уловах, и его пассивность привела к огромным экономическим убыткам. Это говорило о том, что финансовая устойчивость всех деревенских домохозяйств, как и ожидалось, была достаточно слабой. А в душе У Шаюаня тем временем шла разрушительная борьба между нежностью к бывшей жене и любовными чувствами к женщине совершенно иного сорта, к интеллигентной женщине. Он впадал в панику и приходил в ещё большее уныние. Деревенские наблюдали и делали выводы; ради общего блага им хотелось сунуть эту женщину, это дьявольское отродье, в мешок и утопить в море. Однако деревенский глава смотрел на неё как на сокровище и хотел, чтобы все односельчане заботились о ней и всецело помогали в написании работы, обогащали её жизнь. Беззубые старцы должны были особенно постараться, воспрянуть духом и припомнить старинные приморские напевы, постоянно что-то напевать, исполнять разнообразные рыбацкие запевки. Отныне деревня не замолкала: все потеряли покой, и всё ради того, чтобы угодить женщине по фамилии Оу. А женщина эта переживала счастливую пору: сверкая яркими красками своей молодости, она важно расхаживала по переулкам, будто была там хозяйкой. У Шаюань собрал крепких молодых мужчин и распорядился, чтобы они навели порядок в убогой лачуге, оставленной ему женой младшего брата, и обустроили её для Оу Толань. Лачуга эта находилась меньше чем в сотне метров от его дома, и их соединял узкий извилистый переулок, вымощенный чёрным булыжником. Каждый вечер с наступлением сумерек по этому переулку торопливо пробирался худощавый мужчина. Со временем булыжная мостовая в переулке заблестела, как зеркало, а в окна обоих домов стали постоянно заглядывать чьи-то лица. Чтобы укрыться от любопытных глаз, мужчине пришлось прорыть между двумя их одинокими гнёздышками подземный тоннель. Так проходил день за днём, месяц за месяцем. У Шаюань, живший в западном конце переулка, худел прямо на глазах, а линзы очков не в состоянии были спрятать застывшую в глазах боль. Нетрудно догадаться, что грациозная и элегантная девица Оу, обитавшая в восточном доме, в это же время полнела и хорошела, а глаза её переполняла любовь. Неожиданно в деревню по каким-то делам вернулась бывшая жена У Шаюаня. Тот не в силах был её избегать, но и не мог к ней приблизиться, и в конце концов от душевных переживаний совсем слёг. Следует отметить, что у главы деревни было прозвище «дитя огня», так как даже зимой он имел обыкновение выходить на улицу в лёгкой одежде; скелет у него был крепкий, а все болезни происходили от огня в сердце. Оу Толань, не испытывая ни капли стыда, ходила к деревенскому главе домой по сто раз на дню, так что все местные смотрели на неё косо. В переулке стоял старик с трубкой в руке, напевая рыбацкие запевки и таким образом пытаясь предостеречь женщину от её действий. Оу Толань, не поняв намёка, остановилась, чтобы записать его и расспросить. Старик тяжело вздохнул и рассудил про себя: «Что ж, раз небесам угодно, чтобы Цзитаньцзяо погибла, значит, такова судьба».

Вся деревня была настроена пессимистично, и пусть время шло, зима сменилась весной, а следом снова наступило жаркое лето, ничто не могло изгнать из деревни настроение безнадёжной апатии, и люди по-прежнему пребывали в унынии. Всё это напоминало атмосферу, царившую в Китае до Освобождения[20], когда всеми владели подавленность и тоска, общество переживало бурные времена, а люди были доведены нищетой до отчаяния и жаждали перемен. Над побережьем разносились запевки рыбаков, неотступные, словно тени; они как бы призывали жителей смело идти вперёд, восстать в порыве праведного гнева; в то же время все как будто ждали прихода великого человека, который повёл бы народ за собой и вновь открыл бы для него мир, — так в период затяжных дождей люди отчаянно ждут, когда выглянет прекрасное солнце, а в пору беспросветных снегопадов мечтают о горячих углях. Жители деревни изо всех сил боролись против стихии, и наконец терпение их иссякло. В один прекрасный день раздался призывный клич, люди засучили рукава и вышли в переулок. Теперь всё должно было измениться: очкастый У должен был или резко прийти в себя и полностью изменить своё поведение, или же, оставаясь и дальше в плену своих прежних чувств, оказаться отвергнутым всеми. Деревенским предстояло, утратив всего лишь звено в цепи, обрести целый новый мир. Спросите у бескрайнего небосвода, кто отвечает за превратности судьбы. Попробуйте разглядеть в безбрежной темноте, кто поднял в воздух яркую свечу где-то вдали. Преодолев по равнине столы, ступив на южный холм, разглядишь все изгибы горного хребта, буйную зелень деревьев и трав, среди которых возвышается громада «Лицзинь» во всём её великолепии: многоликая могучая корпорация, владеющая несметными богатствами, с непреклонной волей и обширными территориями. Узрите этого гиганта, кипящего энергией, вынашивающего грандиозные замыслы, способного одним махом смести несметное войско с такой лёгкостью, с какой сворачивают циновку. Слава его велика, шедевров его не счесть, а талант не измерить. На протяжении веков были в истории те, кто лелеял гегемонистские устремления, и те, кто стремился стать выдающимся человеком, но таких, кто в равной мере обладал бы блестящими военными и литературными талантами, история ещё не знала. Увы, на этом месте читатель неизбежно откроет своё сердце и по одному случаю сделает выводы обо всём остальном, и ему, естественно, предельно ясным станет будущее Цзитаньцзяо; и всё же ни в коем случае нельзя допустить, чтобы вас раздавили тревоги и тайные заботы. Посмотрим пока, как гигантская рука одним взмахом вызывает бурю и переворачивает всё вверх тормашками.

Лицо Чуньюй Баоцэ наконец озарила улыбка. Он утёр слёзы, выступившие на глазах, и с трудом подавил горькую усмешку на губах. Он словно увидел довольные лица подчинённых Колодкина и пришёл в замешательство. В этот момент он никак не мог определиться, выпороть их или, напротив, устроить им в награду праздничный ужин. Он снова взвесил в руке стопку листов и сосредоточился на последних страницах. Его сердце трепетало от тонкого чутья этих ребят, которые, к его удивлению, со всей полнотой описали устремления корпорации. Очевидно, причиной было то, что благодаря неустанной деятельности Подтяжкина и его команды слава о корпорации уже распространилась на много ли вокруг. Обидно, что, взявшись за перо, они не знали всей подноготной и абсолютно неверно расставили приоритеты. Но кто мог понять глубокие устремления владельца корпорации «Лицзинь»? Стремился ли он лишь к расширению территории своего влияния? А может быть, напротив, он не остановится даже перед войной всего лишь ради любовной связи с женщиной и только ради этого и рискует, расширяя территорию? Пытаясь сейчас ответить на этот вопрос, он обнаружил, что дело зашло слишком далеко, и даже он сам не может дать себе готовый ответ. Кажется, он бы с куда большей охотой признал: эти двое уже стали единым и неделимым целым. В общем, это был совершенно новый мир, это были преклонные лета, в которые он вступил, пройдя долгий и трудный жизненный путь. Необъятные преклонные лета! Тяжёлая борьба, начинавшаяся в этот момент, обдавала его жаром с головы до пят, неся с собой расширение литературного творчества, которое и так не без размаха, но об этом, вероятно, нельзя будет рассказать никому. В момент оцепенения он подумал об одном чрезвычайно мудром человеке — обладателе высоких моральных качеств. Только она способна понять его чувства и мысли — женщина, которую он всегда считал «убойным оружием» корпорации. И звали её Куколка.

5

Подтяжкин вновь явился без приглашения. На этот раз он ворвался прямиком в Восточный зал замка Айюэбао и в ожидании председателя совета директоров нервно перебирал ногами, потирал руки, несколько раз порывался спуститься на лифте этажом ниже, но сдержался. Чуньюй Баоцэ в сопровождении Куколки вошёл в Восточный зал; прислуга уже несла напитки, а Куколка приняла пустой поднос и ушла. Подтяжкин против обыкновения не стал открывать свой пухлый портфель, а вместо этого уставился на председателя совета директоров; уголки губ у него подрагивали.

— Что-то не так?

Подтяжкин встал:

— Можно и так сказать.

Чуньюй Баоцэ откинулся на спинку дивана и прищурился. Он принимал такой удручённый вид всякий раз, когда подчинённые сообщали ему о каких-то сложностях и проблемах. Подтяжкин раскрыл свои большие ладони, на тыльной стороне которых волосы смотрелись гуще, чем обычно; ему и самому казалось, что это руки какого-то негодяя, достойные лишь названия «злодейских». Поджав губы, он сказал:

— Иного выхода нет, больше медлить нельзя, пора действовать.

Он внимательно наблюдал за начальником, но никакой реакции не последовало, и он продолжил:

— У Шаюань, который управляет Цзитаньцзяо, нашёл лазейки в наших планах и прежних проектах развития деревни, выдвинул тщательно продуманные условия и сказал, что даст нам ответ только после того, как всё детально обоснует. Несколько дней назад он нас вызвал, мы с замом приехали, и что бы вы думали? Дело гиблое!

Чуньюй Баоцэ не шевелился и всё так же, прищурившись, не произносил ни слова.

— Этот очкарик без лишних объяснений просто-напросто отказал нам в сотрудничестве, — огорчённо и гневно воскликнул Подтяжкин, а затем сел.

— Не может быть, чтобы он отказал без причин, — проворчал Чуньюй Баоцэ.

— Во всяком случае объяснять он ничего не стал! Он такой заносчивый, председатель, вы не представляете! Такой самодовольный, прямо местный деспот, эти шуры-муры с учёной окончательно лишили его мозгов!

Чуньюй Баоцэ широко открыл глаза:

— Ты видел?

— Только недавно его видел!

— Нет, я говорю, эти «шуры-муры» ты видел?

Подтяжкин закряхтел:

— Как же я мог такое увидеть?

— А не видел, так не наговаривай, за свои слова надо отвечать, это и ко всяким Колодкиным относится!

От сквозившей в голосе хозяина суровости Подтяжкин онемел. Последовало неловкое молчание, и затем он тихо заговорил:

— В общем, он отказал нам, даже не объяснив причину. Это уже слишком.

Чуньюй Баоцэ вновь прищурился:

— Он не стал говорить, потому что вам этого не объяснишь, причин может быть предостаточно.

Глядя на него, Подтяжкин осклабился и втянул ноздрями прохладный воздух. Он никак не мог взять в толк, о чём говорит председатель совета директоров; смысл его слов становился всё загадочней, всё глубже, размышление над ними отнимало слишком много времени и сил, и работу это отнюдь не облегчало. Подтяжкин подавил нараставшее внутри него возмущение и заговорил напрямую:

— Сегодня я пришёл, чтобы просить вас позволить мне самолично принимать решения, поскольку в этом деле обязательно понадобится ваше слово. Хотелось бы, чтобы этот У Шаюань стал поразговорчивее, иначе, боюсь, ничего не выйдет.

— А если надавить на него с помощью денег?

— Этот номер точно не пройдёт. Он не большой любитель денег, это я давно понял. Хотелось бы мне надавить на него чем-нибудь потяжелее!

Чуньюй Баоцэ вновь широко открыл глаза и выпрямился. Подтяжкин скользнул по нему взглядом и понизил голос:

— Это идея зама, она её подала. Да я и сам думаю, что это единственный выход, некоторые по-хорошему не понимают.

— Свинья! — буркнул Чуньюй Баоцэ.

— Как-как?

— Свинья она.

— Председатель, — захныкал Подтяжкин, — да вы бы тоже вышли из себя, если бы сами занялись этим делом! Этот тип нас ни во что не ставит, он и впрямь возомнил себя князем… Сколько времени мы ухлопали на этот проект, сколько сил вложили! Откладывать уже нельзя.

— И всё-таки добейтесь от него объяснений.

— Да не будет никаких объяснений. Не скажет он.

Чуньюй Баоцэ поднялся с дивана:

— Так заставьте его говорить.

Председателю совета директоров явно хотелось покончить с этим разговором, но Подтяжкин поспешно преградил ему путь.

— Он ни о чём не говорит — ни что намерен делать, ни какие условия хочет ещё предложить. Может быть, вам он скажет, председатель, но вы всё время заняты…

— Чушь собачья, — отмахнулся Чуньюй Баоцэ, — я уже давно забросил управление, на передовой сейчас ты, внучек. А я целыми днями сижу в замке и от нечего делать всякие книжонки листаю.

— Председатель! — в отчаянии воскликнул Подтяжкин.

— Колодкин понимает больше твоего: он и его люди написали одну такую книжонку про Цзитаньцзяо, получилось любопытно. Выбери время и пригласи его в мансарду, в штаб-квартиру, я хочу с ним поболтать. — Чуньюй Баоцэ холодно усмехнулся.

Подтяжкин понял, что речь идёт о том отчёте, и поспешно ответил:

— А, я велел им как следует постараться и описать всё как можно детальнее.

— Что ж, вы неплохо справились, детальней некуда, сукины вы дети.

Выражение удовольствия мигом слетело с лица Подтяжкина, он удручённо опустил руки и бессильно наблюдал, как удаляется председатель совета директоров. Он понимал: у хозяина на душе сейчас очень тяжело, и его визит пришёлся очень некстати. Однако он никак не мог взять в толк, что такого в этом У Шаюане, почему его нельзя просто грохнуть?

С портфелем под мышкой Подтяжкин удалился, чувствуя себя как побитая собака. Сладить с этим субъектом становилось всё тяжелее: никогда не знаешь, когда и кого он в следующий раз укусит. За те несколько десятилетий, что он проработал в корпорации «Лицзинь», даже в самые сложные периоды никогда ещё не было так тяжело. То была настоящая борьба за выживание, и Чуньюй Баоцэ до красных глаз сражался в первых рядах, принимая атаку на себя. В памяти проносились незабываемые эпизоды из жизни корпорации, такие волнующие и в то же время радостные. К примеру, ему никогда не забыть ту великую битву на дне золотых приисков. Во время этого приключения он чуть не умер со страху, и только тогда он понял, что никогда ему не быть полководцем. В те годы разработка золотых рудников была важнейшей отраслью производства корпорации, это был в буквальном смысле их первый горшок золота. Золотое месторождение из маленького рудника со временем превратилось в крупный прииск, который всё время тесно примыкал к другому крупному руднику. Именно там была самая богатая рудоносная жила. Между этими рудниками со временем стали появляться проходы: при неосторожных взрывах возникали тоннели. Разграбления рудников и подземные стычки были тогда обычным делом. Соответствующим ведомствам приходилось отряжать целые наряды полиции, чтобы пресекать подобные случаи, — что называется, «десять тысяч лянов[21] золота за одну жизнь»: чтобы добыть золото, нужно было сперва уберечь голову. «В корпорации „Лицзинь“ есть группа смертников, которые прячут оружие в выработках!» — от таких легенд у начальства корпорации душа уходила в пятки, и Подтяжкину пришлось приказать рабочим отступить на пятьдесят метров. Чуньюй Баоцэ впал в ярость, на что Подтяжкин ответил:

— У нас нет выбора, наша репутация испорчена, нам не устоять!

— Да я оторву тебе твою собачью голову и обменяю на драгоценности! — вопил Чуньюй Баоцэ. Он редко спускался в недра рудника, зато трижды в день это делал прораб, а слухи возникали и того чаще, и вот разлетелась весть о том, что на границе между двумя рудниками обнаружилась невиданно богатая жила, и конкуренты уже приставили к ней охрану. Выругавшись, Чуньюй Баоцэ облачился в защитный костюм и в сопровождении нескольких дюжих парней спустился в шахтной клети на дно шахты, а затем тележка-узкоколейка увезла его в непроглядную темень, в самые недра рудника. Он провёл там много часов, прежде чем выбрался на поверхность. В шахте несколько пар глаз, заблестевших вороватым огоньком, по очереди заглядывали внутрь выработки. Полгода спустя в шахтах случилась самая серьёзная стычка, с обеих сторон были пострадавшие и погибшие. Трое из корпорации «Лицзинь» погибли, но у противника ещё больше людей пропало без вести, и даже трупов не нашли.

Тот инцидент не получил широкой огласки, но после него сразу же подоспели полицейские машины, и потом более месяца сюда наведывались следователи. Тем временем Чуньюй Баоцэ не хотел уступать ни на йоту и решительно пытался отвоевать у конкурента свои позиции. Обвязав голову траурной повязкой, он некоторое время провёл вместе с родными погибших шахтёров, которые явились за их останками. В это время Комиссар, взяв с собой толстую стопку докладов и вещественные доказательства, отправилась в дальний город к Начальнику. Среди вещдоков у неё были карта с отмеченными на ней подземными выемками, сделанными за много лет, запись устных показаний по делу о поножовщине в руднике, фотографии охранников, приставленных к найденной жиле, и их орудия убийства, аудиозапись свидетельских показаний членов семей пострадавших, окровавленная одежда и фотографии тел погибших. Точно такой же набор материалов и улик она передала местным органам власти. Подтяжкин, просчитав заранее самые страшные последствия, уже приготовился сесть на несколько лет в тюрьму, в связи с чем обратился к Баоцэ, своему двоюродному дедушке, чтобы тот его вызволил. Однако в конце концов расследование так ничем и не закончилось. Причина была в том, что инцидент произошёл на глубине в сотню метров, обе стороны предоставили вещественные доказательства и улики, которые противоречили друг другу и, по сути, ничего не доказывали. В конце концов органы лишили охрану конкурента права держать при себе оружие и заново строго пересмотрели границы между двумя шахтами, а для пущей безопасности выделили между ними ничейную территорию. Но самым невероятным было то, что две трети той богатой золотой жилы оказались на территории корпорации «Лицзинь». Конкурент, глубоко уязвлённый такой несправедливостью, с тех пор десять с лишним лет не осмеливался ни на шаг нарушить подземную границу. «Лицзинь» же напечатала для начальства рабочий проект, на котором были указаны точки инфильтрации подземных вод в местах добычи, а затем в самое сердце рудника была протянута колея для тележки.

Как жаль, что всё это в прошлом, и ту захватывающую страницу жизни корпорации перевернули навсегда. Нечто подобное случалось также, когда они имели дело с налоговым таможенным судом; всюду их подстерегали сплошные тайны и интриги! Это был пугающий и потрясающий опыт, но корпорация была полна решимости добиться победы, и так было всегда. Подтяжкин не сомневался в справедливости сказанного председателем Чуньюем: никакая учёная степень, даже самая высокая, не превзойдёт его «бродячих университетов». И не просто не превзойдёт — ей до этого очень и очень далеко. Он и не помнил уже, когда у дедушки начал остывать пыл; быть может, он и впрямь постарел, и единственное, чего он хочет от жизни, — это спрятаться в свою раковину. Он всё больше времени проводил за чтением книг, был неразговорчив, но иногда на него находило шутливое настроение. Подтяжкин часто не мог понять, чего на самом деле хочет этот человек, не мог отличить, когда тот говорит серьёзно, а когда лукавит. Временами Чуньюй Баоцэ напоминал выжившего из ума монарха, который тиранит своих министров, опасаясь, что они плетут заговоры, и который так и напрашивается на то, чтобы его однажды убил молодой бесстрашный воин. Так думал Подтяжкин, покидая зал, и сам пугался своих мыслей.

Глава 11

Раздвоение

1

В два часа ночи Комиссар позвонила из какой-то деревеньки близ шотландской границы и была необычайно болтлива, что казалось совсем на неё не похоже. Чуньюй Баоцэ понял, что она переживает по поводу дочери. Жизнь — непростая штука, всё время хлопочешь не покладая рук, а потом, на склоне лет, приходится ещё переживать за детей. Уловив на том конце провода его вздох, она сказала:

— Ты занимайся своими делами, а в её деле денежные потери неизбежны. Ты тоже держи себя в рамках. Я слышала, в замке появилась ещё одна женщина — так?

Он затаил дыхание, кашлянул и втянул носом воздух:

— Это по работе, корпорации нужны красивые талантливые женщины. Ничего особенного, успокойся, вернёшься — сама всё увидишь. Да-да, жизнь вошла в нормальную колею, теперь здесь всё встало на свои места, полный порядок, — расплывчато объяснил он.

На том конце провода холодно усмехнулись:

— Я вернусь не так скоро. Здесь хороший воздух, и малыш Очкарик просто умница. Так что ты занимайся своими делами, — и она повесила трубку.

Потирая полусонные глаза, он налил себе стакан холодного виноградного сока и, прихлёбывая, пробормотал:

— Ну и длинные уши у неё, однако.

Сон как рукой сняло, он оделся и вышел в коридор. Там стоял тягучий запах солода и абрикоса. Он несколько раз жадно вдохнул. В памяти всплыли уже начавшие желтеть абрикосовые деревья на краю редкого пшеничного поля в горной впадине — это был их аромат. Не включая света, он стал пробираться по коридору на ощупь. Бледно-зелёные цифры на табло показывали, что кабина лифта находится этажом выше. Чуньюй Баоцэ поднял руку, но так и не нажал на кнопку вызова.

Вернувшись в комнату, он по-прежнему ощущал жар в груди и снова налил себе охлаждённого виноградного сока. Он зажёг свет и сел на кровать; в душе его поднималось желание взяться за перо — как давно он уже не писал! Уже много лет он просто надиктовывал, излагал все свои положительные и отрицательные впечатления и эмоции, включая печаль и сожаление, а Жучок и Писунья всё записывали, а затем отдавали Колодкину и его команде. Самые потаённые мысли остаются в ночной пелене, они струятся возле подушки, растворяются, вместе с человеком погружаются в мир грёз. В этот момент он взял бумагу и ручку, и тогда ему пришло в голову, что надо бы написать письмо. Получателя, конечно, уже нет на свете, получатель — директор школы Ли Инь. Да, в этой жизни Чуньюй Баоцэ так и не смог расстаться с ним: учитель всё время наблюдал за ним, и во взгляде его смешались надежда и ободрение, а ещё — отчаяние. От последнего у председателя учащённо колотилось сердце; всякий раз при виде этого преисполненного отчаянием взгляда он испуганно просыпался и садился на кровати. «Я плохой ученик, у меня не хватило упорства, хотя я изо всех сил старался делать так, как вы завещали, но всё равно совершал ошибки и падал духом. Меня слишком долго мучили, должно быть, страх сломил меня. Я хочу стать достаточно сильным и оправдать ваши надежды, но часто, оказавшись на распутье, я теряюсь, выбираю неверный путь и поворачиваю назад, а потом снова иду не туда. Учитель, продолжайте звать меня взглядом, сейчас не время терять веру». Он плотно сжал губы, ему хотелось излить на бумагу всё, что таилось в его душе, и послать тому, кто сейчас в недосягаемой дали и чей взгляд этой ночью был полон скорби и сочувствия.

«Учитель, как только я увидел женщину по фамилии Оу, меня словно поразила молния, и с тех пор я не могу избавиться от наваждения. Это не то, что у всех бывает, это не заезженная избитая история; я вас уверяю, что никогда в жизни я не становился героем таких историй. Назовём вещи своими именами: я никогда не видел такого лица, как у той женщины. Тем летом на побережье нас с ней разделяло меньше трёх метров, и сердце моё бешено колотилось. Я тогда подумал: что это за человек? Какие у этой женщины интонации, взгляды, движения? Когда она встала, я понял, что она не похожа на обычных, земных людей. Позже я обнаружил, что такой эффект создают её глаза — блестящие, прозрачные, исполненные потаённого смысла, рассеянно взирающие на наш бренный мир. Я уже давно не видел её, но по-прежнему чувствую этот взгляд. Иногда я порываюсь вернуться к ней, как сердце постоянно рвётся в мир грёз. В моей душе накопилось столько слов, но я не в состоянии их высказать, да и не знаю, как это сделать. В тот день, вернувшись из ресторанчика под навесом, я неожиданно понял, что все мои многолетние скитания сводились к одному — поиску дороги домой. В пути я потерял экземпляры нашего школьного журнала и книги, потому-то и заблудился… Она стоит впереди, на перекрёстке, и она-то точно мне поможет. Вот почему я никому не позволю порочить и унижать её, какая бы цель при этом ни преследовалась. Вот почему меня так раздражает та несусветная чушь, которую понаписали люди Колодкина. Это причиняет мне боль, у меня сердце не на месте. Я переживаю очередной период колебаний и не знаю, как мне быть с той рыбацкой деревней. Я боюсь случайно ранить эту женщину, так как в данный момент она с ними заодно и не покинет их. Руководство корпорации „Лицзинь“ сравнивает меня со „спящим львом“, но теперь я точно пробудился ото сна, потому что однажды сам взглянул на эту деревню. Вообще-то мне давно пора отдыхать, мне бы продолжить спать, я слишком устал от жизни. Однако нападения, страх, удары не дают мне спать, мне придётся снова облачиться в парадное платье и выступить в поход. Когда Комиссара нет рядом, в моей душе нет уверенности. Это немного рискованно, и если в столь тяжёлом бою мы всё же одержим победу, то корпорация завладеет поистине золотым куском побережья. Я сплю и вижу, чтобы это случилось. Я знаю, что только после этого смогу вздохнуть с облегчением. Быть может, меч можно сделать по-настоящему острым, только умастив его останками изрубленной любви. Сегодня вечером мне показалось, что я познал сладость победы и вновь учуял запах крови. Но в фундамент моей жизни заложено милосердие, в нём слишком много любви и в то же время слишком много ненависти. Меня ждёт расплата за каждую мою жестокость, я сам осуждаю себя на смерть, на мучительное томление в ожидании конца…» Когда он записывал последнюю фразу, на лбу у него выступили капли холодного пота, а глаза наполнились слезами. Он уронил ручку.

Этой ночью Чуньюй Баоцэ спал мало, но встал вовремя. Приведя перед зеркалом в порядок лицо и аккуратно одевшись, он отправился на завтрак. Он выпил двойной кофе и пораньше двинулся в мансарду, в штаб-квартиру. Всюду стояла тишина. Он медленно подошёл к полкам с книгами в переплётах из воловьей кожи, при взгляде на них ощутив внутри тяжесть, будто только что съел целый говяжий стейк. Он проворно разделся и, голышом прыгнув в гигантское джакузи, томно распластался на поверхности воды. В этот момент ему вспомнился тот фрагмент про песочные ванны в Цзитаньцзяо. Ругнувшись, он вылез из джакузи, небрежно набросил на себя халат и с сигарой в зубах уселся на стул. Секретарь Платина постучал по ширме и, высунув голову, доложил о приходе Колодкина. Получив позволение войти, Колодкин, подобострастно согнувшись, обогнул ширму. Спина его блестела, словно от влаги. Присесть было некуда, и он остался стоять — согнувшись, акая и хмыкая.

— Что ты там бормочешь? — обратился к нему Чуньюй Баоцэ.

— Я пришёл за вашими указаниями, председатель.

Чуньюй Баоцэ расставил ноги, и стул под ним заскрипел.

— Нет у меня никаких указаний. Я хотел рассказать тебе о своих впечатлениях после прочтения.

Зачарованно глядя на нижнюю часть туловища хозяина, Колодкин откликнулся:

— Я готов почтительно внимать.

— Помнится, однажды в конце года я задумал устроить конкурс и выбрать среди работников корпорации главного умельца пускать ветры.

— Угу-угу, помню, было такое. — Колодкин перевёл взгляд на лицо хозяина, едва не задев лбом сигару во рту Чуньюй Баоцэ.

— Так вот, я думаю, мне действительно стоит этим заняться, и победителем я объявляю тебя.

У Колодкина задрожали губы, он попятился. Чуньюй Баоцэ стукнул по подлокотникам:

— То, что произошло на пляже между У Шаюанем и Оу Толань, — ты это своими глазами видел? Если не видел и у тебя нет свидетелей, то это наглая клевета, и она тебе даром не пройдёт! Пора бы уже понимать, что клевета — это тяжкое преступление! — Грудь его вздымалась и опускалась, он тяжело дышал, халат на нём распахнулся, обнажив мокрое тело. От внезапной вспышки хозяйского гнева Колодкин выпрямился и едва не опрокинулся на пол.

— Дело… дело вот как было, председатель. Гендиректор велел мне описать всё как можно детальнее…

— Искажать факты тоже он вам велел?

— Нет, такого не было. Это всё Очкастый, это он писал, он сказал, что фантазия в разумных пределах только на пользу.

— Ну и наглец! Что угодно испохабит! Ступай и высеки его по голой заднице! Пошёл вон!

Колодкин заковылял к выходу, а Чуньюй Баоцэ всё ещё кипел от негодования. Он испытывал самый настоящий стыд перед Оу Толань.

— Это в корне противоречит правилам игры, — забормотал он. — Что до вас, господин У, то перед вами с вашей фальшивой интеллигентностью мне ни капельки не стыдно. Остаётся надеяться, что вы хотя бы будете следить за своим поведением. Вымахал в тощего дылду, и самомнения выше крыши, страдалец-горемыка. Бросить бы камень в крысу, да боюсь перебить посуду, но и ты не переборщи.

Подняв глаза, он увидел, как откуда-то с северо-востока выплыло разноцветное облако тумана. Оно сразу же привлекло его внимание. Он нажал на красную кнопку, и к нему поднялся пыхтящий в одышке Платина.

— Что это там такое? — Чуньюй Баоцэ указал на окно.

Секретарь приставил к глазам руку козырьком и пригляделся:

— Да вряд ли что-то интересное, наверное, какая-нибудь контора салют устроила.

Чуньюй Баоцэ больше ничего не сказал. Он вспомнил происшествие шестилетней давности на принадлежавшем корпорации химзаводе, когда многие погибли или получили отравление вследствие утечки ядовитого газа.

Он снова заговорил, но очень тихо, так как до этого уже сорвался, выплеснув гнев на Колодкина:

— Свяжись с теми двумя секретарями в городе, скажи, что мы приглашаем их на банкет.

— Когда?

— Сегодня вечером.

Платина уже отошёл на несколько шагов, когда хозяин снова его позвал:

— Не Чуньюй Фэньфан, а я приглашаю.

— Понял.

2

— Я должен был стать крупным писателем или страстным сердцеедом. Но, к сожалению, жизнь моя полна забот, и я не добился ни того, ни другого. В конечном счёте я стал только «исследователем-любителем» в области чувств, — говорил Чуньюй Баоцэ сидящей рядом Куколке, сжимая руль своего старенького джипа.

Едва выехав на дорогу, ведущую вниз по склону, машина отчаянно затряслась. Он выбрал небольшую тропу, так как это был кратчайший путь. Куколка изумлённо воскликнула:

— Да на всём свете не найдётся автора, у которого было бы больше сочинений, чем у вас! Бывает, как начну читать, так аж дышать забываю.

— Дышать — это важно, — заметил он.

Куколка улыбнулась. Им предстояло провести вдвоём несколько дней: они отправлялись на остров. Когда он предложил эту идею, у Куколки засияли глаза: не в силах скрыть радость, она нарочито удивлённо спросила:

— Зачем нам туда?

— Там, на острове, есть кое-что.

Она не стала уточнять, какое такое «кое-что», ей это было не нужно. Внезапный энтузиазм председателя совета директоров ничуть её не насторожил, их редкие совместные вылазки стали дорогими сердцу воспоминаниями. Усадив лишь её одну в свой потрёпанный, но послушный джип, он сел за руль; они делали остановки там, где желала душа, устраивали пикники, лакомились деликатесами, болтали о том о сём, шутили, высмеивая весь мир. Она наконец открыла для себя весёлого и непринуждённого Чуньюй Баоцэ, который изумляет и дарит удовольствие от общения с ним. Настроение этого человека, то пасмурное, то приподнятое, его неожиданные искренние излияния на многое открыли ей глаза, словно она непрерывно любовалась сменяющими друг друга живописными пейзажами. В пути она расширяла свои познания о сидящем рядом мужчине. Чтобы поездка прошла как по маслу, она заранее в короткий срок произвела сборы и сложила в дорожную сумку всё необходимое: противозудные мази и дезинфицирующие средства, лёгкие закуски, настольные игры, книги и вино, надувной матрац. Сумку погрузили в багажник, и мужчине достаточно было протянуть руку, чтобы извлечь оттуда всё что угодно.

В последний раз до этого они выезжали вместе ещё в конце лета. Куколка была удивлена, что он просто взял и уехал в самый разгар неразберихи, творившейся в корпорации. Вскоре после того, как они выехали, радостный председатель совета директоров свернул на повороте и по пути заехал в тот самый книжный магазин в западной части города. При виде своего прежнего дома Куколка разволновалась. Они не стали входить через главный вход, а вместо этого поднялись на второй этаж по ступеням на западной стороне здания; она отперла дверь своим старым ключом, который уже начал покрываться ржавчиной. Они долго пробыли на втором этаже, где всё оставалось по-прежнему. Ковёр ещё хранил их запах, на письменном столе лежали очки. Она поняла, что председатель совета директоров приезжал сюда один. Это можно было объяснить лишь глубокой ностальгией, а значит, их знакомство несколько лет назад глубоко запечатлелось в его памяти, и он постоянно вспоминает то время. Много ли найдётся мужчин, способных так бережно хранить воспоминания о свидании с женщиной? В глазах её зажглось пламя, и, словно пташка, она прильнула к нему. На нём была всё та же замасленная спецовка механика, которую он носил исключительно на выход. От спецовки исходил глубокий запах — может, он впитался в неё много лет назад, ещё на школьной фабрике или в цехе, принадлежавшем НИИ?

— Если успеем, надо будет повторить! — сказал он.

Она прикрыла глаза, и в её памяти стали одна за другой всплывать картины прошлого. С первого этажа донёсся гомон, как будто что-то декламировали.

— Небось опять какие-то поэты, только они так себя ведут, — сказала она.

— Ну что ж, без таких вот чудаков город не был бы городом.

— Но я никогда не понимала, что они мелют.

— Это нормально, их никто не понимает.

В тот раз они не уезжали далеко: поездили пару дней по северной округе среди холмов и заночевали в простенькой скромной гостинице.

— Было бы сейчас как раньше — общественная жизнь тогда была полна потрясений, но можно было спокойно заночевать в стоге сена. Сейчас не выйдет: ночуя на природе, нужно держать ухо востро.

В машине хранился стрелявший картечью пистолет Комиссара. Чуньюй Баоцэ всем сердцем верил в мощь этого оружия:

— С этой пушкой не нужно особо прицеливаться. Её главный недостаток в том, что она стреляет не очень далеко, но, к счастью, самые опасные люди — это те, кто вблизи.

Ночью у них была возможность как следует обсудить работу управляющей замком Айюэбао, и она смогла излить всю свою горечь. Наполовину в шутку он обеими ладонями измерил ей грудь, пощупал её:

— Какая широкая!

Ей стало обидно до слёз. Он же, глядя в ночь, заговорил сам с собой:

— Думаю, нет ничего сложного в том, чтобы вести сдержанную жизнь, живя среди шлюх.

Она застыла, пытаясь понять, относит ли он и её к этой категории, и в конце концов решила, что это не подлежит сомнению, однако больше всего её огорчало то, что из-за большой нагрузки на работе она что-то упустила. Она сказала:

— Как бы мне хотелось вместе с вами разок заночевать в стоге…

Он запустил пальцы в её густые волосы и стал их расчёсывать:

— Ну что ты, я должен как следует заботиться о тебе, ты же женщина. — Он выделил голосом последнее слово.

…Машина подъезжала к прибрежной рыбацкой деревне. Замелькали тростниковые крыши деревенских хижин. Она впервые увидела эти выросшие на прибрежной почве строения, похожие на грибы, и её так и подмывало попросить остановить машину. Обе руки её спутника лежали на руле, он смотрел прямо перед собой и явно не собирался любоваться случайно попавшимся на пути пейзажем. Она была не в курсе предыдущей поездки Чуньюй Баоцэ в эти места, поэтому ни о чём не подозревала. Автомобиль обогнул живописную деревушку и устремился прямо на север.

— Куда мы едем?

— На пристань, конечно.

Только теперь она вспомнила, что сейчас они направлялись на некий загадочный остров, потому что там есть «кое-что». Она не стала уточнять, что имеется в виду. Когда они добрались до пристани, оказалось, что та совмещает в себе рыбацкий порт и причал для пассажирских перевозок. Здесь было грязно и воняло. Прямо на машине они въехали на палубу парома. Переправа должна была занять всего сорок минут, выходить из машины они поленились. Море было прекрасно. После того как паром отплыл от берега на сотню метров, взор захлестнула необузданная красота: кругом расстилалась бескрайняя синева, ещё ярче и глубже, чем синева неба. Море напоминало романтичного мужчину, а небеса — невинную девушку. Высунувшись из окна машины, Куколка наслаждалась каждой минутой этой переправы.

Остров был безлюдным и оказался намного больше, чем выглядел издалека. Он состоял из трёх объединённых между собой островов примерно равной величины, а по масштабам застройки больше напоминал средних размеров городок. Гарнизон располагался на самой важной позиции, остальную территорию занимали рыбацкий посёлок, заросли дикой ивы и песчаные отмели. Большинство пассажиров парома, сойдя на сушу, торопливо разошлись по своим делам, и только двое — председатель с Куколкой — оставались в машине, припарковавшись на косогоре возле пристани. Чуньюй Баоцэ с волнением взирал на противоположный берег, его зубы слегка обнажились — так бывало только в моменты, когда он забывался, увлечённый какими-то мыслями. Куколка проследила за его взглядом и увидела деревню, которую они проезжали перед тем, как сесть на паром. Он долго смотрел туда сосредоточенным и нежным взглядом. Куколка недоумевала: почему же они тогда не задержались там подольше? Почувствовав на себе её пристальный взгляд, он отвёл глаза и равнодушно пояснил:

— У главы той деревни похитили жену и увезли на этот остров.

Они поселились в одноместных номерах в лучшей гостинице на острове. Свежий морской ветер, пропитанный запахом рыбы, нахлынул и больше уже не покидал их. Поужинать они зашли в один из уличных ресторанчиков, сели под открытым небом и сделали заказ. Это место, бурлившее жизнью, так и манило. Чуньюй Баоцэ предложил Куколке надеть длинное просторное платье отвратительного тёмно-коричневого цвета, а также тёмные очки. Наряд получился таким уродливым, что не за что было зацепиться взглядом. Председателя раздражало, когда на Куколку пялились. Сваренные на пару морепродукты принесли и поставили на их столик вместе с пивом.

— Алкоголь здесь слишком лёгкий, в основном поддельный, — заметил он, отхлебнув глоток.

— Ну так не пейте, — ответила она, забрав у него стакан.

Но Чуньюй Баоцэ взял его снова:

— С этим парнем непросто иметь дело, жаль, что за жёнушкой недосмотрел. Одному младшему лейтенанту из островного гарнизона хватило пары взглядов, чтобы её увести.

Куколка, перестав чистить креветку, ответила:

— Наверняка это преувеличение.

— Ты зря удивляешься, бывают на свете такие выдающиеся таланты.

— Вы их чересчур превозносите, на самом деле это обычные негодяи.

Чуньюй Баоцэ залпом осушил свой стакан:

— Смотри-ка, опять ты лицемеришь. У меня уже давно появилась мысль как-нибудь пригласить на обед твоих Хромого и Тощего, а заодно этого деревенского главу и младшего лейтенанта, мы бы с ними посидели, выпили бы. Вот было бы занятно!

Куколка покраснела, крылья носа затрепетали:

— Что за вздор!

— Больше всего меня интересуют такие люди, как они. Кто-то собирает рыбацкие запевки, а я вот коллекционирую страстных любовников.

Куколка перестала обращать на него внимание. После ужина они прогулялись по округе. На улицах грязь и мусор, архитектура ровно такая же, как и в любом другом посёлке.

— Почему у нас не строят приличных, чистых городов? Очень странно.

Проходя мимо гадателя, сидевшего на улице в свете фонарей, Куколка обошла его стороной, однако Чуньюй Баоцэ, посмеиваясь, подошёл к нему и, выслушав предсказание, достал деньги.

— Что может быть ценнее таких услуг, — сказал он.

— Да это сплошной обман.

Он покачал головой:

— Бывает, что предсказывают верно, — это уже настоящий талант.

Они купили путеводитель по достопримечательностям острова, и Чуньюй Баоцэ ткнул пальцем в одно из мест:

— Ага, нашёл, вот здесь.

По возвращении в гостиницу они сразу отправились в постель. Никто из них за всё время, посвящённое любви, не проронил ни слова. Тряска в потрёпанном джипе имеет особое свойство: от неё просыпается бурное возбуждение. Куколка ощущала его отросшую за день щетину, жёсткую и колючую, как стальные иглы.

На следующее утро они отправились в местный «лесопарк». Растительность в этом парке была довольно низкая и негустая, так что лесопарком он был назван скорее в подражание другим и просто для пущей солидности. Но в парке имелся птичий питомник, так что там было на что посмотреть: австралийская сипуха высотой в половину человеческого роста стояла спиной к посетителям, но лениво поворачивалась, когда хлопали в ладоши. О небо, своим круглым личиком она походила на прелестную и застенчивую деревенскую девушку.

— Луноликая, — резюмировал Чуньюй Баоцэ и направился к другому вольеру.

Когда они шли по длинному коридору, мимо них прошла невысокая женщина-дежурная. Он следом за ней вернулся к вольеру с сипухой. Женщина была ростом чуть выше полутора метров, правильных пропорций, обжигающий взгляд больших чёрных блестящих глаз навеки оставался в памяти всякого, кто её видел. Куколке показалось, что лицо этой женщины покрывала какая-то особая гладкая, блестящая субстанция, однако, приглядевшись внимательно, она не обнаружила на нём ни грамма косметики. Было ощущение, что перед ней кукла из каучука. Походка мягкая и пластичная, как у кошки, даже миниатюрные ладошки походили на кошачьи лапки: такие же ловкие, округлые, мягко очерченные. Куколка почувствовала, как Чуньюй Баоцэ затаил дыхание, и сразу поняла, что эта женщина и есть то самое «кое-что». И если она не ошиблась в своих догадках, то эта женщина — жена главы деревни, что на противоположном берегу. Куколка придирчиво спросила себя: она красива? Ответ был не столь однозначен. Однако от этой женщины-статуэтки исходило нечто такое, что захлёстывало и лишало дара речи, но это были не кокетство и не красота, не поэтичность и не сексуальность; это была какая-то полнокровность и сочность с нотками озорства и искренней простоты, в общем, словами не описать. Пока она рассматривала женщину, председатель совета директоров вздохнул:

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать!

Куколка увлекла его в сторонку и не без возмущения спросила:

— Неужели это было так важно?

— Разумеется, это очень важно.

В оставшееся время они кое-как пробежались по остальным вольерам, а затем задержались у вольера с сипухой. Та миниатюрная женщина была всё ещё там, сипуха обратила своё круглое личико к ней и моргала — то одним глазом, то другим. В этот момент сбоку скрипнула дверь, и Чуньюй Баоцэ, будто что-то почувствовав, повернулся и сразу же увидел мужчину в униформе; на груди у него был бейджик с надписью «Директор питомника». Мужчина по росту не тянул даже на метр семьдесят, квадратное лицо с плоским носом было цвета глины, плечи узкие, на лице несколько родимых пятен. Мужчина направился прямиком к женщине и начал что-то ей нашёптывать. Чуньюй Баоцэ сделал несколько шагов к ним и остановился в пяти-шести метрах, делая вид, что рассматривает сипуху, а сам время от времени поглядывал в их сторону.

Минут через десять директор ушёл, ушла и женщина. Куколка приблизилась к нему, тряхнула его за плечо, и он, словно очнувшись от сна, выдохнул:

— Видала? Это была она и тот младший лейтенант.

3

В городе было проведено первое «диспетчерское заседание», все были готовы к проведению «служебного совещания на месте». С небывалым волнением Подтяжкин явился к председателю совета директоров и шумно плюхнул свой здоровый кожаный портфель, как полностью уверенный в себе и не знающий поражений полководец. Все совещания — и это, и будущие — имели отношение к корпорации «Лицзинь», поэтому гендиректор Чуньюй Фэньфан присутствовал на самом первом и вместе с ним пришла его зам. Строго говоря, «Лицзинь» была главным действующим лицом собрания и самой мощной его движущей силой. Руководители высказывались свободно и с осознанием своей правоты, заместительница, сияя от радости, скользила взглядом по конференц-залу, и только один Подтяжкин всем своим видом показывал, что находится здесь не по своей воле. Теперь же он, не скрывая удовольствия, отчитывался перед председателем совета директоров:

— Это были пока просто разговоры, вот когда начнутся служебные совещания, за дело возьмутся по-настоящему. А у этих-то всё больше раскрывается талант красноречия.

Под «этими» он подразумевал людей из города. В уголках губ у Чуньюй Баоцэ заиграла презрительная усмешка:

— «Диспетчерское заседание» … Название-то какое туманное. Ну что ж, чем всё запутаннее, тем лучше; что они там задумали — сам чёрт не разберёт, сиди и гадай.

Подтяжкин хлопнул в ладоши:

— Вот именно! На заседании представили большой рекламный щит с изображением карты района от побережья до того места, где начинаются холмы, и с подписью «пояс развития», а Цзитаньцзяо на этой карте была величиной с ноготок. Я видел, как глаза У Шаюаня под линзами очков бегали по карте, — наверняка искал свою деревню. Городские сказали, что это «стратегическая передислокация».

Чуньюй Баоцэ улыбнулся:

— «Пояс развития», «Подтяжкин»… Что пояс, что подтяжки — суть одна. — Затем он заговорил серьёзно: — У Шаюань тот ещё хитрец: он-то понимает, что все эти слова — лишь красивая обёртка, под которой скрывается намерение проглотить его деревню. Вот только он не разобрался пока, где скрывается акула.

— А если прямо здесь, — Подтяжкин похлопал себя по брюху, — что он будет делать?

Чуньюй Баоцэ бросил на него пронзительный взгляд:

— Время, когда нужно было напрягать все силы, давно прошло. Я всё же размышляю над возможностью взаимной выгоды, совершенно искренне размышляю. Вы, конечно, можете ко мне не прислушиваться, у меня давно уже отпало желание во всё это вмешиваться.

— Вы тоже оставьте свою учтивость, — парировал Подтяжкин, потирая руки. — Когда вы такой, мы теряемся и не знаем, как действовать.

Подтяжкин ушёл крайне смущённый и озадаченный. Чуньюй Баоцэ взялся за чтение. Платина нашёл ещё несколько книг о фольклоре приморских жителей; написаны они были просто ужасно. При этом сколько он ни читал бережно хранимый им труд Оу Толань, а всё продолжал им восхищаться. По сравнению с ним в этих книжонках слог не заслуживал ни одного доброго слова, и о чём бы ни писали эти авторы, везде умудрились облажаться. Очевидно, на свете куда больше идиотов, чем может показаться. Как говорится, поверь в дурака — и он станет великим.

— Я доверяю только Комиссару и предпочту быть рядовым солдатом под её командованием, — пробормотал он, глядя в книгу и будто снова учуяв запах моря.

Близилось похолодание; в тёплой и уютной хижине жила женщина, которая дописывала свой великолепный труд. Однако вполне возможно, что это лишь прикрытие, а её истинной целью было подыскать себе подходящего мужа. Ей приглянулся этот мужчина, который даже в лютые холода носит сандалии на босу ногу, сверкая голыми пальцами. Неизвестно почему, но у него никак не шёл из головы летний эпизод с песчаными ваннами на пляже, описанный людьми Колодкина. Он как будто отведал отравленных плодов, и ядовитые соки ещё не вывелись из крови. Всякий раз, когда в памяти вспыхивала эта сцена, нижняя челюсть ни с того ни с сего начинала подрагивать. «Вот поэтому клевета — это большое преступление, и даже самое суровое наказание за неё не будет чрезмерным», — проговорил он про себя, продолжая чтение. Он читал о церемонии выхода в море, обращениях с молитвами к морским богам, о легендах и преданиях приморских жителей. Демоны, охраняющие море, ужасны обликом, но стойки и справедливы; они беззвучно снуют по водной глади, время от времени торжественно погружаясь в морскую пучину. На море часто случаются происшествия — интересно, эти ребята за пиратство тоже отвечают? Если так, то отпадает нужда в морском конвое. К огромному сожалению, о рыбацких запевках в этой книге упоминалось мало и очень поверхностно. Он закрыл книгу и подумал: как бы там ни было, в дальнейшем у меня, вероятно, будет больше возможностей пообщаться с этим очкастым малым, уж я постараюсь их изыскать. Нам нужно найти общий язык, к примеру, поговорить о море, об обычаях и фольклоре рыбацких деревень. Сам Чуньюй Баоцэ был человеком скромным и уступчивым, эрудированным и начитанным, но от переизбытка знаний в его голове иногда возникала путаница. Действительно, фантазии о культуре и воспитании, их притягательная сила привели к тяжёлым последствиям: однажды он даже без капли сожаления купил целый книжный магазин, а внутри корпорации было оборудовано несколько библиотек, как и в самом замке Айюэбао; но поистине неизлечимой была его тяга к писательству, да и способности имелись… Всё это доказывало некую неизбежность, подобную карме, а проще говоря — предопределённость человеческой жизни. Последний раз он пошёл на риск во имя любви, а может и с точностью до наоборот: последняя его любовь возникла вследствие бурного натиска проблем и опасностей.

Поездка на остров имела для него огромное значение: на дне его души была запрятана струна, которая непрерывно звенела. Ему необходимо было как можно лучше узнать соперника. Если бы это была настоящая война, то нужно было бы лично изучить не только своего врага, но и его противников, а также битвы, в которых они раньше участвовали. Он был уверен, что на той женщине в птичьем питомнике осталась печать прошлого, что в ней хранится некая тайна — к примеру, сильные и уязвимые места неприятеля, его смертельные раны. В этой очаровательной и грациозной женщине он тогда разглядел необычайно мягкую мужскую душу, глубокую привязанность и любовь мужчины. Что же так сильно привлекало в ней того лейтенанта? Вот тайна, которую ему предстояло разгадать. И в чём заключается притягательная сила того военного, перешедшего на гражданскую службу в лесопарке, — сила, которой невозможно сопротивляться? Он был уверен, что существует какая-то таинственная взаимосвязь в поле тяготения между этими четырьмя людьми — У Шаюанем, его бывшей женой, младшим лейтенантом и Оу Толань. К счастью, никто из них не заметил, как в это поле вторгся он, но по мере того, как он всё чаще будет вклиниваться между ними, его инкогнито рано или поздно раскроется. Помимо путешествия на остров, он предпринял и более активную и отчаянную атаку, когда под видом любителя фольклора появился в Цзитаньцзяо. Больше всего его взволновал тот момент, когда он, оказавшись в жилище и по совместительству рабочем кабинете Оу Толань, ощутил, как в этом пространстве то и дело соприкасаются и сталкиваются взгляды У Шаюаня и Оу Толань, однако не подал виду, что заметил это. Солёный привкус морского бриза вытеснялся ароматом апрельской софоры, который, очевидно, исходил от Оу Толань. Потом, вспоминая этот аромат, Чуньюй Баоцэ всё сильнее ощущал съедавшую его тоску. Тогда же при ближайшем рассмотрении он убедился, что она обладает каким-то особым, сияющим обликом, который делал всё вокруг неописуемо ярким и отчётливым. Чуньюй Баоцэ будто вновь перенёсся на сорок с лишним лет назад, оказался в тёплом свете лампы и взирал на весь мир большими детскими глазами.

Больше чем полдня он провёл за чтением, время от времени погружаясь мыслями в свои фантазии. В полдень он пошёл в столовую — комнату в северо-западном углу мансарды. Проходя по длинному коридору, он вдруг подумал, что неплохо было бы пообедать вместе с замом Подтяжкина. Подозвав к себе не успевшую улизнуть горничную, он велел сообщить о его желании Платине. Только усевшись в столовой, он сообразил, что поступил несколько опрометчиво: возможно, замдиректора сейчас принимает посетителей. Эта женщина была правой рукой Подтяжкина и играла ключевую роль в корпорации, поэтому ему действительно нужно было с ней переговорить. Двадцать лет назад она работала гидом в городском музее; на фоне других её выделяла выдающаяся внешность. У неё была впалая грудь. Благодаря рекомендации одного высокопоставленного лица по прозвищу Физиономия она поступила на работу в корпорацию и стала получать высокую зарплату. Однажды после званого вечера, ковыряясь в зубах зубочисткой, Физиономия сказал Подтяжкину, сидевшему с ним за одним столом:

— Такая чудесная девушка, почему бы не привлечь её к работе!

И её привлекли. Худенькая и наивная, за несколько лет регулярного общения с высокопоставленными мужчинами она быстро созрела, тело её обрело на удивление пышные формы, выражение лица было преисполнено скрытого смысла, и только когда она беззаботно хохотала, оно становилось таким же поверхностным, как и раньше. Она изо всех сил старалась сблизиться с председателем совета директоров:

— Служить вам — самое большое счастье для меня.

— У тебя и так дел по горло. Большому кораблю — большое плавание, — отвечал он.

Она сделала акционерами корпорации нескольких родственников из числа крупных шишек, завела через Физиономию ещё больше знакомств, ещё больше располнела и с кислым лицом жаловалась Подтяжкину:

— Ну что ж я такая плоская, как доска.

Подтяжкин со смехом отвечал:

— Деловая женщина так и должна выглядеть — как доска.

Дожидаясь её прихода, Чуньюй Баоцэ вспомнил эти слова Подтяжкина и подумал, что его внук не лишён чувства юмора.

Замдиректора примчалась на всех парах, на носу у неё висела капля пота. Рассыпаясь в извинениях, она заняла место за столом. Чуньюй Баоцэ прочистил горло. Ему всегда казалось, что от этой женщины пахнет, как от кабана, а вблизи запах был ещё сильнее. Белое вино, спаржа и рыбные стейки, суп из устриц и клубни таро, а также полная тарелка черники стояли чуть поодаль. Приглашённой было неловко говорить, что она уже пообедала, поэтому, сделав вид, что страшно голодна, она стала с аппетитом уплетать поданные блюда, звонко чокаясь бокалом с хозяином. От волнения движения её были резкими и грубыми, но председатель был не в настроении это комментировать. Поедая чернику, он стал расспрашивать о том, как идут дела на побережье. Она отвечала:

— Три деревни располагаются рядом, при этом Цзитаньцзяо — по центру, она и есть ключевое звено.

— Угу, это точно. Есть хорошие идеи?

Заместительница наморщила нос, и под верхней губой обнажились два передних резца:

— A-а, председатель, вы очень талантливы, не зря Физиономия называет вас гением пера.

— Что есть, то есть, — перебил он её, — давай ближе к делу.

— Я… — Она по привычке положила руки на свои силиконовые бугры. — Я всё больше размышляю над трудностями, связанными с вашим желанием использовать обе соседние деревни для того, чтобы расколоть этот крепкий орешек посередине. Обычно достаточно переговорить кое с кем наверху, но не в этот раз. Я испытывала этого очкарика У. Нам, женщинам, говорить проще, и я сказала ему, что есть одна крупная инвестиция и что это отличный исторический шанс для совместного развития территории! Он помрачнел и ничего не ответил — тогда-то я и поняла, что с ним будет сложно договориться. Может быть, он просто хочет нас шантажировать.

Чуньюй Баоцэ, охнув, переспросил:

— Он выдвигал какие-то условия?

— Нет.

— Вот в этом и проблема. Я-то жду, когда он что-нибудь наконец предложит.

Она замерла и, подняв голову, посмотрела на него, говоря всем своим видом: «Что же это за бизнес такой!»

Председатель совета директоров, словно прочитав её мысли, ответил:

— Это не бизнес, надо продолжать переговоры. Возможно, тебе придётся пообщаться с фольклористкой, узнать, что она думает.

Замдиректора прищурилась и с заговорщическим видом ответила:

— Поняла. Говорят, он во всём с ней советуется, и они всё время вместе, как утки-неразлучницы.

— Вздор, — отмахнулся Чуньюй Баоцэ.

Помолчав немного, она снова заговорила:

— Я могла бы с ней подружиться и, если будет такая возможность, пригласить в гости в «Лицзинь». Она выглядит достаточно покладистой, в отличие от У Шаюаня.

— Она полюбила эту деревню… Вот они и спелись.

Заместительница улыбнулась:

— Да у неё жизненного опыта никакого! Я имею в виду в отношениях с мужчинами: она небось никогда не сталкивалась с сильными мира сего, вот У Шаюань её и подцепил своим авторитетом в деревне.

Тут Чуньюй Баоцэ уже не мог этого вытерпеть и рассмеялся в голос. До чего же ограниченная эта женщина! Он сказал:

— Если бы она была такая же, как ты, всё сейчас было бы по-другому.

— Я-то могу видеться с председателем совета директоров, — парировала она, закатив глаза.

Сейчас на её лице читались легкомыслие, невежество и простота, граничащая с глупостью, при виде которых на неё просто невозможно было злиться.

— Чтобы хорошо понимать женщину, нужно быть женщиной. А с остальными делами пусть разбирается Подтяжкин. Будьте спокойны, председатель. — В её голосе вновь отчётливо зазвучали язвительные нотки.

Чуньюй Баоцэ был убеждён, что рядом с Подтяжкиным должна быть именно такая неотёсанная и бесстрашная женщина.

— Ну и хорошо, — откликнулся он.

Это прозвучало для неё как высшая похвала, и она решила ещё немного похорохориться:

— Я переманю эту фольклористку на нашу сторону!

Это рассмешило Чуньюй Баоцэ чуть ли не до слёз.

После того как замдиректора ушла, на душе у него немного прояснилось, как будто она пробудила в нём решимость: почему я должен избегать Цзитаньцзяо и нарезать круги вокруг этих двоих? Всё кружу и кружу с порохом вокруг осаждённого бастиона, как идиот. Да, пора переходить в генеральное наступление и сворачивать все эти разведки, подкопы и подготовку боеприпасов.

4

Солнце было уже высоко, но замок Айюэбао всё ещё пребывал в глубокой дрёме. Оттуда не доносилось ни гомона, ни даже кашля. Густой кофейный аромат только начал наполнять его помещения. Горничная в униформе выглянула с одного конца коридора, но при виде скорбного лица начальницы смены Застёжки вновь спряталась. Застёжка тяжело дышала, как будто увидела, как председатель совета директоров этажом выше зевнул в последний раз в этот самый момент. Тут она почуяла цветочный аромат и, повернув голову, увидела стенографистку Писунью с огромной охапкой роз. Застёжка решила, что она несёт Цветочной Госпоже угощение, присланное накануне вечером. Глаза у Писуньи немного покраснели, и Застёжка поняла, что та несколько дней подряд приводила в порядок свои записи. Начальница смены участливо похлопала её по заду:

— Ну ничего, ничего. Опять ночью работала допоздна?

Писунья покачала головой, зарылась носом в охапку роз и, жадно вдохнув цветочный аромат, направилась к стойлу. Весь замок дожидался пробуждения одного человека.

На самом деле Чуньюй Баоцэ, проснувшись в два часа ночи, больше не спал. Он знал, что дальнейшего сна ему не видать. Как и раньше, он накинул на плечи халат, затем, глубоко задумавшись, выпил немного холодного сока и стал размышлять о том, как ему убить эти несколько часов до рассвета. Для него это было особенное время суток, когда сплетаются между собой любовь и ненависть. В это время можно насладиться чистейшей ночной тьмой и тишиной, а также обдумать накопившиеся мысли, на которые у него не было времени уже целую неделю или дольше. Неприятно то, что в это время суток человек особенно уязвим для безрадостных воспоминаний и нарастающего чувства страха. В такие моменты он обычно старался не оставаться один в комнате, а шёл к Цветочной Госпоже, вдыхал запах солнечных лучей, оставшийся на её шкуре, и на душе становилось намного легче. Он осторожно поглаживал её, сжимал в объятиях её гладкую, блестящую шею, приникал к ней головой. Поднимавшиеся со дна души голоса и вздохи мощной волной накрывали стойло, наполненное ароматом сена. Ему даже подумалось: как это было бы впечатляюще и прекрасно, если бы в будущем учёные изобрели машину, которая позволила бы улавливать беззвучный голос человека, то есть голос души! Разумеется, машина эта должна действовать только по приказу человека, так как если она будет считывать все мысли подряд, это уже будет беспредел. Он думал о том, что если бы у него была такая машина, то количество его произведений увеличилось бы настолько, что Колодкин и его люди точно упахивались бы до полусмерти.

Чуньюй Баоцэ вышел из комнаты со стаканом в руках и, немного поколебавшись, вызвал лифт и поднялся наверх. Как и следовало ожидать, Куколка спала крепким сном. Комнату наполнял аромат абрикоса, который исходил от её тела. Он всегда считал, что этот её характерный аромат не только прекрасен, но и бесконечно ценен. Он однажды попытался вспомнить всех женщин, которых ему доводилось знать, и от каждый исходил совершенно отчётливый запах: вонючего доуфу, нежный грибной запах, запах ржавчины; от Комиссара несло низкосортным табаком с примесью запаха пороха, по которому становилось понятно, что она из профессиональных вояк. Когда Чуньюй Баоцэ присел на краешек кровати, Куколка уже открыла свои большие ясные глаза. Он нагнулся к ней пониже, надеясь разглядеть прелестную, чуть полноватую бороздку между носом и верхней губой. Куколка медленно поднялась в постели, даже не протерев глаза, и радостно глядела на сидящего перед ней мужчину. Он ощутил мощный прилив жизненных сил; это было лучшее средство, чтобы рассеять дурное настроение. Посидев немного, он глубоко втянул в себя воздух и выдохнул:

— Наверное, я и впрямь постарел.

— Ну что вы.

Он взял в горсть её волосы, а другую руку положил на её чистый лоб:

— Не спится мне, о Комиссаре думаю. Стоит закрыть глаза, как тут же возникает её образ: как она идёт впереди, обутая в широкие кожаные сапоги, с двумя пистолетами за поясом. Правильно она сказала: человеческая жизнь — это в конечном счёте одна большая война.

Куколка слушала, включив свет в изголовье кровати, чтобы лучше его видеть. Она как будто впервые увидела у него на лице лёгкий пушок вокруг глаз, придававший ему странноватый вид. Испугавшись, она потушила свет. Предрассветный воздух, казалось, приобрёл серовато-зелёный оттенок мха, покрывающего холм, на котором был выстроен замок. Дыхание у Чуньюй Баоцэ стало тяжелее, и в душе Куколки возникло тревожное предчувствие неминуемого несчастья. Этими звуками мужчины обычно сопровождают свою борьбу с сонливостью. Она знала, что как только он начинает сопеть, как паровоз, женщине следует оставить его в покое. Но в этот раз она ошиблась: он лишь положил свои тяжёлые ручищи ей на плечи и поник головой, как увядший кукурузный початок.

— Меня разбудил страх, — сказал Чуньюй Баоцэ, прижавшись к её груди. Ей хотелось переспросить: «Кошмар приснился?» Но не успела она открыть рот, как он поспешно продолжил, незаметно для себя опуская голову ещё ниже: — Я давно прогнал от себя эти сны, и они ждали в стороне, чтобы окружить меня с приходом осенних ветров. Я сплю беспокойно, кажется, что в темноте на меня смотрят чьи-то глаза, а в них — злость и ледяной холод. Как было бы здорово, если бы Комиссар тоже жила в замке: она всегда клала под подушку свой пистолет. Если злость станет ещё сильнее, она просто поработит замок. Бывало, по ночам Комиссар бодрствовала, курила и выпивала, расхаживала по комнате с обнажёнными плечами и рассказывала о временах вооружённых стычек в горах. Дела корпорации «Лицзинь» только начинали идти в гору, на шахтах удалось захватить золотую жилу, несколько крупных производств развивались и расширялись, также подключились морские перевозки и сфера недвижимости, споры с банками и таможней, — со всем этим комом управляться было раз в десять сложнее, чем с Саньдаоган. Несколько человек умерло, многие погибли безвинно. Я за свою бродячую жизнь повидал много чего, но в те дни был напуган так, что не мог спать по ночам. С Комиссаром мы от нечего делать не вылезали из постели. Там она вела себя как опытный солдат на поле боя: с полными раскрасневшимися бёдрами, верхними зубами она закусывала нижнюю губу, и порой муштровала меня так, будто смерти моей хотела. Однако за этими занятиями я забывал обо всех пугающих меня вещах, бессонница ушла, и я стал высыпаться. Да, моя весенняя куколка, я тебя ни капли не обманываю: стоило мне учуять её солодовый аромат, как я тут же обо всём забывал. Если бы Комиссар меня сейчас услышала, она бы мне губы заштопала, чтобы не болтал, но я всё равно скажу: как известно, «успех генерала строится на погибших солдатах», а я бы перефразировал это так: «богатства одного вырастают на смертях сотен»! Десять лет назад в «Лицзинь» случился бунт: в корпорацию под шумок внедрился замдиректора чужой компании. Сотрудники, обнаружив это, возмутились, заперли его в подвале, подвесили и избили. А тот с каждым ударом становился всё непреклоннее, так и не раскололся, прямо как герои-мученики в фильмах. Угадай, что он говорил? Он говорил, что все здания корпорации «Лицзинь» построены на костях! После того как его избили до полусмерти, он тяжело заболел и меньше чем через два месяца умер. Я узнал обо всём уже задним числом, наказал участников побоев, а семье умершего выделил денежное пособие. Столько лет прошло, а сказанные им слова всё не выходят у меня из головы; посеянные тогда, они, может быть, однажды прорастут и будут дарить мне прохладу…

Куколка заметила, что волосы его взмокли от пота. Она похлопала его по спине:

— Я понимаю вас как никто другой, председатель. Скажу откровенно, на свете уже не осталось людей столь же благородных, как вы. Вы так искренни и непосредственны, как ребёнок. Говорят, такие люди — перерождения бодхисаттв[22]. Вы столько денег отдали на благотворительность за все эти годы, пахали как вол, не знающий усталости. «Лицзинь» прошла непростой путь к нынешнему успеху, это и впрямь была настоящая битва, — а на войне, как известно, жертв не избежать. Но вы не запачкали свои руки в крови, а всех, кто ради собственной выгоды притесняет других, вы воспринимаете как своих кровных врагов! Не только вы, но даже гендиректор Подтяжкин и его зам, а ещё секретарь Платина, — всех их вы научили милосердию, все они добры. Хоть до вас им далеко, но всё же это люди редких душевных качеств.

Чуньюй Баоцэ растерянно смотрел на неё, будто только пробудился ото сна. Он подошёл к окну и стал наблюдать, как ветви и листья деревьев колышутся на ветру, а затем поднял голову и посмотрел на серебристую луну, висящую в западной части небосвода. До чего же долгая ночь! Однако он бы с радостью её продлил — пока где-то очень далеко не забрезжит заря и не появится смуглая старуха, громкими шагами направляющаяся к замку. «О, Комиссар! Вернулась наконец. Пойдём сперва навестим Цветочную Госпожу, — сказал бы он жене. — Она — главный дух этого замка, ей давно хотелось познакомиться с хозяйкой». «А разве хозяйка — не эта вот дама, по прозвищу Куколка? Пудришь мне, старухе, мозги своей маленькой тёлкой!» «Да разве я посмел бы, это же совсем другое…»

Когда он представлял себе, как будет встречать свою супругу после её возвращения с Британских островов, в глазах его пылал жар. Он поднял глаза к потемневшему в мгновение ока ночному небу и обнаружил, что всё оно усыпано звёздами.

— Управляющая Куколка, — ты уж извини, что я к тебе по званию обращаюсь, — повернулся он к ней, — просто мне нужно сказать тебе нечто очень существенное. Прошу тебя запомнить то, что я скажу. А скажу я вот что. Речь, которую ты только что произнесла, звучала чересчур хвалебно, но в целом реальных фактов относительно корпорации ты нисколько не исказила. Как ты и сказала, все компании, входящие в корпорацию, действуют в соответствии с законами и уставом, не переступают пределы дозволенного и пестуют в себе самодисциплину…

Куколка нахмурилась, с трудом скрывая удивление, но потом заулыбалась.

— Прошу быть посерьёзнее. К примеру, те несколько людей, которые решили, что вправе лишить человека жизни, в итоге плохо кончили. Согласно отчёту Подтяжкина, когда они были с инспекцией в шахтах, там произошла катастрофа. Вот так одним махом было покончено со всеми — как говорится, от небесного возмездия никому не убежать. У моего внука Чуньюй Фэньфана не зря имя бабское, он тогда, как баба, сопли распустил, но я его быстро унял: «Нечего оплакивать этих преступников, они понесли заслуженную кару! Напоминаю тебе, Подтяжкин, хоть ты и занимаешь сейчас высокий важный пост, но не забывай о своём происхождении. Каких бы высот ты ни достиг в жизни, никогда не обижай простой народ, небо всё видит, у неба есть глаза!» А он заморгал своими обезьяньими зенками, шагнул вперёд и давай за своё: «Мне рассказали, что погибшими на химзаводе дело не ограничивается, ещё страшнее то, что в окрестных деревнях возросла заболеваемость онкологией, в будущем это может обернуться для нас большой судебной тяжбой!» Я спросил у него, какие ещё есть проблемы. Он рассказал, что загрязнены грунтовые воды, «и это грозит скорой гибелью посевов на десять ли в округе». В голову мне ударила кровь, я заскрежетал зубами и треснул кулаком по столу: «Да как ты смеешь так с роднёй разговаривать? Если осмелишься снова взваливать на меня вину — я при первом же промахе соберу совет и вышвырну тебя, надеру тебе твой дрожащий белый зад!» Он от страха аж обмочился.

Тут Чуньюй Баоцэ замолчал и скользнул по Куколке взглядом:

— Это правда, я сам видел, как у него ширинка намокла.

Когда он закончил говорить, его плечи подрагивали — казалось, силы покинули его. Может, Куколке просто показалось, но в этот момент она учуяла, что от его шеи исходит тот же запах, что и от тёлочки, и ей сразу же пришло в голову, что он, выйдя из стойла, не стал принимать душ. Это было совсем на него не похоже. Она взяла его за подбородок, желая убедиться, что эти невинные глаза сейчас искренни. Он сжал губы, крылья носа затрепетали, и он заморгал, стараясь глядеть прямо перед собой. У Куколки в груди вспыхнуло пламя, она приблизила к нему своё лицо и уловила мощную пульсацию в области его шеи. В этот момент вдруг раздался мощный храп. Куколка аккуратно, словно у неё в руках был хрупкий предмет, уложила его на кровать и укрыла одеялом с орнаментом в виде георгинов, а затем, как миниатюрная рысь, легла рядом и прильнула к нему.

Было пять утра. Слушая размеренное храпение, Куколка свернулась калачиком. Она вытянула одну руку; её уши обжигал горячий воздушный поток. Погружаясь в ещё более глубокий сон, Чуньюй Баоцэ пробормотал сквозь дремоту:

— Я постарел, и мне пора оставить дела корпорации. В оставшееся мне время я хочу писать книги; я не хочу привязываться к реальности, заниматься наукой или исследовать что-то; все книги будут про любовь…

5

Платина много дней подряд дожидался в Восточном зале, повесив свою ветровку на предплечье. Он не рассчитывал на такую роскошь, как встреча с управляющей Куколкой — ему лишь хотелось кое-что выяснить у Застёжки. Проводя время в ожидании, он увидел слоняющегося по приёмной Подтяжкина, а затем — его заместительницу, взмокшую от пота. Никто из них не отваживался войти в Западный зал без приглашения — они просто пришли попытать счастья. Старый доктор прождал рядом с Платиной около часа; прерывисто дыша и задыхаясь, он сжимал свой пурпурный сосуд со снадобьем. Платине чудилось, что от старика исходит запах каучука, и он старался держаться от доктора на почтительном расстоянии. Он считал, что если бы этот старик действительно был хорошим врачом, то давно уже излечил бы себя от астмы. После ухода врача вновь явилась зам Подтяжкина и пожаловалась Платине, что приходит уже в пятый раз.

— Если у вас какое-то важное дело, я передам, — предложил Платина, стараясь не смотреть на её неестественно большую грудь.

Замдиректора, которая последнее время пользовалась для подводки век пурпурно-фиолетовым карандашом, несколько раз зыркнула на него своими страшными глазами:

— Я должна доложить ему лично.

Платина едва не выругался. Всем своим видом демонстрируя пренебрежение и отвращение, он решительно удалился.

Как только он ушёл, из Западного зала вышла Застёжка, и заместительница поспешила ей навстречу.

— Председатель совета директоров не спускался вниз, в библиотеке его тоже нет.

Застёжка остановилась перед ней. Замдиректора, покусывая губы, о чём-то задумалась, буравя взглядом пухлый Застежкин зад. Она вспомнила, как в первый год пребывания Куколки в замке председатель совета директоров забросил все дела, ходил небритый, одевался кое-как, не придерживался режима сна и приёмов пищи, а все обитатели замка ступали тихо, как мышки, стараясь не шуметь, и если раздавался какой-нибудь писк, то доносился он из какого-то неведомого угла на втором этаже.

— Начальница смены, извести-ка хозяина, скажи, что у меня важное дело, о котором я должна доложить лично, оно не касается даже гендиректора, — сообщила зам Подтяжкина, с огромным трудом выдавив из себя улыбку.

Застёжка небрежно бросила:

— Председатель совета директоров, скорее всего, в офисе — он работает только там.

Заместительница с вызовом плюхнулась на диван, вознамерившись дожидаться здесь до победного. Был четвёртый час дня, она поглядывала на часы и то и дело вздыхала. Время не ждёт: особое дело требует особого подхода, и чтобы добиться заслуг и наград, важно не упустить свой шанс. Она неделями торчала в рыбацкой деревушке и даже смогла сблизиться с кем хотела. Благодаря свойственной всем женщинам чуткости она понимала, что председатель совета директоров особо выделяет этого человека среди других и что все его поступки так или иначе связаны с замком. Она пока не разобралась, в чём камень преткновения, но отказывалась верить, что всё дело в отношениях мужчины и женщины, то есть попросту в любви. Сейчас, когда её пыл немного поугас, она полагала, что председатель совета директоров просто ищет предлог, чтобы прибрать к рукам побережье. Этот вывод взволновал её настолько, что она испытывала необходимость как можно скорее встретиться с председателем.

Терпение и упорство — верный путь к успеху, так что под вечер она наконец увиделась с ним. Чуньюй Баоцэ, одетый в пижаму, появился в Западном зале, прошёл по коридору и, заглянув в Восточный зал, увидел замдиректора, только что спустившуюся на лифте. Она по привычке обеими руками взялась за грудь, — этот жест обозначал, что дело неотложное и надо поспешить. Чуньюй Баоцэ почувствовал, что речь пойдёт о чём-то важном, и без колебаний направился к ней. Они вошли в приёмную в Восточном зале. Горничная принесла чаю и сразу же удалилась. Заместительница, сильно наклонившись, понизила голос до шёпота. Председателя раздражала эта загадочность, и он заметил:

— Здесь нет посторонних.

Она рассказала, что ей удалось встретиться с городской гостьей деревни Цзитаньцзяо и пару раз с ней пообщаться. Чуньюй Баоцэ смотрел на неё, прищурив один глаз и стараясь не выдать своего любопытства.

— Эта фольклористка — человек открытый и прямолинейный, стоит лишь поближе познакомиться, и она всё выкладывает как на духу. Сейчас она занята написанием работы, весь стол у неё завален карточками и прочим хламом, время от времени она подносит к губам чашку и отхлёбывает кофе… Я как бы невзначай поинтересовалась, когда она думает уезжать из деревни, — тут зам Подтяжкина краем глаза покосилась на хозяина, — и она сказала, что работа у неё готова лишь наполовину. А это значит, что уезжать она пока не планирует. Когда речь зашла о деревенском главе У Шаюане, она только радостно поахала, но никак не комментировала его действия.

— А как ты ей представилась? — перебил её Чуньюй Баоцэ.

— А она знает, кто я такая. Я сказала ей, что мы собираемся развивать прибрежные районы и намерены всячески охранять и беречь тамошнюю природу, поэтому нам нужна её помощь, она же специалист… Ненароком заговорили и о вас, и она сказала, что в деревню приезжал отставной солдат, который очень интересовался фольклором и приходил к ней домой слушать рыбацкие запевки. Она приняла вас за истинного ценителя фольклора! Я улыбнулась и сказала, что это был наш председатель совета директоров! Она с таким изумлением на меня посмотрела…

Чуньюй Баоцэ шлёпнул ладонью по подлокотнику дивана. Замдиректора сразу же замолчала.

— Ну, продолжай, — сказал он, сдерживая себя и стараясь придать своему дрожащему голосу бодрый тон.

Она тяжело сглотнула:

— Рано или поздно вам всё равно пришлось бы раскрыть своё инкогнито. Мы с Подтяжкиным одни не справимся с этой деревней, очень это странное место. Я отметила то, как отреагировала фольклористка на ваше имя, — она была потрясена, ей-то небось и не снилось, что она будет иметь дело с таким большим человеком, как вы. У неё аж дыхание перехватило и шея покраснела. Я рассмотрела её вблизи и заметила, что её нежная белая кожа обрела тыквенный цвет, — наверное, оттого, что она часто ходит к морю, — а глаза её мерцают, как дикие персики. Справиться с ней будет нетрудно: мы очень быстро подружились, и я привезу её к нам в «Лицзинь», пускай на людей посмотрит и себя покажет. — Тут замдиректора увидела, что председатель совета директоров тяжело задышал, и прервала свой рассказ.

На кончике носа у Чуньюй Баоцэ выступило несколько капель пота. Он встал и принялся медленно расхаживать по комнате, запустив одну руку под пижаму, словно массируя себе сердце.

— Итак, что мне делать дальше? — Заместительница тоже поднялась со своего места.

Походив немного, он остановился и повернулся к ней; ноги его были широко расставлены, а взгляд буквально пронзал насквозь, но он быстро взял себя в руки и вяло проговорил:

— Улаживайте дела с соседними деревнями, не тяните больше.

— Что, прямо сейчас?

— Начинайте прямо завтра.

— Цзитаньцзяо расположена между ними, пора их расшевелить! — согласилась она с председателем, взволнованно потирая руки.

— Скажи Подтяжкину, чтобы завтра приступал.

Глава 12

Разговор по душам

1

Завидев первые лучи зари, Куколка повеселела. Как обычно, она начала обход замка с Западного зала, зорким взглядом обшаривая каждый угол и закоулок и подключив к сбору нескончаемых потоков информации слух и обоняние, а затем направилась в Восточный зал, взглянула на тощего привратника и повернула обратно. Мимо беззвучно пробежала стенографистка Писунья и исчезла в малой столовой. Чуньюй Баоцэ сегодня пришёл на завтрак пораньше, обычно это был хороший знак. Куколка пошла к библиотеке, расположенной возле стойла Цветочной Госпожи, и немного побыла там, затем прошла к пруду с резвящимися карпами и какое-то время наблюдала за рыбами. Где-то рядом уже готовили завтрак: до неё донеслись ароматы чая и кофе, лёгкий звон посуды и тихие голоса. Вскоре кто-то вышел, и Куколка увидела сияющего бодростью председателя Чуньюя: на нём был тёмно-синий костюм западного покроя, на шее — гранатово-красный галстук, лицо было гладко выбрито и приведено в порядок. Она прошла вслед за ним в галерею, они сели в лифт и спустились в Восточный зал. Выходя из замка, он прошептал:

— Я еду знакомиться с новым другом.

Куколка не поняла, о ком он говорит, но по тому, как торжественно и серьёзно он держался, сделала вывод, что это наверняка какая-то незаурядная личность. В душе её возникло радостное чувство: наконец-то он перестал от неё таиться.

— Желаю вам успеха! — звонко воскликнула она.

Чуньюй Баоцэ поджал губы и озорным голосом произнёс:

— Спасибо тебе за добрые пожелания. Как я и говорил, остаток жизни я намерен провести в веселье и праздности.

Сказав это, он развернулся и ушёл, не оборачиваясь. Он шёл приосанившись, высоко подняв голову, а Куколка думала о сказанных им на прощание словах и ощущала в них какую-то фальшь. Ей очень хотелось составить ему компанию, как и тогда, во время прежних совместных поездок за город или на остров. До чего же приятные были прогулки! Правда, теперь она засомневалась: а действительно ли они были лишь досугом? На этот вопрос мог бы ответить, пожалуй, только он сам.

Подтяжкин, отправившийся на побережье вместе с председателем совета директоров, был преисполнен радости и уверенности, что их дело, надолго застопорившееся, наконец-то сдвинется с мёртвой точки, что всё прояснится и развязка очевидна: ведь когда в бой вступает тяжёлая весовая категория, все сложности решаются с первого же удара. До отъезда Подтяжкин запросил указания насчёт состава сопровождающей группы. Чуньюй Баоцэ ответил: поедешь ты, твоя драгоценная помощница, а также рабочая группа. Итак, средней величины караван из машин на размеренной скорости тронулся в путь. Подтяжкин ехал в одной машине со своей заместительницей, и его почему-то сегодня особенно раздражала её женственность. Глядя на крупные серьги, болтающиеся на мочках её ушей, и на её ярко-красные губы, он пробурчал:

— Вот невезуха.

Замдиректора не расслышала и захихикала:

— Какая чудесная погода, сегодня точно будет удачный день.

— Тебе что, свадебный паланкин приснился?

— Я на пальцах подсчитала. Мы в первый раз едем улаживать дела вместе с нашим шефом.

Подтяжкин начал закипать.

— Говори конкретнее, — сердито сказал он, — что значит «улаживать дела»? Вечно ерунду городишь.

— То и значит — дела улаживать, — прогнусавила замдиректора.

— Ну тогда тебе положена большая медаль, прямо на общем собрании повешу её тебе на задницу.

Заместительница, оставив эти слова без ответа, игриво толкнула его локтем, надеясь развеселить. Подтяжкин ударил её по рукам:

— Что за фамильярности с начальством. Председатель совета директоров постановил, чтобы в «Лицзинь» у нас порядок был, как в армии, так что отныне в официальной обстановке чтоб честь мне отдавала.

— А ты председателю совета директоров тоже честь отдаёшь?

— Постоянно.

Замдиректора задорно поднесла руку ко лбу, но Подтяжкин даже не взглянул не неё.

Пока они препирались, кортеж покинул холмистую местность и взял курс на равнину. По обеим сторонам дороги росла кукуруза высотой по пояс, поля обрамляли ряды стройных серебристых тополей. В воздухе носились стрижи, по берегам каналов раздавалось блеянье коз. Кортеж сделал остановку; первым из машины вышел секретарь Платина и помог вылезти председателю совета директоров. Чуньюй Баоцэ первым делом приложил руку ко лбу козырьком и огляделся вокруг, а Платина достал из машины бинокль. Его окружило несколько сопровождающих, Подтяжкин подошёл ближе всех.

— Как далеко отсюда до побережья? Скоро до того посёлка доберёмся?

Подтяжкин поспешил ответить первым:

— Около десяти ли. Всё, что вы видите вокруг, принадлежит одному посёлку. Узнав, что вы сегодня собрались на побережье, все руководители отправились туда и сейчас, наверное, уже накрыли там для вас стол.

— Это всё ваши заботы, а я хочу погулять один, — сказал Чуньюй Баоцэ своим сопровождающим, — мне нужно сегодня попасть в Цзитаньцзяо, у меня встреча с одним важным человеком, а вы езжайте в другие две деревни и занимайтесь делами, не будем путаться друг у друга под ногами.

— Вам там, наверное, нужен будет сопровождающий? — спросил Подтяжкин, потирая руки.

— Не нужен, занимайся своими делами.

Кортеж снова тронулся в путь, Подтяжкин собрался было ехать вместе с председателем совета директоров, но тот выпроводил его из своей машины. Подтяжкину ничего не оставалось, кроме как снова сесть рядом с заместительницей. Та захихикала:

— Он предпочитает одиночество, он же тебе ясно сказал. А ты лучше езжай со мной.

Подтяжкин опять вздохнул:

— Вот проклятье…

— Ты ещё и недоволен, что со мной едешь? Даже хозяин не жалуется.

— Я не хозяин.

Она положила руку ему на колено:

— Какой ты стал чёрствый и бессердечный. Говорят, все боятся нашей корпорации, но на самом-то деле боятся твоей мрачной физиономии.

— Если у меня мрачная физиономия, то у тебя хитрая лисья морда.

— А значит, мы с тобой одно целое, так ведь? Ну, скажи, скажи!

— Будь по-твоему, только отвяжись. Но не забудь: когда встретимся с деревенскими, ты должна будешь вести себя со мной как рядовой с офицером.

Немного не доезжая до деревни, кортеж вновь остановился. Здесь Чуньюй Баоцэ должен был отделиться от остальных. Все вышли из машин и уставились на него. Он помахал им рукой и сказал, указывая на Подтяжкина с его бессменным замом:

— Вот командующий и его заместитель, потрудитесь как следует, а я больше не вмешиваюсь, мне нужно хорошенько развеяться. — Затем он понизил голос и обратился только к ним двоим: — Через десять дней я хочу слышать грохот работающих бульдозеров. Встретитесь с местным начальством — скажете, что у меня появились другие дела.

— Десять дней? Так скоро? — воскликнул Подтяжкин, чуть не плача.

Глядя на Подтяжкина, замдиректора злорадно усмехнулась:

— Ещё переспрашивать смеешь? В армии шуткам не место!

Больше не обращая на них внимания, Чуньюй Баоцэ проворно залез в машину.

Он сел за руль, а на соседнем сиденье устроился Платина. Секретарь уточнил, сколько времени они пробудут в Цзитаньцзяо, где будут питаться и ночевать. Хозяин на все расспросы отвечал с каменным лицом, что будет смотреть на месте. Платина заявил, что до отъезда связался с кем надо, что У Шаюань готов его принять у себя и уже почтительно ожидает его прибытия.

— Я в состоянии решить вопрос еды и ночлега, у меня в деревне есть давние друзья.

Платина недоверчиво посмотрел на него и отметил, что председатель совета директоров сегодня выбрит так гладко, что лицо казалось белым как полотно и оттого выглядело каким-то чужим.

— После встречи с главой деревни можешь погулять по берегу или присоединиться к Подтяжкину и остальным. Но если ты мне понадобишься, будь готов явиться по первому зову.

— Понял.

— В той деревеньке я чувствую себя так свободно. Может быть, остаток своих дней мне лучше провести там, стать одним из местных и больше не возвращаться в «Лицзинь». Тогда ты, вероятно, потеряешь работу, но если хочешь остаться со мной, то должен быть готов к трудностям и лишениям. Я подыщу там для тебя жену. Главное, чтобы она тоже была деревенской. На восточном краю деревни есть одна забегаловка — так вот, дочь хозяйки очень даже ничего.

— Председатель, ну вы и шутник.

— Нужно просчитывать всё до мелочей, жизнь — штука непредсказуемая, всякое может случиться.

По узким деревенским переулкам автомобиль проехать не мог, поэтому пришлось искать, где его оставить. Выйдя из машины, Чуньюй Баоцэ пошёл впереди, показывая дорогу. То, как хорошо он знал местность, удивило секретаря. Впереди показалось здание сельского комитета: обыкновенная каменная хижина с тростниковой крышей, отличавшаяся от остальных деревенских домов только дополнительной пристройкой. Здание было такое же узкое, как и остальные дома, с небольшими окошками. Двора не было, по каменным плитам у входа расхаживало несколько кур. Едва посетители приблизились, как дверь отворилась, и им навстречу вышел худощавый мужчина в очках — это был У Шаюань. В глаза Чуньюй Баоцэ сразу же бросились сандалии на босу ногу, из которых торчали покрасневшие пальцы. Платина начал было представлять их друг другу, но У Шаюань улыбнулся:

— Мы старые знакомые, вы отставной военный!

Платина поспешно возразил:

— Вы его с кем-то спутали.

Чуньюй Баоцэ степенно подтвердил:

— Нет, господин У не ошибся, это моя вторая ипостась.

Платина отступил на шаг и приоткрыл рот. Чуньюй Баоцэ распорядился:

— Ступай, здесь тебе больше делать нечего.

Платина уже сделал пару шагов, чтобы уйти, как вдруг что-то вспомнил, обернулся и сунул хозяину в руку мобильный телефон размером со спичечный коробок.

У Шаюань сделал приглашающий жест, и Чуньюй Баоцэ первым вошёл в узкую высокую хижину. Убранство внутри было простое: один стол, несколько деревянных стульев, на стене — графики и чертежи, а также карта мира и карта города. На столе стоял заваренный чай и лежал небольшой арбуз, очевидно, подготовленные к приходу гостя. Чуньюй Баоцэ сел к столу, У Шаюань налил ему чаю.

— В вашей почтенной деревне даже воздух солёный: только я сюда приехал, как уже испытываю жажду, — залпом осушив чашку, гость поставил её обратно на стол и наблюдал, как хозяин вновь наполнил её чаем.

Во рту ощущалось густое цветочное благоухание жасминового чая. Уже много лет он его не пил; подобный аромат был только в кабинете его средней школы. Он помолчал.

— Председатель, вы, оказывается, прекрасный актёр! Как вы всех провели прошлой зимой! Вы тогда приехали в деревню на разбитом джипе и пробыли здесь два дня, — сказал У Шаюань, сидя напротив него.

Чуньюй Баоцэ ничего не ответил и, пользуясь случаем, внимательно разглядывал сидящего прямо перед ним человека. При ближайшем рассмотрении он оказался ещё более худым и деловитым. Очки только украшали его, он выглядел скорее как обнищавший интеллигент, нежели деревенщина, и не очень вписывался в окружающую обстановку. Его вполне можно было принять за интеллектуала средних лет, прошедшего через множество жизненных испытаний. Однако ноги — эти грубые ступни и убогие сандалии — выдавали его с потрохами. Хорошо ещё, что он не украшает свои пальцы огромными перстнями, как это делают другие главы деревень, а из нагрудного кармана у него торчит ручка, — в целом он выглядит достаточно просто и аккуратно. Из-под очков по лицу разбегались в разные стороны тончайшие морщинки, глаза светились серьёзностью и умом. Его окутал характерный для рыбаков запах моря и сырой рыбы, который не в силах был изгнать даже аромат крепкого чая. «Так всегда и бывает, когда постоянно имеешь дело с рыбаками», — пробормотал про себя Чуньюй Баоцэ, ощущая какое-то непонятное лёгкое стеснение.

— А помните фольклористку? Помните? Мы с вами ещё пили у неё кофе, — напомнил ему У Шаюань.

У Чуньюй Баоцэ на кончике носа выступили капельки пота. Эта тема застала его врасплох, словно У Шаюань нарочно хотел смутить собеседника. Гость закашлялся, как будто поперхнулся чаем, что-то промычал и опустил голову.

2

По настоянию У Шаюаня в Цзитаньцзяо устроили банкет в честь председателя совета директоров корпорации «Лицзинь».

— Потом как хотите, но сейчас вы мой гость, — уговаривал он председателя Чуньюя, так что тому пришлось принять приглашение.

В манере держаться и говорить у этого деревенского главы чувствовалось нечто особенное — то ли преданность стереотипам, то ли упрямство, то ли верность древнему укладу, который здесь не менялся уже много веков. Чуньюй Баоцэ вспомнил одну из прочитанных недавно книг, в которой говорилось, что в древности на этой территории проживали восточные и, отличавшиеся сильной приверженностью этикету и добропорядочностью; несмотря на свой дикий, необузданный темперамент, этот народ обладал уникальной культурой. Древний иероглиф «те» — «железо» — составлен из элементов «металл» и «народность и» в память о том, что именно этот народ изобрёл искусство доменной плавки. Несгибаемый характер, унаследованный от восточных и, до сих пор в крови у местных: именно он теперь чинит препятствия корпорации «Лицзинь». Мучимый этими невесёлыми мыслями, Чуньюй Баоцэ покорно последовал за хозяином на мероприятие. На банкете также присутствовали несколько ответственных лиц из деревенского комитета и хозяин той маленькой гостиницы, мужчина средних лет по прозвищу Старый Сом. Он узнал гостя с первого взгляда и воскликнул:

— То-то вы в прошлом году так щедро разбрасывались деньгами, по сотне юаней за каждую запевку! Хе, оказывается, вы из толстосумов!

У Шаюань усмехнулся:

— Знай ты об этом тогда, постарался бы ещё больше денег стрясти!

Старый Сом громогласно захохотал:

— Ха, так это ж ему в радость было, деньги-то давать!

В самый разгар веселья улыбка сбежала с лица У Шаюаня. Присутствующие подняли головы и увидели, что дверь отворилась и кто-то зашёл в помещение.

Чуньюй Баоцэ сдержал свой порыв оглянуться. Сердце ёкнуло, словно от какого-то предчувствия. Лицо деревенского главы вмиг превратилось в экран, на котором отражалось всё происходящее. Торжественное выражение его лица говорило о том, что пришёл особенный гость, самый важный на сегодня. Председателю Чуньюю захотелось стать незаметной каплей в море, чтобы, затаившись в уголке, внимательно наблюдать. Можно доверять только глазам, но не ушам, лишь от глаз ничто не укроется.

Но тут он ничего не мог поделать, его фигура в данный момент была слишком значима, и укрыться не было никакой возможности. Вновь прибывшим гостем была женщина, фольклористка, за плечами которой болтался рюкзак из грубой ткани на очень длинных лямках, а в рюкзаке было что-то тяжёлое. Эта сумка внушала председателю Чуньюю странное чувство, которое не покидало его потом ещё очень долго.

— Думаю, сегодня представлять вас друг другу не надо? — сказал У Шаюань, встав между ними.

— А, здравствуйте, я Оу Толань. Верно, я вспомнила. Никак не могу сопоставить у себя в голове ваш нынешний статус с тем обликом, в котором вы появились в прошлый раз.

Она говорила негромко, без излишней любезности, все слова и интонации были как нельзя более к месту. Чуньюй Баоцэ, изогнувшись в пояснице, что-то говорил, но сам себя не слышал. Он произносил какие-то банальные приветственные фразы, в которых не было ни капли юмора. Разительный контраст с ним составляла эта пара, которая вела себя спокойно, раскованно и сразу же увлеклась интересным разговором. К счастью, они знали меру и не пытались перетянуть одеяло на себя, лишь неустанно демонстрировали своё чувство юмора. Особенно глубоко в памяти у Чуньюй Баоцэ отложился вопрос, который У Шаюань задал Оу Толань:

— А тебе какой из его персонажей больше нравится — тот или сегодняшний?

Фольклористка улыбнулась и ничего не ответила.

Стол был накрыт гораздо скромнее, чем ожидалось, но это говорило не столько о бедности деревни, сколько о простоте и сдержанности её обитателей. Было несколько овощных блюд, варёная кукуруза и соевые бобы, две плоские камбалы и тазик супа из моллюсков. Старый Сом, указывая на суп, обратился к Чуньюй Баоцэ:

— Очень тонизирует. Я слышал, городские в суп кладут от силы три устрицы, — это правда?

Председателю хотелось на деле показать, как он ценит этот банкет: он съел несколько устриц подряд и налущил себе с десяток бобов; затем общими палочками взял немного рыбы, побрызгав на неё уксусом. Во время трапез он привык поджимать локти, чтобы ненароком не задеть сидящих рядом, даже когда рядом с ним было полно свободного места. У Шаюань потчевал его крепкой водкой местного производства, разлитой в малюсенькие стопки. Чуньюй Баоцэ завязал со спиртным уже много лет назад, но сейчас ему было неловко отказываться. Он обратил внимание на то, как Оу Толань бросила на У Шаюаня беглый взгляд, после чего тот перестал подливать ему водку. Гостю положено было сказать тост, но он жестом уступил его, после чего залпом осушил стопку. Когда мужчины пили, Оу Толань лишь поморщилась.

Лицо У Шаюаня зарумянилось, язык развязался:

— Вы приехали очень кстати: гораздо удобнее поговорить лицом к лицу. Я уже больше полугода прошу о встрече с председателем совета директоров, но ваши люди мне всё время отвечали, что вы слишком заняты, а то и вовсе — что вы уже давно отошли от дел и ни в чём больше не участвуете. Как такое возможно? Вот то, что заняты, — это ближе к истине.

Слушая его, Чуньюй Баоцэ время от времени поднимал на него свой пристальный взгляд. Сидевший напротив него собеседник распахнул одежду, обнажив свою бронзовую грудь, куда более могучую, чем можно было себе представить. В это время устроившаяся рядом фольклористка бросила на него вопросительный взгляд, в котором читалось нетерпение. Но он сдержался. Ему не хотелось так скоро давать им то, чего они ждут. Более полугода «Лицзинь» промаялась в этих трёх прибрежных деревнях, в то же время испытывая на себе огромное давление со стороны городской администрации. Всего через десять дней соседние деревни начнут действовать, и тогда несладко придётся зажатой между ними деревне Цзитаньцзяо. Чуньюй Баоцэ снова взял стопку с водкой и, словно обращаясь к себе самому, сказал:

— Представляю себе, какие это дерзкие и грубые ребята.

У Шаюань опустил глаза, явно задумавшись над смыслом этой фразы. С мыслей сбивал расшумевшийся Старый Сом. Посмотрев на всех троих, он прокричал:

— Ну прямо ни дать ни взять крупный сановник к нам в деревню пожаловал, брюхо выпятил, этот-то, с чёрной шерстью на ушах и с большим кольцом. Этот молодчик нас живьём проглотит и косточек не выплюнет. Это ж какой здоровый желудок надо иметь!

Чуньюй Баоцэ понял, что речь идёт о Подтяжкине. Он не помнил, чтобы на ушах у внука росли чёрные волосы, но кольцо точно было — оно и впрямь очень бросалось в глаза. Он благосклонно взглянул на этого старого балагура и хорошенько запомнил последнюю фразу.

— Председатель, найдётся ли у вас время, чтобы выслушать нас? — поднял голову У Шаюань.

— А, господин У, как и в прошлый раз, я задержусь в деревне на несколько дней. Если не возражаете, я буду часто вас навещать, поселюсь я в его гостинице, — и он повернул голову в сторону Старого Сома. — Вот только одеяла у вас слишком тонкие, да ещё этот запах плесени…

С этими словами он встал, соблюдая манеры, и легонько склонился к У Шаюаню:

— У нас будет много времени на беседы. Я испытываю огромное любопытство по отношению к вам и к этой деревне, и мне много о чём нужно вас расспросить. Да, это редкая удача, что здесь оказалась госпожа Оу Толань. Тут я хотел бы внести кое-какую ясность: я действительно любитель фольклора и испытываю глубокий интерес к рыбацким запевкам и прочему. Должен признаться, что знания мои поверхностны, а интересы слишком широки…

У Шаюань встал и сказал, глядя на Оу Толань:

— Ну что ж, отлично. Конечно, мы будем только рады, если вы изволите наведываться почаще. Однако у вас, наверное, не так много свободного времени, поэтому давайте сразу поговорим начистоту.

Чуньюй Баоцэ обратил особое внимание на местоимение «мы» в его речи: ему показалось, что У Шаюань специально акцентировал его. Он понял, что его визави, сам того не замечая, говорил ещё и за фольклористку, которая в этот момент молчала. Глава деревни практически ни разу не взглянул на неё прямо и словно специально избегал её. Однако глаза его излучали мощные потоки световой энергии в её сторону, и это выдавало каждый бросаемый им взгляд. Атмосфера в прямом смысле накалялась; Чуньюй Баоцэ несколько раз вытирал лоб платком. Ему казалось, что сегодня он изъясняется слишком витиевато, неубедительно и не очень подобающе. Он уже продумывал этот разговор раньше, сделал кое-какие приготовления, но, к сожалению, всё пошло не по плану. Однако в душе он чувствовал уверенность в отношении У Шаюаня и был убеждён, что мужчинам легче найти общий язык. В некотором смысле они, быть может, столкнулись с одной и той же трудностью, и ему нужно лишь при удобной возможности на это указать. Это могло бы очень сблизить их. В данный момент он ещё сомневался, в какой момент и при каких обстоятельствах сможет тихонько сказать У Шаюаню: я видел твою любимую, она на том острове; твой кровный враг тоже там.

«Чёрт возьми, нам нельзя испытывать такую боль, мы оба занимаемся важным делом, а нас раз за разом терзают чувственные страсти. Это отнимает столько времени! Это слишком несправедливо. Это так-то обращается Господь с нами, мужчинами, полными высоких устремлений?» — мысленно проговаривая это, Чуньюй Баоцэ взял стопку и осушил её, ни с кем не чокаясь.

Он выпил уже прилично. Потряхивая пальцами, он сел и просипел так, что его никто не услышал:

— Истина в вине! Осталось только дождаться, когда вино вытянет из меня все подробности!

Скромный деревенский банкет закончился, и гости разошлись. Чуньюй Баоцэ почувствовал лёгкость и в то же время неудовлетворённость. Он думал о том, когда же лучше снова побеседовать с деревенским главой по душам. В этой местности, овеваемой лёгким морским бризом, после возлияний следовало бы отправиться отдыхать, но он ещё не был готов стать заправским пьяницей. У некоторых по жизни столько дел, что не разгребёшь, а другие всю дорогу болтаются без дела. Время промчалось как один миг, и вот ему уже скоро стукнет шестьдесят — как это могло случиться? В королевстве «Лицзинь», щедром на восхваления и лесть, он стал синонимом молодости, и казалось, что всё ещё впереди. Однако никто лучше него в полночь не сознавал: он действительно постарел и больше никогда не будет молод! Многое придётся просчитывать заново; достаточно умный человек не станет показывать своё превосходство.

— Я сегодня перестарался с хвастовством, — сказал он, выходя за дверь и задев по дороге У Шаюаня плечом. — Мне нельзя столько пить.

Узнав, что Чуньюй Баоцэ не имеет обыкновения спать после обеда, У Шаюань пригласил его к себе на чай. Тот с радостью согласился и взглянул на Оу Толань.

— А, господин Чуньюй, славно сегодня посидели. Когда будет время, я хотела бы пригласить вас и начальника У к себе в гости. — Она с улыбкой кивнула ему и попрощалась.

Хозяин гостиницы Старый Сом, как секьюрити, проследовал за ней следом, обернулся и, взглянув на них, сказал:

— Почтенный толстосум, коли не побрезгуете, останавливайтесь у меня, во всей деревне лучше гостиницы не найдёте.

В ответ Чуньюй Баоцэ сразу же распорядился:

— Сегодня я остановлюсь у тебя, но не забудь просушить одеяла.

Жилище У Шаюаня чрезвычайно заинтересовало Чуньюй Баоцэ, и ему не хотелось ничего упустить из виду. Здесь любая мелочь могла скрывать в себе тайну. Он отказывался верить, что всё это правда, и хотел найти какую-то зацепку, которая позволила бы ему опровергнуть все эти слухи, но в одночасье это сделать не удалось. Во время банкета он пытался уловить летавшие в воздухе взгляды, свидетельствовавшие о связи этих двоих, и лучи, в которых кипят любовные страсти, но безуспешно. По крайней мере, в этот раз У Шаюань вёл себя всё так же — стоило ему замолчать, как он начинал казаться нелюдимым и замкнутым. Чуньюй Баоцэ, глядя на него, обнаружил, что этот «интеллигентишка» не имел дома ничего из дорогостоящей утвари, а хижина его ничем не отличалась от остальных деревенских строений: четыре больших помещения, во флигеле — кладовая и кухня. Маленький дворик вымощен чёрным камнем, а сквозь щели пробивается молодая травка. Неожиданно, но половина комнаты оказалась переоборудованной под душевую, отделанную неплохой керамической плиткой, — это говорило о том, что хозяин дома очень серьёзно подходит к вопросу чистоты и гигиены.

У входа в спальню он замешкался, так как гостям обычно не положено туда заходить. В это время хозяин жестом пригласил его войти и сам направился туда первым. Половину спальни занимал огромный кан, застеленный старомодным атласным одеялом с вышитым на красном фоне серебряным фениксом. Такие одеяла обычно давали в приданое деревенским девушкам на свадьбу. Оно трогало до глубины души с первого же взгляда. Может, это было только иллюзией, но Чуньюй Баоцэ учуял какой-то специфический запах, которому трудно дать определение. Нет, это не был тот затхлый запах, характерный для жилищ, расположенных вблизи моря; это был запах одинокого мужчины. Он хорошо знал этот запах покинутого влюблённого.

— Мы с тобой похожи: я, как и ты, одинок как перст, — непроизвольно выпалил он.

Лишь после того как слова слетели с языка, он почувствовал, что сказал лишнее.

Крайняя восточная комната поразила Чуньюй Баоцэ больше всего: у стены стояли два книжных стеллажа. Он большими шагами направился к ним, обшаривая взглядом полки. Хороших книг было немало, и не было ни одной из разряда бульварного чтива, все были как на подбор, только качественная литература — художественная, историческая, труды по экономике и по философии. Он втянул в себя воздух, пытаясь скрыть изумление, и ступал осторожно, словно боясь потревожить глубоко уснувших духов. А вот это прекрасно: если он любитель книг, то с ним можно приятно побеседовать. Отвернувшись от стеллажей, он взглянул на У Шаюаня так, как смотрят на старинного друга.

3

Поужинать Чуньюй Баоцэ решил в той самой закусочной на восточном краю деревни. Хозяйка-толстушка не сразу узнала гостя, а когда узнала в нём приезжавшего когда-то посетителя, несказанно обрадовалась и немедленно кликнула дочь. Чуньюй Баоцэ заметил, что девушка здорово поправилась, лицо стало белым как снег, появился двойной подбородок.

— Небось разбогатели на продаже старья? Помню, той зимой вы собирали здесь всякий хлам и даже платили деньги, чтобы послушать рыбацкие запевки, — радостно верещала хозяйка.

Чуньюй Баоцэ скромно махнул рукой:

— Да ну, это всего лишь хобби.

— Я думала, вы с той столичной девицей приехали, которая тоже запевки добывает.

Выражение «добывать запевки» показалось ему забавным. Листая то самое меню, написанное энергичным почерком, Чуньюй Баоцэ пробормотал:

— Загостилась она здесь.

— Потому что понравилось. — Хозяйка звенела столовой утварью и на радостях демонстрировала широкую белозубую улыбку.

Чуньюй Баоцэ почувствовал, что его ответы больше походят на причитания:

— Тогда нужно ловить момент, уже не девочка ведь.

— Кто это сказал? Ах, все люди мыслят по-разному, вон наш-то глава всё чахнет по своей жёнушке, что на остров сбежала. А стоит оно того?

— Не стоит, — откликнулся он и замолчал, тщательно пережёвывая только что поданную коилию со стеблями хризантемы, которые показались ему несвежими.

Хозяйка принесла вино, но он отказался.

Когда он вернулся в гостиницу, в нагрудном кармане зазвонил мобильный. Платина спрашивал, нужно ли приехать. Чуньюй Баоцэ холодно ответил:

— Не названивай мне без повода. — Затем, немного подумав, спросил: — Как там Подтяжкин и остальные?

— В целом всё нормально, весь день вели переговоры с главами обеих деревень и с городской администрацией, затем вывезли все макеты.

Чуньюй Баоцэ нажал отбой. Пока он разговаривал по телефону, Старый Сом прильнул к окошку, а сейчас, посмеиваясь, вошёл в комнату:

— Привет, начальничек.

Чуньюй Баоцэ мрачно отозвался:

— Не слишком ли фамильярно?

Пропустив замечание мимо ушей, Старый Сом заявил:

— Я выучил новую запевку.

Чуньюй Баоцэ присел на край кана, сцепив руки на затылке:

— Ну, теперь уже без денег. Пой.

Мужчина запел, не жалея голоса, — так, что аж вены вздулись, и сопровождал выводимые голосом ритмы отчаянной жестикуляцией. К концу пения он с трудом переводил дух.

— Когда собирались вытаскивать сети, накатила волна-стреха. Так бывает, только когда хозяин морской гневается. В запевке есть ругательства, так что она не для женских ушей.

— А при чём тут стреха?

— Это когда на берег большая волна накатывает: если в это время к берегу причалена лодка, её в щепки разнесёт, очень опасно…

— Угу, угу, — промычал Чуньюй Баоцэ и несколько раздражённо добавил: — если ещё появятся новые запевки, так ты пой сразу, я тебе потом оплачу вместе со счётом за постой.

Утирая пот, градом катившийся со лба, Старый Сом ответил:

— Я же для вас спел просто потому, что захотелось, причём тут деньги. Если они узнают, что это вы здесь поселились, обязательно будут бегать сюда подглядывать. Хе-хе. — Старый Сом бросил взгляд в сторону окна: — Уже иду, ай-яй, начальник У.

Он направился к выходу и тактично удалился. Чуньюй Баоцэ спрыгнул с кана. Вошедший в комнату У Шаюань жестом попросил его сесть обратно, а сам расположился на скрипучем деревянном стуле и налил себе холодного чаю. Чуньюй Баоцэ сел на краешек кана.

— Вот такие у нас условия в деревне, вы уж извините, председатель, — сказал У Шаюань, протягивая собеседнику чашку чая.

— Здесь просто чудесно, — ответил Чуньюй Баоцэ. — Мне нравится эта деревня, вот и езжу сюда.

На кане лежала парусиновая сумка, из которой выглядывала книга. Она привлекла внимание У Шаюаня. Однако он очень быстро перевёл взгляд на своего собеседника, прокашлялся, чтобы прочистить горло, и сказал:

— Пора бы нам хорошенько поговорить: это редкая возможность для нашей деревни, я имею в виду ваш приезд. Начальники из города и генеральный директор Чуньюй Фэньфан уже сказали нам всё, что полагалось, мы тоже неоднократно высказывали своё мнение. Всё это много раз обсуждалось с местными, поскольку это касается всех обитателей деревни, а дело это небывалой важности… Если наша деревня отойдёт к корпорации «Лицзинь», нам придётся вырвать свои корни и переехать в другое место, в новый район, который вы для нас спроектировали… — Он поправил очки и замолчал, видимо, ожидая ответа.

— Речь, наверное, идёт о «процессе урбанизации»? Я все эти новомодные слова не очень понимаю. — Чуньюй Баоцэ всем своим видом демонстрировал неодобрение. — Как бы это сказать? Моим словам, возможно, не поверят, обычно так не бывает, и подумают, что я хожу кругами, заигрываю с вами. К счастью, я стал гостем в Цзитаньцзяо, мне нравится здесь, я могу даже приехать сюда без повода, просто в свободное время, и мы с тобой могли бы стать добрыми друзьями, если ты не погнушаешься такой дружбой. Времени у нас полно, и мы обо всём поговорим и всё выясним. Сейчас я хочу сказать тебе вот что: всё решает Подтяжкин — ой, то бишь Чуньюй Фэньфан — и его люди. Он мне приходится внуком; на данный момент управление корпорацией полностью перешло в его руки. Ты не в курсе, но я уже давно отошёл от дел, и от моего статуса — председатель совета директоров — осталось одно название, а скоро и его не будет. Я уже давно переключился на другие вещи и поэтому сейчас торжественно заявляю, что той зимой я не соврал ни на йоту, я действительно большой любитель фольклора…

Он хотел ещё добавить, что он неутомимый книголюб и автор больших литературных трудов, но сдержался и закрыл рот на замок.

У Шаюань не выглядел удивлённым; он опустил глаза, видимо, обдумывая, насколько правдива была услышанная только что речь. Молчание длилось пару минут, затем он поднял голову, снова бросил взгляд в сторону книги, торчавшей из парусиновой сумки, и кивнул:

— Ну что ж, добившись таких результатов и имея значимые достижения, почему бы не уйти в отставку и не начать наслаждаться плодами своих трудов, — это разумное решение. Вы держите руль, они ответственны за исполнение…

— Держу? — подавленно повторил Чуньюй Баоцэ. Он обеими руками ухватился за свои колени и склонил голову. — Я уже ничего не держу, мой друг! Я не ненавижу «Лицзинь», мне отвратителен этот мощный бульдозер — уже сколько лет его втихую растаскивают на детали. Хорошо ещё, что люди в корпорации, пользуясь тем, что он не окончательно разобран, могут пустить его в ход; вот и меня они вытурили молча. Нет, вообще-то так говорить не совсем уместно, и, если быть точным, они просто толкают лодку по течению, не особо считаясь со мной. Я же, в свою очередь, живу в своё удовольствие, могу свободно заниматься тем, что мне нравится. Мне просто случайно повезло — я о том, что, никогда не стремясь стать предпринимателем или богачом, я просто плыл по течению, и жизнь сама привела меня туда, где я сейчас. В глубине души… Ты уж прости меня за столь высокопарные выражения, но я хотел сказать, что где-то на дне моей души таятся совсем иные идеалы и устремления — создавать великие духовные миры. Ох, наверное, тебе сложно такое понять. Проще говоря, я хотел выражать при помощи пера всё, что у меня на душе: всё, что я люблю и ненавижу в этом гребаном мире, все свои чувства — от любви до ненависти, а ещё надежду на то, что мир когда-нибудь изменится! У меня есть план, как его преобразовать, я ведь великий творец…

Речь его ускорялась, на лбу выступил пот. Он вдруг заметил, что У Шаюань, всё это время внимательно слушавший его с опущенным взглядом, стал постепенно поднимать голову, а глаза его за линзами очков засияли.

В комнате мгновенно воцарилась тишина, которую не нарушал ни малейший звук; не было слышно даже дыхания.

— Я… — Чуньюй Баоцэ подобрал дрожащие руки и сглотнул слюну. — Прости, когда я взволнован, я становлюсь чересчур говорлив. Наверное, дело в том, что я говорю о своих надеждах, о том человеке, которым хотел бы стать. Ты, конечно, понимаешь меня, я имею в виду, что я пока ещё не такой самоуверенный и высокомерный тип. Но, откровенно говоря, моя прежняя роль внушает мне искреннее отвращение… Сейчас я задумываюсь и понимаю, что не туда вкладывал свои душевные силы — а они у меня были, без них не было бы нынешней корпорации «Лицзинь». Она — порождение счастливой случайности, неблагодарное дитя, которое выросло и покинуло отца, дитя, которое я больше видеть не желаю.

Выговорившись, он, словно на последнем издыхании, скорчился на одеяле и с трудом переводил дух.

У Шаюань осторожно протянул руку и взял выглядывавшую из сумки книгу — оказалось, что она посвящена обычаям восточного полуострова. Пока он листал книгу, из неё выпал плотно исписанный лист бумаги, и он торопливо сунул его обратно, а книгу положил на место. Он не знал, что говорить. Разговор принял неожиданный оборот, поэтому сейчас У Шаюань пребывал в изумлении. Он понимал, что понадобится какое-то время, чтобы переварить у себя в голове эту речь, достаточно искреннюю, но заставшую его врасплох. Как бы это сказать? В целом этот председатель совета директоров просто пытается дать понять, что сейчас он утратил власть, а всё потому, что то, чему он посвятил большую часть жизни, не приносило ему удовлетворения, и сейчас он намерен полностью перестроить свою жизнь и заняться чем-то другим. Боже, до чего же чудно. И тем не менее У Шаюань не собирался поддерживать данный разговор, поскольку сейчас Цзитаньцзяо оказалась на грани жизни и смерти, и необходимо было срочно решать критический вопрос. Он кашлянул как можно звонче, чтобы разбудить задремавшего магната, и тот открыл глаза.

— Председатель, думаю, я вас понял. Вы говорите о том, что хотите отойти как можно дальше от дел корпорации и заняться тем, что вам действительно по душе. Однако на данный момент вы пока ещё председатель совета директоров в «Лицзинь» и в состоянии помочь нам — вызволить нас из весьма острого и опасного положения…

— Такое уж и острое? Неужели всё зашло настолько далеко?

— Конечно! Уже больше полугода на нас давят люди из корпорации и руководство разных рангов. Сколько уже проводилось диспетчерских заседаний и оперативных совещаний на месте! Проще говоря, они пытаются нас убедить, что, мол, Цзитаньцзяо, если подумать, никакой важности не представляет и у неё лишь один путь — стать частью корпорации «Лицзинь»! Большие шишки ограничиваются косыми взглядами в мою сторону, а вот местное начальство не церемонится, они бьют по столу, ломают табуретки и спрашивают, в деле я или нет.

Чуньюй Баоцэ провёл рукой по лицу и улыбнулся:

— Так ты в деле?

У Шаюань торжественно кивнул:

— Я готов участвовать.

— Ах вот оно как. Вот это и есть уязвимое место. Они хотят с помощью этого дела держать всех вас в подчинении, в этом-то и проблема. Что ты, почтенный, об этом думаешь?

У Шаюань почувствовал, что голова у него потяжелела, а голос стал грубым:

— Но я действительно хочу быть в деле. Однако я не собираюсь сдаваться без борьбы, поэтому сегодня я прошу вас лишь об одном: понять нас и помочь нам.

Чуньюй Баоцэ поднял голову и взглянул на свет лампы, разгонявший сумерки. Скрипнув зубами, он заметил:

— До чего же разный у всех нрав. Будь я на твоём месте, я бы просто послал их всех к чёртовой матери! — Он перевёл взгляд на лицо У Шаюаня. — Конечно, я сделаю всё возможное, чтобы вам помочь. Однако теперь, когда они уже наполовину провернули дело, эти люди точно не отступят. Тебе ли не знать, какой силой обладают деньги. В современном мире они снова и снова демонстрируют своё непобедимое могущество. Пускай сорок лет назад им пришлось на время спрятать свои качества, но это было лишь внешнее явление, а сейчас они восстановили свой прежний облик и обнажили зловредную сущность.

У Шаюань не издавал ни звука. Молчанием он прикрыл свой невыразимый гнев и болезненную скорбь. В полумраке он захрустел костяшками пальцев, с нетерпением ожидая, что этот человек скажет дальше. Сейчас, этим вечером, он лишь надеялся, что гость хоть немного сжалится и будет честным. Но чутье подсказывало ему, что всё далеко не так просто: разве мог сам председатель совета директоров совершенно ничего не знать о той бурной деятельности, которая велась здесь последние полгода? Он мог не знать подробностей и не вникать в дело, но не может быть, чтобы он ни о чём даже не подозревал. Подумав об этом, У Шаюань решил прощупать почву:

— Все три деревни будут поглощены?

— Да, все три. Это заветная мечта корпорации. Любое государство мечтает заполучить выход к морю, и любое предприятие тоже. Синее море и белоснежные пляжи — пейзаж, который придётся по вкусу любому современному человеку. Человек — существо амбициозное. Вот у Подтяжкина — Чуньюй Фэньфана — и у его заместительницы глаза завидущие да руки загребущие, уж какими яркими красками они мне всё расписывали много раз и удивлялись, что я не хочу в это вникать. Я постарел, мне пора задуматься о других вещах, я уже тебе рассказал всё как есть…

— Да, но всё же мне и Цзитаньцзяо нужна ваша помощь.

Чуньюй Баоцэ встал и положил руку ему на плечо:

— Дружище, времени у нас вагон. Давай поговорим о книгах, расскажем друг другу о себе, обсудить дела мы ещё успеем. Поверь мне, мы почти наверняка станем друзьями, которые могут говорить друг с другом обо всём на свете. Я с первого взгляда понял, что нам давно надо было бы стать такими друзьями, и очень жаль, что мы так поздно познакомились…

4

Той ночью председателю Чуньюю не спалось. Несмотря на это он встал спозаранку. Ему хотелось в одиночестве побродить по улочкам и по берегу. Год назад ранним зимним утром он один отправился к морю, и ему до сих пор вспоминалось ощущение бьющего в лицо морского ветра. Но особенно глубоко врезались в его память развевающиеся на ветру волосы той женщины и концы её бордового шарфа. Быть может, сейчас в глубине души он вновь рассчитывал на такую случайную встречу, поэтому, выйдя из гостиницы, направился прямиком на север. Пройдя некоторое расстояние по мощённому чёрным камнем переулку, он увидел море. В это время года море было нежно-зелёного цвета и лишь вдали от берега становилось голубым. На берегу уже были люди: несколько мужчин и женщины с корзинами в руках собирали специальной палкой с захватным крюком рыбёшек и креветок, которых вынесло на берег приливом. Он переоделся в короткую куртку, на ногах у него были кроссовки. Такая экипировка притягивала к нему взгляды местных жителей. Оглянувшись, он посмотрел на деревню: мощные тростниковые крыши напоминали шляпки пузатых грибов, а ветер и иней окрашивали их в тёмно-серый цвет. Говорят, такие крыши имеют запас прочности лет на сто. До чего же тихое и спокойное место эта деревня! Прямо как на старинной картине, нарисованной при древних династиях. В этот момент перед его глазами вновь возникло искреннее, но упрямое лицо У Шаюаня. Словно обращаясь к нему, Чуньюй Баоцэ вполголоса пробормотал:

— Ничто так не выматывает, как ложь.

Вдоль берега, омываемого волнами, он пошёл на запад, чтобы снова взобраться на тот утёс. Южный склон утёса был пологим, его покрывала молодая и старая растительность вперемежку. Он помнил, что с вершины утёса открывается обзор на все три деревни, в том числе на соседние, примыкающие с востока и запада. Если всё пойдёт по плану, то в скором времени в соседних деревнях развернётся бурная деятельность, грохот техники будет тревожить жителей побережья, не давая им спокойно есть и спать. Дни тишины и покоя в этих местах сочтены. Он испытывал сожаление и сам дивился такому ощущению. Именно это внезапно подкравшееся коварное чувство останавливало его. Настала пора завтрака, и он собрался вернуться в гостиницу. Интуиция говорила, что сегодня предстоит очень важный день. Ступая по чёрной каменной мостовой, он подумал: надо бы самому навестить этого очкарика.

Тем же утром в девятом часу Чуньюй Баоцэ постучал в его тонкую деревянную дверь бурого цвета. Ответа не последовало. В это время мимо проходил бородатый рыбак со снастями на плече:

— Он ушёл ещё пару часов назад, хотя вообще он полуночник.

— Поздно спать ложится?

— Так точно, по ночам всё книжки читает, — ответил бородач довольным тоном и пошёл дальше.

Чуньюй Баоцэ всего за несколько своих визитов в деревню обнаружил, что этот У Шаюань пользуется у местных большой симпатией, и в душе его вспыхнула зависть. Постояв немного у двери, он ушёл, но не сразу придумал, куда направиться. Если пройти отсюда на восток пятьдесят с чем-то метров, обогнув две хижины, можно добраться до временного пристанища фольклористки, но сейчас ему не пристало расхаживать где попало. Он предполагал, что их следующая встреча произойдёт так: деревенский глава У Шаюань сам предложит ему вместе навестить её, либо они каким-то образом случайно встретятся. Однако в глубине души у него был чёткий расчёт: когда он станет по-настоящему регулярным гостем в этой деревеньке, его встречи с ней будут как нельзя более естественными.

Он бесцельно брёл по переулку и сам не заметил, как ноги принесли его к тому дому. Подняв голову, он обнаружил, что стоит всего в десяти шагах от её хижины, и поспешно повернул назад. В момент, когда он меньше всего ожидал, из переулка, ведущего к магазинчику, быстро вышел У Шаюань и, увидев его, воскликнул:

— Председатель! А я как раз вас ищу…

Чуньюй Баоцэ не стал рассказывать, где он был, а лишь пригласил его к себе в гостиницу. У Шаюань помедлил:

— Пойдёмте лучше ко мне, там поудобнее; или, может, к Оу Толань заглянем? — И, не дожидаясь ответа, сам принял решение: — Нет, лучше всё-таки ко мне!

Судя по всему, У Шаюань заранее готовился к предстоящему разговору, поскольку, едва войдя в дом, Чуньюй Баоцэ увидел разложенные в гостиной фрукты и заваренный чай. Как только они уселись, У Шаюань пододвинул к председателю чашку и сказал:

— Господин Чуньюй, мне пришлось в срочном порядке разыскивать вас. Сегодня ночью приходили из соседней деревни, говорят, «Лицзинь» приняла окончательное решение и немедленно приступает к реализации проекта. Таким образом, Цзитаньцзяо оказывается зажата между деревнями и становится изолированным участком побережья. — Речь его то ускорялась, то замедлялась, он явно утратил самообладание.

Чуньюй Баоцэ удивился тому, насколько хорошо этот человек был обо всём осведомлён. Однако это было как раз то, чего он добивался. У Шаюань, похоже, разгадал его мысли:

— Наши три деревни связаны родственными узами, поэтому мы всё друг о друге знаем.

— Поэтому, почтенный, сейчас нужно срочно сделать выбор, — вырвалось у Чуньюй Баоцэ.

У Шаюань стиснул ладонями колени и посмотрел на него:

— Я же сказал, свой выбор я давно сделал.

Чуньюй Баоцэ отхлебнул чай. Снова тот же жасминовый аромат.

— Насколько я припоминаю, вчера ты просил меня о помощи. Очевидно, ты пытался прибегнуть к стратегии «ловишь бандитов — начинай с главаря». Ты ни на йоту не поверил в то, что я — правитель в добровольном изгнании, потому что я не в состоянии предъявить каких-либо доказательств. — И он протяжно вздохнул.

У Шаюань смотрел на него выжидающим взглядом, в котором, казалось, прыгали искры.

«А очкарик-то далеко не покладист», — подумал про себя Чуньюй Баоцэ. Он думал, как разрядить обстановку и сделать этот изначально напряжённый разговор более непринуждённым. Вертя в руке чашку, он сказал:

— Почтенный, возьми себя в руки, я сейчас же всё выясню. Пну хорошенько Чуньюй Фэньфана — я тебе вчера про него говорил, это мой внук. А пока давай поговорим о другом, я вижу, ты много чего хочешь рассказать. Стоит мне заговорить о Подтяжкине и этой бабе — его заместителе, как у меня тут же пропадает аппетит. Мы с тобой оба мужчины, и нам положено обсуждать наше великое дело, самоё-самое великое, которое днём и ночью занимает нас…

— Какое ещё дело? — озадаченно спросил У Шаюань.

Чуньюй Баоцэ, поменяв позу и усевшись поудобнее, наклонился вперёд:

— Если бы ты был владельцем гигантской корпорации, ну, скажем, такой как «Лицзинь», целыми днями занимался бы ею, не зная отдыха, но однажды, проснувшись среди ночи, обнаружил бы, что лишился супруги и тебе предстоит прожить остаток жизни в тоске и одиночестве, ты бы продолжал всё так же решительно отдавать корпорации все свои силы?

У Шаюань оторопел:

— Да как же так?

— Ваш покорный слуга именно в таком положении. Я говорил, что я холостяк, хотя, конечно, это совсем не важно; моя супруга сейчас живёт в небольшой деревушке у самой границы с Шотландией. Фактически она лишь мой боевой товарищ, а вовсе не жена. В женщинах я, конечно, недостатка не испытываю, но это лишь временные явления, ни о какой любви речи нет. Скажи мне, почтенный, как мужчина мужчине, нет ли и у тебя похожей печали? Я скоро перешагну важный рубеж своей жизни: мне исполнится шестьдесят, и я хочу всего лишь, чтобы у меня была своя женщина — думаю, для мужчины, который большую часть жизни провёл в лишениях и тяжком труде, я не так уж много хочу…

У Шаюаню показалось, что в глазах гостя блеснули слёзы, и он испугался. Собеседник, договорив, опустил голову, и в его вьющихся волосах стали заметны серебристые нити. У гостя были широкие плечи и мощная шея. В целом для его возраста он вовсе не выглядел дряхлым.

— Господин Чуньюй, не может быть, чтобы у вас всё было так плохо… — Он хотел хлопнуть гостя по плечу и уже занёс над ним для этого руку, но остановился.

Чуньюй Баоцэ посмотрел в окно:

— Но всё так и есть. Увидев тебя, приехав в этот тихий райский уголок, я ощутил настоящий подъём энергии. На самом деле мужчина, потерявший женщину, теряет энергию, и сил ему ни на что не хватает; чем старше он становится, тем это ощутимее, и если так и будет продолжаться дальше, то он просто сгинет. Дружище, это очень жалкий конец. Здесь, в твоём холостяцком жилище, я высказал всё, что было у меня на душе, и прошу тебя, почтенный, простить меня за это.

У Шаюань встал. Ему хотелось ненадолго покинуть гостя, и он сделал вид, что нужно долить воды в чай. Он отошёл к стоявшему рядом электрическому чайнику, в котором только что закипела вода, и присел перед ним на корточки, но так и не притронулся к нему. На душе скребли кошки, на глаза навернулись горячие слёзы.

— Ты веришь в любовь с первого взгляда? — На его плечо легла рука Чуньюй Баоцэ, который неслышно подошёл к нему сзади.

У Шаюань обернулся и сразу же пожалел об этом: его глаза обнажили всё, что было у него на душе, потому что уголки глаз отчего-то были влажными. Тяжёлая рука дважды хлопнула его по плечу, посылая глубокое успокоение.

— Дружище, мы с тобой оба стоим на пороге самого страшного и самого тяжёлого испытания в жизни мужчины, но наши мысли глупейшим образом заняты чем-то посторонним, к примеру, отношениями Цзитаньцзяо с «Лицзинь»! Да к чёрту это всё, забудь пока об этом, сначала давай подумаем о более важном! Я бывал здесь не единожды и, естественно, в курсе многих вещей. Я слышал, что ты независимо от времени года любишь встать пораньше, пойти на побережье и смотреть оттуда на тот остров, потому что там живёт кто-то, к кому ты очень привязан! Да, когда-то ты с первого взгляда полюбил женщину. Она, эта женщина, была совсем небольшого роста, а глаза такие… ммм… описать невозможно. Как говорится, «перчик маленький, да жжёт смертельно». Ради неё ты бросил всё, уехал из столицы, оставил родного отца и вернулся в эту деревню. Ты не ожидал, что… — Тут Чуньюй Баоцэ осёкся, так как У Шаюань встал и свирепо уставился на него. Председатель вернулся на своё место. — Прости, я перегнул палку.

Мужчины молча пили чай. Наконец Чуньюй Баоцэ нарушил молчание и заговорил о чае:

— Я такой в детстве пил. Очень странно, что за несколько десятилетий мне больше ни разу такой не попадался. Нет, наверное, я просто был невнимателен. Цзитаньцзяо напоминает мне о детстве. Мне бы очень хотелось рассказать всё по порядку, но тогда получится слишком долго. Ну ничего, ещё будет возможность; может быть, однажды я всё изложу на бумаге и подарю тебе книгу, и этот день не так уж далёк. Я веду себя слишком бесцеремонно. Когда посторонний человек вызнает о тебе всю подноготную, это просто наглость, однако должен отметить, деревенские рассказали мне сами, потому что они тебя любят и беспокоятся о тебе.

На лице У Шаюаня заиграла улыбка:

— Ничего страшного. Я ведь тоже в курсе кое-каких дел в «Лицзинь», особенно о вас лично. Поскольку вы намерены присоединить нашу деревню к корпорации и стать в ней главой, я должен был хорошенько о вас всё разузнать. Такова моя рабочая обязанность.

— А? Даже так?

— Да. И знание обстановки позволило мне и жителям деревни принять окончательное решение: не вступать в сотрудничество с вами и не соглашаться на слияние.

5

— Меня это нисколько не огорчает, более того — я тобой восхищён. Я просто испытываю некоторое любопытство. Ну да ладно, не будем об этом сегодня. Не стану оправдываться сам или оправдывать корпорацию, ради сохранения доброй репутации не буду навязываться, потому что на свете много того, чего не объяснишь словами. Для Цзитаньцзяо противостоять нашей корпорации — всё равно что пытаться яйцом разбить камень, и я хочу уберечь это «яйцо», — удручённо говорил Чуньюй Баоцэ, а затем встал и, схватившись за сердце, снова тяжело опустился на место.

У Шаюань не смотрел на гостя. Уставившись на свои руки, он произнёс:

— Для меня Цзитаньцзяо и та женщина на острове неразрывно связаны. Я не могу их разделить. То время, что я прожил в городе, было для меня пыткой, хотя другие там, может быть, и чувствуют себя как рыба в воде; а моя вода здесь, в этом море, в этих хижинах. Если бы вы знали, как я страдаю без неё, вы бы поняли, что для меня означает потеря Цзитаньцзяо. Я до сих пор один, потому что не могу её забыть, не могу смириться. Отпустить её, начать жизнь с чистого листа я не в состоянии…

— Верно, и никто бы не смог, правда. Это не похоже ни на что на свете, это любовь. Кто-то, может, и скажет легкомысленно: «Прошлое пускай остаётся в прошлом», но так может сказать только тот, кто никогда не любил по-настоящему. В романах часто пишут «увековечено в сердце, выгравировано на костях» — вот уж точнее и не скажешь! — Чуньюй Баоцэ снова поднялся, хлопнул собеседника по плечу и даже погладил его по голове.

У Шаюань почувствовал себя неловко и отвернулся. Чуньюй Баоцэ протяжно вздохнул:

— Да, мы столкнулись с такой проблемой — вот она, перед нами, — и мы должны срочно её решать, это не терпит отлагательств. В ключевой момент проще всего допустить ошибку, то есть смешать в одну кучу так называемое дело и свои сердечные дела. Нет, это не одно и то же, более того — они друг другу противоречат! Набраться мужества и разделить их очень трудно, потому что в нашем возрасте, когда почти всё завязано на карьерных достижениях, у нас появляется масштабная деятельность. Мы вкладываем в неё все душевные силы и не в силах от неё отказаться, но однажды она высосет из нас всю кровь до последней капли, и от нас останутся кожа да кости. Ну да ладно, я готов с лёгким сердцем пуститься в путь, прямиком к месту назначения, пусть даже таким образом я не достигну цели, не смогу догнать любимого человека. Я старше тебя на несколько лет, у меня уже не так много времени.

У Шаюань погрузился в раздумья. Время от времени он взглядывал на Чуньюй Баоцэ, будто хотел о чём-то спросить, но в конце концов так и не раскрыл рта.

Председатель же неотрывно наблюдал за собеседником, про себя многократно обзывая его «интеллигентишкой», и напряжение на его лице немного спало. Ему было жарко, его мучила сухость в горле, и он выпил много воды, поэтому теперь отправился по малой нужде в располагавшуюся рядом уборную. Вернувшись в комнату и на ходу застёгивая ремень, он произнёс:

— Ну и водопад из меня вылился, нехило для моего-то возраста… Дружище, не стану тебя обманывать, я специально разузнавал о тебе и даже сам ездил на остров и видел ту женщину — ты не подумай, что я какой-то маньяк, дело в другом. С возрастом у меня, помимо фольклористики и книг, появилось ещё одно хобби — изучение такого явления, как любовь. О, это исключительная тема, которая касается и тебя, и меня, и всех людей на земле; она была первостепенно важной в древности и продолжает оставаться таковой сейчас. Эта тема достойна того, чтобы потратить на неё половину жизни, но и тогда не факт, что исследование будет успешным. То, что происходит между мужчиной и женщиной, — это очень тонкая и сокровенная материя, так что тут не может быть и речи о каких-либо закономерностях или здравом смысле. Как правило, когда мужчина и женщина без ума друг от друга и их чувства выше власти и денег, это не имеет отношения к любви, а вот когда распутные сладострастники, не прикладывая особых усилий, пожинают знатный урожай, это в большинстве случаев и есть истинная любовь, к тому же полная мистики. Я собрал немало живых примеров; потом, когда будет время, расскажу тебе подробнее…

— Я не вхожу в число этих примеров! — воскликнул У Шаюань, отворачиваясь.

— Ну разумеется. Однако ты никак не можешь разорвать связь с таким примером. Вот, скажем, этот парень из птичьего питомника — лицом неказист, ни богатством, ни большой властью похвастаться не может. Как он умудрился так запросто увести твою жёнушку? Не то чтобы я хочу его похвалить, просто рассматриваю этот факт с сугубо научной точки зрения: каким образом, почему он смог с лёгкостью увести чужую жену? Учитывая, сколько ты сделал для неё и сколько вы с ней вместе прожили, такое расставание должно быть очень болезненным для вас обоих! Я смотрю на всё это со стороны и сужу объективно: в сущности, вы с этим мужчиной абсолютно из разных миров!

У Шаюань больше не мог усидеть на месте, жестом он попытался остановить говорящего, но не смог.

— Давай говорить начистоту; раз уж мы настолько разоткровенничались, то будем откровенными до конца. Этот мужчина с острова выдрессировал твою жену, словно птичку, она безропотно послушна ему. В тот день я стал свидетелем их разговора у вольера с сипухой; они говорили тихо, но всё, что он говорил, женщина внимательно слушала. В этом мужчине нет абсолютно ничего симпатичного: чёрный, тощий, при ходьбе колени наружу выворачивает, лицо всё в родимых пятнах. В общем, нехорошая это птица. Ты-то всю историю целиком знаешь, а я говорю как сторонний наблюдатель; так может, теперь подведём итог?

— Мне нечего сказать на эту тему.

— Грубейшая ошибка! В этом и коренится причина наших поражений, трудностей и мучений! Эти распутники целыми днями только этим и промышляют, потому и выигрывают все сражения без единой пули! А ведь это настоящая война, только без пороха и дыма, по итогу которой победитель добивается своего и пребывает в блаженстве, а побеждённый на всю жизнь остаётся наедине со своей обидой. Часть таких побеждённых больше не питает особых надежд в отношении любви; они направляют всю свою энергию на так называемое дело, разворачивают бурную деятельность, к примеру, создают богатейшую корпорацию «Лицзинь», от которой, в сущности, толку нет никакого! Или, скажем, верой и правдой служат деревне Цзитаньцзяо, прелестной, подобно цветку или яшме, но и это не в состоянии облегчить ту жажду, которая таится на дне души! Вот с чем тебе, дружище, пришлось встретиться. Мы оба столкнулись с настоящими распутниками-профессионалами!

— Тот человек — не повеса и не распутник, его можно даже назвать честным человеком, — возразил У Шаюань, слегка гнусавя, отчего голос его приобрёл стариковские интонации.

Чуньюй Баоцэ подскочил:

— Ой! Не распутник, говоришь? У тигра на лбу выведен иероглиф «князь», а на лбу у распутников-то ничего не написано. Ты полагаешься лишь на внешнее впечатление, а познания твои в этой области весьма поверхностны — как же ты можешь давать такие заключения? Вот что я тебе скажу: тут прячется сокровенная тайна целого мироздания, наука всех наук! Не думай, что великие политики, полководцы и писатели обладают какими-то непостижимыми талантами: истинный природный талант скрыт в простом народе, в любовных отношениях мужчин и женщин! Эти выдающиеся виртуозы своего дела иногда на первый взгляд не кажутся распущенными, даже напротив, выглядят бесхитростно и простодушно; они не обязательно одеты в золото и шелка, некоторые одеваются более чем скромно; и тем более они не обязательно обладают благородной наружностью, а некоторые и вовсе калеки, к примеру, ходят, подволакивая одну ногу. В общем, это люди с бесконечно меняющимися методами, совершенству которых нет предела; это опасные, безнаказанные убийцы, крупные интриганы! Чтобы управиться с гордой и недоступной женщиной, этим людям не обязательно иметь авторитет или богатство, им достаточно одного взгляда, и вот она уже под его чарами, и жизнь ей без него не мила, и всё, что она желает, — это упасть в его объятия, жить под его тиранией, при этом она уверена, что нашла идеального мужа, и не только не чувствует себя униженной и растоптанной, но, напротив, уверена, что достигла самых высот! Помимо взгляда, у этих молодчиков бывает и другое оружие, но тут чёткого списка нет. Кто-то из специалистов предполагает, что некоторые повесы, вполне вероятно, используют запахи, хотя это, конечно, можно считать уже атавизмом: при виде понравившейся женщины они начинают издавать определённый аромат, который окутывает её, отчего душа её воспаряет в воздух, и с этого момента она уже не может спокойно жить. Взгляни, мы имеем дело как раз с такими экземплярами, которые наделены уникальными талантами и способны появляться и исчезать незаметно, подобно духам. Где уж нам было выйти из схватки победителями?

На лбу У Шаюаня вздулась вена, он молчал.

Чуньюй Баоцэ покосился на него и в этот момент внезапно заметил на его коротко стриженной макушке два завитка — да, такие люди часто несговорчивы и упрямы. Пока он щурился с улыбкой на лице, в мыслях его разворачивался монолог: «Человека надо изучать всесторонне. Вокруг столько примеров! Я тебе их приведу предостаточно, как будет время. И они наверняка тебя напугают. К примеру, один тощий как жердь, в очках, с виду гол как сокол, разочарован в любви. Можно ли такого человека считать одиноким и жалким? Не всегда. Он способен вскружить голову женщине, имеющей положение в обществе и сверхпривлекательную внешность. И когда она попалась на крючок, дальше всё просто, она уже не убежит. У этой женщины есть дом, но она не спешит возвращаться и готова круглый год жить в забытой богом рыбацкой деревушке, повергая в недоумение всех вокруг…»

Поправив очки, У Шаюань повернул к нему лицо и низким голосом пробасил:

— Уж не обо мне ли вы говорите? Вы что, и меня в повесы записали?

— Ну конечно же нет. Просто сказал первое, что в голову пришло, без задней мысли. Какие мы мнительные…

Глава 13

В наступление

1

После возвращения Чуньюй Баоцэ в замок прошло уже несколько дней, а он по-прежнему не высовывал носа из своей комнаты, даже в Восточный зал не заходил. Секретарь Платина несколько раз подолгу ждал его там и в конце концов передал через слугу управляющей Куколке: накопилась целая кипа важных дел, Подтяжкин и его люди изнывают от нетерпения. Куколка отыскала хозяина в кабинете: нацепив очки, он увлечённо что-то читал. Ей пришлось оторвать его от этого занятия.

— Не хочу никогда в жизни больше появляться в штаб-квартире, а раз не хочу, значит не буду, — отозвался он, снимая очки.

Куколке не впервой было слышать от него подобные заявления, и она принялась уговаривать его, как малого ребёнка:

— Ну же, сходите, всего-то и нужно разок там появиться.

— А Подтяжкин и его люди на что? Получается, они даром свой хлеб едят? Господи, ну когда уже мы поживём в своё удовольствие!

Ворча себе под нос, он вышел из библиотеки и, проходя мимо карпов, сказал:

— Вот рыбы — поистине свободные создания, не то что человек.

С удручённым видом он прошёл через галерею, сел в лифт и поднялся в Восточный зал. Куколка поняла, что сегодня он не намерен выходить за пределы замка.

Набросив поверх пижамы спецовку, Чуньюй Баоцэ зашаркал своими мохнатыми тапками в сторону туалета в Малом зале. Там он, даже не прикрыв за собой широко распахнутую дверь, помочился, а когда услышал, как в это время кто-то вошёл, проворчал:

— Ну и аврал, уж и не пописать спокойно!

Натянув штаны, Чуньюй Баоцэ вышел из кабинки и увидел замдиректора.

— Что это ты тут делаешь? — удивился он.

Обхватив себя руками за необъятную грудь — этот жест уже стал её визитной карточкой, — она ответила:

— Сейчас придёт Подтяжкин. Но я вам о другом хотела рассказать, об этой фольклористке. Она рассказывала, как видела вас одетым в европейский костюм, и при этом употребила кое-какое выражение.

— Какое выражение? — Тон его сделался мягким и вкрадчивым.

— «Будто совсем другой человек».

— Что-нибудь ещё говорила?

— Больше ничего.

Чуньюй Баоцэ рухнул на диван.

— Я думаю, вам с ней никогда не стать подругами.

— Конечно, сразу не получится, — захихикала замдиректора. — Я хотела ей подарить пару сверчков, вырезанных из яшмы, но она не взяла. Тогда я подарила ей небольшую старинную скалку, которой чуньбины[23] делают, это она приняла.

— Да? — Такой подарок показался председателю более чем странным.

Замдиректора придвинулась к нему поближе:

— Однако я кое-что разузнала. У неё с тем очкариком и впрямь какие-то необычные отношения: стоит ей заговорить о нём, как у неё счастье аж из ноздрей сочится; а ещё я видела, что она вышивает на старинных пяльцах пару резвящихся в воде уточек-мандаринок.

Чуньюй Баоцэ развернулся к ней и, обнаружив, что её ярко накрашенные губы приблизились к нему почти вплотную, слегка отстранился.

— Поглядим, куда эти уточки приземлятся, но, по-моему, и так всё яснее ясного, — сказала она, чрезвычайно довольная собой.

Чуньюй Баоцэ хотел было похвалить её, но в это время вошёл Подтяжкин со своим кожаным портфелем под мышкой и почтительно, хотя и наспех, поприветствовал хозяина.

— Председатель, ваш способ прекрасен: как только пошла работа в обеих соседних деревнях, в Цзитаньцзяо начались несладкие деньки.

Уставившись на громадный живот Подтяжкина и на его до нелепого широкий ремень, Чуньюй Баоцэ вспомнил нагрудники в доспехах древних воинов и хмыкнул. Подтяжкин сказал:

— Ещё даже не заработали бульдозеры, и уже такой эффект! Этому очкарику такое даже не снилось: он-то думал, если зажатая с двух сторон Цзитаньцзяо заартачится, мы сразу опустим руки и откажемся от своего плана! Даже начальство так считало, да и мы раньше так думали, а вы совершенно неожиданно для всех просто сбросили Цзитаньцзяо со счетов, и теперь для них, зажатых посредине, начался настоящий ад…

Чуньюй Баоцэ поднял руку и прервал его:

— Ближе к делу.

— Так вот, о деле. — Подтяжкин бросил взгляд на заместительницу. — У Шаюань созвал односельчан, поведал им суровую правду о том, что обе соседние деревни скоро станут частью корпорации «Лицзинь», и призвал каждого подумать о собственном будущем, тщательно взвесить все за и против, так как это касается всей деревни, а не кого-то одного и не нескольких деревенских руководителей. Кто-то крикнул: «Я во всём слушаюсь вас, как скажете, так и сделаю!», но он пресёк эти выкрики. После этого собрания несколько местных глав наведывались к жителям будто бы за советом, а на самом деле хотели наладить связи на местах. В конечном счёте они решат сотрудничать с нами до победного. Однако я чувствую, что У Шаюань несколько растерян…

Чуньюй Баоцэ встал и сделал несколько шагов. Позади что-то зашелестело: это Подтяжкин с заместительницей расстилали прямо на полу чертежи. Он повернулся к ним; Подтяжкин достал лазерную указку, и по карте на полу запрыгала красная точка:

— Вот это международный причал, а это гольф-площадка; вот здесь — дом гильдии, который будет выстроен по первоклассному проекту, в стиле, совершенно отличном от нашей штаб-квартиры. К строительству запланированной магистрали уже можно приступать, наши бульдозеры начнут работать здесь, на виду у Цзитаньцзяо… Тогда игра в кошки-мышки, которую вы там затеяли, станет ещё интереснее.

По лицу Чуньюй Баоцэ пробежала судорога; он заёрзал на диване. Подтяжкин прервал свою речь, но поняв, что начальство не собирается ничего говорить, продолжил. Чуньюй Баоцэ издал стон.

— Вам нехорошо? — обратилась к нему замдиректора.

— Вот ведь невезение…

Подтяжкин приблизился к нему, искоса взглянул на заместительницу и потёр руки, словно намеревался излить весь свой гнев на её подступившую вплотную грудь.

Чуньюй Баоцэ прищурился:

— Как же неприятно лгать! Когда я беседовал с этим У Шаюанем из Цзитаньцзяо, мне хотелось быть искренним, потому что он-то ни единой фразой меня не обманывал. Последние несколько дней я безвылазно сидел в замке и думал. Я понял, что чересчур переигрывал. Что же лучше — быть посредственным актёром или искренним собеседником? Я всё время об этом думаю. Сейчас я вам вот что скажу: на данном этапе шахматную партию продолжите вы сами, а мне это всё до лампочки, отныне я буду заниматься только тем, что мне самому по душе, я и так слишком много времени в своей жизни потратил зря — нельзя больше быть таким расточительным… Извините, я ясно выразился: я достаточно долго вам помогал, теперь вам нужно пытаться продолжать путь самостоятельно, без костылей, то есть без меня!

Подтяжкин поджал губы и обернулся к своей помощнице.

Когда до той наконец дошёл смысл слов председателя, она захныкала:

— Сколько бы ни было людей в семье, а хозяин один! С нас-то что взять! По важным делам всегда требуется ваш совет, а вы на нас всё перекладываете. Как бы там ни было, так нельзя… Конечно, вы нуждаетесь в хорошем отдыхе и приятном досуге, а мы, боже мой, а мы-то как же! — Казалось, она и впрямь вот-вот расплачется.

Чуньюй Баоцэ собрался уходить. Подтяжкин, присев на корточки, собрал с пола карту. Председатель удалился не оглядываясь. Подтяжкин тщательно складывал карту. Замдиректора тёрла уголки глаз:

— Что-то я совсем расклеилась от расстройства, что это со мной?

— Опростоволосилась ты.

— Разве я что-то не так сказала?

— Всё так, мать твою, и даже слишком.

Она хотела поддержать Подтяжкина под руку, но тот отмахнулся.

Платина получил через Куколку приказ от председателя совета директоров: немедля отправить кого-нибудь в Цзитаньцзяо с двумя собраниями сочинений, одно из которых презентовать У Шаюаню, а другое — фольклористке. «Тщательно упаковать, передать им лично в руки». Платина, не откладывая дело в долгий ящик, раздобыл две большие картонные коробки, выстелил изнутри слоем флисовой ткани и, удивлённо охая, аккуратно сложил в них книги в кожаных переплётах. Сочинений у хозяина замка оказалось очень много, но у него каждый день столько хлопот, что не было времени стать профессиональным писателем! Конечно, в его распоряжении была целая издательская команда во главе с Колодкиным, однако они лишь записывали за председателем, только и всего, а за малейший промах получали взбучку. За один короткий миг перед его глазами пронеслись все горести и радости, сопровождавшие его на протяжении более чем десяти лет работы на Чуньюй Баоцэ, и он в очередной раз ощутил прилив гордости: рядом с этим уникальным человеком не требовалось что-либо доказывать или сомневаться, достаточно лишь беспрекословно подчиняться. После окончания университета, когда он пришёл в эту корпорацию на должность секретаря, многие его однокашники выражали сожаление по поводу того, что он не пошёл работать по специальности. Но с течением времени он всё больше убеждался, что сделал правильный выбор и что ему несказанно повезло.

2

Близился рассвет, а Куколке всё не спалось. Она больше всего боялась оказаться в плену бессонницы. Председатель совета директоров теперь, бывало, бодрствовал ночи напролёт, зато раньше, как он сам утверждал, всегда спал как убитый: «В молодости нет времени маяться бессонницей, а потом я женился на Комиссаре, вот уж у кого стоило поучиться сну».

— До чего же разные бывают люди, — говорил он ей. — Комиссар как была в своих высоких сапогах, прямо так валилась на кровать и тут же начинала храпеть. Даже если бы на следующий день её ждал расстрел, она всё равно спала бы ночью богатырским сном, — в голосе Чуньюй Баоцэ звучало восхищение. — Я никогда не встречал другой такой женщины. Невероятно! Она курила, пила, а на волне энтузиазма, бывало, как обнимет за шею и ну целовать. Пистолет, стреляющий картечью, она клала под подушку и была всегда готова открыть огонь при первом появлении врага.

— И как, открывала?

— Не было случая. Мы ездили на целину охотиться на зайцев, они очень быстро убегали, и часто выстрелы оказывались холостыми. Однажды по возвращении с охоты я даже написал стихотворение, в котором была такая строчка: «По траве промчался дикий заяц». Комиссар, промахиваясь, потом долго пребывала не в духе и говорила, что в мирное время, чёрт возьми, совсем житья не стало. Она расхаживала по дому голышом, сверкая своим рельефным мускулистым телом. Иногда мне вспоминаются её непонятные отношения с тем начальником, но, когда я её об этом расспрашивал, она отделывалась одной и той же фразой: «Думаешь, у него такие аппетиты?» Вот так и жили, — заключил Чуньюй Баоцэ, вглядываясь в ночную тьму. — Как же я по ней скучаю!

Стоило ему заговорить о Комиссаре, как он напрочь забывал про сон, но ответственность за свою бессонницу предпочитал перекладывать на чужие плечи:

— С тех пор как ты появилась, у меня началась бессонница, видать, ночному бодрствованию у тебя научился.

Чуньюй Баоцэ выпил стакан лимонного сока и снова лёг. Куколка кое-что вспомнила:

— Я начала мучиться бессонницей с тех пор, как переселилась в свой книжный магазин. Это не из-за страха, просто я постоянно о чём-то думала: то вспоминала, как Хромой что-то жужжал мне на ухо, то снова ощущала на себе пристальный взгляд Тощего. Они никак не шли у меня из головы, и это при том, что оба были конченными мерзавцами. Это были звери с на редкость вспыльчивым нравом.

Он сразу же подхватил:

— Совершенно верно. Я и говорю, у меня давно уже на уме лишь одно желание — собрать вместе этих удивительных людей и выпить с ними; может, у нас найдётся что обсудить. Помимо этих двоих, я бы пригласил ещё того, из птичьего питомника на острове. Правда, тот уже староват, и его может не заинтересовать участие в банкете…

Куколка сжала в кулак свисавшую с кровати руку:

— О чём же вы, интересно, будете говорить, окажись вы за одним столом?

— О, да много о чём! О достижениях на любовном фронте, к примеру. Пропустив три чарки вина, мужчина обыкновенно начинает говорить о женщинах и обязательно изливает душу. Но даже если они будут держать языки за зубами, я смогу увидеть их души насквозь. У этих разбойников-похитителей есть кое-какая секретная способность — то, что в книгах называется «выдающийся талант». Его действие ты испытала на себе.

Куколка ущипнула его:

— Неправда.

— Не хочешь говорить — не надо. Такое тщательное наблюдение и есть «исследование любви», этой наукой я увлекаюсь уже несколько лет. Многие думают, я только и умею, что деньги лопатой грести, — как же они заблуждаются. Деньги для меня давно уже утратили приоритет, вот любовь — другое дело. Для любого мужчины, имеющего великие стремления, вопрос любви всю жизнь имеет значение.

Куколка долго молчала. По прошествии десяти с лишним минут она спросила:

— А вы говорили о таких вещах с Комиссаром Синмэй?

— Комиссар понимает всё на свете, — ответил он, пряча улыбку, — кроме этого.

— Почему?

— Потому что она материалист, в её глазах все мы — материя, и только. Два материальных предмета, слившихся в один, сжимающих друг друга мёртвой хваткой и охваченных жаждой обладания, пока не наступает рассвет…

Поспали они лишь три часа под утро, но после пробуждения не чувствовали ни капли сонливости. Чуньюй Баоцэ пребывал в добром расположении духа. Окинув Куколку внимательным взглядом, он заметил:

— Давно мы с тобой вот так вдвоём не встречали рассвет. Ты ещё совсем юное дитя, личико твоё всегда свежее как весна! Заполучив тебя, жаловаться на жизнь может только самый ненасытный жадина!

Куколка похлопала его по руке:

— Скорее умывайтесь и пойдёмте завтракать! Мы же позавтракаем вместе?

— Конечно. А после завтрака вместо библиотеки посетим кое-какое приятное место. Нельзя же всё время держать своё «я» взаперти во внутренних покоях, это глубоко безнравственно.

Куколка подумала, что они снова отправятся на прогулку на его стареньком джипе, и начала собирать вещи, которые могут понадобиться в дороге, но он остановил её. Выйдя из замка, они встали в ожидании на повороте. Подъехал электробус-шаттл, и Чуньюй Баоцэ, окликнув водителя, помог Куколке забраться в машину. Следуя его указаниям, машина проехала несколько остановок и, описав большую дугу позади замка, въехала в очередной зелёный массив. Это был ещё один небольшой холм в километре от замка, который Куколка раньше видела лишь издали, но к которому никогда не подходила близко. Метрах в десяти от холма виднелись два теннисных корта, вблизи которых машина остановилась. Женщина-водитель с извиняющейся улыбкой уехала. Чуньюй Баоцэ шёл впереди. Не обращая внимания на корты, он пошёл дальше на запад. Взору открылись широкие просторы: впереди лежало искусственное озеро, отливающее бирюзой; по берегам росли ивы, а с запада его обрамляли чёрные гималайские кедры; между соснами и склоном широко разрослась смешанная роща, посреди которой виднелась тёмно-красная крыша. То тут, то там звучало сдержанное пение птиц, создававшее умиротворяющую атмосферу. Куколка обратила внимание, что по мере приближения к склону холма выражение лица её спутника становилось всё более сосредоточенным. В нос бил крепкий запах сосновой смолы, отчего лес вокруг казался тяжёлым и давящим. Неширокая асфальтированная дорожка вилась среди деревьев гинкго и китайского ясеня, укрывавших её сверху своими густыми кронами, как колпаком. Дорожка привела путников к пологому склону. Пройдя более пятидесяти метров, они повернули налево, в обход густых зарослей бамбука. Взору предстал небольшой дворик.

Двое мужчин в униформе хлопотали у массивных чугунных ворот. При виде гостей они улыбнулись и кивнули, не проронив ни слова. Ворота во двор были широко распахнуты; Чуньюй Баоцэ, шагая впереди, достал ключ и открыл дверь, ведущую в дом. Сдерживая изумление, Куколка внимательно осматривалась. Главное здание имело по площади максимум четыреста с чем-то квадратных метров. Флигель, который с главным зданием соединяла галерея, был намного меньше и представлял собой небольшую двухэтажную башенку с мансардой наверху и с лифтом. Она была скрупулёзно спроектирована и отличалась простым, но детально продуманным внутренним убранством. Имение было обставлено и декорировано на западный манер предметами высочайшего качества. То ли здесь тщательно готовились к приходу гостей, то ли просто так совпало, но на чайном столике в вазе стоял большой букет цветов. Комнату наполняло лёгкое благоухание. Чуньюй Баоцэ прохаживался по помещению, время от времени приостанавливаясь, — Куколка поняла, что он даёт ей время хорошенько осмотреться. На втором этаже была иная планировка: помимо спальни, там имелся также рабочий кабинет, в котором располагались книжные стеллажи искусной работы, на которых были расставлены сияющие золотом книжные тома. Куколка протянула руку и потрогала книги. Ей показалось, что она уловила в них какую-то пульсацию.

Наконец они уселись на диване в главном зале.

— Как тебе это место? — спросил Чуньюй Баоцэ и, не дожидаясь ответа, продолжил: — В самый раз для уединения. Здесь так тихо и спокойно, а наш замок — защитная ширма для этого убежища.

Куколка не сразу нашлась что ответить. С того момента как они ступили на ведущую сюда дорожку, всё вокруг радовало и изумляло её. Это место можно назвать драгоценной жемчужиной, скрывающейся в недрах корпорации «Лицзинь». Сколько ни старалась, она так и не смогла припомнить, доводилось ли ей когда-либо видеть столь прекрасное место. Интересно, для кого его построили? Она попыталась ответить на этот вопрос. Сначала подумала, что председатель совета директоров построил его для себя, но быстро отмела эту мысль: такой крупный зверь, как он, нуждается в более просторном и более сложно устроенном жилище, и на эту роль годится только замок Айюэбао. Она терялась в догадках.

— Ты, наверное, думаешь, что это ещё одно наше с Комиссаром гнёздышко, но нет. Всё это я планировал изначально соорудить в Саньдаоган, то есть в том месте, из которого я пустился в свои скитания и которому я искренне благодарен. Вернувшись туда, я никогда не вёл себя безнравственно и несправедливо; я хочу сказать, я приложил все усилия, чтобы помочь этой равнинной деревушке. Рассказывать в подробностях долго, но если в двух словах, то я хотел построить дом, чтобы отец Ли Иня, дядюшка Ли Ицзинь, мог поселиться там на старости лет. Вот то, что мне удалось сделать. На сооружение всего этого у меня ушло больше двух лет — я постарался побыстрее, потому что дядюшке и так было уже семьдесят шесть. Здоровье у него всегда было достаточно крепкое, а ещё он всё время переживал за Саньдаоган и спешил туда, как только выдавалось свободное время. Он вложил в Саньдаоган столько душевных сил, что я был искренне тронут и в то же время чувствовал себя виноватым. Когда дом был готов, я привёз сюда дядюшку. Это было несколько лет назад осенью: листочки скумпий, росших среди сосен, уже покраснели — красота да и только! Но он осмотрел дом, прогулялся вокруг и сказал, что ценит мою заботу, но не может здесь поселиться. «Сынок, это пристанище не для меня», — признался он.

Чуньюй Баоцэ рассматривал свои ладони. В ярких солнечных лучах Куколка заметила на кистях его рук множество крупных и мелких шрамов, на которые раньше не обращала внимания. Ей хотелось погладить эти руки, но она сдержалась. Он вздохнул:

— И старик уехал. Дело не в том, что ему именно это место не понравилось, просто он был разочарован во мне и в корпорации в целом. Он никого ни в чём не винил, может быть, ему слишком много всего хотелось сказать, поэтому он предпочитал держать рот на замке. В его взгляде я сумел прочесть многое из того, чего не выразить словами. Мне хотелось лишь быть рядом с ним всю его старость и проводить в последний путь; я сделал все необходимые приготовления, даже нанял прислугу, раздобыл оборудование и специалистов для регулярного медицинского обслуживания — устроил всё, что было нужно. Но ничего не пригодилось. Он уехал. Год спустя дядюшка скончался. Наверное, с тех пор я и начал страдать бессонницей… Когда я не могу уснуть, я думаю о Ли Ине, спрашиваю его: «Учитель, в чём моя ошибка? Есть ли у меня ещё время всё исправить? Через сколько трудностей и мучений мне пришлось пройти, но я чудом остался жив, и вот сейчас, когда я достиг того, что имею, куда мне двигаться дальше?» Но никто не отвечает, и мне остаётся лишь ночь напролёт беседовать с самим собой…

Куколка не могла ничем утешить убитого горем мужчину. В этот момент она в очередной раз убедилась: на всём белом свете не найдётся того, кто смог бы заменить ему Ли Иня. Учитель сопровождал его всю жизнь, направлял его своим взглядом. И всё равно он заблудился и пребывал в полной растерянности, как беспомощный ребёнок. Она всё яснее ощущала колебания и смятение в душе человека, который в своё время самостоятельно поборол свои страхи, а сейчас не только не мог с ними справиться, но и впадал во всё большее смятение. Она украдкой горестно вздохнула.

Чуньюй Баоцэ встал и прошёлся по залу, глядя в окно. Снаружи сидела птичка с красными крыльями. Побоявшись её спугнуть, Чуньюй Баоцэ не пошёл дальше. Птаха, наклонив головку набок, посмотрела на людей в комнате и улетела прочь.

— Я пытаюсь справиться с собой, принимая лошадиные дозы лекарств, но они не помогают. Это всё старые, просроченные лекарства. Я привёз тебя сюда, чтобы поговорить по душам. Помоги мне определиться, для чего можно использовать это место. — Он повернулся к Куколке.

Она покачала головой:

— Здесь слишком прекрасно, чтобы кого-то тут селить.

— Вот именно, я тоже так думаю. Был бы жив директор Ли Инь, я бы поселил здесь его… Как жаль. Я нанял людей, чтобы об этом месте хорошенько заботились, не давали двору зарастать травой, раз в несколько дней наводили чистоту в помещениях, ставили свежие цветы в вазы. Когда-нибудь здесь обязательно кто-нибудь будет жить, обязательно… — Он сжал её руку и прикрыл глаза. — Это похоже на сон, на сон…

3

Когда Чуньюй Баоцэ снова приехал в Цзитаньцзяо, бульдозеры на побережье уже заработали. Сидя за рулём своего джипа, он ещё издалека увидел вздымающиеся столбы пыли. К счастью, в Цзитаньцзяо было не так пыльно. В машине больше никого не было; председателя сопровождал лишь большой рюкзак, набитый всякой всячиной, поскольку на этот раз он решил пожить здесь подольше. Он нарочно направил машину в объезд дребезжащих бульдозеров, но не мог удержаться, чтобы не взглянуть в их сторону.

— Выкинуть бы в море тех, кто этими машинами управляет! — пробурчал он.

Припарковав джип в том же месте, что и в прошлый раз, он взял рюкзак и направился прямиком в гостиницу. К его удивлению, бакенбарды и борода Старого Сома теперь были ещё длиннее и чернее.

— А, это вы, начальник, то-то собаки на околице надрываются! — Хозяин гостиницы взял из рук гостя рюкзак и с улыбкой изогнулся в поклоне.

Чуньюй Баоцэ потрепал его за ухо:

— Сколько ж мы не виделись, что у тебя такая пышная борода успела отрасти?

— По ночам из-за шума бульдозеров не уснуть, а когда мне не спится, борода начинает быстрее расти. Гребаная дрянь.

— Это ты на «Лицзинь» ругаешься?

— Что вы, разве я посмел бы! — повернулся к нему Старый Сом, высунув язык.

Чуньюй Баоцэ поселился во флигеле и очень скоро ощутил ту особую прохладу, которая бывает только близ моря. До него донёсся запах сырой рыбы, но он не вызывал отвращения. Ему не терпелось увидеться с У Шаюанем; он ожидал, что этот очкарик теперь будет вести себя совсем иначе, чем раньше, поскольку всего за несколько дней произошли две вещи: во-первых, в соседних деревнях началась бурная деятельность, во-вторых, У Шаюань получил целый ящик книг — расставил ли он их на полке? В таком случае должен был получиться длиннющий ряд томов. Вспомнив о книгах, Чуньюй Баоцэ ощутил в душе сильное волнение, ведь точно такой же комплект получил кое-кто ещё — интересно, что она думает об этих великолепных экземплярах и их авторе? Вот о чём действительно стоило гадать. Под ложечкой у него засосало, а сердце учащённо забилось. Прошло всего несколько дней с момента его последнего визита, и вот сейчас, когда он вернулся, здесь всё было по-другому, и этих перемен достаточно, чтобы сильно напугать кого угодно. Он снова задумался: вместо голословных утверждений пусть за него говорят факты, и этого собрания сочинений достаточно, чтобы доказать, что он и Подтяжкин с ему подобными — вовсе не одного поля ягоды. Так давайте же начнём новый диалог на новой почве — так мы, возможно, быстрее найдём общий язык. Наконец Чуньюй Баоцэ обратился мыслями к Оу Толань, вспомнил её большие глаза, в которых блуждал рассеянный взгляд, и её пухлые, сочные губы.

Наверняка Старый Сом доложил о его приезде деревенскому главе, потому что У Шаюань сам явился в гостиницу ещё до того, как постоялец успел уйти. Приятно удивлённый, Чуньюй Баоцэ налил посетителю чаю, исподтишка разглядывая его. Никаких заметных изменений он не увидел: на лице У Шаюаня не отражалось ни спешки, ни волнения.

— Спасибо вам за присланное собрание сочинений, оно такое большое! Одну из этих книг я как-то видел в книжном магазине, но не вчитывался внимательно. Я прочту их все целиком! — говорил У Шаюань.

Рука Чуньюй Баоцэ, в которой он держал чай, дрогнула: он не ожидал, что этот человек раньше читал его книги.

— Жду отзывов и замечаний. Извини, что претендую на твоё время, но эти книги помогут лучше понять меня, узнать, чем я живу.

У Шаюань кивнул:

— Да, на это понадобится время, но я обязательно прочту. У Оу Толань времени побольше, она, может быть, быстрее прочтёт, и тогда мы обменяемся впечатлениями. Вы удивительный человек! Я знал, что вы пишете, но не ожидал, что так много, что вы такой плодовитый писатель! А какое великолепное качество печати… — На последний восхищённый возглас Чуньюй Баоцэ не знал, что ответить: по сути-то хвалили оболочку.

Стоило им прервать диалог, как в комнате воцарилась невыносимая тишина. У Шаюань, повздыхав, больше ничего не говорил. Чуньюй Баоцэ ощутил возмущение и недовольство, поднимавшиеся со дна души его собеседника. На сей раз увильнуть от беседы по делу, похоже, не удастся, но председателю не хотелось быть инициатором этого разговора. После нескольких минут молчания У Шаюань наконец заговорил первым, и речь он теперь повёл не о сочинениях, а заявил прямо, без обиняков:

— Господин Чуньюй, как там моя просьба, каковы результаты?

— Результаты таковы, что произошёл скандал. — Чуньюй Баоцэ старался не смотреть в глаза собеседнику. Меряя шагами скромное пространство комнаты, он громко продолжил: — Подтяжкин отнюдь не из покладистых, и его зам такая же! Я стал их расспрашивать о подробностях дела, а им всё хиханьки да хаханьки, берегите, говорят, здоровье, и всё в таком духе. Я с превеликим трудом вытянул из них информацию в общих чертах. Оказывается, там всё так запутано…

У Шаюань смирно слушал его, опустив глаза.

Чуньюй Баоцэ, глядя на два вихра у него на макушке, заговорил снова:

— Подтяжкин сказал, что это единый проект вышестоящих инстанций, лишь малая часть гигантской структуры урбанизации, и эту ношу повесили на нашу корпорацию «Лицзинь». На самом деле даже если мы поглотим несколько бедных деревень, нам от этого никакой выгоды! Я им говорю: ну так давайте откажемся, не будем заниматься тем, что не выгодно ни той, ни другой стороне! На том и порешили.

У Шаюань поднял глаза:

— Порешили на чём? Пригнать бульдозеры?

Казалось, силы совершенно покинули председателя, и он беспомощно опустил плечи:

— Слишком поздно, уже не успеем. Процесс уже не остановить, мне остаётся лишь довольствоваться малым, и я предостерёг их, что, в отличие от двух других деревень, в Цзитаньцзяо живут мои друзья, и если деревня не даст согласия, то вы ничего здесь делать не будете! И забудьте обо всех амбициях: кроме развития и обогащения деревни, никакие другие мысли недопустимы! — Чуньюй Баоцэ сел и перевёл дух: — Это всё, что я смог сделать. Но я с них глаз не спущу, это точно…

У Шаюань холодно ответил:

— Благодарю вас за старания. Но я хотел бы вас поправить: Цзитаньцзяо отнюдь не какая-нибудь «бедная деревенька».

— Ну, это их слова. Прелестная деревня, хотя… Они-то привыкли к особнякам в европейском стиле, ни черта не понимают. Мы просто хотим иметь райский уголок, зимой греться у камина, а летом продавать на пляже шашлыки и зарабатывать на этом.

— Говорите вы убедительно, председатель. Но мы в Цзитаньцзяо вовсе не собираемся на этом останавливаться, мы ищем разнообразные возможности для развития, и у нас очень много дел. Но мы хотим всё сделать сами, потихоньку, продвигаясь на ощупь. Мы не хотим быть, как корпорация «Лицзинь», проще говоря — мы не хотим, чтобы вы нас поглощали, мы боимся…

— Боитесь? — Чуньюй Баоцэ встал. — Боитесь «Лицзинь»? Но что вас пугает?

— Это долгая история. Мы боимся потерять то, что носит имя «Цзитаньцзяо». Она существует уже по меньшей мере семьсот лет! А ещё мы не хотим терять эти хижины, крытые тростником, и эти переулки, мощённые чёрным камнем.

Чуньюй Баоцэ с силой шлёпнул У Шаюаня по колену:

— Ты чертовски прав! Ты озвучил мои мысли, я тоже не хотел бы всё это потерять! Значит, будем действовать заодно, мы должны всё это сохранить. Что скажешь?

У Шаюань легонько покачал головой, глядя в окно.

— Неужели это плохо — и развивать Цзитаньцзяо, и в то же время сохранить «райский уголок»? Почему нам не воспользоваться силой капитала с выгодой для себя? — Чуньюй Баоцэ повысил голос.

— Потому что мы не доверяем корпорации «Лицзинь» и не верим всем этим большим шишкам и мелким сошкам, которые корчат нам устрашающие рожи. Вот, говорю всё начистоту.

Высказавшись, У Шаюань почувствовал облегчение и спокойно поднёс к губам чашку.

Чуньюй Баоцэ что-то замычал в ответ, горло как будто сдавили железной хваткой:

— Вот оно как, значит. Ну, тогда ничего не поделаешь. Тогда действительно нечего обсуждать. Подтяжкин и его люди мелют чушь, не так ли? Думаю, я могу понять тебя, дружище, и, если не возражаешь, почтенный, я осмелюсь задать тебе один вопрос: «Лицзинь» действительно внушает такой страх?

Он уставился на собеседника в упор, положив руки на колени и нахмурив брови.

У Шаюань отлучился в туалет, а по возращении принёс неизвестно откуда взявшиеся персики и протянул один своему визави.

— Раз уж вы об этом спросили, придётся сказать всё как есть. Насколько мне известно, деревни вокруг корпорации «Лицзинь» все до единой боятся вас как огня. Когда вы присоединили пять или шесть деревень одну за другой, многие из жителей просто сбежали, а некоторые семьи оказались вовлечены в процесс. В трёх деревнях, расположенных возле химзавода, год от года повышается заболеваемость, процент онкобольных вырос в несколько раз! Немало людей пропало без вести, и большинство из них — женщины! Самый крупный в округе источник воды загрязнён, в обеих реках пропала рыба, даже трава вся посохла; три года пытались всё исправить, но без толку. Дочерние компании корпорации ещё и игорные дома открыли, туда и иностранцы ходят, попросту говоря, это полулегальный квартал красных фонарей. У вас есть собственное оружие, от полицейских сирен жители деревень вздрагивают! Председатель, я озвучил лишь малую часть списка, да и то боялся, не хотел говорить, однако сегодня не мог смолчать. Я бы хотел, чтобы вы поставили себя на моё место и поразмышляли вот о чём: будь вы приморской деревушкой, которой уже семь веков, вы бы согласились добровольно влиться в такую корпорацию, стать её частью и подчиняться ей?

Чуньюй Баоцэ слушал его стиснув зубы, пока на лбу не запульсировала вена. Он помассировал себе виски, сел поудобнее и устремил холодный взгляд на линзы очков собеседника. Тот, то ли договорив, то ли просто не желая продолжать, снова опустил голову, показывая свои непослушные вихры на макушке. Чтобы унять внутреннюю дрожь, Чуньюй Баоцэ сунул в рот зажатый в руке персик и впился в него зубами.

— Какой сладкий персик. Их здесь выращивают?

— На побережье вода и почва подходящие.

Тщательно пережёвывая персик, Чуньюй Баоцэ быстро расправился с угощением и вытер руки.

— Дружище, ты можешь быть со мной откровенным: прямолинейность — это лучшее качество. Оправдывать «Лицзинь», пользуясь собственным статусом, было бы глупо с моей стороны, но я хочу сказать пару слов. Любое явление нужно рассматривать с двух сторон; ценности, создаваемые корпорацией, и налоговые отчисления с прибыли после завершения проектов — с этим и так всё понятно. «Лицзинь» кардинально изменила облик целого района, создала множество рабочих мест. Когда вершишь великие дела, без применения силы не обойтись, и, конечно, это кого-то беспокоит и раздражает, но без палки осла с места не сдвинешь! С загрязнениями можно справиться; просто этот процесс только начался, и аналогичный путь проходят все индустриальные страны. То, что ты сейчас перечислил, звучит ужасающе, и ты здорово постарался, собрав столько информации, но, прости за откровенность, корпорация, по сути, не отличается от отдельного индивида, и если собрать в кучу чьи-нибудь аморальные поступки и начать их перечислять, то картина получится жуткая, к тому же это всё высосано из пальца! Дорогой мой, почтенный, ты же и сам начальник, ты глава деревни и сам знаешь, с каким трудом вершатся великие дела, какие щекотливые вопросы возникают…

У Шаюань не уступал:

— У людей всего одна жизнь, они могут и не дожить до окончания вашего «процесса». Испорчена вода, отравлен воздух, которыми они живут, весь гонорар уходит в ваши карманы; о какой справедливости тут может идти речь? К слову, о равноценном обмене и о компенсации человеческой жизни: извините и вы меня за откровенность, но, чтобы за всё расплатиться, вам не хватит и целого состояния корпорации, перемноженного в несколько десятков и даже сотен раз!

Чуньюй Баоцэ встал:

— Корпорация вносит свой вклад в государственные дела; да, налоги, которые мы платим, — это тоже вклад, это конкретные деньги!

— Банк ссужает вам астрономические суммы, и это тоже конкретные деньги! Вам легко уладить дела с банком, а с налогами — и того проще! Довольно, господин Чуньюй, не будем влезать во всю эту путаницу со счетами, эти суммы в жизни не подсчитаешь, главное — интуитивно понимать, что к чему.

Уголки губ у Чуньюй Баоцэ задрожали; он уставился на этого тощего очкарика и не сразу нашёлся, что ответить. Одной рукой он схватился за поднимавшуюся и опускавшуюся грудную клетку, а другой потянулся за чашкой, которую передал ему У Шаюань. Принимая из его рук чай, председатель вдруг понял, насколько просчитался; соперник пробудил в нём гнев, и он почувствовал себя рыбёшкой, всплывшей на водную поверхность. Было бы намного лучше, если бы некоторые вещи У Шаюань услышал от большебрюхого… Он пожалел о сказанном, легонько покашлял и поднял голову:

— На чём мы остановились?

— На том, что я потряс красной тряпкой перед быком!

— Ха-ха, а ты остряк, дружище! Ты и не представляешь, какое удовольствие доставляет мне эта беседа. Наконец-то нашёлся тот, кто не боится сказать правду мне в лицо. Что я думаю о «Лицзинь»? Я не глупец. Наверное, я больше всех на свете люблю «Лицзинь» и в то же время ненавижу её. Я и мои компаньоны пролили немало крови и пота, создавая эту корпорацию, а сейчас я не могу с ней ужиться. Я хочу наконец жить собственной жизнью, и ты со временем поймёшь меня. Может, я один из тех, кто в будущем станет твоим близким другом, будет с тобой заодно. Ты прав, по некоторым счетам за всю жизнь не расплатишься, так давай оставим их в покое, поговорим о другом, поговорим о нас самих… — Чуньюй Баоцэ встал.

У Шаюань не сдвинулся с места.

Чуньюй Баоцэ похлопал себя по макушке, охнул и вышел за дверь. Подозвав хозяина, он попросил приготовить для них что-нибудь простенькое, заказал маринованный арахис и солёную рыбу, а к ним — бутылку водки.

4

За выпивкой они разговаривали мало. Вообще-то эту ядрёную местную водку ему пить не хотелось, зато У Шаюань охотно осушил две стопки — губы его лоснились. Чуньюй Баоцэ понял, что на душе у него тяжело и пьёт он, чтобы заглушить тяжёлые думы.

— Те, кто живёт у моря, любят выпить, притом предпочитают алкоголь покрепче, не правда ли? — спросил он.

У Шаюань кивнул:

— Раньше так и было. Сейчас жители побережья не так часто выходят в море и пить стали меньше.

Чуньюй Баоцэ сообразил, что речь идёт о сокращении улова в последние годы. Ему вспомнилось предложение Подтяжкина создать флотилию для рыбного промысла в открытом море, но сейчас он не стал ни о чём говорить.

— Я очень надеюсь, что ты сумеешь выкроить минуту в своей нескончаемой череде неотложных дел и прочтёшь мои неуклюжие сочинения. Там очень много моих сокровенных мыслей, которые мы могли бы потом обсудить.

Они чокнулись стопками. У Шаюань повторил:

— Конечно же, я внимательно ознакомлюсь с вашими талантливыми сочинениями, мне очень любопытно.

Чуньюй Баоцэ на радостях осушил свою стопку.

Бутылка водки была полностью распита, и её оказалось многовато. В окошко заглянуло бородатое лицо хозяина, который внёс в комнату целую гору лепёшек с кунжутом. Ни о чём больше не разговаривая, они принялись за лепёшки. Покончив с угощением, оба с раскрасневшимися лицами стали прощаться, стоя на ватных ногах. На пороге У Шаюань обронил:

— Хорошенько отдохните после обеда, а вечерком сходим к Оу Толань, чаю попьём.

От этих слов сердце Чуньюй Баоцэ учащённо забилось, он поддакнул и затем как можно аккуратнее затворил дверь. Он улёгся на одеяло и рассеянно забормотал: «Ты прочла? Ты прочтёшь? Я и во сне не мог представить себе, что когда-нибудь они будут лежать на твоём письменном столе…» С этими вопросами на губах он забылся сном.

Во сне он увидел белую яхту, скользившую по бирюзовой морской глади и поднимавшую вокруг себя гребешки волн. Он стоял на носу яхты, а рядом с ним стояла женщина в сиреневом платье; они держали друг друга под руку, и морской бриз развевал её чёлку. Какой прекрасный сон! Даже после пробуждения он ещё долго его смаковал. Было уже четверть четвёртого, и он больше не стал валяться в постели. Поднявшись, он умылся и сбрил слишком быстро отросшую щетину. Выходя из гостиницы, он вдруг подумал, что куртка на нём неприлично новая, но пришлось оставить как есть.

Чуньюй Баоцэ хотел позвать У Шаюаня, чтобы тот составил ему компанию. Он постучал в дверь, но никто не отозвался, и тогда он пошёл один. В этот час в деревне было ещё тихо, на улицах не было слышно голосов, и единственным звуком, нарушавшим тишину, был докучливый шум бульдозеров, отголоски которого долетали издалека. На крышу хижины впереди села белоснежная чайка, словно охраняя дом Оу Толань. Он поднял руку в знак приветствия, но птица не обратила на него внимания. Он постучал: сначала легонько, потом сильнее. Изнутри доносились голоса. Дверь открылась, женщина улыбнулась и вместо приветствия произнесла: «А!» Окутанный густым кофейным ароматом, У Шаюань грузно сидел у стола, как судно, пришвартованное на берегу. В руках у него была чашка.

— Опять я опоздал, — проворчал Чуньюй Баоцэ и сел напротив него.

На столе, помимо кофе, был чёрный чай; хозяйка взяла чай с сахаром, а мужчины пили кофе. Чуньюй Баоцэ принялся искать взглядом торжественно расставленные книги в кожаном переплёте. А! Вот и они, располагаются на полке у фольклористки и прямо-таки бросаются в глаза.

— Господин Чуньюй, вы нас просто поразили. Я ещё никогда не издавала работ в таких объёмах и в столь роскошном оформлении! — Вопреки словам, в её голосе не слышалось ни капли удивления.

В этот момент Чуньюй Баоцэ глубоко раскаялся: может быть, он переборщил с оглаской своих произведений, отчего они выглядят до смешного нелепо, как неотёсанный деревенщина, напяливший на себя аккуратный европейский костюм. Лицо его горело от стыда, ему хотелось ответить что-нибудь церемонное и самоуничижительное, но слова не шли с языка. С того самого момента, как он вошёл в это чистое, аккуратно и скромно убранное жилище, он изо всех сил старался сбросить с себя напряжённость. У Шаюань тем временем сидел нога на ногу, и сквозь вырезы в его уродливых сандалиях бесстыдно выглядывали пальцы ног. Он всё ещё был под хмельком, завитки его ушных раковин немного покраснели. Чуньюй Баоцэ задал хозяйке очень опрометчивый вопрос:

— Вы и дальше будете жить в деревне?

Он сразу же пожалел, на самом-то деле он хотел спросить: «Как идёт работа над вашим научным трудом?»

Оу Толань, не задумываясь ни на минуту, ответила:

— Да, ещё какое-то время поживу тут. Работается здесь продуктивно, обстановка приятная, к тому же можно прямо на месте проводить исследования, что очень удобно.

У Шаюань смотрел на неё с одобрением, во взгляде его читались спокойствие и уверенность. Чуньюй Баоцэ обратил внимание на этот взгляд и обратился к У Шаюаню:

— Это высшая похвала для Цзитаньцзяо.

— Ну, это слишком громко сказано; человек нами не брезгует, и на том спасибо, — сухо ответил У Шаюань, смакуя кофе. — Хотя я надеюсь, что она останется здесь насовсем, ведь тогда я не только заполучу прекрасного собеседника, с которым можно обсуждать книги и советоваться, но и возможность наслаждаться брендовой продукцией высшего качества.

У Шаюань улыбнулся. Чуньюй Баоцэ нечасто видел его улыбку. Да, у этого человека были все основания радоваться. Услышав слово «советоваться», Чуньюй Баоцэ удивился самому себе: и как это он раньше не обратил внимания на тот факт, что они — близкие друзья, которые всё между собой обсуждают, а значит, решительный отпор У Шаюаня корпорации «Лицзинь» не обходится без поддержки фольклористки. Вот уж действительно неразлучная парочка. Он осмотрелся вокруг в поисках той диковинки, о которой упоминала замдиректора, а именно — о наполовину вышитых уточках-неразлучницах. «Нет, такие вещи, даже если они существуют, наверняка скрыты от посторонних глаз», — сказал он сам себе, невольно скользнув взглядом по лицам обоих друзей. Ничего необычного: ни тебе пылкой любовной страсти, ни желания — всё запрятано так надёжно, что ничем себя не выдаёт. Его всё сильнее мучила жажда: последствие выпитого алкоголя и других факторов. Большими глотками прикончив кофе, он налил себе чёрного чаю. Производство — Шри-Ланка, вяжущий, терпкий вкус.

— Мне о стольком нужно у вас спросить, проконсультироваться, вот только боюсь отвлекать вас от работы, — скромно обратился Чуньюй Баоцэ к женщине, понизив голос.

Оу Толань повернулась к нему. Шея у неё была длиннее нормы, белоснежного цвета и походила на овечью. Точнее, она снова напомнила ему альпаку. Её рот с блестящими зубами растянулся в снисходительную, дружелюбную улыбку:

— Не стесняйтесь, приходите в любое время, я буду вам только рада.

Чуньюй Баоцэ в глубине души горько усмехнулся: «Вот именно что „вам“, то есть приходить нужно только вдвоём, а не мне одному». Он сразу же осознал разницу между собой и У Шаюанем, который мог приходить сюда, когда ему вздумается. К тому же эти двое, было дело, плавали в море практически без одежды. Лето, белый песочек, прекрасное солнце — всё словно толкало их друг к другу в объятия.

— Я часто вспоминаю, как прошлой зимой слушал у вас здесь рыбацкие запевки; по возвращении домой я тогда провёл кое-какие исследования. Оказывается, в здешних местах, то есть на западе и на востоке полуострова, и тем более на том острове, что видно отсюда, запевки очень сильно различаются и ладами, и текстами. Тогда я понял, почему запевки представляют собой целую науку… — Чуньюй Баоцэ говорил неспешно, придавая как можно больше веса каждому слову. Он не казался таким уж профаном в данной области, который говорит о том, чего сам не знает.

Оу Толань потянула носом, как обычно делают зимой при резком ветре и холоде. Она сжала губы, глубокая вытянутая ямочка над верхней губой зашевелилась, крылья носа затрепетали. Это означало, что она внимательно слушает.

— Это так, ведь они непосредственно связаны с рыбацким делом, а также с географией и народными обычаями, мы говорили об этом тогда, зимой. Недавно я привела в порядок записи запевок, собранных на восточной оконечности полуострова, — они и впрямь совсем другие, — сообщила она.

— Все запевки рождаются в процессе производственной деятельности, однако имеют не только практическое назначение… — процитировал Чуньюй Баоцэ вычитанную в книге мысль.

Тут вмешался У Шаюань:

— Ну разумеется, это ещё и воплощение искусства, порождение эстетики. Однако это уже теоретические вопросы, которыми занимаются исследователи, а рыбаки в море не задумываются о таких вещах.

Чуньюй Баоцэ повернулся к нему и почувствовал, что этот очкарик — истинный книголюб, раз он так запросто вставляет в речь такие умные слова, как «эстетика», при этом в его устах они звучат естественно и вовсе не вульгарно.

Оу Толань с серьёзным видом кивнула:

— Так и есть. Правда, когда рыбаки исполняют запевки, в первую очередь это приносит радость им самим, они наслаждаются своим представлением и плодами своего труда.

— Ловля рыбы — это не представление, — заметил У Шаюань.

— Погрузившись в исполнение запевок, они испытывают душевный подъём, доходящий порой до самозабвения. От деревенских я слышала, что если вокруг рыбака, исполняющего запевку, собираются зрители, то его голос становится громче, иногда он может вставить в песню что-то от себя. Разве это не характерные черты представления? — возразила Оу Толань.

Рдевшие уши У Шаюаня незаметно потеряли свой красный цвет, голос его становился всё звонче:

— Самозабвения? Я никогда не слышал, чтобы рыбак, увлёкшись исполнением запевки, отложил в сторону своё основное дело; как раз напротив — чем увлеченнее он поёт, тем усерднее трудится, рыба в сетях так и плещется, он её кучами вытаскивает, и на циновке вырастает целая гора улова…

Чуньюй Баоцэ удивился желанию этого человека показать своё превосходство: даже в споре с такой привлекательной женщиной он хотел непременно оставить за собой последнее слово! Лишь потом он понял, что У Шаюань нарочно дразнил её, и это было лишь замаскированным хвастовством их близкими отношениями. Прикинувшись, что ничего не понимает, он спросил У Шаюаня:

— А разве представление не может усилить рвение к труду? Специалисты в области литературы и искусства часто говорят, что настоящие произведения искусства вдохновляют, разве нет?

У Шаюань попросту махнул рукой:

— Запевки — это не произведение искусства.

Оу Толань улыбнулась, но тут же сделала серьёзное лицо и, глядя на спорщика, возразила:

— Вы ошибаетесь, это самые прекрасные произведения искусства, созданные трудовым людом в процессе повседневной деятельности, и они могут стать бессмертными произведениями.

У Шаюань скорчил озорную гримасу:

— Господи, так выражаются только такие книжные черви, как вы! Мы в Цзитаньцзяо до такого и во сне не додумались бы. Когда крупная рыба уже почти в руках, разве станут рыбаки тратить время на праздную болтовню? Вдох-выдох, выкрики, и вот уже рыба на берегу. Конечно, выкрики тоже пробуждают азарт. Сейчас уже такого нет, за рыбой в море выходят на моторных лодках, да и рыбы-то уже не так много, никому больше в голову не придёт тащить сети и орать запевки…

— Таким образом, — Чуньюй Баоцэ посмотрел на обоих своих собеседников, — изучение рыбацких запевок — на самом деле охрана культурного наследия, и эта работа имеет огромное значение. Правда же? Правда-правда, я так считаю.

У Шаюань скользнул взглядом по Оу Толань:

— В деле охраны культурного наследия спешки не требуется. Для меня вопрос первоочередной важности — защита Цзитаньцзяо. Бульдозеры гудят даже ночью, этот дьявольский план мог придумать только сумасшедший — нарочно для того, чтобы жители побережья просыпались среди ночи в холодном поту. Госпожа Оу Толань, вы ведь знаете, какими серьёзными могут быть последствия? Не кажутся ли вам неуместными рассуждения о рыбацких запевках в такое время?

Оу Толань ойкнула:

— Простите меня, просто председатель об этом заговорил, извините…

Уши У Шаюаня вновь покраснели, и он взглянул на Чуньюй Баоцэ:

— Ну конечно, ему настроение позволяет. Он всем доволен. Он наслаждается вашими возвышенными рассуждениями о запевках. Но у меня, простого жителя Цзитаньцзяо, как и у остального населения, в эти дни нет настроения для запевок!

Чуньюй Баоцэ быстро нашёлся с ответом:

— Ты ошибаешься, почтенный, тот бородатый хозяин гостиницы даже спел для меня собранные недавно запевки! Если ты сейчас позовёшь его, думаю, тоже сможешь их послушать… Я вовсе не таков, каким ты меня представляешь, — прошу, поверь тому, что я говорил: наше взаимопонимание перерастёт все разногласия, и мы даже что-нибудь придумаем вместе. — Тут он взглянул на Оу Толань: — Прошу прощения, вы уж извините нас за бесцеремонность, я имею в виду, что нам не следовало у вас здесь разводить полемику…

Выражение лица Оу Толань удивило Чуньюй Баоцэ неожиданно промелькнувшим виноватым выражением. Это вновь напомнило ему, что отношения между этими двумя людьми куда теснее, чем он может себе вообразить.

5

Комната наполнилась бледным оранжево-красным светом, на смену которому обычно приходят сумерки. Всё оставшееся время трое старались поддерживать дружелюбную атмосферу. Они заговорили на отвлечённые темы. Оу Толань спросила, привык ли Чуньюй Баоцэ жить в деревне: по условиям жизни она ведь явно уступала корпорации «Лицзинь». Тот ответил в таком ключе: как и вы, я всей душой полюбил это место, поэтому и приезжаю сюда раз за разом и всё меньше хочу уезжать.

— Как я уже говорил господину Шаюаню, я в основном отошёл от дел корпорации; из моих неуклюжих сочинений вы поймёте, как я люблю писательский труд! Несмотря на всяческие помехи и неверно избранный путь, я всё-таки занялся этой профессией. Так же, как человек, который всегда возвращается к корням, я вновь обратился к тому делу, к которому питал страсть изначально. Времени у меня в обрез, поэтому для меня так важно, что я встретил вас двоих в этом сказочном месте…

— Ну и удивили же вы меня! — Оу Толань снова выразила своё изумление по поводу полученной от него посылки. — Когда я открыла коробку и увидела ваше имя, то решила, что это розыгрыш. Если бы я знала, что вы, руководитель гигантской корпорации, ещё и столько пишете! Я же, всю жизнь посвятив исследованиям и научным трудам, до сих пор выпустила всего три небольших книжонки, а четвёртую пишу уже больше трёх лет, и то пока ещё лишь половина готова.

— Но это же совсем другое! Я не так тщательно и скрупулёзно к этому подхожу, как вы. Так, черкну несколько сумбурных строчек в свободное время… Мне понадобилось немало смелости, чтобы презентовать вам свои книги. Зато написаны они искренне и с душой.

— Сколько времени коту под хвост! — вдруг пробурчал У Шаюань, молчавший всё это время.

Председателю Чуньюю было интересно, что он скажет дальше, но продолжения не последовало. Ему непонятно было, был ли это выпад в адрес его книг или что-то другое? Или, может, он имел в виду, что их беседа втроём — пустая трата времени? Нет, лично ему, Чуньюй Баоцэ, каждая минута, каждая секунда этого разговора была дорога, потому что оказаться в одной комнате с фольклористкой, так близко к ней, слушать её и разговаривать с ней было для него редкой возможностью. Он даже сопоставил общее время встреч с ней со своим возрастом и понял, до чего короток период их знакомства, да и познакомились они поздновато. Её интонации, её взгляд, всякие неподдающиеся словесным описаниям мелочи вроде запаха и звучания её голоса — всё это захватывало его и погружало в мечтания.

Оу Толань сказала:

— Я прочла совсем чуть-чуть, но узнала много нового для себя. Написано достаточно информативно, слог аккуратный. У вас очень богатый внутренний мир…

У Шаюань закашлялся, как будто поперхнулся водой.

Чуньюй Баоцэ, глядя на неё, сердцем впитывал каждое слово. Это была оценка его творчества, и исходила эта оценка от неё, поэтому на каждое слово сердце отзывалось стуком, хотелось как следует распробовать её слова. «Информативно», «аккуратный», «богатый» — все её оценки он принимал и прятал в сердце, каждую смакуя и взвешивая. «Аккуратный» — это комплимент в адрес Колодкина, который предъявлял строжайшие требования к своим подчинённым: во-первых, они должны быть верными тону и идеям первоначального автора, а во-вторых, не допускалось ни малейшей грамматической ошибки. Да, действительно, все мысли и идеи исходят от автора, а некоторые расхождения появлялись лишь после того, как текст расширялся, наполнялся содержанием и дополнялся на основании многочисленных рассказов, которыми Чуньюй Баоцэ делился со своими подчинёнными. На досуге он, бывало, брал последние корректурные оттиски и начинал их править; после этого они оказывались сплошь усеяны пометками, при виде которых группа учёных мужей краснела от стыда и осознавала, до чего жалок их красивый, но бесполезный литературный стиль. В тех нескольких точных фразах, которые он ронял время от времени, сквозь прямоту и простоту проглядывали острота и живость, и они всегда были метки по своей природе! Колодкин громко восхищался, созывал молодых очкариков и показывал им исправления, а те изумлённо таращили глаза: вот это настоящий талант, кто ещё мог так написать, если не председатель совета директоров! Чуньюй Баоцэ испытывал прилив вдохновения, разум его оживал, и частенько среди ночи, мучимый бессонницей, он исписывал несколько листов и тем же самым занимался в пути, когда куда-то ехал. Иногда он даже пересказывал стенографисткам всё, что говорил во сне, и те поражались: это самые причудливые и самые оригинальные фантазии, какие только встречаются в головах у людей.

Оу Толань, немного приблизившись к У Шаюаню, сказала:

— Эти сочинения охватывают широкий спектр вопросов, среди которых и политика, и экономика; но ещё любопытнее — сюжетные описания, напоминающие художественную литературу. Меня больше всего заинтересовала та часть, где действие происходит в деревне и в горах…

Чуньюй Баоцэ понял, что она имеет в виду. Это были кое-какие разрозненные воспоминания, которые он рассказывал попутно в столовой или в трясущемся джипе, а стенографистки за ним записывали. Всё промелькнуло и кануло в вечность — детство, отрочество, юность — вся, вся моя жизнь! «У каждого из нас троих своя история, не похожая на другие, и большинство из нас предпочитают молчать о своём прошлом, но только не я, у меня всё совсем по-другому. Я охотно делюсь воспоминаниями и щедро открываю душу друзьям и в особенности любимым людям!» — эта пламенная речь уже бурлила в его груди и просилась наружу, но стоило ему поднять глаза на Оу Толань — и он сдерживал свои порывы, не проронив ни слова. В один из таких моментов он удостоверился, что с фольклористкой сблизиться даже проще, чем с У Шаюанем, и что с ней ещё легче найти общий язык. Для этого нужны только удобный случай и подходящая обстановка, и они могли бы болтать без остановки. К примеру, они не сговариваясь одновременно завели бы речь каждый о своём детстве… Он снова почувствовал жар в глазах.

Румянец с ушей У Шаюаня к этому моменту полностью пропал, а сам он стал намного спокойнее. Он сказал, обращаясь к Оу Толань и одновременно к Чуньюй Баоцэ:

— Я внимательно прочту. Ого-го, тут так много, что мне надолго хватит. К сожалению, последнее время дел невпроворот… Чёрт подери, последнее время, ах! Но я прочту!

Оу Толань улыбнулась — возможно, невзначай вылетевшему у него ругательству. Чуньюй Баоцэ заметил, что теперь она бросала на него сочувственные взгляды. Он не мог ошибиться: эта женщина влюбилась в тощего деревенского очкарика, тут не могло быть сомнений. Наблюдая за этим «интеллигентишкой» вблизи, Чуньюй Баоцэ вновь был сбит с толку: самое заурядное лицо, впалая грудь, короткие волосы, очки со сломанной дужкой… В этом типе не было ничего сверхпривлекательного, и даже напротив, выглядел он абсолютно заурядно. Единственное, что выделяло его на фоне большинства, — это его пристрастие к чтению, упрямство, ах да, и близость к народу. Этот человек работал на благо деревни не покладая рук и так сплотился с Цзитаньцзяо, что местные решительно и бесповоротно следуют за ним и полагаются на него. В таких условиях он волен делать всё, что ему заблагорассудится, сопротивляться всему и до последнего отстаивать своё мнение. Чуньюй Баоцэ вздохнул.

У Шаюань и Оу Толань переглянулись. Оу Толань сказала:

— А, время-то уже позднее, пора бы поужинать. Приглашаю вас двоих в ресторанчик на восточной окраине.

— Не возражаю, — откликнулся У Шаюань.

Чуньюй Баоцэ замахал руками:

— Это я должен вас угощать. Мне неудобно заставлять вас тратиться.

У Шаюань склонил голову на бок и обратился к Оу Толань:

— Позвольте господину председателю нас угостить, он у нас толстосум.

Но фольклористка настаивала на своём приглашении. Чуньюй Баоцэ после некоторых колебаний выдвинул встречное условие: раз так, то у него будет скромная просьба — в удобное для них время он ждёт их к себе в гости. Не дожидаясь ответа Оу Толань, У Шаньюань отверг предложение:

— Нам будет лучше туда не ездить.

Чуньюй Баоцэ серьёзно пояснил:

— Это приглашение не от корпорации, а от меня лично. Если вы относитесь ко мне как к другу, то не обижайте меня.

У Шаюань озадаченно взглянул на Оу Толань. В конце концов он сам ответил:

— Ну тогда ладно, договорились.

Глава 14

Осень в Цзитаньцзяо

1

Старик с пурпурным сосудом для снадобий в руках вновь объявился в Восточном зале, побродил немного и ушёл. Застёжка столкнулась в коридоре с шедшей ей навстречу Куколкой, и они обменялись беспокойными взглядами. С приближением осенней прохлады всех охватывало беспокойство. Обитатели замка, загибая пальцы, подсчитывали дни с начала осени и лелеяли надежду, что в этот раз она пройдёт спокойно. Жучок и Писунья не издавали ни звука; в их глазах застыл один вопрос: «Ну уж этой осенью ничего страшного не произойдёт?» Ближе всех к ответу был, наверное, старик-лекарь, а после него — Куколка. Некоторые судачили, будто Куколку специально пригласили в замок Айюэбао, чтобы она, следуя указаниям старика-врача, заменила Комиссара, однако, ко всеобщему огорчению, все старания пошли прахом, и натиск этого недуга сдержать не удалось.

Тот вечерний банкет останется в памяти обитателей замка как особенный день. Гостей было всего двое: мужчина и женщина, которым, хотя это были не высокопоставленные лица и не родовитая знать, был оказан небывало почтительный приём. Практически никто не помнил, чтобы за последние годы Восточный зал так активно использовался: камин здесь простаивал без дела по меньшей мере лет пять, не считая единственного раза, когда его разожгли во время банкета по случаю праздника Середины осени. Зола из него была начисто выметена. После отъезда гостей резко похолодало, все лиственные деревья сбросили свой покров, зелёными остались лишь невозмутимые хвойные. Запах, исходивший из пурпурного сосуда с лекарством, ощущался в каждом закоулке замка, в устланном соломой стойле чихала Цветочная Госпожа, а по главному залу разливалась какая-то смесь запахов, вселяющих тревогу. Все обитатели замка с раннего утра уже были на своих местах, и каждый маскировал свою растерянность сдержанным выражением лица. Куколка спустилась на лифте с третьего этажа, хлопая подозрительно длинными ресницами; лицо её сияло свежестью.

— Уже столько дней кувшин с лекарством носят туда-сюда, — прошептала Застёжка, обращаясь к Жучку и Писунье ободряющим тоном.

Тот банкет словно разделил осень глубоким надрезом на до и после: до — нервное напряжение от спешки и хаоса, после — внезапно наступившие спокойствие и тишина. Хозяин всё-таки уже не молод; утомлённый бесконечными хлопотами и хитросплетениями эмоций, он беспробудно проспал три дня кряду. По ночам не происходило ничего необычного.

— Спит крепко, дыхание ровное, как у юноши, — доложил Куколке старый доктор в ответ на её расспросы.

Чуньюй Баоцэ проспал беспробудным сном трое суток, а на четвёртый день в девять утра спустился в прекрасном расположении духа, поприветствовал каждого и пошёл на завтрак. В столовой он так и сыпал остротами в адрес подчинённых Подтяжкина.

После завтрака он надолго собрался в библиотеку и позвал с собой Куколку. Это напомнило ей тот день, когда она впервые встретилась с ним в книжном магазине: они сидели каждый в своём углу, вкушая радость чтения и пожиная богатый урожай любви. Окружавшие их бесчисленные литературные сочинения создавали особую атмосферу, в которой каждое слово и каждое движение глубоко западали в душу; даже пребывая в молчании, эти двое словно вели безмолвный диалог. Казалось, всё было совсем недавно и те дни всё ещё где-то рядом.

— Этим банкетом я, можно сказать, уплатил по счёту. Да, так и есть, такова условность человеческих отношений, я очень много хлопот доставил этим двоим. — Чуньюй Баоцэ отложил книгу.

Куколка подошла к нему и налила чаю:

— А подружку он с собой привёл для пущей солидности?

— Да нет, она просто давно гостит в деревне. Однако он по любому вопросу, похоже, советуется с ней: жизненный опыт у неё большой.

Куколка хотела расспросить о подробностях, к примеру, как давно он с ними знаком, сколько раз бывал в деревне на побережье, но удержалась. Она знала, что корпорация уже какое-то время претворяет в жизнь свой проект по развитию побережья, и удивлялась, что хозяин так мало ей об этом рассказывал. Чуньюй Баоцэ, больше ничего не говоря, встал, прошёлся по залу, побарабанил пальцами по корешкам книг, словно по клавишам пианино, отыскал томик стихов и, перевернув несколько страниц, снова заговорил:

— Ах, человек, без любви ничего-то у него не клеится, а с любовью приходят проблемы. Самая изощрённая насмешка неба над человеком — послать ему любовь, а потом наблюдать, как тот выкручивается, окончательно потеряв голову.

О ком он говорит — то ли о том «интеллигентишке», то ли о себе самом, — Куколка не знала, зато понимала, что печали и мучения, которые терзали его столько времени, и его переменчивое настроение имели отношение к той «альпаке», однако разоблачать его она не стала. Его мечты о золотом побережье возникли с появлением той женщины, но что же для него важнее — она или побережье? Если сейчас спросить его об этом, он наверняка ответит: «Они одинаково важны». Но Куколка ни за что в это не поверила бы. Она также знала, что хозяина корпорации «Лицзинь» ждут долгие хлопоты, связанные с Цзитаньцзяо. Хоть он и не говорил об этом, было ясно, что сложность этого щекотливого вопроса превосходит воображение. Куколка слегка недоумевала: это всего лишь малюсенькая рыбацкая деревушка, и то, что из-за неё так распереживался человек, прошедший огонь, воду и медные трубы, — это большая загадка. Единственное возможное объяснение — любовь. О небо, эта любовь возникла сейчас так не вовремя!

Пока Куколка молчала, Чуньюй Баоцэ поднял голову и стал прислушиваться. Он как будто услышал что-то сквозь гнетущую тишину — ах, это пронзительный скрежет бульдозеров. Он пробормотал себе под нос:

— Зима уже близко; деревеньке бы перезимовать тихо и мирно, а этот грохот так некстати.

— Что вы говорите?

— Я хочу остановить работы на побережье.

— Совсем отказаться от проекта?

— Нет, но хотя бы эту зиму повременить… — Он велел ей связаться с секретарём: — Пусть скажет Подтяжкину, чтобы оставили пока побережье в покое.

Куколка напомнила ему, что Подтяжкин с заместительницей выехали на юг:

— Сейчас они ещё в самолёте.

Чуньюй Баоцэ вытаращил глаза и пробормотал:

— Шум раздражает именно меня…

Куколка была уверена, что этой зимой он опять поедет в деревню. Там не было отопительных приборов; яростный морской ветер и сырость явно не пойдут на пользу человеку, которому уже под шестьдесят. Но она понимала, что никто не в силах повлиять на его решение, он всегда сам по себе и даже не берёт с собой никого, кто бы мог о нём позаботиться. Ей очень хотелось провести зиму рядом с ним, в той деревушке, жарить для него рыбу и варить ароматную уху. Она вздохнула.

Через три дня вернулся Подтяжкин. Едва переступив порог Восточного зала, он принялся жаловаться:

— В некоторых делах без неё не обойтись, приходится брать её с собой, но она говорит просто неподобающие вещи. Увы, что поделаешь — необразованный человек.

Чуньюй Баоцэ знал, что тот сетует на замдиректора, но, услышав слово «необразованный», с ледяным выражением лица заметил:

— Бывают такие дела, которые сумеет уладить лишь человек грубый и невежественный. Пословица гласит: «и аршин бывает короток, а вершок длинен». Тебе этого не понять.

— Так-то оно так… — прошамкал Подтяжкин. — Вчера, как только я получил ваши указания, сразу же распорядился, чтобы на побережье прекратили строительство дороги.

— Ты знаешь, я приглашал их в замок, устроил в их честь приём, проявил своё почтение. Этой зимой поеду к ним, задержусь там подольше.

Услышав его слова, Подтяжкин со свистом втянул в себя воздух:

— Ай-яй, зимой там смертельная холодина, подумайте хорошенько…

Чуньюй Баоцэ вперил взгляд в Чуньюй Фэньфана и долго не сводил с него глаз: разнесло его уже толще некуда, но глаза лукаво искрятся, а крючковатый нос походит на клюв хищной птицы; его неизменный широкий ремень по-прежнему бросается в глаза, напоминая атрибут бойца тяжёлой весовой категории.

— Очень жаль, но есть такие вещи, которых тебе не понять, — ты совершенно иного склада, — обронил Чуньюй Баоцэ.

Подтяжкин изогнулся в пояснице:

— Да, но я всё сделаю так, как вы скажете. В какой гостинице вы остановитесь? Может, распорядиться, чтобы организовали там отопление?

— Не нужно, попробую закаляться.

2

Ветер в Цзитаньцзяо и впрямь дул мощный, к тому же сильно похолодало, будто уже и не конец осени. Старый Сом при виде председателя Чуньюя с рюкзаком за спиной, постучавшегося в дверь и затем вошедшего внутрь, страшно обрадовался и, выдыхая пар, забрал у него багаж:

— Гостиница моя недостойна такого постояльца, как вы, но этой зимой вы у нас точно не замёрзнете, — и он указал на большой кан, на стол и стулья. — Как вам?

Кан был застелен свежим постельным бельём, на столе — чистая белая сетчатая скатерть, рядом добавилось два стула.

— Когда настанет зима, я буду топить кан, в комнате точно будет тепло, и вы сможете здесь с комфортом читать или принимать гостей.

Хозяин вернулся с новеньким фарфоровым чайником, наполненным до краёв, и, улыбаясь во весь рот, подошёл поближе:

— Начальник, а я вас сейчас порадую! Вы как услышите, точно обрадуетесь.

— Что у тебя — новые запевки появились?

— Кое-что поважнее. Вы же всё печалились об этой Второй Барышне, которая в запевках упоминается? Так я её нашёл!

Чуньюй Баоцэ остолбенел:

— Если даже она не вымысел, ей сейчас должно быть по меньшей мере несколько сотен лет.

Старый Сом насупился:

— Эге! Всё, что от предков нам досталось, описано живо и красочно, им-то можно верить, не то что нынешним людям. Вот с такими мыслями я начал расспрашивать стариков, и в конце концов у меня стала складываться конкретная картинка. Я же для вас старался.

Чуньюй Баоцэ кивнул:

— Ну, ладно, ладно, я с тобой рассчитаюсь и за это, и за запевки.

Старый Сом продолжал:

— Это я выяснил у одного родственника, что живёт в двадцати ли к востоку отсюда. В молодости он был начальником рыболовецкой бригады, а голосина у него такой, что от испуга смолкает даже зверьё. Ну ладно, я вам вечером всё подробно расскажу и бесплатно спою новую запевку.

Мысли у Чуньюй Баоцэ были заняты другим. Он спросил:

— Как поживает начальник У Шаюань? У него всё нормально?

— Всё по-старому. Вечно весь в делах, в деревне дел невпроворот. Раньше Цзитаньцзяо получала солидный доход с туристов за весну, лето и осень, а теперь настали трудные времена.

— Почему это?

— В соседних деревнях то что-то сносят, то строят, шум, гам со всех сторон, пылища летит — кто сюда теперь приедет?

Чуньюй Баоцэ больше ни о чём не спрашивал.

— Приезжало начальство, проводили в деревне собрание и расспрашивали кое-кого из местных. На самом деле им просто надо было прощупать почву, так как они опасались, что деревенский глава дал им недостоверную информацию.

— И что, их опасения подтвердились?

— Ну что вы. Все деревенские боятся «Лицзинь», да только улизнуть не успели. Разве сможет корпорация переманить их на свою сторону? Другие две деревни в общем-то от нас мало чем отличаются, только их главы предали родину, так что жители ничего не могли поделать. Местные, с которыми они беседовали, так им и заявили: мы, мол, будем жить в своих хижинах, а высотки себе оставьте. Те пришли в ярость…

Чуньюй Баоцэ перебил его:

— Неужто у «Лицзинь» такая ужасная репутация?

Старый Сом уставился на него во все глаза и только тут понял, что сморозил не то, похлопал себя по макушке и поправился:

— А, репутация у «Лицзинь» нехорошая, а у вас, начальник, хорошая, я всем говорю: мы, мол, с начальником лично знакомы, это порядочный человек высочайших моральных качеств.

У Чуньюй Баоцэ не было желания продолжать этот разговор.

Пообедал он в гостинице. После обеда вздремнул, а проснувшись, первым делом отправился к У Шаюаню. Ему казалось, что они ещё о многом не успели поговорить, не всё рассказали друг другу о себе. Он ощущал странную потребность изложить этому человеку всё-всё, что накопилось у него на душе за всю жизнь. У Шаюань вызывал в нём зависть и ненависть и в то же время нравился ему. Чуньюй Баоцэ хотел заставить его страдать и в то же время искренне сопереживал его горестям. «Совсем на старости лет раскис, стал как баба», — говорил он сам себе, вспоминая, как он поступал с другими лет двадцать назад: если кто-то вставал на пути у «Лицзинь», он с ними не церемонился. Ночью, поглаживая его кудри, Комиссар говорила:

— В критический момент человеку приходится так поступать.

Он не мог видеть себя в моменты гнева, но по её рассказам знал, что у него даже все кудряшки выпрямлялись. Итак, он пошёл к У Шаюаню, но не застал его дома. Тогда он пошёл обратно, повернул за угол и по мощённому чёрным камнем переулку направился на север.

Длинный навес на берегу ещё не убрали, но столы и стулья под ним уже были составлены в кучу: шла подготовка к зиме. К сожалению, холодало здесь рано. Видимость была отличная, и, вглядываясь в морскую даль, он без труда различил самый крупный остров. Он стал вспоминать всё, что видел и слышал на острове, когда ездил туда в компании Куколки, и в особенности ту сцену в птичьем питомнике. Для У Шаюаня вся любовь и боль сконцентрировались на этом острове — до чего же такая жизнь тяжкая.

Возле воды мальчишки подбирали разноцветные голыши и, полюбовавшись, кидали в море. Он заметил у ног упитанную пятнистую морскую звезду красно-зелёного цвета и осторожно взял её в руку. Она не шевелилась. «Наверное, дохлая», — подумал он и аккуратно положил её в воду. На берегу было малолюдно, а пройдя чуть подальше, он и вовсе остался один. Слева возвышался утёс. Было время отлива, так что можно было пройти у подножия утёса и добраться до ещё одной рыбацкой деревушки, которая находилась в километре отсюда. Чуньюй Баоцэ брёл, наблюдая, как у него под ногами шмыгают крабы, угрожающе задрав клешни. Из-за утёса показалась фигура в развевающемся шарфе — похоже, женщина. А, Оу Толань.

Они одновременно ускорили шаг. Женщина поприветствовала его первой:

— Это вы, председатель!

Чуньюй Баоцэ прирос к месту, подбородок напрягся:

— Похолодало, надо бы вам потеплее одеваться.

— Да ничего, я привыкла уже. Мне нравится гулять под утёсом во время отлива, когда обнажаются подводные камни. Они такие разноцветные! Очень красиво. — Говоря это, она вынула из сумки несколько разноцветных гладких камушков.

— Какая красота! — воскликнул он. — Красивей яшмы в витринах магазинов.

Он предложил вместе прогуляться под утёсом, но она покачала головой:

— Поздно, уже начался прилив.

Они вместе направились обратно в деревню.

— Вы только приехали? — спросила она.

Да, ответил он, и в этот раз привёз несколько книжек, чтобы провести здесь несколько спокойных деньков.

— Если бы вы приехали на несколько дней раньше, то по ночам слышали бы грохот бульдозеров. Они развернули какую-то адскую стройку.

— Это никуда не годится, — ответил он, потирая руки, — но сейчас такое повсюду.

Она остановилась и повернулась к нему:

— Мне всё время хотелось спросить вас кое о чём — по-моему, это имеет отношение к «Лицзинь» и деревне. Я хочу сказать, что будет безумно жаль, если снесут все эти хижины с их древней историей! Они достойны стать охраняемыми объектами, учитывая время, когда они были построены! Я неплохо знакома с этим приморским районом и знаю, что мало где сохранились в таком хорошем состоянии переулки с мостовой из чёрного камня и старинные хижины. Деревни к востоку отсюда давно уже перестроены, там проложены цементированные дороги, стены облицованы плиткой. Вы написали столько сочинений, вы же отлично всё понимаете, почему вы не препятствуете тому, что делает корпорация?

Чуньюй Баоцэ пропускал через себя каждое её слово. В какой-то момент ей даже удалось его убедить, и ему нечего было возразить. Он понимал, что она наверняка, как и У Шаюань, видела и чертежи, продемонстрированные Подтяжкиным, и даже макет: кварталы в европейском стиле, причал для яхт, зал собраний для администрации, современные бассейны; конечно, будет и несколько хижин, их специально сохранят. Он хотел сказать, что это проект от первоклассных западных дизайнеров, что это будущее, вызывающее бесконечные восхищённые вздохи, но промолчал. Что-то не сходилось в этой сияющей глянцевой картинке: стоило сопоставить её с этим побережьем, и она начала казаться чем-то грубым и чужеродным. Пока он раздумывал, что сказать, она его опередила:

— Проект, который вы собираетесь здесь осуществить, мало чем отличается от проектов в других местах. Но эти несколько деревушек, которые вы намерены разрушить, представляют огромную редкость в Китае. Мне от этого очень больно, но я не знаю, что делать. В тот день, когда вы устроили для нас чудесный банкет, я поняла, что вы специально ради нас разожгли камин, хотя в тот день было не так уж и холодно. Вы это сделали, чтобы соблюсти этикет, хотя это было не к месту…

Чуньюй Баоцэ пришёл в замешательство. Он старался сохранять хладнокровие и обдумывал доводы. Женщина замолкла. Стая чаек взмыла вверх, навстречу северо-восточному ветру, и приземлилась впереди неподалёку, на песчаный берег. Одна стройная чайка прошествовала в их сторону, выпрямив шею и глядя на них.

— Мы очень благодарны вам за радушный приём, заодно увидели замок Айюэбао, — добавила Оу Толань, словно сглаживая сказанное ранее.

— Ну что вы, что вы, — откликнулся Чуньюй Баоцэ.

Женщина снова поблагодарила его, не отдавая себе отчёта в том, что благодарит и от себя, и от лица У Шаюаня, но Баоцэ от этого почувствовал в душе досаду. Отвернувшись и глядя на утёс, он сказал:

— Деревня к западу от утёса — это одно, а ваша — совсем другое, здесь нужно не просто сохранить несколько хижин, но ещё и построить этнографический музей. Это моя идея, и они в конце концов её приняли. Музей должен стать местным символом, знаковой достопримечательностью.

— Сохранить — этого недостаточно. Хижины тогда будут просто экспонатами — образцами местных жилищ. Я же надеюсь, что несколько деревень сохранятся целиком. В противном случае всё это можно будет увидеть лишь в этнографическом музее, разве это не печально? Ещё не поздно их спасти! Вы обладаете куда большим влиянием, чем кто-либо из нас, можно сказать, играете ключевую роль, — она посмотрела прямо на него и опустила глаза.

Какие густые ресницы — так обычно выглядят искусственные, но у неё были настоящие! Чуньюй Баоцэ зачастил:

— Вы… вы рассуждаете весьма резонно, и в целом я с вами согласен. Можете мне не верить, но я в корпорации озвучивал похожую мысль. Однако на совместном заседании компаний лейтмотив был другой, к тому же там присутствовало местное руководство. Эх, некоторые мечты неосуществимы! Я, конечно же, только за присоединение этих трёх деревень к корпорации, но это не значит, что «Лицзинь» после слияния с ними должна переварить их без остатка, напротив — пусть они продолжают существовать, как и этот золотой берег, — увлечённо говорил он, а когда сделал паузу, мысленно спросил сам себя: «Ну да, я ведь искренне так считаю, разве нет?»

Оу Толань прищурилась — то ли защищая глаза от морского бриза, то ли по привычке. Скользнув по нему взглядом, она больше ничего не сказала. Они продолжали идти вперёд, пока не дошли до навеса, сейчас совершенно безлюдного. Чуньюй Баоцэ понизил голос:

— Я до сих пор помню то лето, когда мы, только сойдя с самолёта, сразу отправились сюда, к морю, и здесь я встретил вас, вы с ним сидели вон там, — он указал рукой.

— Какая у вас хорошая память.

— Дело не в памяти, просто сам момент был незабываемый.

Она подняла голову и обожглась об его взгляд. Он быстро отвернулся, устремив взор на далёкий остров, и пару раз кашлянул. День клонился к вечеру, и морской берег укрыла оранжево-красная пелена, а на западе появились багряные облачка. Оба почувствовали, что пора прощаться, но перед этим председателю пришло на ум одно предложение:

— Вечером, если у вас будет время, давайте вместе навестим У Шаюаня? Хозяин гостиницы собрал истории о Второй Барышне — послушали бы их вместе?

Далеко посаженные глаза Оу Толань блеснули:

— Правда? Это замечательно!

Чуньюй Баоцэ ушёл, мысленно говоря: «Я бы предпочёл привести Старого Сома прямо к вам домой, потому что это вы специалист в данной области».

3

— Я обратил внимание, что стройка в соседних деревнях остановилась, спасибо вам! — сказал У Шаюань прямо с порога, встречая гостя.

Ничего ему не ответив, Чуньюй Баоцэ отвернулся к книжным стеллажам и, нагнувшись, внимательно рассматривал книжные переплёты, нарочно игнорируя полку с собственными сочинениями, которые так и бросались в глаза.

— А! О лесах; большое собрание сочинений о войне, рассказы о животных; корпоративное право и… любовная поэзия! — тихонько прочитал он на корешке и достал томик стихов.

Эту книгу он когда-то читал вместе с Куколкой и даже полагал, что поэты и поэтессы, испытывавшие страсть к подобным строкам, наверняка были несчастны в любви.

Он попытался прощупать почву:

— Ты должен порекомендовать эти стихи фольклористке, ей точно понравятся.

— Почему?

— Ей уже за тридцать, а она всё без мужчины.

Нос У Шаюаня сморщился в холодной усмешке:

— Ну, это уже не наше с вами дело, у всех свои устремления. — Тут его лицо стало серьёзным, а Чуньюй Баоцэ подумал о миниатюрной женщине на острове.

«Мы и впрямь похожи, оба — несчастные мужчины», — мелькнуло у него в мыслях, и он поставил томик стихов обратно на полку. Только теперь он заметил, что в один из новеньких томов его сочинений вставлена закладка. Значит, У Шаюань действительно выкроил свободную минутку и почитал.

У Шаюаня не зря считали человеком проницательным. Он сказал:

— Я почитал ваше сочинение, оно очень содержательно. С вашими талантами можно не просто управлять корпорацией, а обеспечивать стабильность в целом государстве!

Чуньюй Баоцэ хотел выслушать его до конца, но уловил в его словах нотку сарказма. У Шаюань меж тем продолжал:

— Там вы в числе прочего излагаете свои взгляды на любовь; оказывается, вы глубоко любящий и преданный мужчина…

При этих словах председателю захотелось схватить собеседника за его длинные худые руки. Но он только сказал хриплым голосом:

— Как я уже говорил, первопричиной всего счастья и несчастья в жизни человека является любовь, от неё не отделаться…

Хлопнула дверь, вошёл Старый Сом и воскликнул:

— Ох, какая рань! А я съел каши, рот утёр и сразу к вам.

Чуньюй Баоцэ хотел попросить его сходить за фольклористкой, но У Шаюань сказал, что в этом нет нужды. И правда, едва он договорил, как в дверь постучали — вошла Оу Толань. Хозяин выставил на стол два вида напитков и блюдо с осенними персиками. Оу Толань достала из сумки банку консервированных бобов с карри и коробку хрустящего жареного картофеля. Чуньюй Баоцэ подумал о двух подарках для фольклористки, лежащих у него в сумке: он приготовил для неё бутылку европейского красного вина и баночку кофейных зёрен высшего сорта и готовился вручить их, когда настанет подходящий момент. Ему показалось логичным также преподнести деревенскому главе бутылку крепкой водки, но он не сообразил прихватить подарки, когда шёл сюда.

Старый Сом понимал, что он главное действующее лицо этого вечера, и был немного взволнован, отчего вёл себя как пьяный, хотя выпить ещё не успел. Он схватил бобы с карри и принялся жевать, приговаривая:

— Надо же, какие странные бобы бывают. Если бы это не принёс образованный человек, я бы подумал, что это корм для дельфинов.

Оу Толань улыбнулась.

— Хватит молоть чепуху, — вмешался У Шаюань.

— Нынешним вечером хорошо бы выпить бокальчик красного вина! — сказал Чуньюй Баоцэ, глядя на луну за окном, окружённую сияющим ореолом.

Оу Толань тоже выглянула в окно и заметила:

— До чего же приятный воздух! Этот вечер будто создан для прогулок по берегу…

— Ну так после сходим, — откликнулся У Шаюань, — при желании у нас таких вечеров может быть полно.

Затем он взглянул на Старого Сома:

— Ну, начинайте. Где же вы раздобыли Вторую Барышню? Пойте.

— Это не для пения, я рассказывать буду, а как закончу, напоследок спою запевку.

Старый Сом прочистил горло и вдруг сделал вид, будто сейчас заплачет. Сделав пару вдохов, он начал:

— Большая рыба ест маленькую, маленькая рыба ест креветок, а креветка ест песок, так повелось испокон веков. Вороны всегда чёрного цвета, а люди, облечённые властью, меняют законы и наслаждаются жизнью. Около тысячи лет назад в наших краях появилась выдающаяся девица. Что же такое необычное в ней было? Сами догадайтесь. Котёнок при виде её не осмеливался поднять головы, а юноши стыдливо обходили стороной. Легенда гласит, что молодой человек, которому она повстречалась на пути, по возвращении домой лишился сна и, забравшись с ногами на кан, отчаянно, в исступлении молотил цепом…

У Шаюань опустил голову:

— Ну, это наверняка преувеличение.

Пропустив его замечание мимо ушей, Старый Сом продолжал:

— Представьте только, какая драгоценность! Это была славная девица, рождённая в семье трудяг, не правда ли? Когда человек беден, но полон достоинств, дети пойдут по его стопам! Она была дочерью рыбака, чья семья уже три поколения занималась рыбным промыслом. В тот год ей исполнялось восемнадцать, у неё были большие блестящие глаза, при виде которых даже старики в летах отворачивались, не смея встречаться с ней взглядами. Родители её были людьми простыми и честными, они наказывали ей: деточка, не ходи за ворота, сиди под замком и плети сети! Но несмотря на все их предосторожности, шила в мешке не утаишь, и в конце концов о девице прознали в семье владельца рыбных промыслов. Этот человек нанял кого-то, чтобы устроили для него брак с той девицей, и сказал, что это его последняя женитьба.

Все трое слушали не перебивая.

— Итак, девушке грозила беда. Родители надёжно охраняли дочь, боясь, что её похитят. Сваха сбегала туда-обратно и, вернувшись к своему клиенту, стала его науськивать: «Господин, отправьте нескольких молодчиков, чтобы принесли её, и дело с концом, а принесут к вам в дом — уже не отвертится, станет вашей младшей женой». Тот хлопнул себя по ляжкам, позвал своих людей, подготовили верёвки и паланкин, и с этим снаряжением целая толпа бандюг, покрикивая, отправилась в дом девушки. Отец, сжимая в руках тесак, загородил собою дверь. Девушка успокоила отца и, посмеиваясь, села в паланкин — у людей богача аж ноги подкосились: с трудом они подняли его и, пошатываясь, понесли в хозяйский дом. Старый негодяй с кальяном в руках, одетый в платье с иероглифом «долголетие», приподнял занавеску паланкина и заглянул внутрь. При виде девицы он рухнул наземь и больше уже не встал.

Старый Сом взволнованно схватил бокал и сделал большой глоток:

— Вот так и сдох! Притом девушка и пальцем не пошевелила, так что обвинять её было не в чем. Хотя было бы вернее сказать, что красавица способна убивать без ножа. У обоих сыновей старика аж колени затряслись. Они посадили девицу под замок, каждый из братьев мечтал ею завладеть, и стали они замышлять друг против друга. Младший подсыпал яду в чашку старшему и отправил его на тот свет, а сам съел сладкую лепёшку и умер ещё до рассвета. А лепёшку-то эту старший принёс…

— Вот и вся история? — спросил У Шаюань.

— Нет, — Старый Сом надулся, — я же ещё не спел вам запевку, вот послушайте. Девица вернулась домой и вновь принялась плести сети, но эта удивительная история передавалась из уст в уста и распространялась всё дальше; на стену к ним вечно залезали любопытные и сидели там, как гигантские кошки. Пришлось девице работать в доме. Протомившись взаперти семь седмиц, она отбросила ткацкий челнок и объявила: «Я выхожу!» Никто не остановил Вторую Барышню. Она вплела в свою длинную толстую косу красный шнурок, надела курточку в мелкий цветочек и широкие синие штаны. Мужчины на улице прикрывали лица рукавами, бросая на неё горящие взгляды. Она дошла до самого берега, где целая толпа закинула сети и ловила рыбу. При виде девицы рыбаки не сумели совладать с сетью, и вся попавшаяся в сети рыба улизнула…

Старый Сом глотнул воды и схватил со стола закуску;

— При виде такой прекрасной девицы мы становимся совершенно бессильными, — и он засверкал своими большими рыбьими глазами.

4

— Время от времени Вторая Барышня выходила из дома. Ко всему можно привыкнуть; со временем охотиться за ней перестали, но всё же воздыхателей было предостаточно. Порядочные люди говорили, стиснув зубы; «До чего же холодно, просто невыносимо!», а непорядочные голосили: «И в чём я провинился, уж лучше умереть!» Девушка никогда не винила и не осуждала мужчин из своей деревни; больше всего её притягивало море, и стоило ей услышать запевки рыбаков, как душа её начинала трепетать. Однажды она снова пошла на берег, но тут морской владыка вытянул руку и преградил ей путь: «Боже, ну дай же нашим рыбакам добыть пропитание!» Едва он отвернулся, как барышня пошла к рыбакам и затесалась в толпу. Юноши запрыгали и попадали на песок. Владыка моря взмолился: «Милая девица, уходи же скорее, они при твоём появлении пугаются до коликов в животе…»

Лицо Оу Толань озарилось улыбкой. Она одобрительно прошептала:

— Какая любопытная история.

— Слышали такую раньше? — Старый Сом, будто очнувшись ото сна, повернулся к ней.

— Да, но содержание, правда, отличалось. В восточных краях ходит другая легенда, хотя и там и там говорится, что Вторая Барышня была изящной девушкой с побережья… — Она взглянула на У Шаюаня: — Развязка истории очень важна. Давайте дослушаем.

Старый Сом махнул лукой:

— В этой истории нет развязки.

У Шаюань искоса посмотрел на него:

— Как может не быть развязки?

— Да я не об этом, я про то, что история этой девицы до сих пор не закончилась…

— Как это так? — У Шаюань был озадачен.

— А вот так. Потом девица постоянно ходила к морю, мешала тащить сети, и владыка моря решил обратиться к её родителям. Он попросил их как можно скорее подыскать ей жениха и выдать замуж. Узнав, что Вторая Барышня ищет себе мужа, вся деревня лишилась покоя, все пришли в волнение. Но кто бы к ней ни сватался, она лишь качала головой и говорила: «Не пойду!» — это в том смысле, что замуж за них не пойдёт. Мать с отцом уговаривали её: «Где ж это видано, чтобы девица всю жизнь в девках оставалась?» Но она ни в какую не хотела замуж, всё ходила-бродила по берегу одна. Тогда морской владыка и говорит: «Милая девица, как только ты приходишь, из сети вся рыба уплывает!» Дело в том, что рыбаки, как только видели её, размякали — где уж тут было удержать сеть! А девица-то смышлёная, придумала она один способ — чтобы рыбаки тянули сети с помощью верёвки, при этом один конец верёвки привязан к сети, а другой — к поперечной палке, которая будет у них за спинами! Способ оказался до того хорош, что его используют до сих пор, а изобрела его наша Вторая Барышня! И с тех пор она бродила по берегу когда хотела, слушала запевки рыбаков, пока они трудились, а рыбаки вылавливали целые горы рыбы…

Старый Сом замолчал. Оу Толань спросила:

— Это и есть развязка?

— Итак, мужчины впоследствии поняли, что замуж она не собирается, и даже обрадовались. Почему? — Старый Сом развёл руками и сам себе ответил: — Потому что Вторая Барышня общая! Если такая прелестная девушка будет принадлежать кому-то одному, это будет нарушением законов небесных и человеческих! Морской владыка сказал молодым рыбакам: «Прислушайтесь к моим словам! Эта красавица — общая, никто не посмеет к ней прикоснуться, а кто преступит этот запрет, тот пойдёт на корм рыбам!» Вот каким образом Вторая Барышня и поныне остаётся одинокой, свободной женщиной…

У Шаюань хмыкнул:

— А потом?

— Она обессмертилась. — Старый Сом развёл в стороны свои большие ладони.

— Что значит «обессмертилась»? — Оу Толань чуть подалась вперёд.

— То есть стала бессмертной. Вторая Барышня теперь небожительница и покровительница жителей побережья. У неё всё такой же нрав, она искореняет жестокость и оберегает мир, а кто осмелится обидеть наших, на того она с небес насылает заклятье, тут-то ему и конец, — торжественно подытожил Старый Сом.

Чуньюй Баоцэ ощутил, как кожу головы покалывает от ужаса.

У Шаюань кивнул:

— Верно, Вторая Барышня всегда была нашей защитницей и незаметно оберегает нас…

Втянув уголки губ, Старый Сом огляделся вокруг и тихим спокойным голосом сказал:

— Есть люди, которым за последние годы довелось увидеть Вторую Барышню! Она носит всё те же просторные синие штаны; как пронесётся в них над побережьем, так всю округу застилает густой туман…

Оу Толань потянулась:

— Прекрасная история. Она гораздо занимательнее тех, что попадались мне раньше. Я вам очень за неё признательна.

В комнате стало тихо; все молчали. Тогда Чуньюй Баоцэ хлопнул Старого Сома по плечу и напомнил про своё обещание заплатить ему за сегодняшнюю историю. Ещё немного помешкав, Старый Сом пошёл домой. Чуньюй Баоцэ предложил остальным прогуляться по берегу, и они втроём вышли из дома.

Небо было усыпано ярчайшими огнями! Даже свет луны не в силах был затмить блеск звёзд, мириады которых друг за другом вспыхивали в глубинах ночного покрова. Оу Толань подняла голову и взглянула на небо:

— Ни в каком другом месте ночь не сравнится по своей красоте с ночью в Цзитаньцзяо!

— Здесь и впрямь чудесно, — подхватил У Шаюань.

Чуньюй Баоцэ, думавший в этот момент о другом, поддакнул. Их шаги гулко отдавались на булыжной мостовой, спугнув нескольких кошек. Волны ласково накатывали на песчаный берег; капли серебристого света рядами набегали на отмель и потихоньку откатывались назад. Издалека доносилось хлопанье крыльев морских птиц, а ещё дальше раздавался одинокий крик. Утёс гнетущей мрачной глыбой нависал над морем.

Все трое молчали. У Шаюань поднял с земли голыш и, изогнувшись, запулил его в море, наблюдая, как он скачет в лунных лучах по водной поверхности, поднимая вокруг себя брызги. Чуньюй Баоцэ, всё ещё под глубоким впечатлением от услышанной истории, сказал:

— Раз мы гуляем ночью, быть может, встретим Вторую Барышню.

Оу Толань кивнула:

— Возможно.

— Как жаль, что она до сих пор одна… — не без сожаления вздохнул У Шаюань.

Чуньюй Баоцэ откликнулся:

— По-моему, это справедливо. Истинная красота должна принадлежать всем.

5

В заплечной сумке у Чуньюй Баоцэ лежал томик стихов, и всякий раз, листая его, он погружался в мир грёз. Он верил в то, что поэзия — самый волшебный и загадочный жанр литературы, который, однако, легко может наскучить. Эти фразы — то ли искренние, то ли фальшивые — для беспомощного, растерянного влюблённого звучат лицемерно. То ли говорят о чём-то, то ли нет, одному небу известно. Язык — от лукавого, от доброго беса, который всегда проникает глубоко в душу. Он много раз порывался написать нечто подобное, но в конце концов оставил эти попытки. Он стал искать причину и пришёл к выводу, что она кроется в детстве, а именно — в том, что, когда Ли Инь был рядом, он не научил его писать стихи. Какая жалость! Видите ли, бывают в жизни такие вещи, которые невозможно выразить иначе как в стихах. И это не только любовь, но также и смертельное горе, которое сковывает вам уста, и вы боретесь, напрягаете все свои силы и наконец яростно изливаете всю свою печаль, все накопленные слёзы. Пожалуй, это и есть первопричина появления стихов: отсюда они берут начало, струятся, текут, аккуратно огибая камни, извилистым ручьём мчатся вперёд, пока не достигнут другого сердца: люблю тебя, и это абсолютная истина.

Спозаранку он уже успел изорвать в клочья два листа бумаги, а стихи всё не выходили. «У меня же всё в жизни всегда получается: я и писатель, и публицист, и предприниматель, и успешно скрывающийся преступник, и стратег, — за что бы ни взялся, у меня всё получается, но поэтом мне никак не стать!» — он отбросил в сторону книгу и бумагу с ручкой.

Встал он рано и подсчитал, что поспал всего четыре часа. Старый Сом принёс яичницу и кофе, приготовленные по просьбе постояльца. Когда он оставил завтрак и собрался уйти, Чуньюй Баоцэ удержал его и спросил:

— Давно хотел спросить: а где ваша жена?

Старый Сом, остолбенев, ответил:

— Она давно умерла, так что я сейчас один. Хотя нет, — он потеребил себя за ухо, — есть у меня одна приятка, я частенько её навещаю.

Чуньюй Баоцэ спросил, что значит «приятка».

— А, ну то есть любовница. Только не говорите никому. Это, хм-м, у вас-то, начальник, тоже небось приятка есть?

Чуньюй Баоцэ разразился хохотом и смеялся до слёз, а затем с силой шлёпнул собеседника по плечу:

— Мать твою, а у кого ж её нет!

Собираясь на выход, Чуньюй Баоцэ затянул шнурки на ботинках так крепко, словно отправлялся в дальний путь. Эти кожаные ботинки с удлинённым голенищем не очень годились для дальних походов, зато в них он выглядел франтовато — в этом он подражал Комиссару. С тех пор как он привык носить кожаные ботинки, запах от его ног стал ещё тяжелее; иногда он ложился спать, не помыв ноги, словно соревнуясь с женой, у кого они воняют сильнее. При этом тело они старались держать в чистоте, и только ноги были исключением. Комиссар говорила, что это в целом хорошая привычка, демонстрирующая бесстрашный характер владельца ног. И невзирая на эту невероятную вонючесть, они дали жизнь дочери Хэйцзы и сыну Очкарику. Комиссар говорила: «Нынче люди, как только у них появляются деньги, становятся изнеженными, и эта слабость приводит их обратно к нищете». Они были согласны друг с другом, считая деньги мощной и загадочной силой, способной уладить девяносто процентов всех дел на земле. Что касается остальных десяти процентов — нужно ещё разобраться, что в них входит. «Это тема для бесконечных исследований, ещё более углублённых, чем она проводит в фольклористике. А ведь цель мерцает и всё время движется, это всё равно что ловить светлячка в горном ущелье: бегаешь-бегаешь за ним по кругу, и без толку», — думал он, вспоминая о Комиссаре, и крепко-накрепко затянул шнурки.

Чуньюй Баоцэ хотел пойти на запад и посмотреть на следы деятельности бульдозеров, а заодно посетить тамошнюю деревню. Он был уверен, что там его никто не знает. Чтобы себя обезопасить, он на всякий случай прикрыл свои кудри широкополой шляпой и надел тёмные очки. Когда он шагал по улице, несколько детишек закричали:

— Опять геологи приехали!

Он поискал у себя наощупь конфеты, чтобы кинуть ребятишкам, но карманы оказались пусты. Две тощие собаки следовали за ним по пятам до самой околицы, но дальше не пошли. В конце осени поля покрывал слой буйной зелени — это были недавно проросшие всходы пшеницы.

Постояв некоторое время на окраине деревни, он понял, что не хочет идти дальше, хотя сам не понял, почему. Он слонялся без дела вдоль берега, по следам недавнего прилива, время от времени поднимая голову и вглядываясь вдаль, в бескрайнее море. В гостиницу он вернулся только в полдень, но совсем не ощущал голода. «В последние дни я достаточно щедро набивал брюхо — нужно, чтобы там всё хорошенько переварилось», — пробормотал он, умывая лицо, затем опустил на окнах плотные занавески и погрузился в темноту.

Проснувшись, он сразу услышал крадущиеся шаги Старого Сома и открыл дверь.

— Ай-яй, начальник, славно вы поспали! А я для вас набрал осенних персиков да ещё молодого арахиса! — Старый Сом держал в руках что-то завёрнутое в узорчатую ткань, а войдя в комнату, опустил тяжёлый узел на стол: — Персики!

Чуньюй Баоцэ, расположившись на кане, посмотрел на него:

— Вот уж не думал, что ты такой мастер рассказывать сказки. Я не прогадал, когда к тебе обратился. Когда свою приятку мне покажешь?

— Да это… Вы вообще-то её видели.

У Чуньюй Баоцэ ёкнуло сердце: не так уж много женщин в этой деревне он знал! Но подумав немного, он кое-кого вспомнил: «Ага, хозяйка забегаловки на восточном краю деревни!» Но это он сказал про себя, а вслух воскликнул:

— Ах, человек! Не может прожить без любви. Ты будь с ней поласковей, цени и береги её.

Старый Сом, потирая руки, пялился на красное вино и кофейные зёрна на столе. Чуньюй Баоцэ понял, что он сейчас не прочь вдарить по стаканчику, и сразу пресёк его мысли:

— Даже не думай. Это мой подарок для приятки.

Старый Сом рассмеялся:

— Вот это вы даёте! Молодец! — Тут он склонил голову и подался вперёд: — Помните, я ещё обещал в довесок к той истории исполнить кое-какую запевку? Без неё история будет неполной! Но я нарочно её не исполнил, оставил на потом, чтобы спеть только для вас! Спеть сейчас?

— А, ну так спой!

Старый Сом, раздувая щёки, запел. Сейчас он вкладывал в своё пение гораздо больше силы и энергии, чем во все предыдущие разы, так что вскоре по его вискам заструился ручьями пот…

Глава 15

Сон о Второй Барышне

1

Последний за ту осень дождь лил целые сутки, и на этом закончилось печальное время года. Температура воздуха постепенно понижалась, деревья покачивали голыми ветвями. Менее чем через двадцать четыре часа наступит зима. Куколка совершала обход, тщательно проверяя каждый закоулок замка; на душе было тепло. Она заметила улыбку на лице Застёжки: постоянно снедаемая беспокойством за хозяина, она одной из первых почувствовала облегчение и радость, когда её тревога не оправдалась. В Восточном зале сидел старый лекарь; на этот раз он пришёл лишь для планового осмотра больного и попутно хотел дать детальные рекомендации в связи с началом зимнего сезона. С Куколкой он всегда обсуждал очень важные вопросы, поэтому управляющая не могла себе позволить пренебречь рекомендациями: она слушала и всё записывала. Куколка обнаружила, что в конце осени и начале зимы лицо у старика обретало пунцовый оттенок и отекало. Такое лицо она видела у многих мужчин, целиком посвятивших себя своему призванию. К примеру, ей вспомнился трясущийся старик-профессор из её родного института, а ещё именитый мастер цигуна — с этим она познакомилась, когда жила с Тощим, он умел за пять минут удлинять свои пальцы на руках на целый сантиметр и производил этим незабываемое впечатление.

— Расскажите, как он в последнее время, — обратился к ней лекарь, доставая фиолетовую записную книжку в кожаном переплёте.

Куколка уже привыкла к таким беседам. Помимо сведений об обычном ежедневном режиме пациента, ей приходилось предоставлять доктору и кое-какую конфиденциальную информацию о нём. В такие моменты старик, как сова, застывал, округлив глаза, и не моргал; взгляд его, легонько скользнув по ямочке между ключицами Куколки, останавливался на тыльной стороне его изборождённых морщинами ладоней, а на лице застывала скорбь.

— Иногда он отключается в эти самые моменты, кому рассказать — никто не поверит, — говорила она с беспокойством.

Старик что-то промычал и затем равнодушным тоном успокоил её:

— Это просто от утомления, а так ты ему очень нравишься.

Куколка продолжала рассказывать о подошедшей к концу опасной осени:

— Несколько раз я наблюдала, как хозяин нарушал предписанное лечение, ещё когда вы каждый день приносили ему пурпурный сосуд со снадобьем. Иногда он возвращал сосуд с нетронутым содержимым, а иногда тайком выливал снадобье в унитаз. По-настоящему ему на пользу пошла лишь поездка к морю: там он спокойно читал книги, обменивался шуточками с деревенскими, а тем временем с деревьев незаметно облетела вся листва. Он препоручил другим решать все щекотливые вопросы, а сам научился свободе и безмятежности. Я тогда с ним не поехала…

Старик одобрительно кивнул:

— И правильно сделала.

— Но всё же я по-прежнему за него волнуюсь, часто просыпаюсь по ночам. Дважды мне снилось, как какая-то женщина бесконечно кормит его ежевикой, а его тошнит, и вся земля вокруг него в этом самом.

Старик перебил её:

— У моря бывать полезно для здоровья, морская вода голубая, а голубой и зелёный благотворно действуют на человека.

Ей вспомнилось, как, пробуя целебный отвар, она ощутила сильный привкус ржавчины, и спросила об этом у старика. Тот сказал, что такой привкус дают обожжённые толчёные кости, которые добавляются в отвар один к одному.

— А какой эффект оказывают кости животных? — с любопытством заморгала Куколка.

— О, корень нынешних недугов в том, что люди нынче уже не те, что в былые времена, и чтобы их вылечить, необходимо отыскать останки древних животных, которые покоятся в земле уже много тысяч лет. Когда душу человека смущают материальные блага, необходимо как следует её запугать.

Куколка улыбнулась:

— Почему это напоминает мне борьбу с контрреволюционерами, происходившую несколько десятилетий назад?

— Это примерно оно и есть, — серьёзно ответил старик.

Она несколько оробела:

— А я тоже из тех «благ», что смущают душу?

— Конечно же, ты тоже в их числе.

Куколка расстроилась. Старик ласково взглянул на неё и постарался утешить:

— И всё же никто с тобой не сравнится; я про то, что ты — самое незаменимое лекарство. Без тебя кто знает, как бы он справился. Заботься о нём хорошенько, избегай холодной и сырой пищи.

— А как же Комиссар?

— От неё ему никакой пользы. Она всё равно что старая говядина, которую не разжуёшь… — Тут старик почувствовал, что опять сболтнул лишнее, и прикусил язык.

Председателю Чуньюю нужно было созвониться с Комиссаром, которая находилась на другом конце света, поэтому он так и не уснул до самого утра. Он беспокоился за дочь, но был уверен, что супруга всё должным образом уладит. И действительно — Комиссар объявила, что по поводу того дела можно больше не волноваться.

— Я из-за этого похудела на три кило, а детям хоть бы что, — вздохнула она на другом конце провода.

Он мог представить себе, какой огромный убыток произошёл по вине Хэйцзы, раз даже Комиссар ему плачется. В конце концов, пытаясь её утешить, он искренне и с любовью сказал:

— Я соскучился по тебе. Без скрипа твоих кожаных сапог я чувствую себя очень неуверенно.

Курившая в это время Комиссар, похоже, выдохнула густое облако дыма:

— Держи себя в руках, ты же уже не мальчик, — и, выплюнув несколько ругательств, она повесила трубку.

После этого разговора Чуньюй Баоцэ ощутил в душе пустоту и острое чувство одиночества. В этот момент он осознал, что и она, и их дети всю оставшуюся жизнь проживут вдали от него, что у них обоих начался в жизни новый этап. Заснул он уже на рассвете, и ему приснился странный сон: какая-то женщина невиданной красы, у которой брови вразлёт, тонкая талия и подтянутый зад, шагает в синих широких штанах, словно парит над землёй; её сияющее лицо, её облик так и манят, и Чуньюй Баоцэ, позабыв обо всём, устремляется за ней следом. Она бросает на него взгляд и с улыбкой уходит, а он настойчиво преследует её. Когда они огибают небольшой холм, взору открывается озеро. Девушка глядит на своё прелестное отражение в озере, поворачивается, и в воздухе колышется красная лента, вплетённая в длинную косу. Уж не Вторая ли Барышня перед ним? Он издал удивлённый возглас, а девица помчалась бегом вдоль озера и скрылась среди густой зелени. Он уже забеспокоился, как вдруг в рощице мелькнуло её смеющееся личико. Сердце Чуньюй Баоцэ громко забилось; он продолжал преследовать её, пока не вышел к ярко освещённому зданию. Он напряг память и вскоре понял, что это его загородное имение на склоне горы, которое до сих пор пустовало. Главный зал по-прежнему украшал большой букет свежих цветов, а укрывшись за ним, сидела, выпрямив спину, Вторая Барышня: глаза слегка прищурены, глядит приветливо и ласково. Он беззвучно вскрикнул и проснулся.

Лишь ближе к полудню он неспешно спустился вниз, но тот сон, что он видел так отчётливо, всё не отпускал его. Подняв голову, он осмотрелся и увидел Застёжку, которая заглядывала в Восточный зал: оттуда к нему вышла Куколка, а старый лекарь только что ушёл.

— Я видел сон, — сказал он, когда она взяла его под руку.

— Правда? Расскажите же мне.

Усевшись в столовой, он описал ей свой сон в деталях и подробно изложил историю появления Второй Барышни.

Куколка сказала:

— Зам Подтяжкина знает того, кто умеет толковать сны.

Чуньюй Баоцэ рассеянно рассматривал скатерть: у него бывало такое, что сны сбывались, и сейчас, думая об этой ясноокой белозубой красавице, он вспоминал её многозначительный взгляд.

То ли чтобы послать за толкователем снов, то ли просто так Чуньюй Баоцэ отправился в штаб-квартиру. Не прошло и десяти минут, как в мансарду, пыхтя и задыхаясь, поднялась замдиректора.

— Ну, как идут дела? — спросил Чуньюй Баоцэ.

Не понимая толком, что он имел в виду, она принялась изливать на него бесконечный словесный поток: первым делом пожаловалась на Подтяжкина, затем заговорила о канители с налоговой службой и обругала мужа старшей сестры — начальника управления по налоговым сборам. После долгих разговоров она наконец добралась до новостей: одна из компаний в подчинении у корпорации устроила кружок по домоводству и набрала группу учащихся — девушек, прекрасных, как небожительницы.

— Это кто же придумал?

— Как это кто, я ещё несколько лет назад предложила.

— Ага, кажется, было такое, — ответил Чуньюй Баоцэ, глядя в окно.

Она спросила:

— Не хотите выйти прогуляться?

— Пожалуй, можно. Но сперва уладь-ка для меня кое-какое дело, приведи ко мне толкователя снов.

К нему привели какую-то старуху лет шестидесяти или семидесяти, большеглазую и с золотыми зубами. Она посмеивалась, сверкая ярко-красной помадой. Чуньюй Баоцэ рассказал ей свой сон. Соединив большой и средний пальцы на правой руке, женщина принялась двигать ими, сверля взглядом пространство:

— Она не звала вас в море?

— Нет, она вошла в то здание.

— Я поняла, — женщина сощурилась и обнажила два золотых зуба, — это морское божество! Она всюду искала место для молений, и вот нашла ваше имение. Вам, начальник, судьбой начертано стать небожителем, знатным и богатым человеком!

Глядя на довольную физиономию заместительницы, стоявшей рядом, Чуньюй Баоцэ ничего не сказал. Та же, часто и тяжело дыша, переводила взгляд то на него, то на старуху.

— Ещё что-то скажете? — не выдержал он.

Старуха, полная непоколебимой уверенности в себе, опустила тяжёлый подбородок:

— Она нашла и отныне поселилась в ваших владениях, начальник! Сколько же жизней понадобилось, чтобы накопить столько добродетели…

Толковательница ушла. Чуньюй Баоцэ по-прежнему был не в настроении. Не сомневаясь в правдивости предсказания, он решил сохранить его в тайне. Заместительнице, которая всё ещё была здесь, он дал строгий наказ:

— О том, что услышала, — никому.

Та спрятала улыбку:

— Поняла.

Ему не давал покоя вопрос, как использовать имение на склоне горы. Стоило только подумать, что однажды оттуда заструится дым благовоний, как у него щемило сердце. Чтобы избавиться от обуревающих его чувств, он решил спуститься и побродить внизу.

— А? Куда это вы собрались? — оживилась замдиректора.

— Да так, прогуляюсь.

Она взялась его сопровождать. Водительница шаттла любезно ей улыбнулась. Выйдя из автобуса, Чуньюй Баоцэ увидел на стенах вдоль дороги лозунги, написанные большими иероглифами, — сплошь модные мотивирующие фразы. Он прикрыл глаза:

— Убери это.

— А что написать вместо этого?

— Кур нарисуй.

Сначала она не поверила своим ушам, но потом облегчённо улыбнулась:

— А, петухов! Воинственных и величавых!

— Петуха ни одного чтобы не было, они все негодяи.

Повисло тяжёлое молчание. Что бы ни говорила замдиректора, все её слова он пропускал мимо ушей. Вдруг до них донёсся звук скрипки, и Чуньюй Баоцэ застыл как вкопанный.

Зам Подтяжкина пояснила:

— Впереди — школа домоводства, наверное, у них сейчас занятие.

Он пошёл на звуки скрипки.

Большое, просторное помещение, в центре — разноцветный мат, вдоль стены выстроились в ряд девушки. Кто-то играл на скрипке; высокая женщина средних лет показывала нескольким девушкам, опиравшимся на деревянную перекладину вдоль стены, как сидеть нога на ногу. Обведя всех взглядом, Чуньюй Баоцэ признал, что замдиректора была права: все до одной молоденькие и настоящие красавицы; огорчало лишь то, что все они были почти одинаковы: и фигуры, и лица одно к одному, а со временем их будет и вовсе не отличить друг от друга. Тем не менее здесь царила такая жизнеутверждающая атмосфера, какой давно уже не было.

— Когда набирали студенток, я, несмотря на всю свою занятость, приходила, чтобы лично на них посмотреть, уж очень мне нравятся овальные личики и глубокие глаза, — сказала замдиректора.

Он взглянул на неё, заметил, что внешность её была прямо противоположна той, что она описала. Однако в своё время она, можно сказать, славилась своим прелестным круглым личиком. «Мода не стоит на месте», — подумал он. Тут его внимание привлекли ещё два лозунга на стене: «У каждой личико прелестно, как цветок, каждая — йоги начинающий знаток!» и «Учись танцевать! Вытяни шейку ещё на два цуня![24]» Он остолбенел:

— Где это такие лозунги откопали?

— Их не откапывали, это придумал один из новеньких, студент университета.

— Мм, и где же он?

— На складе, бухгалтерию ведёт.

— Приведи его потом ко мне.

2

Подходящее прозвище возникло у него в голове сразу же, как только он увидел этого студента. Парню было чуть больше двадцати четырёх, у него была хилая грудная клетка, мертвенно-бледное лицо, руки тонкие и длинные. Он не узнал председателя совета директоров и смотрел на него озорным взглядом. Глаза студента выглядели очень большими, может быть, из-за очков. Председателю показалось, что волосы на голове у молодого человека вьются даже сильнее, чем у него. Над верхней губой чернел глубокий желобок, чётко разделивший нижнюю половину лица на три части. «Губа совсем как у кролика, будет Очкастый Кролик», — мысленно пробормотал Чуньюй Баоцэ, смакуя прозвище. Он задал парню несколько банальных вопросов, и тот отвечал на них развязно и не раздумывая. Замдиректора чрезвычайно досадовала на юношу. Поговорив с ним всего минут десять-двадцать, Чуньюй Баоцэ отпустил его, а затем велел заместительнице:

— Отправь его к Колодкину, негоже, чтобы такой талант зря пропадал.

Она удивилась:

— Это его-то? В секретариат?

На обратном пути Чуньюй Баоцэ повеселел и даже стал подшучивать над замдиректора:

— Вернуться бы на двадцать лет назад, ты бы могла тогда выйти замуж за этого Очкастого Кролика.

— Да сдался он мне, такой чахоточный.

— Ничего ты в людях не понимаешь, у тощих внутренняя энергия так и бурлит.

Она захихикала, а он серьёзно продолжал:

— У нас в корпорации «Лицзинь» такие парни — редкость, зато подхалимов хоть отбавляй.

Это замечание повергло заместительницу в глубокие раздумья. Но думала она не о себе, а о Подтяжкине: вот уж кто жалкий подпевала. Она полагала, что это вполне может быть связано с возрастом: ей всё тяжелее становилось уживаться с генеральным директором. Кажется, ей попадалась одна книжка, где было сказано, что из-за уменьшения секрета в пинеальной железе и из-за старения половых желёз мужчины начинают враждебно относиться к женщинам, поэтому общаться с ними становится всё труднее. Она брякнула с места в карьер:

— Я ещё кое о чём не рассказала. По-моему, директор Подтяжкин должен передо мной извиниться!

Чуньюй Баоцэ остановился:

— Хм, ну, рассказывай!

Она перевела взгляд на плывущие в небе облака:

— Да мне и рассказывать неудобно! Он никогда не уважал меня как компаньона! Если бы я не заботилась о благе корпорации, давно бы уже… Да что далеко ходить! Вот, например, шутка, которую он постоянно при мне отпускает, — ничего в ней смешного нет, наоборот, как говорится, обидно до слёз! В самолёте он мне сказал и всегда, когда есть настроение, говорит: «Ты всё равно что орган в человеческом теле, функционируешь исправно!» Он-то думает, я не пойму.

Чуньюй Баоцэ сощурился и в растерянности посмотрел на неё. Она сказала:

— Я пожертвовала всем ради компании, вы же знаете, — она начала тереть глаза.

Чуньюй Баоцэ прокряхтел:

— Да кто ж такое не поймёт!

Она надеялась найти у него сочувствие, но вместо этого обнаружила на его губах довольную ухмылку.

— Ах, так вы считаете, что он…

— Этот Подтяжкин заслужил хорошую порку! — выпалил он внезапно, делая ударение на каждом слове, но на лице его по-прежнему не было заметно ни капли негодования.

Замдиректора смотрела на него. Словно чтобы развеять её сомнения, он снова подчеркнул:

— Его действительно надо выпороть.

Протяжно вздохнув, она ответила:

— Женщина не может такого вытерпеть. То, что я тружусь, себя не жалею, это ладно, но когда непосредственное начальство вот так унижает, это, как ни крути… Никто ещё со мной так не обращался.

На губах у Чуньюй Баоцэ вновь заиграла улыбка:

— Значит, я его накажу. На самом деле сама понимаешь: за правду нужно платить, тут даже обсуждать нечего.

Вернувшись в мансарду, Чуньюй Баоцэ сразу же нырнул в джакузи. Тяжёлым дыханием он разогнал плававшие в воде стебельки лекарственных трав и почувствовал себя крепким старым быком. Прикрыв глаза, он расслабленными руками взялся за поручни. Кажется, он читал об этом где-то в газете: какой-то серьёзный, важный человек, принимая ванну, почувствовал головокружение и в конце концов захлебнулся в собственной роскошной ванне. Не раз он раздумывал над подобным концом, но эти мысли совсем не внушали ему страха: «Всё предопределено судьбой. Если ты фаталист до мозга костей, то тебе ничего не страшно». Он почувствовал удовлетворение и лёгкость; перед его мысленным взором вновь возникли танцующие в ряд девушки, и он вспомнил о замдиректора. Да, много лет назад она предложила Подтяжкину одну идею: путём тщательного отбора набрать лучших девушек, обучить их на курсах домоводства, а затем отправлять тем, кому экстренно нужна помощь. «Девушек на всех не напасёшься», — вспылил тогда Подтяжкин. Но его зам напомнила: что мы можем сделать для людей, которые все эти годы великодушно помогали корпорации «Лицзинь»? Разве что прийти к ним на помощь в какой-то экстренной ситуации. Подтяжкин, сдерживаясь изо всех сил, ответил: «Чёрт возьми, мы и так делаем достаточно много, у нас в крупных акционерах даже желторотые юнцы!» Через некоторое время после создания курсов домоводства Подтяжкин извиняющимся тоном сказал председателю совета директоров: «Не стоило грузить вас подобными мелочами». В тот момент Чуньюй Баоцэ принимал лечебную ванну. Услышав эти известия, он едва не захлебнулся. Убрав с лица труху от целебных трав, он уставился на Подтяжкина и спросил: «Значит, отправили? И кому же?» Он тогда так и не услышал ответа от Подтяжкина, но вопрос глубоко отпечатался в его душе и теперь вновь зазвенел в ушах. Ещё раз шлёпнув по воде, Чуньюй Баоцэ вылез из джакузи.

Долгое время он сидел неподвижно и, опустив голову, смотрел на свою мокрую грудь, с которой вода ручейками стекала на выпяченный живот и дальше вниз, скапливаясь в тёмных складках. Со стороны можно было подумать, что он обмочился. Ванну он всегда принимал в одиночестве. После того как к нему несколько раз врывалась Комиссар, он стал запираться изнутри. После её отъезда за границу в замке не осталось таких смельчаков, и он смог снова принимать ванну, никого не стесняясь. Лишь несколько раз его тревожил один и тот же человек — Чуньюй Фэньфан, и то он приходил, поскольку его вызывали. Чуньюй Баоцэ всячески насмехался над внуком, а в особо игривом настроении даже расспрашивал о постельных делах. Подтяжкин жутко смущался и сконфуженно отнекивался, что ещё больше веселило председателя. Однажды он строго предостерёг внука: «Запомни, бесстыжие и соблазнительные женщины — самые опасные». «Понятно, — отвечал Подтяжкин, потирая нос, — такая своим ядом может пятерых быков убить». Сейчас, вспоминая тот диалог с Подтяжкиным, Чуньюй Баоцэ удручённо спустился с возвышения: «Ничего не поделаешь, яд можно изгнать только с помощью другого яда».

Тем же вечером Чуньюй Баоцэ рассказал Куколке о сне, который ему растолковали. Та поняла, что этот сон уже оставил в его голове глубокий рубец, который быстро не заживёт. Она тоже придавала снам большое значение, запоминала странные, диковинные сновидения, которые потом одно за другим сбывались. Такие ночные видения походили на ребусы, которые посылали небеса, либо на некие символы или метафоры. Иногда она даже думала, что в форме сновидений боги раскрывают перед человеком самые сложные и запутанные истины. Помолчав немного, она спросила:

— Вы действительно в это верите?

— Я верю, что Вторая Барышня стала морским божеством. Но не верю, что она облюбовала моё имение.

— Тогда не берите в голову эту историю.

Чуньюй Баоцэ посмотрел на её губы, блестящие от влаги в мягком свете лампы, и легонько похлопал её по плечу:

— Легко тебе говорить. Если бы я мог! Я очень тронут тем, что божество дало нам такой шанс. Я постарел и хочу «ежедневно совершать добрые деяния», хотя мне, наверное, уже поздновато начинать творить добро.

По его меланхоличному взгляду Куколка поняла, что он вполне может превратить своё великолепное имение на склоне горы в храм морского божества. И будет очень печально, если это случится. У неё заныло сердце, но иных применений этому особняку она никак не могла придумать.

— Прошу вас, не думайте так. «Лицзинь» уже сделала очень много добрых дел, сколько денег жертвовала… — И она погладила его руку, желая успокоить.

— Если уж такие, как мы, избежим ада, тогда ада вообще не существует, — проговорил он, сверля глазами темноту.

Той ночью они оба жутко мёрзли. Оказывается, отопление было отключено. Чтобы спастись от внезапно налетевшего холода, они плотно жались друг к другу. Она хотела любовью и лаской разогнать терзавшие его мрачные мысли. Обливаясь потом и тяжело дыша, он сказал ей:

— Если бы в корпорации все старались так же, как ты, у нас не было бы неразрешимых дел.

Лёжа на спине, они праздно болтали. Куколка сказала, что этой ночью у неё особенно обострилось обоняние, и она даже отсюда чувствует, как пёстрая тёлочка пускает газы. Он запротестовал:

— Не мели ерунды! Моя Цветочная Госпожа никогда не портит воздух.

Чтобы защитить свою любимицу, он старался даже не использовать непристойных выражений. Желая отвлечь его, Куколка стала осторожно расспрашивать о Цзитаньцзяо: нынче зимой дуют такие сильные ветра, вряд ли вы горите желанием снова туда ехать? Чуньюй Баоцэ что-то промычал, затем очень серьёзно ответил:

— Моё пребывание там прошлой зимой оставило у меня приятнейшие впечатления. Это место успокаивает. Стоит подуть ветру, как всё тело напрягается, горячий воздух сжимается и прячется в укромном уголке.

— Где же?

— В груди, вот здесь, под ложечкой.

Куколка ничего не ответила. Она думала о тайне, сокрытой у него в душе: не испугавшись суровых холодов, он едет в Цзитаньцзяо лишь ради этого чувства тепла под ложечкой, и сила этого тепла такова, что способна выдержать даже суровые северные ветра. Корпорация «Лицзинь» разрасталась, а он старел. Казалось бы, с возрастом у человека должна ослабевать способность к концентрации, однако по причине, которая уже всем была известна, Чуньюй Баоцэ, приближаясь к шестидесятилетнему рубежу, наоборот, стал ещё более сосредоточен.

— Этой зимой, если вы снова поедете к морю, я буду о вас заботиться, — закинула удочку Куколка.

В её интонациях он различил упрямство и серьёзную настойчивость, граничившие с вызовом. Склонившись к ней, он заглянул в её глаза, в ночном полумраке казавшиеся сиреневыми, и испуганно вдохнул. Он чувствовал, как исчезает из неё уверенная мощь, наполнявшая всё её тело. Вероятно, это происходило постепенно на протяжении года; всё более размывалась грань между образом и его функциями, и это было досадно. Данный изъян присущ большинству женщин, и даже такая умная особа, как Куколка, не смогла его избежать. К счастью, она обладала феноменальной силой духа, которая определяла не только её внутренние качества, но и внешний облик. Он протянул руку, взвесил на ладони её грудь и восхищённо вздохнул:

— Весенняя куколка, ты главное оружие нашей корпорации, ты наш талисман, ты прикрываешь нас в глубоком тылу. Поэтому на фронт тебе нельзя.

Куколка обиделась:

— Вы же взяли меня с собой на банкет! Разве это был не фронт?

Руки у Чуньюй Баоцэ замерли, будто он ненароком укололся.

«Конечно, да», — хотелось сказать ему, но он промолчал. Тот банкет был не столько ответной вежливостью, сколько пустым и глупым бахвальством и попыткой прощупать почву. Пригласив этих людей к себе, он действительно надеялся укрепить свою дружбу с ними, но в то же время рассчитывал, что этот мужчина из Цзитаньцзяо позабудет всю свою заносчивость и самодовольство, увидев другую женщину, эту удивительную женщину, которая принадлежит замку Айюэбао! Вот поэтому он в последний момент принял решение взять её с собой на банкет. Тот вечер отчётливо запечатлелся в его памяти. Стиснув зубы, он поднял голову:

— Этот тип просто неисправим!

Куколка поняла, что он говорит об У Шаюане. Он просто помешался на Цзитаньцзяо, хотя на самом деле целью его была конкретная женщина. Быть может, благодаря этому странному помешательству отступила его «болезнь нелюдимости», так что все должны быть глубоко благодарны этой рыбацкой деревушке и женщине, живущей там в одной из хижин. Куколка считала, что это должно остаться в секрете. Она понимала, что в один прекрасный день — в тот день, когда помешательство не сможет длиться дольше, — болезнь вернётся. О небеса, о морские боги, объедините силы и ниспошлите благословение! Куколка и сама удивилась тому, что в этот момент молила о помощи морских богов! Да, «Лицзинь» заполучит золотое побережье, поэтому отныне продвижению корпорации всегда будут сопутствовать божества моря.

3

Настала глубокая зима — сухая, холодная и почти без снега. Чуньюй Баоцэ очень ждал снега, он помнил, как в детстве и юности наслаждался снежной зимой, пробираясь по горным и равнинным тропам, укрытым пушистым белым покрывалом. Бывало, во время густого снегопада он падал на краю расщелины и несколько раз даже думал, что ему пришёл конец. В совершенно безлюдном месте он лежал и стонал, надеясь, что ему протянут руку помощи. Наверное, стонал он для того, чтобы предотвратить финальный удар смерти. Он не забывал об этих стонах, а значит, не забывал и снежные зимы.

— А снега всё нет, это всё проделки Небесного владыки, не иначе! — сказал он Подтяжкину, который зашёл попрощаться.

В эту бесснежную зиму Подтяжкин по-прежнему мотался по делам в специальном коммерческом самолёте и считал такую погоду наиболее удачной для полётов. Всякий раз, когда председатель совета директоров безжалостно проклинал небеса, гендиректор про себя молился: «Простите, Небесный владыка, я вовсе не думаю так же, прошу вашего благословения». Предстоящая командировка Подтяжкина была связана с крупным проектом стоимостью в несколько сот миллионов юаней, поэтому перед отъездом ему необходимо было увидеться с начальством. Однако к концу разговора председатель совета директоров, столь бодро настроенный поначалу, растерял всю энергию и решимость и, дослушав Подтяжкина, ограничился кратким «Понятно, ну, ступай». Подтяжкин сообщил ему, что всё идёт благополучно, все звенья работают даже лучше, чем ожидалось, корпоративные отношения выше всяких похвал, а это важнее всего.

— Помните того типа, что по уши влюбился в Куколку и каждый день слал в замок цветы?

— Ещё бы, вот ведь сукин сын!

— Он в этот раз очень постарался, можно сказать, проявил глубокую преданность.

Расхвалив ещё нескольких человек, Подтяжкин вдруг вспыхнул от гнева, потому что подумал о другом:

— Впрочем, это дельце с побережьем, которое стало нашей головной болью, воспитало в нас характер.

— А по-моему, характер у тебя ни на йоту лучше не стал, — бросил Чуньюй Баоцэ.

Подтяжкин схватился за свою лысеющую макушку:

— Если за зиму не вымерзнем, то весной обязательно будут и цветы, и плоды.

— Что ты хочешь сказать?

— А ничего особенного, дедуля, это я к тому, что я сыт по горло.

Подтяжкин, замдиректора и несколько подчинённых отправились в дальние края, а Чуньюй Баоцэ мирно взялся за чтение, укрывшись от всех в библиотеке. Он сидел на стуле выпрямившись, как прилежный ученик, а когда заныла поясница, пересел на диван. Так он читал пару часов, а затем улёгся на диване, почти не отводя глаз от страницы. Маленький столик был завален книгами, которые он читал одну за другой. До него донеслись ароматы кофе и чая: кто-то беззвучно поставил рядом поднос и удалился. Обычно ему прислуживали Писунья, Жучок и Застёжка, а если приходила Куколка, те все до одной удалялись. В этот час даже Куколка не беспокоила председателя, так что никто не отвлекал его от полётов мысли. Всё вокруг поистине увлечённого читателя беззвучно отступает и прячется, и он глубже и глубже погружается в лабиринт. Иногда он даже забывал пить и ходить в туалет, и лишь когда уже совсем не в состоянии был терпеть, вскакивал и пошатываясь бежал в уборную, а выходя оттуда, сразу устремлялся к дивану, на ходу застёгивая ремень. Губы его непрестанно двигались в невнятном бормотании. Однажды Куколка увидела, как он полулежит и шёпотом читает в кое-как натянутых штанах. Она поправила и застегнула на нём брюки, вытерла ему руки, а он даже бровью не повёл. Она уселась в свой уголок и взялась за книгу, искренне сопереживая героям. Потом, подняв голову и отыскав глазами хозяина, она обнаружила, что он всё так же склонился над книгой, а слегка вьющиеся волосы легонько подрагивают.

— В жизни я столько времени потратил впустую, это очень печально, — сказал он в один из редких перерывов между чтением, взяв в руки чашку.

Куколка всегда отвечала и подбадривала его: неправда, вы же создали целую корпорацию — «Лицзинь». Сколько раз он слышал эти слова, уже и не сосчитать. С вымученной улыбкой он отвечал: правда? Лиса-то разбогатела, а я по-прежнему нищий.

— На самом деле моё призвание — творчество, то есть я должен был стать писателем.

Он прочистил горло, словно оно у него першило, и неспешно сделал глоток. Куколка кивнула:

— Вы ведь уже им стали.

— Если бы! Я тебе так скажу: то, что я изложил в этих книгах, — лишь десятая часть того, что у меня на душе, а может, и того меньше. Я и сам удивляюсь, что мне хочется столько всего поведать миру.

— Да, это потому, что у вас богатый внутренний мир, а ещё бесконечное чувство долга.

Чуньюй Баоцэ взглянул на неё, выпятив нижнюю губу, и громогласно заявил:

— Всё дело в том, что мир ко мне слишком безжалостен! В нём нет для меня места, а я всё не ухожу — таким образом я озвучивал ему причину, почему не ухожу, много-много причин! — Он повернулся к Куколке спиной, как будто рассердившись. Когда он заговорил снова, голос его звучал тихо, почти неслышно: — Но он, этот мир, так и не понял меня. И мне теперь ничего не остаётся, кроме как уйти…

Рано утром выпало чуть-чуть снега — так мало, что он даже не укрыл землю целиком. Тем не менее Чуньюй Баоцэ обрадовался и захотел прогуляться. Экипировался как следует: шапка из меха выдры, шарф, пальто из флока и меховые сапоги. Прогулявшись в одиночестве, он запрыгнул в шаттл. Постояв немного перед своим имением на склоне горы, он развернулся, взглянул на собственные следы, оставленные на тонком слое снега, и о чём-то задумался. Величавые молчаливые сосны, смешанный лес, тишина и покой, не нарушаемые даже пением птиц, — здесь действительно как в храме; да, такая обитель больше годилась для божества и для поклонения ему, нежели для человека.

Покинув склон, Чуньюй Баоцэ двинулся на восток. На извилистой дорожке перед замком стоял человек. Узнав секретаря Платину, председатель развернулся и пошёл в другую сторону. Он снова вспомнил тот день, когда услышал музыку, исполняемую на скрипке, но где уж её было разыскать. В этот момент где-то сзади раздались звуки быстрых шагов, и его нагнал Платина, выдыхавший облачка белого пара.

— Ты знаешь тех девушек, что танцам учатся? — спросил он у секретаря.

Платина кивнул. Они легко отыскали то просторное и тёплое здание. У девушек, казалось, по-прежнему была весна. За те несколько дней, что он их не видел, их шеи действительно стали длиннее: девушки тянулись вверх, будто стремились взлететь в бескрайнее небо.

— Молодость — прекрасная вещь, которую не купишь ни за какие деньги, — изрёк Чуньюй Баоцэ, обращаясь к стоявшему рядом Платине.

Тот растерянно посмотрел на своего шефа, словно перед ним был философ.

Выйдя из здания, Чуньюй Баоцэ велел секретарю срочно подыскать ему художника. Платина сказал, что такого добра навалом. И действительно — всего через день ему привели мужчину за сорок с окладистой бородой и длинными волосами, ниспадающими на плечи. Мужчина достал визитку и целую стопку картинок. Скользнув взглядом по визитке, пестревшей титулами «международный» и «знаменитый», Чуньюй Баоцэ отложил её в сторону:

— Я позвал вас, чтобы вы набросали эскиз для статуи морского божества. Сможете?

Мужчина почесал в затылке и расплылся в улыбке:

— Это несложно, но вам, начальник, придётся описать более детально, что вы хотите получить.

— Вы слышали о Второй Барышне?

— Нет, это чья такая? Было бы здорово иметь фото.

Чуньюй Баоцэ удручённо повесил голову. Художник опередил его:

— Если нет фото, тогда мне надо пойти в храм и обдумать всё на месте. Значит, божество — женщина, богиня, да, начальник? Гм, понятно.

Чуньюй Баоцэ махнул рукой, и Платина уже собрался увести художника, но едва они отошли на несколько шагов, как хозяин снова подал голос:

— Стойте. — Пристально глядя на художника, Чуньйю Баоцэ сказал: — Я могу вам дать кое-какие иллюстративные материалы, но вы должны, всё изучив, сразу же вернуть их мне, копировать не разрешаю.

— Вон как… — Художник потеребил бороду. — Ну что ж, согласен.

Три дня спустя эскиз статуи был готов. При взгляде на него у Чуньюй Баоцэ перехватило дыхание. Он не обратил внимания на диковинную и замысловатую одежду богини, его взгляд был прикован к её глазам. Лицо было нарисовано по фотографии Оу Толань, напечатанной на обложке её книги; да, ошибок быть не могло, это была она, она смотрела прямо на него и, казалось, вот-вот зашевелит своими влажными губами. Он осторожно взял рисунок и позвал нескольких обитателей замка, чтобы те оценили. Жучок, Писунья и Застёжка, столпившись вокруг эскиза, внимательно рассматривали его и неустанно комментировали:

— Это древняя статуя. Красиво.

— Какая прекрасная, изящная девушка, вот только одежда уж больно старомодна.

— Если перемещаться по комнате, она следит за тобой взглядом. Последней, кто увидел рисунок, была Куколка. Разглядывая эскиз, она долго хранила молчание.

— Ну, как тебе? — спросил председатель.

Она подняла голову:

— Богиня.

— Это и так понятно, я спрашиваю: что ты об этом думаешь? Похожа?

Поджав губы, Куколка усиленно думала.

— Выглядит знакомой, хотя кого напоминает, не пойму. Но это выражение лица, эти губы и глаза я, кажется, где-то видела…

Чуньюй Баоцэ тихонько вздохнул.

— Нет, не могу вспомнить. Но нарисовано отлично, по-моему. Взглянув на неё один раз, уже никогда не забудешь, — сказала Куколка уверенно.

— Ну и замечательно. — Он убрал рисунок.

На следующий день Платина обратился к Куколке за помощью: Колодкин уже трижды просил о встрече с председателем совета директоров; сначала секретарь хотел ему отказать, но побоялся, что дело серьёзное. Узнав об этом, Чуньюй Баоцэ сказал:

— Пускай приходит, я спрошу, как идёт переиздание мемуаров. Колодкин очень редко появлялся в замке. Сейчас он вошёл в Восточный зал так, будто брёл по снегу, а при виде председателя согнулся в пояснице, дважды с силой опустив правую руку — со стороны это выглядело как церемония при дворе династии Цин. Чуньюй Баоцэ улыбнулся.

Когда речь зашла о мемуарах, Колодкин сразу принял серьёзный вид и сказал, что пришёл как раз для того, чтобы доложить, как идут дела:

— Я-то прекрасно понимаю, что это наиважнейшее дело, и оно не терпит халатности. В прошлый раз, когда мы работали над историей мужчины и женщины из Цзитаньцзяо, вы меня хорошенько образумили, и теперь мы уже не посмеем… — Колодкин часто заморгал с многозначительным видом.

Чуньюй Баоцэ был сбит с толку:

— Мужчины и женщины? Они тут при чём?

— Тот отчёт о них, в котором мы переборщили с подробностями!

Чуньюй Баоцэ вспомнил и сразу же рассердился:

— Да разве это подробности, там же полный бред!

— Верно, бред. И в этот раз опять то же самое. Тот новенький, кучерявый и в очках, просто сумасшедший. Он так наисправлял ваши мемуары! Везде, где речь идёт о женщинах, приукрасил и насочинял… Но поскольку его прислали вы, я с ним очень осторожно обращаюсь…

Чуньюй Баоцэ остолбенел. Колодкин же продолжал плаксивым голосом:

— В том эпизоде, где вы встречаете Сяо Гоули, она описана как распутная девица, а вы вдруг стали бабником; можно подумать, он там сам был и свечку держал. Я-то понимаю, что дело важное, вот и решил непременно с вами посоветоваться, так что…

Председателю стало любопытно, и он велел Колодкину держать его в курсе, а затем сменил тему:

— Ты только что упоминал Цзитаньцзяо. Не слышно ли, как они там этой зимой? У вашей братии уши-то длинные, как у ослов.

Колодкин самодовольно улыбнулся:

— Да ничего особенного, они с наступлением холодов притихли и с утра до ночи топят печь.

— Они вместе?

— Когда вместе, а когда и по отдельности.

— И что же они делают, когда печь топится?

Колодкин принялся тереть нос, пока тот не покраснел:

— Книги читают, болтают, а что ещё делать у моря зимой-то!

Чуньюй Баоцэ понял, что от этой болтовни толку не добиться, и жестом отослал Колодкина восвояси.

За окном поднялся ветер, взметая в воздух снег, укрывающий землю тонким слоем. «Эта зима принадлежит вам двоим, насладитесь ею как следует, с приходом весны всё изменится», — мысленно обращался он к ним, вспоминая то, что сказал Подтяжкин перед отъездом: ему предстоит подвести последнюю черту в вопросе с Цзитаньцзяо. Это принесёт приморской деревушке боль и страдания, но другого выхода нет, и всё задуманное будет выполнено в положенный срок. Он скрывал от Комиссара данный проект с побережьем, страшась её гнева. «Цените друг друга этой зимой, живите в тишине и покое, наслаждайтесь счастливым временем», — бормотал он, поглаживая себя по груди и не представляя, как он появится перед этими двумя людьми.

В дверь постучали: пришёл секретарь Платина со стопкой запечатанных гранок в руках. Это были мемуары, отредактированные Очкастым Кроликом и испещрённые броскими пометками.

4

Хотя по-прежнему стояли лютые холода, Чуньюй Баоцэ уже улавливал торопливую поступь весны. Ему хотелось всё так же безвылазно сидеть в замке, однако временами он порывался выйти наружу. Он понимал, что едва сядет в свой джип, как тут же рванёт на север. Он не хотел раньше времени беспокоить других, но всё время думал о море. Мучимый колебаниями, он много раз хватался за свой походный рюкзак. Он подолгу просиживал в машине, вдыхая запах бензина и перебирая отброшенные в сторону книжки, но не заводил мотора. Один раз подошёл Платина, взглянул на него через стекло и отошёл. Когда секретарь протянул ему мобильный телефон размером со спичечный коробок, Чуньюй Баоцэ открыл дверцу машины и впустил его внутрь. Подтяжкин со своими людьми давно уже вернулся, но не показывался на глаза, что было странно. Платина сказал, что генеральный директор и его люди очень заняты и уже много дней подряд ездят на побережье. Чуньюй Баоцэ удивился:

— В Цзитаньцзяо?

— Не знаю, но наверняка по делам, связанным с тем проектом. В корпорацию приезжали из города, генеральный директор принимал их.

Чуньюй Баоцэ проворчал:

— Весна же ещё не пришла.

— Но лёд уже скоро сойдёт.

Зарокотал мотор джипа. Чуньюй Баоцэ дал знак секретарю, чтобы тот вышел из машины.

— Вы куда?

— Просто покатаюсь.

Автомобиль ехал медленно, напоминая задумчиво ползущую рептилию. Платина провожал взглядом джип, пока тот не исчез вдали, а затем оглянулся и увидел машину, за которой следовало такси. В ней ехала замдиректора. Она поманила секретаря через открытое окошко машины и приглушённым голосом сообщила:

— В такси едет У Шаюань, я его перехватила. Мы поднимемся в штаб-квартиру, а ты доложи председателю.

— Он только что уехал, а куда направляется, не сказал.

— Он, может, и не захочет с ним встречаться, но сообщить ему нужно.

Платина набрал номер на мобильнике, замдиректора ждала. Секретарь нажал отбой:

— Он попросил, чтобы У Шаюань подъехал к нему, сам он уже у водохранилища.

— Что он там забыл в такую холодину?

Платина залез в такси и велел водителю:

— Поезжай следом.

Машина рванула вперёд. У Шаюань был сосредоточен и всю дорогу не произносил ни слова. Обогнув выступ горы, они увидели джип, который стоял на покрытой блестящим льдом обочине. Когда Платина уже собрался выйти из машины, чья-то большая ладонь похлопала его сзади по плечу: его просили остаться в машине. Джип уже заглушил двигатель, окошко наполовину опустилось, и из него выглянул Чуньюй Баоцэ, отчаянной мимикой давая понять, как ему холодно. У Шаюань был в одном шаге от машины; в этот момент Чуньюй Баоцэ открыл дверцу и сказал:

— Боже мой, даже шапку не надел, вот уж действительно «дитя огня»! — Он широко развёл руки, словно хотел взять У Шаюаня в охапку и втащить в джип.

У Шаюань шмыгнул внутрь.

Они вдвоём уселись на заднем сиденье. Чуньюй Баоцэ нащупал рядом с собой фляжку из нержавейки и протянул гостю. У Шаюань понюхал содержимое и сделал глоток.

— Если бы я не выезжал на прогулки, эта зима далась бы мне тяжело, — сказал Чуньюй Баоцэ, дыша винным перегаром.

У Шаюань холодно заговорил:

— Господин Чуньюй, я уже дважды приезжал в «Лицзинь», но ваши люди не пустили меня к вам и сказали, что я могу всё вам передать через двух начальников. Но мне обязательно нужно было увидеться с вами, я ваш гость.

Чуньюй Баоцэ улыбнулся и прищурившись посмотрел на его голову:

— Где уж им было увидеть человека с двумя вихрами на макушке! Почтенный мой, я тяжело пережил эту зиму, а всё потому, что не смог поехать к тебе, выпить с тобой вина, а уж как мне хотелось! Наконец-то ты приехал! Соскучился, поди?

У Шаюань покачал головой:

— Вы так и так не приехали бы в деревню этой зимой, потому что скоро уже!

Чуньюй Баоцэ нахмурился:

— Что скоро?

— Вы скоро начнёте действовать.

— Как? Это вряд ли, да мы и в соседних деревнях прекратили работы. — Чуньюй Баоцэ через окно взглянул на такси, стоявшее в десятке метров от джипа, а затем — на ледяную корку на земле: лёд подтаял, и на земле образовалась изумрудная лужа.

Сквозь линзы очков на него был устремлён взгляд У Шаюаня. Чуньюй Баоцэ спросил:

— Почтенный, ты только за этим приехал?

— Да. — У Шаюань повернулся и теперь всем корпусом был обращён к нему. — Люди из корпорации времени зря не теряли, за зиму они сделали последние приготовления, подвели черту и уже ни на шаг не отступят. Цзитаньцзяо, похоже, ничего не остаётся, кроме как принять этот путь, так как иного выхода нет. Но я приехал затем, чтобы сказать вам в лицо, председатель, что Цзитаньцзяо найдёт и второй путь, и третий, потому что эта деревня существует уже семь или восемь столетий, и так просто её не прикончить.

Чуньюй Баоцэ сжал губы и кивнул:

— Ты прав… Однако, почтенный, не скажешь ли мне, каковы их последние условия?

— Допустим, что вы, господин Чуньюй, и правда не в курсе. — У Шаюань придвинулся ещё ближе и медленно произнёс: — Сохранить прежний облик деревни, учредить филиал компании, который получит статус юридического лица. Вот основные условия.

Чуньюй Баоцэ глубоко вздохнул:

— Раз так, то в чём же ущерб для Цзитаньцзяо?

— В том, что мы не согласны.

— И всё?

У Шаюань кивнул:

— Всё.

— А-а, — протянул Чуньюй Баоцэ. — Ну хорошо. Тебе, конечно же, есть что ответить на вопрос, почему вы не согласны. Наверное, это в двух словах не изложишь, да ты и не хочешь говорить. Ну и ладно. Однако, почтенный мой, я люблю эту деревню, к тому же я твой друг, поэтому я вижу для себя лишь один вариант — помочь вам!

Эти слова тронули У Шаюаня; он взял фляжку, сделал большой глоток и вытер губы:

— В таком случае всё просто. Если позволите быть откровенным, нынешней зимой ваши люди вели непрерывную деятельность на побережье, да ещё подбили глав обеих деревень на подстрекательство жителей Цзитаньцзяо. Но ещё отвратительнее то, что они на пару с людьми, присланными из города, пытались нас разобщить, посеять среди нас смуту; под предлогом строительных работ они перекрыли нам электричество и водоснабжение на две недели… У вас на руках полно козырей; вы разыграли лишь немногие из них, и всё равно Цзитаньцзяо трудно отражать ваши удары. Мы получили достоверную информацию, что самое позднее в начале весны в Цзитаньцзяо должна расположиться объединённая рабочая группа из города.

У Чуньюй Баоцэ поднялись уголки губ:

— Эти варвары вечно используют одни и те же приёмы! Я тебе верю. Погоди, я немедленно посчитаюсь с прихвостнями Подтяжкина. Дурачить они меня вздумали!

Чуньюй Баоцэ, извернувшись, подался назад, нащупал небольшой коробок и открыл его: оттуда тут же полился одуряюще душистый запах. Это были рыбёшки в соку, с жёлтыми спинками, маленькие и плоские. Он взял одну за хвост и сунул в рот, а затем угостил У Шаюаня:

— Подтяжкину и этим болванам из города придётся считаться с таким противником, как ты. Я так понимаю, раньше они всегда побеждали, используя одни и те же избитые приёмы.

У Шаюань перестал жевать:

— Нет, со мной они очень любезны и в целом не прибегают к насилию. По сравнению с тем, как все эти годы «Лицзинь» вела себя в окрестных деревнях, их общение со мной можно считать дружелюбным, вопреки их обычным приёмам. Видите, никто до сих пор не переломал мне ноги и не выколол глаза!

— Ну это уж ты загнул!

— Да это я ещё далеко не всё сказал. Если в какой-нибудь деревне кто-то препятствовал делу, не проходило и полугода, как его устраняли; способы были разнообразные, но всегда самые заурядные. В одной деревне нашлось несколько смельчаков, которые попытались пойти против «Лицзинь». В итоге несколько семей разорились и погибли. А один деревенский глава, даже сильно от них натерпевшись, не сдавался, и в конце концов его оклеветали — репутация его была испорчена, а деревне настал конец. И это я рассказал лишь малую часть. У Цзитаньцзяо ни малейшего шанса на успех, поэтому мы должны быть готовы к тяжкой, изнурительной борьбе. Это и есть второй путь и третий путь, о которых я говорил.

Чуньюй Баоцэ больше не подавал голоса. Долгое время они безмолвствовали, и наконец У Шаюань открыл дверцу машины. Внутрь ворвался порыв морозного ветра, и Чуньюй Баоцэ немедленно побагровел от холода. Он уставился на У Шаюаня, но, встретившись с его взглядом, отвёл глаза в сторону. Он будто бы говорил сам себе: «Корпорация то и дело подвергается клевете, а нам некому пожаловаться и нечем оправдаться. К счастью, время у нас есть, пусть оно и расставит всё на свои места, пусть оно всё докажет».

Он поднял голову:

— Говори же прямо сейчас, что я могу для тебя сделать, почтенный?

Услышав, что голос его дрожит, У Шаюань сообразил, что Чуньюй Баоцэ, должно быть, замёрз, и затворил дверцу машины.

— Я обращаюсь к вам лишь потому, что вы гость в Цзитаньцзяо. Я уже ясно дал понять, что больше по этому вопросу в «Лицзинь» не приеду. Господин Чуньюй, вы много чего можете для нас сделать, так сделайте хотя бы то, что сами хотите.

У Шаюань выпрыгнул из джипа. Чуньюй Баоцэ не сразу отреагировал. Когда У Шаюань уже направился к такси, председатель поспешил вылезти из машины. На улице стоял лютый холод, с запада по небу плыли свинцовые тучи. Чуньюй Баоцэ, выдыхая пар и потирая руки, затопал ногами:

— Я ещё приеду в Цзитаньцзяо. Прошу тебя… Передай от меня привет Оу Толань…

5

Подтяжкин поник головой и уныло обратился к заместительнице:

— Пошли, нас обоих вызывают.

Та зыркнула на него, радуясь про себя: ты мне извинения задолжал, вот погоди теперь, получишь урок. Они поднялись в мансарду и, взглянув на Чуньюй Баоцэ, сразу забеспокоились: он был мрачнее тучи, под глазами тёмные круги, одет неряшливо — синяя с красноватым оттенком жилетка застёгнута не на ту пуговицу.

— Хорошо развлекаетесь вы двое, летаете туда-сюда. Как вам южные закуски? — вяло спросил Чуньюй Баоцэ.

Подтяжкин потянул за локоть замдиректора, которая стояла слишком близко, и хмыкнул, надеясь предупредить её, чтобы она не распускала язык. Поразмыслив над ответом и поджав губы, он ответил:

— Состязаемся в хитрости. Они не очень обходительны.

— Как там закуски? Свиные окорока в соевой подливе?

— Не до них было, дел по горло.

— То-то я смотрю, ты всё больше напоминаешь небесного генерала Тянь Пэна! — Чуньюй Баоцэ впился взглядом в большую блестящую пряжку его кожаного ремня.

— Вы преувеличиваете, — откликнулся Подтяжкин.

Замдиректора рассмеялась. Она-то поняла, что председатель совета директоров на самом деле обозвал его тупой свиньёй[25]. Сделав полшага вперёд, она встряла в разговор:

— Всё идёт благополучно, можно сказать, великое дело близится к успешному завершению.

Она схватилась обеими руками за свою пышную грудь. Чуньюй Баоцэ и так знал, чем закончится их поездка на юг: всё было заранее утверждено, никаких неожиданностей быть не могло. Как говорит Комиссар, жизнь — словно ипподром: побеждает тот, кто сумел поставить на хорошую лошадь. В случае с «Лицзинь» особые акционеры и есть хорошие лошади, главное — кормить их лучшими кормами и не хлестать кнутом. Если этих лошадок разозлить, они начнут так лягаться, что разнесут всю конюшню. Эти маститые рысаки, стоившие огромных денег, были найдены Комиссаром, но были и те, кого привела с собой замдиректора.

— Я тоскую по тамошним тушёным фрикаделькам и маринованным побегам бамбука. Эх, говорят, кое-кто из классных поваров сбежал в столицу, дезертиры эдакие. — На лице у Чуньюй Баоцэ было написано огорчение.

При слове «повара» Подтяжкин оживился и, шлёпнув себя по лбу, сказал:

— Вы меня учили: «благородный муж держится подальше от кухни». Помня ваше наставление, не стану надоедать вам подробностями. Всё уладилось — и славно, главное — действовать аккуратно и ловко…

— Да, судя по твоему огромному брюху, ты повар хоть куда! — Чуньюй Баоцэ потеребил Подтяжкина за пузо и подмигнул заместительнице, но тут же напустил на себя строгий вид. — Если ты подашь мне Цзитаньцзяо недоваренным, я тебе блюдо на голову надену. Такому гурману, как я, угодить нелегко.

Подтяжкин почесал кончик носа своим бирюзовым перстнем:

— Это вряд ли. Я уже говорил, что к весне мы проект завершим. От одной маленькой трещинки судно не перевернётся. «Интеллигентишка» пусть умерит свою спесь, мы вот ему намордником-то рот закроем…

— Рот закроем? — Чуньюй Баоцэ не хотел смотреть ему прямо в глаза.

— И уже скоро!

— По-моему, это тебе надо рот закрыть. — Чуньюй Баоцэ стукнул по столу.

Подтяжкин взглянул на помощницу, губы у него задрожали.

— Скажи-ка лучше, кто-то собирается послать в деревню рабочую группу?

— Это да. Но поскольку это дело решённое, мы уже не можем вмешаться.

Чуньюй Баоцэ, ссутулившись, медленно прошёлся по комнате и, покашливая, сказал:

— Цзитаньцзяо для меня целительное место, и если какие-то ублюдки вздумают устраивать там шум, то пусть пеняют на себя!

Замдиректора уже опустила руки, но тут Чуньюй Баоцэ повернулся к ней, и она опять схватилась за грудь:

— Вам не нужно ни о чём беспокоиться, я остановлю этих ублюдков, и вы сможете хорошенько там отдохнуть…

Чуньюй Баоцэ одобрил её порыв:

— Ну и славно! Такое только тебе по плечу, потому что сама понимаешь! Внуку я это поручить не могу, улаживай всё лично, я тебе доверяю.

У замдиректора заблестели глаза, она хлопнула в ладоши и, приблизившись к Чуньюй Баоцэ, распахнула свой большой рот. В лицо председателю пахнуло рыбой, и он увернулся:

— Ну, ступай же.

В комнате остались двое. Подтяжкин обиженно повесил голову. Чуньюй Баоцэ протянул ему чашку кофе, но тот не взял.

— Знаю, вам нравятся эти деревенские хижины, — сказал он, — поэтому их не будут сносить…

Чуньюй Баоцэ улыбнулся и, прищурившись, склонился к нему:

— Провинился ты перед своим замом, а? Ты должен перед ней извиниться.

— Да она сука.

— Эта дамочка — любительница солонины, спозаранку уже рыбу ест.

Подтяжкин опять ругнулся:

— Сучка!

Улыбка слетела с лица председателя:

— Будь с ней поласковей, у неё много друзей.

— Она этим и пользуется.

— Почему вы с ней подружиться не можете?

Подтяжкин покраснел:

— Ну уж нет.

— А что она за человек?

— Ну это… — Подтяжкин облизнул губы. — Я тут думал об этом «интеллигентишке». Так вот, женщина рядом с ним вроде как выполняет роль военного советника.

Чуньюй Баоцэ хлопнул его по плечу:

— Когда все мысли только о работе, как тут уладить дела с собственным замом?

— Я и не буду ничего с ней улаживать.

— Ты к ней приставал, что ли?

— Да это было много лет назад, и то чисто формально.

Чуньюй Баоцэ загорелся любопытством:

— Вон как? Ну-ка расскажи дедушке.

Подтяжкин беспомощно огляделся по сторонам и опустил голову:

— В молодости я и не осмеливался о таком думать, а потом был слишком занят… Лишь несколько лет назад смог сделать передышку и понял, что нельзя же всю жизнь вот так прожить. Захотелось получше узнать женщин. Но первый блин, как известно, всегда комом. Решил я начать с зама — она же всегда под рукой. Но стоило ей открыть рот, как я сразу же к ней охладел.

— Как так?

— Ну не знаю, охладел и всё.

Чуньюй Баоцэ засмеялся и отлучился по малой нужде. Когда он вернулся из туалета, Подтяжкин рассеянно пялился в окно, кусая губы.

— До чего же ты честный, — похвалил его Чуньюй Баоцэ. — Жаль, что в наше время искренним людям некуда себя деть. У меня есть для тебя задание — искупи свою вину перед ней на деле.

— Я не смогу.

Чуньюй Баоцэ смерил взглядом Чуньюй Фэньфана и подумал, что тот растолстел ещё сильнее, чем раньше, а грудь у него выпирает, как у женщины. Он вздохнул не без сожаления.

Подтяжкин поднял голову:

— Так когда приступать к Цзитаньцзяо?

— Когда у меня отпуск закончится, подождите пока.

— А сколько ждать?

— Я сам не знаю…

Глава 16

Рыбацкий праздник

1

Велев Платине своевременно докладывать ему обстановку на побережье, Чуньюй Баоцэ сообщил:

— Там страшная холодина, а ещё чайки резвятся, жирные такие, а грудки и крылья чистые-чистые.

Платина не совсем понял, к чему эта информация, но сообразил, что она касается проекта по развитию побережья, и не осмелился пренебречь словами хозяина. Раз в два дня он докладывал обстановку, но все его отчёты сводились к простым «ничего нового», «всё по-прежнему». Однажды он сообщил:

— Замдиректора уехала на побережье, одна.

— Она умеет заводить знакомства, — ответил Чуньюй Баоцэ, — здорово ладит с людьми.

Стало теплее, ивы и тополя покрылись желтоватым пушком, а вместе с погодой улучшилось и настроение. В общении с Куколкой он стал больше говорить о текущей работе над переизданием его мемуаров; они вместе рассматривали абзацы, испещрённые пометками Колодкина. Куколка с нетерпением ждала выхода книги, старательно читала, а дочитывая до красных пометок, приходила в волнение:

— Вот здесь, здесь написано, что вы такого не делали!

Куколка решила, что Очкастого Кролика явно ждёт порка. Мельком глянув на хозяина, она заметила, что тот помрачнел. Он долго смотрел на эти пометки, не издавая ни звука. Через какое-то время он отодвинул стопку листов в сторону и принялся что-то чертить на оказавшейся под рукой почтовой бумаге. Сначала Куколка не придала этому значения, но увидев рисунок, испугалась. Порвав его, она выкинула клочки в корзину для бумаги. Он горько усмехнулся:

— Я прямо форменный злодей!

Куколка попыталась его утешить:

— Вы не должны так издеваться над собой. Ведь ваша болезнь прошла, и теперь всё наладилось.

— Моя болезнь никуда не делась.

— Да нет же, она давно прошла! Зиму пережили мирно и спокойно, скоро наступит весна. Верьте доктору.

— Я бы прописал этому доктору рецептик: пускай проведёт всю зиму и весну с замом Подтяжкина.

Куколка больше ничего не говорила, но в душе её поднялась тревога. После этой беседы она заподозрила, что здоровье председателя по-прежнему под угрозой. Когда он держал чашку, она заметила, что руки его дрожат, так что несколько капель кофе выплеснулось ему на грудь. Она поспешила за салфеткой, которую повязала ему вокруг шеи. В этот момент он показался ей большим ребёнком.

В дверь постучали; это была начальница смены Застёжка. Она сказала, что снова явилась замдиректора и просит аудиенции. Чуньюй Баоцэ торопливо поставил чашку:

— С этим нельзя тянуть.

Он знаком позвал Куколку пройти с ним в Восточный зал.

По непривычно торжественному выражению лица зама можно было сделать вывод, что у некоторых людей, получивших ответственную задачу, пропадает улыбка и со временем начинают расти усы. Чуньюй Баоцэ хотел подколоть её, но сдержался и вместо этого спросил:

— Как дела на фронте?

Заместительница взглянула на Куколку, стоявшую рядом с ним, облизала губы и ничего не ответила.

— О, не беспокойся, говори всё как есть.

Та шагнула вперёд и, понизив голос, заговорила:

— Тот парень, ну то есть Очкастый Кролик, — боюсь, что с ним будут неприятности.

Чуньюй Баоцэ весь обратился в слух.

— Он слишком зазнался, ни с кем не считается. И самое неприятное — он совсем от рук отбился, по поводу и без повода бегает на курсы домоводства, чтобы попялиться на девчонок!

Улыбка на лице у Чуньюй Баоцэ понемногу таяла.

Хлопнув себя по ляжкам, замдиректора с чисто мужской жестикуляцией воскликнула:

— Это ни в какие ворота не лезет! Там что, его вотчина? — Губной желобок у неё под носом напрягся, и она уставилась на Чуньюй Баоцэ в упор: — Председатель, как считаете, велеть охранникам, чтобы настучали ему по шапке?

— Гм, это… Разберись-ка с этим юнцом! Ты верно говоришь, это не его вотчина.

У Куколки в душе поднялась волна возмущения. Заместительница меж тем продолжала:

— Это первое, о чём я хотела вам доложить. Второе: близится рыболовный сезон, но оживлённее не станет. Раньше прибрежные деревни каждый год вместе праздновали открытие рыболовного сезона, но в этом году праздника не будет.

— Почему?

— Потому что уже скоро начнутся работы по нашему проекту, и настроение в деревнях совсем не праздничное.

Чуньюй Баоцэ вскинул голову:

— А как вернуть им праздничное настроение?

Замдиректора пришла в замешательство:

— Боюсь, что никак! Помыслы рыбаков сейчас далеки от морских просторов, так что им не до праздника.

Чуньюй Баоцэ замотал головой:

— Это нехорошо, ой как нехорошо. — Он сразу же подумал о фольклористке: — Та учёная женщина наверняка каждый год с нетерпением ждёт праздника, и эта весна её разочарует.

— Тут вы правы! В прошлые годы во время подготовки к празднеству она с волнением сновала на сцене и за сценой, а в день самого праздника безостановочно фотографировала…

Куколка внимательно наблюдала за беспокойством, отразившимся на лице Чуньюй Баоцэ. Он расхаживал по залу, затем подошёл к окну, прильнул к подоконнику и через некоторое время сказал заместительнице:

— Ты должна убедить эти три деревни устроить праздник в честь открытия рыболовного сезона, об остальном потом поговорим.

Та опустила глаза:

— Подтяжкин всю зиму наведывался на побережье по делам и здорово запугал местное население. Он сейчас вообще никого не слушает, — говорила она, внимательно наблюдая за выражением лица хозяина.

Чуньюй Баоцэ выругался:

— Пузатый болван!

— Сейчас мне приходится изыскивать все возможные средства, чтобы исправить положение. Вы знаете, что я уже практически подружилась с фольклористкой, даже делала ей подарки. Я хотела взглянуть на вышитых ею мандаринок, но она вела себя со мной крайне осторожно. Я подарила ей небольшой мешок лепёшек сяоцяобин — традиционного угощения на праздник открытия рыболовного сезона, она меня поблагодарила…

Чуньюй Баоцэ внимательно слушал, и когда она прервала свою речь, заторопил:

— Продолжай. Как она провела зиму? Хорошо?

Замдиректора кивнула и сразу покачала головой:

— Уж больно она нежная: чуть подует резкий ветер с моря, и кожа у неё сразу краснеет и становится влажной. Печка в её доме осталась ещё с дореволюционных времён, греет отлично, не даст замёрзнуть. И всё равно у неё на лице написана досада, хотя, если подумать, она в деревне всего лишь гостья — что ей мешало взять ноги в руки и сбежать, как только в деревне стало неспокойно?

Чуньюй Баоцэ поник головой; он думал об Оу Толань, думал о той старинной печке высотой по пояс, которая обогревала её дом.

— Есть информация, что фольклористка собралась ехать на остров, чтобы попасть на праздник — она такую возможность не упустит.

— На какой остров? На тот, что видно из деревни? — Чуньюй Баоцэ повысил голос.

— Нет, я слышала, она поедет на тот, что поменьше, который находится восточнее. Там есть храм морского божества, где ежегодно собираются целые толпы людей, чтобы возжечь благовония.

Чуньюй Баоцэ застонал:

— О небо, вот оно как. Вечно ты всё самое важное рассказываешь в последнюю очередь.

2

Чуньюй Баоцэ решил поехать на остров на празднование открытия рыболовного сезона. Это было для него в новинку, но, конечно, влёк его туда отнюдь не праздник. Он велел разработать для него детальнейшую программу поездки, а заодно как можно подробней разузнать о самом острове. Это был второй по величине остров из ближайших к побережью, его населяло триста с лишним семей. За сотню лет рыболовное дело здесь достигло процветания, рыбаки жили безбедно, на сегодня имели в своём распоряжении более десятка суден для глубинного рыбного промысла и дополнительно занялись разведением марикультур. Все без исключения местные жители были заняты в туристической сфере: на острове имелось множество ресторанов, погружающих туристов в атмосферу рыбацкого поселения, а также небольшие гостиницы на несколько номеров. Узнав, что Оу Толань собралась не просто присутствовать на празднике, но и пожить на острове несколько дней, он возликовал:

— Узнайте, в какой гостинице она поселится, на какой срок и будет ли с ней кто-то ещё.

Платина доложил, что едет она одна, остановится там как минимум на неделю и намерена не только поучаствовать в самом праздновании, но и как следует изучить остров. Чуньюй Баоцэ воодушевился. До отъезда оставалось три дня, пора было собираться в дорогу.

Замдиректора подняла большой палец вверх:

— Вы с любой задачей справитесь одной левой.

Он посмотрел на неё:

— Ты это о чём?

— У Шаюань из Цзитаньцзяо во всём её слушается, так что, когда поедете на остров развеяться, заодно приберите её к рукам.

Он чуть не подпрыгнул:

— «Прибрать»? Я что, бандюга с большой дороги?

Замдиректора засмеялась, прикрыв рот ладонью:

— Я имею в виду, что вы можете её образумить, перетянуть на нашу сторону.

Чуньюй Баоцэ с безрадостным видом добавил:

— Чтобы она его ради нас под каблуком держала?

— Её он точно послушается. Приберёте её к рукам — считайте, полдеревни у вас в кармане.

— Ну что ж, тогда приберём.

Куколка тщательно собрала его в дорогу, не забыв ни об одной мелочи: консервы, мазь от укусов, витамины и даже томик стихов. Ей не хотелось отпускать его одного, и она предложила ему взять с собой секретаря Платину:

— Вдруг с вами что-нибудь случится… Не забывайте, что вы уже в возрасте…

— Вот как выживу из ума, буду делать по-твоему.

Куколка прикусила язык.

— Смотри, как следует веди дела здесь, в тылу! Когда кончится бой, я велю удостоить тебя высшей награды, — он похлопал её по плечу.

В утро отъезда лицо обвевал прохладный ветер. Чуньюй Баоцэ бросил сумку в багажник джипа и завёл мотор. Подморозило, и он надел серое пальто, обмотал шею махровым шарфом, а рядом с собой положил ватную шапку. В сумке лежало две куртки, одна из них — кожаная. Никаких европейских костюмов он брать не стал. Глядя вслед удаляющемуся автомобилю, Куколка сказала Платине:

— Он всё считает себя юношей. Когда ему исполнится семьдесят, я от него ни на шаг отходить не буду.

Чуньюй Баоцэ, преисполненный радости, гнал с ветерком.

— Из-за жизненных обстоятельств в моей молодости не нашлось места любви и отношениям. Таких несчастных людей, как я, ещё поискать, кроликам и то лучше, — пробурчал он, — да и птицам тоже.

Он ударил по рулю:

— Однако сколько от этого хлопот и волнений, с таким только молодое сердце справится. Небесный владыка — всё равно что жалкая старая кляча: пока не отхлестаешь кнутом, не пустится вскачь.

Он поддал газу, и джип затрясся: дорога здесь всегда была ни к чёрту. Он стал представлять себе момент встречи. Она решит, что это просто совпадение: такой большой начальник, оставив дела, наслаждается гуляниями по случаю открытия рыболовного сезона, — на такое способен только истинный поклонник фольклора! «Ах, какая честь, рад вас видеть, и вы здесь, как же я рад!» Они поприветствуют друг друга, и так начнётся их случайная, прекрасная встреча.

Автомобиль направлялся прямиком на пристань, где несколько грузовых судов с разнообразной поклажей готовились взять курс на разбросанные в море острова. Утопая в гомоне человеческих голосов, Чуньюй Баоцэ въехал на верхнюю палубу парома. Лодочник в замасленной синей форме сыпал сердитой бранью. С превеликим трудом припарковавшись и поставив машину на ручник, Баоцэ зажмурился и стал вспоминать свою прошлую поездку на остров, ту миниатюрную женщину, которой был одержим У Шаюань, и птичий питомник. Питомник был очень даже хорош, ведь в нём Чуньюй Баоцэ нашёл ответ на вопрос, кто был соперником У Шаюаня. К тому же там столько удивительных, редких птиц. «Как много у нас диковинных пернатых! — сокрушённо вздохнул он. — И когда они исчезнут все до одной, мир станет скучным».

Паром рассекал морскую гладь, напоминающую голубой атлас. Безграничные просторы. Красота. Как и в прошлый раз, Чуньюй Баоцэ смотрел в окно машины, пока они не пристали к берегу. На острове оказалось ещё теснее, чем он ожидал; в маленьких переулках, помимо встречающих и принимающих груз, тянулся длинный ряд прилавков с морепродуктами. Его внимание привлекла крупная розовая каракатица: он вытянул шею и долго её разглядывал. Хозяин прилавка громко крикнул ему:

— Она ещё живая, забирай!

Чуньюй Баоцэ поспешно надавил на газ. Ах, снова хижины и вымощенные чёрным камнем мостовые; глаз резали новые здания, разбросанные тут и там, одноэтажные и двухэтажные, все как одно облицованные плиткой — издалека они напоминали незаживающие раны лежащей на земле птицы. Его гостиница называлась «Тяньхэ» — «Встреча, предначертанная небом». Это было одно из тех новых двухэтажных зданий, которые отнюдь не радовали глаз, и единственное, что утешало, — это его название. Он воображал, что их с Оу Толань случайная встреча, быть может, действительно воля неба. Ему не терпелось узнать, где поселилась эта женщина, приехавшая накануне. Он завёл беседу с хозяином, расспросил о завтрашнем празднике и о приезжих, которых в этот период год от года становилось больше. Хозяин сказал, что приехали отовсюду — и с севера, и с юга.

— А есть кто-то со столичным говором?

— Конечно, кого только нет, есть даже одна в шляпе с перьями.

О фольклористке разузнать не удалось, а перья на шляпах его не интересовали.

Время было ранее. Оставив вещи в номере, он решил выйти прогуляться: ему не терпелось увидеть место, где завтра состоится церемония открытия рыболовного сезона. Номер был на втором этаже — единственный двухкомнатный номер в этой гостинице. Спустившись вниз, он нарочно заглянул в столовую: внутри ни души, только несколько коричневых круглых столиков, телевизор на стене включён. Выйдя из гостиницы, он сразу же увидел женщину в шляпе с пером. Со спины её фигура выглядела высокой и изящной, у неё была тонкая талия и округлый зад, который отчаянно покачивался при ходьбе. Из парадной чёрной шляпы торчали два красных пера, которые напоминали маленькие развевающиеся знамёна. Он ускорил шаг, желая обогнать её и взглянуть спереди. Его ждало разочарование: с косметикой перебор, синие веки и накладные ресницы, на шее болталось ожерелье из крупных жёлтых жемчужин. Он отвернулся и стал смотреть в другую сторону.

В северо-западной части острова располагался иссиня-чёрный храм божества моря; к одной его стороне примыкали свежевозведённые подмостки. Эта земляная терраса вульгарно пестрела яркими красками, глаза слепили большие поперечные полотнища и цветная иллюминация. Кто-то проверял звук: то и дело до слуха доносились «A-а!», «Алло-алло», «Девушка, сядь на нос лодки…». Здесь слонялось несколько туристов, которые, как и он, решили заранее осмотреться. Войдя в маленький храм, он обнаружил, что статуя морского владыки изваяна совсем недавно, цвета внутри слишком яркие, а воздух наполнен удушливым запахом возжигаемых благовоний, так что долго находиться в храме он не смог. Выйдя на улицу, он сразу увидел вдалеке женщину с рюкзаком на чересчур длинных лямках. У него перехватило дыхание. Женщина направлялась в его сторону, но, когда она приблизилась, оказалось, что он её не знает.

Обогнув подмостки, он прошёл на север, затем повернул на восток к тихому, уединённому берегу. Вдалеке виднелись очертания других островов и несколько лодок. В нос ударила вонь тухлятины — она доносилась с фермы, располагавшейся неподалёку от берега. Ферма эта выглядела как заливное поле, и вся морская поверхность вблизи берега превратилась в укрытую водой пашню. Какая жалость. Ему не верилось, что такой прекрасный остров окружён «заливными полями». Он снова подумал о Цзитаньцзяо: там-то этого не увидишь! Этот «интеллигентишка», очевидно, очень упрям и амбициозен, потому-то он так крепко привязал к себе фольклористку. Вблизи берега вонь стала совсем невыносимой, и он повернул обратно к деревне.

Он обратил внимание, что на острове было полно закусочных. Ближе к полудню все они оживились: казалось, количество посетителей в них моментально увеличилось в десятки раз. Обойдя по меньшей мере пять или шесть заведений, он заметил, что все они в целом одинаковы: там подаются исключительно свежие морепродукты, которые жители острова готовят традиционными способами. Он искал глазами знакомый силуэт и не находил. В последней закусочной, уже направляясь к выходу, он вновь увидел ту женщину с пером на шляпе: она поедала устриц размером с кулак, но, почувствовав на себе его пристальный взгляд, сразу же подняла бокал с пивом, словно предлагая тост. Он кивнул ей и вышел.

В гостинице, где он остановился, еда была далеко не высшего качества: по свежести ей было не угнаться за тем, что предлагали в ресторанах, зато стоила она отнюдь не дёшево. Председателю нравилось, что здесь тихо: неугомонные туристы разбрелись по острову, обедать и ужинать можно было в полном одиночестве. Устроившись в уголке, он, как делал обычно дома, аккуратно повязал салфетку и принялся тщательно жевать. Официант принёс большое блюдо с варёными жёлтыми мактрами, при виде которых он тихонько ахнул. Когда он вытаскивал моллюска из его красивой раковины, в столовую кто-то вошёл. Высасывая нежнейшее мясо моллюска, он поднял голову, и язык его словно зажали в тиски. Ойкая и потирая руки, он взволнованно поднялся с места.

— А, это вы, господин Чуньюй! — В столовую вошла та самая женщина, которой всё это время удавалось скрываться от него, та самая Оу Толань…

Глаза её блестели радостным удивлением, которое ни с чем нельзя было спутать. При виде её взгляда Чуньюй Баоцэ растрогался. Взяв себя в руки, он улыбнулся, показывая свои крепкие ровные зубы и выжидающе стоя перед своим столом. Она подошла. Легонько пожала ему руку. Её ладонь была мягкой и тёплой. Надо же, совсем маленькая ладошка. Казалось, он только сейчас обратил внимание, какая у неё длинная изящная кисть. Это была не рука трудового человека, это была… ладонь фольклориста.

— Если я правильно понимаю, вы приехали на праздник открытия рыболовного сезона. — Он пригласил её сесть напротив. — Вот уж не думал вас увидеть! Как здорово встретиться здесь со специалистом!

— Вы так давно не появлялись в Цзитаньцзяо. Эта зима выдалась суровой — холоднее, чем предыдущая. Ну ничего, я прекрасно провела время у печки за чтением книг, в том числе и вашей.

Чуньюй Баоцэ почувствовал, как лицо его запылало:

— Навязал я вам чтение своей бездарной писанины, лишние труды на вашу голову, а вы и впрямь прочли, потратили своё драгоценное время, — говоря это, он подал знак официанту, чтобы тот принёс ещё один прибор, и подтолкнул к гостье меню. Оу Толань начала было отказываться, но он тут же предложил: — А ужин за вами.

— Впервые вижу, чтобы предприниматель писал таким насыщенным слогом, а самое удивительное, что в книге так много эпизодов, не связанных с вашей работой. Эти эпизоды меня особенно заинтересовали. — Оу Толань осторожно переместила свой рюкзак на длинных лямках, с которым была неразлучна, к себе на колени. Он спросил, на каком этаже она поселилась. Она ответила, что на первом, в номере в конце коридора.

— Какая замечательная возможность, я столько смогу узнать от вас! Но мне ужасно неловко вас беспокоить. Я-то приехал из праздного любопытства, а вы здесь для научного исследования!

На лице его читались искренность и пылкая страсть. Оу Толань с улыбкой покачала головой:

— Не настолько всё серьёзно. Праздник я видела уже много раз, хотя на этом острове я впервые. Давайте завтра вместе пойдём посмотрим…

За обедом Чуньюй Баоцэ выяснил, что Оу Толань приехала на день раньше и уже навестила кое-кого из старых рыбаков. До чего же разные бывают люди: она так скрупулёзно и основательно подходит к работе! Он рассказал, что ходил к храму божества моря и счёл, что украшено там всё чересчур аляписто. Оу Толань согласилась:

— Вы правы. Но так происходит везде: денег на проведение тратится с каждым годом всё больше, а праздник всё сильнее отдаляется от своего первоначального образа. Руководство переусердствовало; пригласили даже певцов из города, да ещё заставляют старых рыбаков репетировать.

— Что репетировать?

— Жертвоприношение божеству моря, исполнение запевок — слова-то в них новые, только лишние хлопоты старикам.

— Вот оно как. А вы видели репетиции?

Оу Толань кивнула:

— Они репетируют на спортплощадке начальной школы, сегодня будет ещё одна репетиция.

— Может, сходим посмотрим?

— Давайте.

3

Чуньюй Баоцэ и Оу Толань добрались до школьной площадки. Старинная школьная постройка пробудила в председателе любопытство: это был просторный сыхэюань, возведённый из иссиня-чёрных камней островной породы, в его центре находился вымощенный каменными плитами двор размером в половину футбольного поля. Это и была спортивная площадка. Здания, вероятно, изначально имели тростниковую крышу, но сейчас их покрывала поношенная черепица. Эти строения мало чем отличались от обычных жилых домов, разве что были чуть повыше. Оу Толань рассказала, что это место, как она выяснила, раньше принадлежало самой большой семье на острове. Потом семья сбежала, а дом отошёл деревне.

— Значит, бывший хозяин, владелец рыбных промыслов, был тираном, — предположил он.

— Он был богат, но и достаточно добр: по рассказам здешних стариков, каждый год к открытию рыболовного сезона его семья брала на себя подготовку жертвоприношений.

Чуньюй Баоцэ обратил внимание, что у восточной стены собрались люди с красной шёлковой материей на поясе, и понял, что они пришли репетировать; среди них было много стариков. Чуньюй Баоцэ с Оу Толань направились туда. Кто-то поприветствовал Оу Толань — очевидно, они были знакомы. Указывая на Чуньюй Баоцэ, она обратилась к одному из стариков с чёрным пятном на лице:

— Здравствуйте, этот господин тоже приехал специально для того, чтобы послушать запевки.

— Хо-и! — ответил старик.

Она продолжила:

— Если бы вы пели настоящие старые запевки, было бы ещё лучше.

— Хо-и! — опять отозвался старик.

Оказалось, это местная знаменитость — «король запевок», он был запевалой уже более пятидесяти лет. Когда речь зашла о завтрашнем выступлении, старик заговорил, широко раскрывая рот:

— Тут половина — новички, от них проку мало.

Говорил старик очень громко, наверное, был глуховат. Стоявший рядом мужчина лет сорока подошёл к ним и стал нахваливать старика:

— Скажу без преувеличения: этот старый запевала в былые годы был знаменит на много сотен ли вокруг! Нет никого, кто его не уважал бы! Однажды во внешней гавани пришвартовалось большое судно аж из Тяньцзиня — здоровенное, с парусами; они спешили поскорее выйти в море, а тут, как назло, от дождя канаты намокли насквозь, не слушались, никак не удавалось паруса натянуть! В конце концов матросы так занервничали, что позвали нашего запевалу. Он привёл своих молодчиков, они как затянули «парусную запевку», глядь — парус-то и подняли!

Старик понял, о чём рассказывают, заморгал глазами, моргал-моргал и вдруг прокричал остальной компании:

— Хэй-хэй… Хоу… Йо-ху-хай! Хай!

С десяток человек, словно очнувшись, дружно вытянули шеи и подхватили:

— Хай-я-хэй-я-хэй… Ай-ха-хай-хай! Хай-хай-я-ай… Хэй-хэй! Хэй-хэй!

— Йо-а-жан-о… Хао-хао! Хао-и-я-ха… Ха-ха! — Голос старика зазвучал пугающе грубо; он взмахнул обеими руками, словно вцепившись в какой-то груз весом в тысячу цзиней, резко опустил и снова поднял. Его острый, пронзительный взгляд устрашал.

— Хао-вэй-вэй-хай-я-хоу… Хао-ай-хай! Хай-ай-хай! Ха! Ха-ха! Хао-вэй-вэй-хай-я-хоу… Хай-ай-хай! — Все присутствующие, округлив глаза, уставились на руки старика, взлетающие в воздух, и наблюдали, как движутся его грубые пальцы. Каждый его жест сопровождался громогласным рёвом, от которого закладывало уши. Пение длилось какое-то время, как внезапно разразившийся ливень. Старик запрокинул голову и прищурился, расслабил крепко стиснутые зубы и исторг долгий, тягучий звук:

— И-я-и-хай… Ай-ай… И-я-и-я…

Все дружно подхватили его протяжный стон и зашатались, словно их качало на палубе. Все ладони сжались, вцепившись во что-то невидимое, — этим чем-то могли быть лишь сырые канаты, — и, крепко сжимая, упорно тянули. Настал самый напряжённый момент. Раздался шипящий звук, в любую минуту канат мог оборваться, и тогда пиши пропало. В какой-то миг воцарилась критическая тишина, не нарушаемая ни единым звуком. Она длилась секунд тридцать, а потом раздался хлопок: раздув щёки, старик вытолкнул изо рта воздух и издал ещё более яростный клич. Сразу же вдогонку понеслись учащённые ритмы, которые не ослаблялись больше ни на секунду; канат натягивался всё туже и туже, медленно продвигался, расправлялся, разбрызгивая во все стороны капли воды. Огромный парус пополз вверх по мачте, сопровождаемый скрипом, канат колыхался под порывами ветра, гудя, как натянутая тетива, а вокруг голосили чайки.

— А-а-о-о, ха-цзай! Ха-цзай! Ху-я-и-я! Хао… Хао… Ху-а-ху-а… Чжэ! Чжэ! Ху-а…!

Стряхнув с себя пот, как дождевые капли, все дружно замерли. Куртка на старике когда-то успела расстегнуться, демонстрируя его разгорячённую грудь. Чуньюй Баоцэ не мог закрыть рта от изумления: он смотрел то на старика, то на Оу Толань.

— А, стало быть, парус вот так… и поднимают! — выдохнул он дрожащим голосом.

Оу Толань приблизилась к старику и что-то тихо говорила ему. Тот жестикулировал и кивал. Несколько молодых людей с раскрасневшимися лицами неотрывно смотрели на них. Она восхищённо воскликнула:

— Это было потрясающе, это лучшая «парусная запевка» из всех, что я слышала! Как было бы здорово, если бы и завтра вы её спели!

Какой-то мужчина средних лет скривил губы:

— Не получится. Завтра вы будете слушать «запевку с сетями» и «запевку с вылавливанием рыбы», а под конец — «запевку для главной мачты».

— «Запевку для главной мачты» я слышала, очень звучно и мощно… — ответила она.

Мужчина покачал головой:

— Она очень короткая, её полагается исполнять пять-шесть раз подряд. Да и слова изменили, теперь там так: «Ах, благоденствие! Ай, выйдем в плавание! Поднимай! Хай-я-хан-а! Благоденствие! Ха-я-ха-я…» Вот так!

Пока они беседовали, старик отвязал красную материю, достал трубку и закурил. Подошёл мужчина в очках и, бросив взгляд на Оу Толань и Чуньюй Баоцэ, обратился к артистам, сидевшим на корточках:

— Днём будет последняя репетиция, отработаем построение, а завтра вас будет снимать телевидение.

Старик не удостоил его вниманием. Выколачивая трубку, он сказал:

— Эта красная тряпка жуть какая неудобная, я же говорил, это вам не янгэ[26].

— Без красного шёлка не будет нужной атмосферы, у нас же праздник. И ещё: во время запевок вы должны будете подойти поближе к микрофонам и поднять руки, вот так. — Очкастый продемонстрировал, как нужно поднять руки.

Чтобы не мешать репетиции, Оу Толань и Чуньюй Баоцэ отошли подальше, а затем вышли с площадки. Чуньюй Баоцэ всё ещё пребывал под глубоким впечатлением от увиденного представления с запевкой; из далёкой молодости до его ушей вновь донёсся клич из каменоломни… Он сказал:

— Как было бы здорово, если бы вы записали эту «парусную запевку».

Она кивнула, давая понять, что не упустила эту возможность.

— Похоже, завтра нас ждёт внушительное зрелище, жду не дождусь, — сказал он.

— Это точно, в последние годы такие мероприятия проводятся всё с большим размахом, но, к сожалению, теперь делают слишком сильный упор на шоу. На самом деле настоящие запевки совсем не такие. К примеру, та, которую мы только что слышали: по большей части мелодия прослеживается слабо, а ритмика сильная, и это лишь подчёркивает практическое назначение запевки. Только когда выполняется не очень тяжёлая работа, запевка может быть лиричной, с плавной мелодией… Слышали? В этой запевке каждые два такта составляли структурную единицу, на протяжении всей песни шло чередование, двадцать тактов составляют музыкальную строфу, а вся песня состоит из трёх музыкальных строф. На двадцатом такте происходило смягчение, а затем темп ускорялся… — Она увлечённо объясняла тонкости построения запевки, но тут почувствовала на своём лице обжигающий страстью взгляд и умолкла.

— А, вот оно как! Вы так многому могли бы меня научить… — сказал Чуньюй Баоцэ с искренним восхищением, стараясь при этом держать подобающую дистанцию. — А я, пока слушал запевку, позабыл обо всём на свете; мне казалось, я стою в порту после дождя, сердце так и замирало…

Они, как и условились, поужинали в гостинице за счёт Оу Толань. После ужина Чуньюй Баоцэ предложил ей прогуляться по берегу, и она согласилась. Улицу освещали редкие фонари, но, к счастью, вскоре взошла луна. На прохладном берегу людей было совсем мало, и те в основном приезжие — они бродили небольшими компаниями по двое или по трое. Чуньюй Баоцэ и его спутница говорили мало, просто неспешно брели в тишине. Этим вечером председателя охватило особое чувство: его волновали эта яркая луна и эти люди, бродившие под её лучами. Ему чудился беззвучный диалог, струящийся в такт серебристому лунному свету, спокойный и неспешный. В воздухе разливался аромат, похожий на благоухание роз, и мало-помалу затапливал всё вокруг. Ощущение счастья было настолько густым и удушающим, что он немного расстегнул куртку.

— Я всё лучше начинаю понимать, почему вы не хотите уезжать из деревни, вам нравится море. Маленькие местечки действуют на человека благотворно, а большие, напротив, высасывают энергию. Какой вечер, как здесь тихо и спокойно… — Чуньюй Баоцэ хотел сказать ещё что-то, но подумал, что это неважно.

Оу Толань смотрела на иссиня-чёрную поверхность моря, освещаемую луной:

— Вот здесь настоящие просторы!

Побродив час с лишним, они вернулись в гостиницу. Чуньюй Баоцэ поднялся на второй этаж и в коридоре столкнулся с женщиной в шляпе с перьями. Он посторонился, пропуская её, но она замешкалась и застенчиво взглянула на него:

— Господин, мы, стало быть, соседи!

Оказалось, она живёт на втором этаже в восточном номере, прямо над номером Оу Толань. Проходя мимо неё, он разглядел, что её большие круглые глаза — с отдающей в желтизну конъюнктивой. Ей было за тридцать, и над верхней губой виднелась густая сеть морщинок. Спускаясь по лестнице, женщина оглянулась и загадочно кивнула.

Той ночью он и так спал не очень крепко, да ещё, как только забрезжил рассвет, снаружи донёсся шум. День предстоял незаурядный, на улице с раннего утра звучали репродукторы. Подождав немного в пустой столовой, Чуньюй Баоцэ позавтракал один. Затем он вернулся в номер за кое-какими вещами, немного постоял в нерешительности у двери в глубине коридора на первом этаже и в конце концов постучал. Едва открыв дверь, хозяйка номера сказала:

— Пора выходить. Спалось так себе, так что я встала рано…

Выглядела она отлично, по её лицу незаметно было, что она плохо спала.

— А, ну да, да, — поддакнул он.

Он несколько раз за ночь просыпался и слышал в коридоре чьи-то крадущиеся шаги. Один раз он не выдержал и выглянул за дверь, но ничего не увидел. Тогда он понял, что ему просто послышалось.

С раннего утра на небольшой площади перед храмом божества моря было не протолкнуться, количество людей поражало. Людские потоки стекались на площадь. Рядом с входом в храм стояла большая бронзовая курильница, в которой горело несколько ароматических свечей толщиной с пиалу. Взрывы хлопушек оглушали, повсюду разлетались окутанные дымом разноцветные конфетти, люди то и дело кашляли. Чуньюй Баоцэ и Оу Толань, прикрыв рты и носы, пытались увернуться от разлетающихся петард и просочиться поближе к сцене. Оу Толань несколько раз оказывалась зажата в толпе, и председателю приходилось вытаскивать её за руку. На лбу у неё выступили капельки пота, а когда она их утирала, на нём оставались грязные следы, и её раскрасневшееся лицо было по-своему очаровательно. Тяжело и часто дыша, она выдернула свою руку из его ладони, и тут до него дошло, что её давно уже надо было выпустить. Послышалось утробное завывание, которое моментально перекрыло звонкие взрывы петард. Показались десять с лишним дюжих мужчин в синих одеждах, вышитых золотой нитью. Они несли на плечах огромные горны. Несколько полицейских, обеспечивавших порядок, расчищали для них дорогу, грубо расталкивая толпу, и два больших, отливавших золотом горна длиной больше чжана[27] с рёвом приблизились к сцене. В это же время начал движение парадный строй из двадцати восьми свиней, побритых наголо и выкрашенных в ярко-алый цвет. Свиньи были отборные, тучные до невозможности. Их выстроили перед курильницей — они предназначались для жертвоприношения морскому божеству. Отрывисто ревел большой репродуктор, кто-то поднялся на сцену и постучал по микрофону. Несколько людей в официальных костюмах вышли на помост и выстроились в ряд, сложив руки на животе. Руководитель церемонии громко объявил:

— Мы официально начинаем празднование открытия рыболовного сезона!

После чтения молитвы, славословий в честь божества моря и молений о благословении началось исполнение рыбацких запевок. Запевалой был всё тот же старик, только в отличие от того, что они наблюдали на вчерашней репетиции, лица у всего хора были разрисованы красными и коричневыми красками, а широкие брови подведены, что придавало гримасам устрашающий вид. То ли из-за нервного напряжения, то ли по какой-то другой причине голос у старика сегодня звучал иначе, а хор пел пронзительно и несколько раз фальшивил. Текст запевок был целиком новый, пение звучало отрывисто и нечётко, можно было различить лишь отдельные слова типа «процветание» и «высокий прилив».

— Это какой-то хаос, это невозможно ни слушать, ни петь.

Такими словами Чуньюй Баоцэ хотел утешить Оу Толань, в голосе его звучало глубокое сожаление. Он даже хотел сказать: «Меня-то такие вещи ни капли не волнуют, но как можно заставлять вас… Вас, драгоценное существо! Нельзя подвергать вас таким мучениям, это уже слишком, так пугать вас, так утомлять!» Но он этого не сказал. Ему хотелось вывести её отсюда за руку, но когда он повернулся к ней, то застыл от изумления: её лицо озаряла радость, она увлечённо наблюдала за происходящим фарсом, не отвлекаясь ни на мгновение. «Вот это настоящая фольклористка!» — вздохнул он про себя. В тот момент, когда истинный учёный должен проявить терпение и ни с чем не сравнимую выносливость, он ни одним из этих качеств похвастаться не мог: наверное, ему придётся учиться у неё всю жизнь. Думая так, он немного успокоился, включил всю свою скромность и готовность внимать наставлениям и молча стоял рядом с ней.

4

Шумное, грандиозное празднование наконец завершилось. Приезжие сначала гуляли по берегу, но вскоре вонь с фермы всех разогнала. Они разбрелись по ресторанчикам, чтобы отведать местных морепродуктов, и по сувенирным лавкам, чтобы закупиться перед отъездом ожерельями из раковин и прочей ерундой. Чуньюй Баоцэ, как и фольклористка, радовался скорому отъезду туристов и тому, что на остров вернутся тишина и покой. Он был счастлив, что Оу Толань не собиралась покинуть остров сразу по окончании праздника, и настроился на то, что проведёт предстоящие дни в полной безмятежности. Он знал: теперь у них будет возможность ходить друг к другу в гости и вести более задушевные беседы. В окутавшей их церемонной атмосфере можно было уловить нечто до боли знакомое и в то же время неизведанное — самые редкие и ценные составляющие человеческой жизни. Он поймал себя на том, что стал осторожнее, стал скрывать чисто мужское проявление внимания и заботы, прятать под личиной серьёзности и самоуважения мелкие слабости, возникающие нередко в общении между мужчиной и женщиной. Как долги и в то же время коротки, как прекрасны и томительны были эти дни на острове! Много раз на дню он порывался постучать в её дверь, усиленно изыскивал разнообразные мотивы для встреч. Самым естественным и удобным поводом он считал вопросы по фольклористике.

— Обидно то, что в этот раз я не услышал в рыбацких запевках про Вторую Барышню. Не понимаю, с чем это связано, — неужели может быть такая огромная разница в фольклоре двух мест, которые расположены в часе плавания друг от друга? — спросил он её, замедляя шаг, когда они вышли из столовой после завтрака и шли по коридору первого этажа. Они были уже в паре метров от её двери, и он надеялся получить приглашение на чашечку горячего чая. Оу Толань, похоже, симпатизировала пожилому любителю фольклора, с таким упорством постигающему эту науку. Тронутая его прилежанием, она чувствовала, что её долг как учёного — нести знания в массы. Она ответила:

— Нет, вчера просто не было возможности, потому что эти запевки очень длинные. Помимо этого, ещё несколько запевок не исполнили, к примеру, «запевку гребцов» и «макрельную запевку». Последняя вообще редко встречается в других местах, её исполняют только когда празднуют обильный улов, она очень занятна. Я позавчера её записала, как-нибудь дам вам послушать.

Выслушав её, он выразил удивление и энтузиазм. Обычно, отказываясь сразу удовлетворить просьбу собеседника, принято объяснять причину, к примеру, сказать: «Извините, меня ждут дела, как-нибудь в другой раз». Однако Оу Толань, с улыбкой кивнув, явно собиралась без объяснений уйти в свой номер. В глубине души он оправдывал её, считая, что у женщин полно мелких дел, всяких мелочей — наверное, ей нужно нанести макияж, разобрать записи взятых интервью, да в конце концов в туалет сходить! С этими мыслями он, сдерживая огорчение и сожаление, собрался было уйти, но уже разворачиваясь, набрался смелости и спросил:

— Вы сегодня до обеда куда-нибудь пойдёте?

— Нет. Хочу побыть в номере, отдохнуть.

— Если это не покажется вам слишком бесцеремонным, я бы хотел пригласить вас к себе в номер на чашечку кофе, у меня есть кофе высшего сорта, даже лучше, чем тот, что я привозил вам в прошлый раз!

Она согласилась без колебаний:

— Спасибо, я к вам загляну через полчасика!

Ему показалось, что сегодняшний утренний разговор был формальным, в отличие от их прежних разговоров после приезда на остров и во время его визитов в Цзитаньцзяо, когда все их беседы — как долгие, так и краткие — были спонтанными и вежливыми. На этот раз она придёт к нему по его приглашению, на далёком острове будут только они вдвоём. Все их предыдущие беседы проходили с участием третьих лиц, чаще всего — в присутствии этого «интеллигентишки». Разница колоссальна, она в самой сути. Он выглядел непринуждённо, но в душе испытывал трепет, словно ступал по тонкому льду, опасаясь, что любая опрометчивость, любой промах провалят весь разговор. В эти тридцать минут до её прихода он напряжённо размышлял и решил, что самое главное — не касаться в разговоре Цзитаньцзяо. Он не верил, что У Шаюань принимал решения в одиночку, особенно после его визита в корпорацию этой зимой; трудно вообразить, что Оу Толань не в курсе ситуации. Если разговор зайдёт о проблеме с Цзитаньцзяо, это может всё разрушить, и ценный шанс будет упущен. Но о чём же с ней говорить? О рыбацких запевках? Ну разумеется.

И вот она пришла, весёлая, но сдержанная и с изысканными манерами. Когда она уселась и поднесла к губам чашку ароматнейшего кофе, он заговорил:

— Мне недавно приснилось, — ох, как раз после того, как Старый Сом рассказал ту историю, — мне приснилась Вторая Барышня. Я отчётливо видел, как она выглядит…

— Вот это да! Расскажите! — попросила она с искренним любопытством, ставя на место чашку.

— Так вот, даже когда я проснулся, то всё ещё помнил её взгляд, черты её лица, очень отчётливо помнил. На берегу озера она посмотрела на меня, и я пошёл за ней, мы достигли подножия небольшого холма, там рос густой лес и высилось здание, которое много лет простаивает без дела. Она вошла, я следом за ней, и с удивлением я обнаружил, что она сидит посреди главного зала, а перед ней на письменном столе — большой букет свежих цветов…

— Какой красивый сон!

— О да. Я потом сообразил, что эта Вторая Барышня на самом деле морское божество из легенд. Мне пришло это в голову, когда я увидел её во сне сидящей с гордо выпрямленной спиной.

Оу Толань кивнула:

— Вы верно говорите. Так эта красивая легенда и слилась с приморской традицией жертвоприношений. Это волшебная история, в которой фантазии воплотились, обрели конкретные очертания и ожили. С точки зрения фольклористики это имеет огромное значение.

Чуньюй Баоцэ взволнованно потёр руки — как студент, которого удостоили похвалы. Он тяжело задышал, глаза забегали, и он вздохнул:

— Надо, чтобы и у нас было собственное, знакомое нам морское божество, и чтобы у него жилище было ещё лучше. Тогда Второй Барышне не придётся мыкаться по свету, она уже достаточно настрадалась… Так что, — он поднял голову и взглянул на неё, — я принял кое-какое решение: хочу сделать из своего имения на склоне горы храм, посвящённый богине моря.

Лицо Оу Толань приобрело серьёзное выражение, будто она спрашивала себя, наяву ли происходит этот удивительный разговор. Смакуя напиток, она сказала:

— Ах, до чего ароматный кофе.

Чуньюй Баоцэ слегка покраснел. Он встал и снова сел. Поймав себя на том, что нервничает, он несколько раз легонько кашлянул. Когда он снова заговорил, голос его звучал хрипло:

— Да, ветер здесь холоднее, чем на том берегу… Ах да, я говорил о Второй Барышне, так вот, во сне её лицо показалось мне очень знакомым, и только позже до меня дошло, что она мне кое-кого напоминает, а именно — вас: у неё были ваши глаза, лицо. Правда…

— Господин Чуньюй, это уже чересчур…

— Но это правда! Я с такими вещами не шучу, ни в коем случае! Я лишь сказал всё как есть! Так выглядела та женщина в моём сне. Надеюсь, вас это не оскорбило…

Оу Толань улыбнулась:

— Ну что вы. Господин Чуньюй, просто это комплимент, который я едва ли могу принять, но я понимаю, что вы это говорите не из лести.

Именно её улыбка причинила председателю нестерпимую боль, а вовсе не её слова. Однако в душе его проснулось решительное упрямство, благодаря которому он сумел промолчать, а затем мягким и чистым голосом сказал:

— Я очень рад возможности рассказать вам лично этот сон. Я хочу сказать, что вы, как и эта девушка из легенд, так далеки от банальной реальности, и в то же время вы здесь, прямо передо мной! Да, однако для нас вы навсегда останетесь прекрасной легендой…

С улыбкой, застывшей в уголках губ, Оу Толань заметила:

— Вы как будто пытаетесь на что-то намекнуть.

— Но с того самого момента, с того летнего дня, как я увидел вас под навесом у моря, эта легенда решительно и бесповоротно поселилась в моём сердце…

— Под навесом? Это который в Цзитаньцзяо?

Так в разговоре всё-таки всплыло название, которого Чуньюй Баоцэ всячески избегал. Он пожалел о том, что упомянул об этом навесе, но это был эпизод, который так глубоко засел в его душе, что забыть его было невозможно. Он огорчённо опустил голову и соединил руки, словно сожалея о допущенной им непоправимой ошибке.

Однако, на его счастье, гостья не стала развивать тему Цзитаньцзяо. Помолчав немного, она начала рыться в своём рюкзаке. Глядя на её тонкие изящные руки, он подумал: «Я пожимал их, они такие нежные, такие горячие и именно поэтому необычайно сильные; они могут усмирить даже самое непокорное и свирепое существо; они могут даровать спасение, но способны и сокрушать всё на своём пути: всё зависит от их желания, они обращаются к тому, кому желают помочь; они — та таинственная и реальная сила, которая участвует в радикальных переменах, происходящих из века в век; они увековечены в живописных полотнах и в поэтических шедеврах, но их хозяйка, по-видимому, совершенно не в курсе всего этого…» Наконец Оу Толань нашла в рюкзаке то, что искала, — это была колонка размером чуть больше очешника.

— Послушайте «макрельную запевку», я вчера о ней говорила. — Она нажала на какую-то кнопку и стала настраивать телефон.

Всё это время Чуньюй Баоцэ наблюдал за её ловкими, подвижными пальчиками. В какой-то момент он почувствовал пресыщение, в низу живота поднялась волна, она прокатилась вверх по всему телу и вскоре накрыла его с головой. Прикрыв глаза и стиснув зубы, он ждал, когда волна схлынет. Его нижняя челюсть сильно дрожала, он вцепился в подлокотник дивана, так что у него вспотели ладони. Испустив глубокий вздох, он открыл глаза.

«Хай-йо-ай! А-хай-хай… Красные цветы да сладкие сливы, хай-йо, греби, честная компания, йа-а-йа, хай-йо-ай! Сильней греби, ай-хай! Красные туфельки, а-йа! Хай-йо-ай… Греби, честная компания, йа-а-йа, да не отвлекайся, красные цветочки да сладкие сливы, хай-йо, красные туфельки, а-йа! Хай-йо-ай…»

Протяжная мелодия отвлекла председателя и погрузила его в бескрайние, бездонные глубины. Словно боясь утонуть, он задрал подбородок и учащённо задышал.

— Невыносимая запевка — она в сотню раз страшнее, чем та, грубая и резкая. Это голос самого дьявола, это голос самого морского владыки… — Он стонал, крепко зажмурившись и словно умоляя: — От этой запевки аж дыхание перехватило и голова закружилась…

5

Как только взошла луна, Чуньюй Баоцэ вновь услышал за дверью лёгкие крадущиеся шаги. Он понял, что это лишь плод его сонной фантазии. Немного почитав, он отложил книгу и включил телевизор. Там шла передача из мира животных: чтобы выбить себе право на спаривание, некоторые звери вступают в кровавую конкуренцию и бьются не на жизнь, а на смерть. Он выключил телевизор: меньше всего ему сейчас хотелось смотреть эти старые как мир истории. Он понимал, что алчность и желание роднят даже самых непохожих существ, просто некоторые предпочитают существовать скрытно, не выставляя себя напоказ, либо перемещаться в другие сферы… Как только замолк телевизор, из-за двери вновь донеслись едва различимые шорохи. Он открыл дверь и испуганно вздрогнул: по коридору ходила та женщина в шляпе с перьями.

— А, так это вы, ещё не уехали? — Почувствовав, что голос его звучит грубовато, он добавил потише: — Прошу прощения.

Женщина радостно подошла к нему:

— А, господин, да, не уехала! До чего же красивая луна!

— И то правда, — он повернул голову к окну, посмотрел на небо и уже собрался закрыть дверь.

Женщина приблизилась ещё на шаг, и в нос ему ударил запах духов:

— Как только я вас увидела, ваше лицо показалось мне знакомым, но я постеснялась подойти познакомиться.

— Да ну, это вряд ли. Вы за кого меня приняли? — Он немного занервничал.

Женщина обеими руками схватилась за свою большую грудь, этим движением живо напомнив ему заместительницу Подтяжкина. Она сказала:

— Неужто не помните? Десять лет назад, у меня тогда в первый раз было…

— Правда? Такое прекрасное событие случилось? Очень ловко, но неправда! — С проворством юноши он развернулся, с силой захлопнул дверь и, приложив к груди руки, добавил: — Прошу прощения!

Немного поостыв, он подумал, что кое в чём, пожалуй, женщина не наврала: луна нынче ночью замечательная. Очень жаль, что после всех перипетий, приехав на остров, он всё время избегал ароматных ночей. У него возникла идея сесть в джип и уехать в дальний конец острова, встать где-нибудь рядом с портом и посмотреть на противоположный берег, насладиться прохладным ветром или сесть в каком-нибудь ресторанчике и в одиночестве выпить вина. Как было бы здорово, если бы в такую ночь рядом была Куколка: она никогда не давала ему скучать. Он уныло спустился на первый этаж, вышел из гостиницы, но не пройдя и двадцати метров, обернулся и увидел свет в окне дальнего номера на первом этаже. Он остановился. Сжимая в руке ключи, он развернулся, спокойно постучал в дверь и прямо с порога предложил: не хотите прокатиться к дальнему берегу? О да, а то в номере ужасно душно. Она согласилась без особого энтузиазма, но зато и не отказалась.

Было ветрено. По иссиня-чёрной поверхности моря катились лёгкие волны, а когда приближались к песчаному берегу, толстой и длинной серебряной цепью с шелестом опутывали берег. Припарковавшись вдалеке от маленькой бухты, они обнаружили, что берег здесь намного чище, может даже, это единственное место на всём острове, не загрязнённое отходами с фермы. Вдали на противоположном берегу виднелись огни деревень.

— Господин Чуньюй, вы можете разглядеть, где Цзитаньцзяо?

В глубине души он сокрушённо вздохнул: ничего не поделаешь, этой темы в конечном счёте не избежать. Он вытянул руку и показал.

— Если смотреть вечером, кажется, что дотуда рукой подать, а днём, да ещё если туман, её вообще не видать. — Она слегка приблизилась к нему и рассеянно спросила: — Как думаете, сколько ещё просуществуют те деревеньки на противоположном берегу?

— Цзитаньцзяо? Я думаю, она будет существовать и дальше! — уверенно сказал он и сосредоточенно впился взглядом в противоположный берег, словно ожидая очередной атаки.

— А кто сможет её защитить? Кто обладает такой силой? Вы?

Чуньюй Баоцэ повернулся к ней и указал на неё пальцем:

— Нет, не я, а вы, учёный-фольклорист!

— Речь идёт о судьбе целой рыбацкой деревни, — ответила Оу Толань ледяным тоном. — Вы понимаете, что я имею в виду. Это не предмет для шуток, хоть вам это и кажется забавным. Вы спокойны и расслаблены, вы копите свежие силы. А другие уже больше года терзаются переживаниями и чувствуют себя ужасно.

Чуньюй Баоцэ отступил на шаг:

— Не думаю, что им ещё тяжелее, чем мне! Я вам больше скажу — именно вы и никто другой повлияли на моё решение! Изначально я не собирался слишком углубляться в проект по развитию побережья, потому что это уже задача местных властей, а у «Лицзинь» и без того достаточно широкая сфера деятельности. Я давно уже стал фигурой номинальной; вы и сами видите, что сейчас я целиком посвящаю себя другой сфере: последние годы я, как и вы, увлекаюсь фольклористикой… Это вы открыли мне глаза на ценность маленькой рыбацкой деревушки возрастом семь или восемь веков, поэтому я всеми силами стараюсь препятствовать её разрушению. По мере возможности мы должны сохранить её оригинальный колорит и аутентичность ещё лет на семьсот-восемьсот!

Он говорил торопливо и искренне, и на его лбу выступили капельки пота; он достал платок и отёр лицо. Оу Толань пристально смотрела ему в глаза:

— Вот как? В таком случае зачем вам понадобилось поглощать деревню?

— И правда, зачем? — Чуньюй Баоцэ глядел на ночное море. — Я тоже задавал этот вопрос. «Лицзинь» и городские власти отвечали, что в нынешнюю эпоху старинную деревню можно по-настоящему сохранить, только вливая в неё капитал.

— Что это за эпоха такая?

— Эпоха разрушения и перестройки.

— Но ведь ни для кого не секрет, что ваша корпорация идёт в ногу со временем. Если вы сможете уберечь Цзитаньцзяо, это будет всё равно что хорёк, который уберёг кур! — говорила Оу Толань, повысив голос. А под конец добавила: — Извините, не очень красиво приводить такие сравнения…

— Да мне всё равно… — сказал Чуньюй Баоцэ с видимым усилием; дыхание его ослабло. Ощутив дискомфорт в желудке, он помассировал живот и, запинаясь, проговорил: — Ничего. Я понимаю ваше беспокойство и… Но, говоря по правде, я готов приложить все усилия, чтобы вы могли спокойно работать там, где вам нравится, и готов хоть сейчас гарантировать вам это, прошу вас… Помните то, что я сказал этой ночью!

Оу Толань всё так же неотрывно, сосредоточенным взглядом, смотрела сквозь лунный свет председателю в глаза:

— Я запомню. Но хочу, чтобы и вы помнили: на фоне деревни с такой древней историей, как у Цзитаньцзяо, существование моё, ваше, любого человека — лишь ничтожный, крохотный миг. Мы мелкие, презренные создания, а море и песчаный берег — великие, они по сравнению с нами — вечность…

— И любовь — тоже вечность! — неожиданно даже для самого себя выпалил Чуньюй Баоцэ.

— Любовь бывает разная, — заметила Оу Толань.

В оставшееся время они ни о чём больше не говорили. Они пошли в подветренном направлении, на запад. Далеко впереди, в западной стороне, виднелась густая сеть огней, и они долго смотрели на них издалека. Чуньюй Баоцэ сказал:

— Вон там самый крупный остров. На нём есть птичий питомник, вы, возможно, видели его.

— Да, очень ценное место.

— А его начальника, директора то есть, тоже видели?

Оу Толань покачала головой. Чуньюй Баоцэ неуклюже сказал:

— Это и есть бывший младший лейтенант, который похитил жену У Шаюаня.

— Похитил?

— Наверное, я не очень удачно выразился. Как бы там ни было, это разбило У Шаюаню сердце, и он постоянно смотрит на этот остров издалека, и будет смотреть всю жизнь…

Глава 17

Возвращение домой

1

Замок Айюэбао был окутан тишиной. Вдруг из этой тишины донёсся чих и разлетелся по округе, смешавшись с запахом сена и ароматом цветов. Несколько человек в праздности возвращались каждый на своё место: листали табели для учёта явки, просматривали стенограммы, проверяли в нескольких местах воздушный регулирующий клапан, ожидали лифт, чтобы подняться в Восточный зал. По углам стрекотали пережидающие зиму осенние насекомые, которых Застёжка безуспешно пыталась найти. Уборщица притащила отраву для насекомых, и Застёжка уставилась на неё. Решив, что звук идёт из стойла Цветочной Госпожи, она направилась туда. Тёлка лениво жевала свою жвачку, от неё исходил лёгкий запах скотины. Приблизив к ней нос, Застёжка почувствовала щемящий аромат парного молока. Выйдя из стойла, она увидела Куколку: та с огромной охапкой книг заходила в лифт. Подумать только, ей даже лень самой спуститься. Эта каменная крепость представляла собой ядро корпорации «Лицзинь», а внутри неё имелось ещё одно ядро, этакое гигантское дитя, осторожно укутанное в несколько слоёв мягкого и нежного бархата. В данный момент это дитя сладко спит или наполовину проснулось и лениво потягивается, приветствуя рассвет. Здесь ход времени совершенно иной, чем во внешнем мире, здесь живут не по летнему времени, а по какому-то другому. Новым работникам на адаптацию к жизни в замке требуется полгода, а то и больше, а Куколке, превосходящей остальных своими способностями, понадобилось всего два месяца, чтобы приспособиться и почувствовать себя в своей тарелке. Привыкшим к дисциплине работникам очень тяжело справляться в условиях здешней системы времени, но те, кто любит понежиться в постели, мучается бессонницей, страдает лунатизмом или просто любит среди ночи поиграть в прятки, будут чувствовать себя тут как рыба в воде. Надо запомнить лишь одно правило: меньше болтать. Любители потрепать языком и поскандалить немедленно изгонялись из замка.

Одна новенькая уборщица за глаза назвала председателя старым деревенщиной, до смерти напугав этим Застёжку. На местном наречии это выражение обычно означало «старый педераст». Она решила, что эта девушка не может больше оставаться в замке, но для верности всё же доложила о происшествии хозяину. Вопреки её ожиданиям, тот захотел лично встретиться с этой девчушкой с раскосыми глазами, да ещё и восхитился: «Впервые встречаю молодёжь, которая так лихо придумывает прозвища». Тем не менее ни Застёжка, ни другие обитатели замка не осмеливались применять придуманное девушкой прозвище. Несколько дней назад Застёжка своими глазами увидела, как председатель совета директоров вернулся усталый, его глаза, испещрённые красными прожилками, наполняла тревога. После этого в замке воцарилась тишина, не нарушаемая ни единым звуком, словно всё погрузилось в зимнюю спячку. Она испуганно спросила про себя: «Что это стряслось со старым деревенщиной»?

То, что Чуньюй Баоцэ пропускал завтраки или обеды, было обычным делом. В помещении через стенку от его комнаты имелось, помимо воды и вина, всё необходимое и была ещё простенькая кухонная утварь. В сундуках лежало множество всевозможных запасов, среди которых можно было даже отыскать чёрствый, как камень, голландский сыр, большие и сладкие как мёд арабские финики. С тех пор как уехала Комиссар, весной он спал в основном урывками. Были в этом и свои плюсы: он находил особое утешение в том, чтобы посреди ночи, стоя у окна, вдыхать аромат свежей травы и слушать тихий стрёкот насекомых. Жаль упускать такую пору: в это время только глупец может крепко спать. В часы бессонницы он предавался чтению или царапал что-то в записной книге. «Во время поездки на остров мне пришлось дать одно обещание, которое я должен буду исполнить, чтобы не прослыть никчёмным», — записал он и, покусав ручку, добавил: «Но это обещание я дал морскому божеству!» Глядя на эту запись, он подумал о своём великолепном имении на склоне горы.

Богиня моря больше не являлась ему во сне. Ему снились какие-то незначительные и сумбурные сновидения, которые не запоминались, — весной так было всегда. Однажды во сне перед ним замаячила женщина, но густой туман с моря скрывал её; тогда он ускорил шаг, чтобы её нагнать, и обнаружил, что на шляпе у неё торчат два пера. В скверном настроении и шаркая ногами он спустился на нижний этаж. Первой, кого он встретил, была озабоченная Застёжка. Он обратил внимание, что начальница смены сильно похудела и осунулась; вид портил только её пухлый зад, который стал ещё больше.

— Председатель, идёте в Восточный зал?

— А что?

Застёжка поднесла руки к груди подражательным жестом:

— Она опять пришла.

Чуньюй Баоцэ фыркнул, неспешно позавтракал и, вытерев губы, вышел из-за стола. Секретарь Платина ждал его наверху в Восточном зале и, увидев, как шеф выходит из лифта, понимающе кивнул. Выражение лица замдиректора удивило председателя.

— Не могла не сообщить вам… Случилось… несчастье!

Он замер. Потеребив намокшую от пота прядь волос, она обернулась и, взглянув на него, сказала:

— Очкастый Кролик совсем зазнался, на мои замечания ноль внимания, и в конце концов его взяла на себя охрана. А всего через два дня он…

— Что произошло? Рассказывай по порядку. — Теряясь в догадках, Чуньюй Баоцэ резко встал.

— Я уже рассказывала, что он по поводу и без повода бегает на курсы домоводства. Неприятности были неизбежны! Следуя вашим указаниям, я сделала ему строгий выговор. Но, как оказалось, он продолжал туда бегать тайком. В итоге в эти десять с лишним дней он соблазнил одну девочку, и та просто в отчаянии. Попасть в полицию — это всегда не к добру, там такие ребята работают… Так что позавчера ночью он ушёл.

— Куда ушёл?

— …Умер. — Глядя в холодное и суровое лицо председателя, замдиректора опустила руки, которые были сложены на груди.

Он глубоко вздохнул и уставился на неё:

— Что же там произошло?

— Ох, ладно, если в двух словах, то к нам тут приходили… Сверху… Непременно хотели вас видеть.

— Почему мне никто не сказал?

Она втянула голову в плечи, а двойной подбородок задрожал:

— Приходили не сами, а его сын. Я сказала, что вы уехали, но он не поверил, сказал, что раз председатель совета директоров не председательствует, то он хочет поговорить с тем, кто что-то в этом понимает. Я предложила ему поговорить со мной, но он сказал, что в делах смыслят только те, кто помоложе. Выхода не было, отправила я к нему одну девчонку, чтоб составила ему компанию за обедом. Кто же знал, что это подружка Очкастого Кролика. Кролик прямо спятил от ярости, ворвался в столовую и чуть не переломал тому парню рёбра… Пришлось вмешаться охране. Всё произошло очень быстро.

Чуньюй Баоцэ долго стоял у окна, затем повернулся. Лицо его было мертвенно-бледным.

— Поехали, — сказал он.

По дороге замдиректора объясняла детали:

— Об этом пока знают от силы четыре человека. Официальная версия у нас такова, что он любитель спорта и во время занятий альпинизмом сорвался с утёса. Он получил тяжёлые травмы: ушибы спины и рёбер, на голове кровь запеклась… Мы хотели сами разобраться, но учитывая, что его наняли вы…

Чуньюй Баоцэ не произносил ни слова. Войдя в одну из комнат полицейского участка, он сразу увидел человека на железной кровати, застеленной простынёй. Человек был укрыт с головой. Начальник охраны с мрачным синюшным лицом, изогнувшись в поклоне, направился к ним, но замдиректора резким жестом велела ему держаться подальше. Чуньюй Баоцэ подошёл к кровати и тихо сказал:

— Выйдите.

Очкастый Кролик уснул и больше уже не проснётся.

— Ты был талантливым малым, сынок! Какая жалость, у нас ведь была возможность вместе выпить и хорошенько посидеть. Эх, слишком поздно мы познакомились! Как говаривали древние, «когда на пороге выросла трава и не даёт пройти, её вырывают, даже если это орхидея». И впрямь не твоя это была вотчина, ты попал в руки жестоких людей, и они тебя не пощадили. Я позабочусь о твоих родителях, будь спокоен. Убийц я накажу самым суровым образом, ты уж мне поверь, я слов на ветер не бросаю! Бедное дитя, прости меня. Ступай с миром. Я не сказал тебе, но я с первого взгляда понял, что мы могли бы стать добрыми друзьями, такими, которые могут говорить друг с другом обо всём на свете, невзирая на разницу в возрасте, вот только не успели мы…

Слёзы наполнили его глаза и заструились вдоль носа. Вытерев лицо насухо, он открыл дверь.

Вошли замдиректора и трясущийся мелкой дрожью начальник охраны. Его, дрожащего, Чуньюй Баоцэ не удостоил даже взглядом.

— Пошли, — бросил он заместительнице, и они вдвоём удалились.

— Вы, наверное, и не подозревали, какой это бойкий, ловкий юнец! Ему хватило пары фраз и нескольких взглядов, чтобы прелестная девчушка на него клюнула. Но до чего же мелочный: сделав своё дело, просто купил ей мороженое. А девочка уж так им увлеклась…

Замдиректора всё брюзжала и брюзжала, пока он не прикрикнул на неё:

— Много ты понимаешь!

Они всё шли и шли, пропустив несколько автобусов-шаттлов. Пройдя пять или шесть остановок, они дошли до небольшого озера вблизи холма. На ивах уже зазеленели листья. Они уселись на скамью под деревьями.

— Очкастый Кролик остался без родителей, его воспитывала старшая сестра. Он очень виноват перед своей семьёй. — Любуясь озером, замдиректора распереживалась.

Она хотела предложить ему выделить семье убитого немалое денежное пособие, но Чуньюй Баоцэ опередил её и назвал ещё более крупную сумму, чем немало её удивил.

— Я не ослышалась? Но… почему?

— Потому что он был талантлив, а ещё — потому что любил спорт.

Отослав заместительницу, он долго сидел на берегу озера в одиночестве. Нестерпимое горе затопило его душу слезами — казалось, ещё немного, и они переполнят его утробу и польются через край. Он понимал, что дело не только в смерти Очкастого Кролика. Ему вдруг вспомнилась та тёмная ночь в Лаоюйгоу, провонявшее помещение со старым жёрновом. Он вновь увидел седые волосы бабушки под дикой цедрелой. Прикрыв глаза, он поднял голову, обратился лицом к западным холмам и про себя застенал: «Учитель, эту обитель я подготовил для дядюшки Ли, чтобы он мог провести там старость, но он побрезговал здесь жить и уехал…» Он говорил это, и слёзы струились по его лицу.

На берегу озера показался секретарь Платина. Завидев хозяина, он махнул ему рукой и заспешил к нему. Чуньюй Баоцэ спросил:

— Что-то случилось?

— Замдиректора в спешке забыла вам доложить и попросила меня передать, что какое-то время назад на побережье арестовали нескольких человек.

— Что? Даже так? Скольких арестовали?

— Не знаю, она не сказала.

Чуньюй Баоцэ растопырил пальцы:

— Скажи ей, пусть она… хотя нет, пусть Подтяжкин явится сюда на озеро, бегом!

Спустя двадцать минут на берегу с характерным хрустом припарковался чёрный автомобиль. Подтяжкин с большим чёрным портфелем под мышкой вылез из машины. Ноги его задрожали, едва он коснулся земли. Тяжело дыша, он встал перед Чуньюем Баоцэ:

— Вы меня вызывали?

Взгляд председателя Чуньюя упал на остроносые кожаные туфли внука, и он подумал, что это самые уродливые туфли из всех, что ему доводилось видеть. Сдерживая отвращение, он обратился к Подтяжкину:

— Я же велел тебе прибежать бегом.

— Я и подумал, что это очень срочно.

— Тебе надо избавиться от своего свиного брюха, а то так разжиреешь, что «Лицзинь» придётся продать последнюю рубашку, чтоб тебя прокормить!

Жидкую шевелюру Подтяжкина разделял пробор; от его причёски Чуньюй Баоцэ пришёл в уныние. Не в силах больше сдерживаться, он, повысив голос, грубо спросил:

— Ты в курсе, что в деревню приезжали?

— Вы про побережье? Нет, моя зам говорила соответствующему отделу, чтобы этой весной рабочую группу больше не посылали.

— А я тебе говорю, там людей арестовали! Они схватили людей!

Подтяжкин заохал;

— Мы не планировали, это случилось спонтанно. Дело было так: с двумя соседними деревнями мы всё уладили, жители поставили подписи; но недавно обнаружилось, что кое-кто, сговорившись, втихаря обратил ситуацию в свою пользу, а это уже дело серьёзное! Если бы мы вовремя не пресекли диверсию, все последующие этапы потерпели бы фиаско! Цзитаньцзяо мы лишь задели мимоходом…

— Ты в этом участвовал?

— Я… Ну, я об этом знал.

— Так чего же мне не доложил? — взревел Чуньюй Баоцэ.

— Вы уехали на остров, на праздник…

— И замдиректора согласилась на такие меры?

— Она узнала задним числом. К тому же это её не касается.

В этот момент Чуньюй Баоцэ понял: Подтяжкин превратился в машину, которую уже не остановишь, а ведь замдиректора его предупреждала. Больше не приставая с расспросами, он отдал ему краткое и чёткое распоряжение: своих людей как можно скорее отозвать — неважно каким способом, пленников немедленно отпустить, и если не уложишься в три дня, то я сниму с тебя штаны и выпорю, тебе это всё с рук не сойдёт.

— Дедушка, а может, отсрочите наказание ещё на несколько дней?

— У меня нет на это времени, через три дня я уезжаю в Цзитаньцзяо в отпуск.

2

Старый Сом при виде председателя Чуньюя так обрадовался, словно у него был праздник.

— А я вас всю зиму ждал, рыбный холодец сготовил, такой только у нас делают! — Он повернул к гостю свои большие ладони: — В мясо красного карася добавляются водоросли, их нужно тушить несколько часов, затем посыпать сушёной икрой морских ежей и пятью специями, ссс-ссссс!

— А последнее — это что было?

— А, ну потом вот так надо сделать, — и Старый Сом изобразил, будто потягивает из стакана вино.

Чуньюй Баоцэ улыбнулся, а затем, спрятав улыбку, спросил:

— Расскажешь мне, что тут интересного произошло за зиму и весной?

— Ну так, — Старый Сом поджал губы, — в деревнях на побережье не очень спокойно. Я чую, что-то нехорошее случится, У Шаюань в такую холодину ходит по улице нараспашку…

— Ну и что?

Старый Сом хихикнул и сделал страшное лицо:

— Вы, начальник, не знаете, что наш глава — человек вспыльчивый, он так ходит только когда очень разозлится, нараспашку-то в самый холод! Той зимой, когда его жена сбежала с другим, он так же ходил…

Чуньюй Баоцэ испуганно сглотнул и ничего не сказал.

— Потерять жену и потерять деревню для него почти одно и то же. Владыка небесный, в соседних деревнях втихаря такой произвол творят! Несколько человек увели, потом, правда, отпустили. К нам в деревню тоже приезжали, но позавчера уехали. Точно вам говорю, что-то серьёзное назревает, вроде восстания длинноволосых[28]. Неспокойно нынче на побережье… — Старый Сом удручённо посмотрел на гостя.

Чуньюй Баоцэ ощутил, как холод пробрал его с головы до ног, и, потирая руки, ответил:

— Налей-ка мне чашечку, а лучше принеси чайник горячего чаю прямо с огня.

Большую часть дня он провёл взаперти в своём номере, ничего не делая. Он вышел из гостиницы лишь во второй половине дня, но настроение было не прогулочное. Он направился прямиком на север, прошёл насквозь вымощенный чёрным камнем переулок. Где-то впереди звучало множество голосов, и он ускорил шаг. Подняв голову, он увидел морские просторы: ах, сегодня море было светло-голубое и невероятно прекрасное! На песчаном берегу были люди — судя по одежде, приезжие, — но не так уж много, было достаточно свободно. Он посмотрел на восток и увидел длинный соломенный навес. А сейчас, на пороге лета, всё было как тогда! Он поспешил к навесу, нашёл там свободное место и сел. Хозяин ресторана сообщил, что с наступлением жары посетителей будет всё больше. Чуньюй Баоцэ уже обедал, но всё равно заказал себе стаканчик разливного пива, большое блюдо жёлтой мактры и двадцать перченых и солёных омаров. Хозяин заведения наблюдал в сторонке; он уже заранее облачился в летний костюм, голову повязал узорчатой тканью, держал себя гордо и с достоинством.

— Вы, деревенские, не боитесь холода, это настоящий дар! — Отхлебнув большой глоток пива, Чуньюй Баоцэ поднял большой палец, думая об У Шаюане, который выходил на зимний холод нараспашку.

Уходя из ресторана, он ощущал лёгкое опьянение. Он остановился у входа в переулок, ведущий к дому деревенского главы, и думал о предстоящем ему жизненно важном визите. Наручные часы показывали десять минут четвёртого; в это время даже самые большие любители сиесты должны уже были проснуться. Он хотел пойти к фольклористке: несмотря ни на что, после совместного пребывания на том острове они, можно сказать, стали близкими друзьями. Теперь его не терзали сомнения насчёт уместности самостоятельного визита к ней: в конечном счёте он мог, как и У Шаюань, прийти к ней в одиночку. Некоторое время он стоял перед хижиной и смотрел на тростниковую крышу, куда любили садиться чайки, но сейчас там не было ни одной птицы. Растущая в переднем дворике канна расцвела, а недавно посаженный рядом с ней гибискус ещё не раскрыл бутоны.

Фольклористка встретила его как давнего друга, но в её обращении по-прежнему ощущалась дистанция: это чувствовалось в том, как она его поприветствовала, как церемонно пропустила вперёд, как называла его «господин» и обращалась на «вы».

— Я сейчас был в том ресторане на берегу, под навесом, и хоть ещё не лето, но мы там уже выпили, — оживлённо рассказывал он, нарочно повысив голос.

Она же, напротив, отвечала тихо, словно напоминая, что в помещении следует беседовать мягко и сдержанно. Когда он снова открыл рот, голос его зазвучал намного ниже и глубже.

— Наконец-то сможете расслабиться. Теперь, наверное, побудете здесь подольше? — спросила она.

— О да, здесь идеальное место для отпуска. Гагарки прекрасны, морской ветер чудесен. А если пройти на север сквозь ряды хижин, то кажется, что перенёсся в другую эпоху.

Потирая руки, он незаметно скользнул взглядом по её прикрытой груди и про себя выругался: «Чёрт!» Женщина улыбнулась, демонстрируя белоснежные зубы. Он подавил восхищённый вздох: только у женщины-учёной, влюблённой в море, могут быть такие привлекательные зубы! Он вспомнил, как Комиссар однажды заглянула ему в рот, будто коню, и сказала, что зубы у него растут под углом внутрь, как у лошади, и что это признак сверхчеловеческой энергии. Он был согласен с её выводом: сколько бы сражений ни пережило его покрытое шрамами тело, сколько бы стонов оно ни издавало, сегодня, приближаясь к шестидесятилетнему рубежу, он всё ещё был в полном расцвете сил. Тем не менее он боялся поступать неосмотрительно и продвигался осторожно, прощупывая почву, затем отталкивался, совершал резкий прыжок — и вот трофей в его руках! «Годы никого не щадят», — напоминал он себе.

Оу Толань, похоже, была занята своими материалами: рядом со стопкой бумаг лежала сиреневая ручка, а сейчас, выкроив свободную минутку, она убрала всё в ящик. Он подумал: не хочет показывать другим свой прекрасный почерк, стыдится, прямо как девочка. Всё нужно держать в секрете — говорят, до публикации результатов научные исследования считаются тайной, даже если не представляют особой ценности. Это табу, но он был далёк от науки, как гора от другой горы, и не мог этого объяснить, особенно когда дело касалось женщины-учёной. Он раздумывал, как сообщить ей своё жизненно важное решение. Малейшая неосторожность приведёт к прямо противоположному эффекту: если птицу спугнуть, она бросает корм и убегает, улетает прочь. Нужно вести себя тактично; пусть всё произойдёт естественно, само собой, постепенно, пусть птичка сперва склюёт разбросанные зёрнышки, а уже потом можно предложить ей больше корма, чтобы она насладилась обильным пиршеством.

Он размышлял, с чего начать. Взглянув на тот ящик, который только что открылся и снова закрылся, он сказал:

— А, вы опять интервью разбираете. Вы такая молодец, столько сил посвящаете полевым исследованиям. Думаю, работа у вас продвигается успешно.

— Я пишу урывками, работа то и дело прерывается новыми находками, иногда писанину приходится откладывать в сторону.

Он удивился:

— А что же может быть важнее? Вы ведь приехали сюда ради этой книги…

Оу Толань кивнула:

— Конечно. Однако она не может быть самоцелью, требуется очень-очень много сопутствующей работы.

— Расскажете? — Чуньюй Баоцэ вновь стал скромным школьником и безотчётно подался вперёд всем телом.

Оу Толань сжала губы и промакнула их бумажной салфеткой.

— Я столько мест посетила, много занимаюсь охраной народных обычаев и наследия, находок тоже очень много. Мне всё больше кажется, что экология и культурная среда становятся жёстче, они находятся в тесной связи с материальным развитием. Уже заметны пагубные последствия, и наша задача — напомнить об этом с помощью статистических данных… — Тут она осеклась, как будто почувствовала, что слишком много сказала.

Чуньюй Баоцэ слушал молча. Хотя и пребывая в некотором замешательстве, он всё же выразил восхищение:

— А, вот оно как! Задача… Это точно! — Он поднял голову: — Поэтому я считаю, что вы не просто учёный-фольклорист, но стратег, способный уловить самую суть, вот почему я всегда считал, что вы нам просто необходимы! На определённой стадии развития корпорации мы оказались на распутье и не знаем, куда идти дальше. Вы нам очень нужны…

Краска прилила к его лицу, как будто он говорил какие-то постыдные вещи. От волнения взмокли ладони. Он промямлил:

— В общем, нам тяжело просить вас об этом и очень неловко. На ваших плечах и так лежит титанический труд, и нам не следовало бы вас беспокоить, но у нас просто нет выхода… Это правда, я говорю абсолютно искренне.

Он оправил полы одежды и чинно уселся, сложив руки на коленях.

Оу Толань посмотрела на него, склонив голову набок, словно впервые его видела:

— Я не понимаю, о чём вы говорите, господин Чуньюй.

— Это потому что я ещё не закончил. Дело в том… — Он взял рюкзак, висевший на спинке стула, порылся в нём и повесил обратно. — Наверное, в машине забыл, ну да неважно… Дело в том, что «Лицзинь» собирается вложиться в целый ряд проектов, модификаций и разработок, и побережье — лишь крохотная часть наших планов. В связи с этим начать нам нужно с изучения культурного аспекта и с его оценки. Совершенно очевидно, что тут нам понадобится помощь профессионала, и этот профессионал — именно вы.

До Оу Толань постепенно дошла суть его просьбы, и она расслабилась. Обеими руками поднеся чашку к губам, она сказала:

— Никакой я не профессионал.

— Как вам будет угодно, но для нас, для «Лицзинь», вы самый подходящий человек.

Оу Толань отмахнулась:

— Вы ошибаетесь. Вопреки вашим ожиданиям, я вовсе не из тех, кто подойдёт вам и вашему предприятию…

Чуньюй Баоцэ так спешил на одном дыхании, ясно и чётко изложить до конца своё дело, что ему не хотелось выслушивать её возражения. Он поднялся, взмахнул рукой и, только стукнув по столу, смог прервать её речь. Увидев, что она умолкла, он одним махом осушил свою чашку, наполнил снова обе чашки и одну из них пододвинул к ней:

— После долгих размышлений корпорация решила нанять руководителя культурного департамента. Это не просто почётная должность, а весьма ответственный пост. Для нас это жизненно важно, и мы тщательно всё взвесили, прежде чем предложить вам эту должность, поэтому-то мне понадобилось поговорить с вами откровенно, с глазу на глаз — обсудить условия, права и обязанности обеих сторон. Изначально предполагалось назначить вам месячный оклад в размере двухсот тысяч, обеспечить жильём и всем остальным, заключить контракт на пять лет. Разумеется, всё это ещё подлежит обсуждению и корректировке. Мы в предвкушении приятного сотрудничества, потому что это действительно выгодно обеим сторонам. Вы можете внести поправки в соответствующие пункты контракта, посоветоваться со своим юристом, а затем… Ну в целом как-то так.

Теперь Чуньюй Баоцэ почувствовал себя спокойнее. Он больше не смотрел на неё, а, сдвинув брови, разглядывал свои руки. Оу Толань слушала с интересом или по крайней мере внимательно и наконец сказала:

— Я вижу, вы очень щедры! Но, к сожалению, я не могу принять ваше предложение, нет возможности.

— Скажите, почему же?

— Потому что я нахожусь на государственной службе и получаю зарплату как исследователь. Нехорошо, если я буду подпольно получать ещё одну зарплату или гонорар.

— Разве есть такие правила и ограничения? Если есть, то мы готовы держать вашу работу в строжайшей тайне и сделаем одним из условий сотрудничества юридическую ответственность… — Чуньюй Баоцэ пояснил: — На нас работает целая команда первоклассных юристов, документация в порядке, ежегодно подписывается огромное количество контрактов, за это можете быть спокойны.

Оу Толань покачала головой:

— Я в этом ничего не понимаю, однако то, что вы предлагаете, тем более неуместно, даже немного абсурдно. Правила и ограничения тут ни при чём. Я ведь уже сказала, что я не из тех, кто подходит для вас и вашего предприятия, — это вы понимаете?

Чуньюй Баоцэ посмотрел ей в глаза:

— Не совсем понимаю.

— Тогда скажу напрямик. Проще говоря, я не из тех, кто участвует в строительстве, я в противоположном лагере. То есть я не только не могу вам помочь, но и, напротив, могу навредить.

— Навредить? Но почему?

— Потому что я, как и многие другие, считаю «Лицзинь» врагом. Мы только и ждём, чтобы корпорации как можно скорее пришёл конец. Я говорю совершенно искренне — сейчас мне только это и остаётся.

Последовало долгое молчание. Крылья носа у Чуньюй Баоцэ заиграли в улыбке, на лбу выступили маленькие капельки пота. Его взгляд переместился с собственных ладоней на лицо Оу Толань, становясь всё тяжелее. В конце концов взгляд стал таким давящим, что она почувствовала себя неуютно.

— Простите. — Он поднялся с места.

Оу Толань решила, что на этом разговор окончен, сейчас он возьмёт со спинки стула свою сумку и уйдёт. Но нет, медленно прошествовав к книжным стеллажам, он окинул взором стоящее в ряд собрание сочинений в чересчур роскошных переплётах, затем долго рассматривал расставленные на полках разноцветные камушки и чучела морских звёзд. Там же лежала и короткая толстая скалка. Он взял её в руки, погладил и повернулся к Оу Толань:

— Простите меня за это недопонимание. Мы знакомы больше года, и я думал, что мы стали друзьями. По крайней мере, я всегда видел в вас наставника, своего проводника в мир фольклористики…

Оу Толань тоже встала и протянула ему чашку:

— Нет, с вами как с человеком, который пишет книги и увлекается фольклором, мы можем общаться, и очень даже приятно. Но когда вы ведёте со мной переговоры от лица корпорации, мы с вами не друзья.

Чуньюй Баоцэ опустил голову и посмотрел на чашку, словно сомневаясь, пить из неё или нет. Он поставил чашку на стол:

— Я хотел бы спросить У Шаюаня: он придерживается той же позиции, что и вы?

— За него отвечать не могу. Люди часто расходятся во мнениях, а он не просто сам по себе, за ним стоит Цзитаньцзяо, так же как за вами — «Лицзинь». Вы с ним уже много общались, так что могли уже и сами понять, что он думает.

Чуньюй Баоцэ горько усмехнулся:

— Прошу прощения, он пока ещё не был так откровенен со мной, как вы сегодня. Тем не менее я благодарю вас за наш сегодняшний диалог, из него я понял, как быть вашим другом… Я и впредь буду смотреть на вас как на своего учителя по фольклористике и надеюсь, вы не оттолкнёте меня…

— Ну что вы. В следующий раз, как будет возможность, можем даже снова послушать вместе запевки…

3

Вернувшись в гостиницу, Чуньюй Баоцэ предупредил Старого Сома, что простыл на берегу и ему нужен хороший отдых, поэтому он не хочет, чтобы его кто-то беспокоил. После этого он заперся в своём номере на засов, подпёр дверь стулом, а затем лёг, укрывшись с головой. Его знобило и била лёгкая дрожь. Он помнил, как в детстве в такие моменты бабушка всегда накрывала его ещё одним одеялом и подтыкала углы, чтобы он как следует пропотел. Сейчас он попытался применить тот же способ, но выдержал в такой духоте всего несколько минут. Его окутала такая темень, что не видно было пальцев на вытянутой руке: в его жизни было слишком много затянувшихся ночей, и всюду — непроглядная тьма. Прошлое в Лаоюйгоу, прошлое в Саньдаоган, а между ними — бескрайняя пустошь, везде всё такая же чёрная ночь. Он пускался вдогонку за воспоминаниями, душу его наполнял страх, и наконец он видел впереди проблеск рассвета. Однако сегодня ноги его будто лишились опоры, и он вновь провалился во мрак. Ему нужно было забыться сном, пусть даже ему приснится кошмар. Но он никак не мог уснуть. Откинув одеяло, он обнаружил, что за окном темно; взглянул на часы — три часа утра. Он спустился с кана, выглянул за дверь, на звёзды. В окне Старого Сома было темно. Он посидел немного во дворе, затем поднялся и стал прохаживаться.

Старый Сом, разбуженный, высунулся в окошко и спросил:

— Кто там? А? A-а, это вы, начальник! — Он отошёл от окна и через мгновение оказался снаружи, с накинутой на плечи курткой: — Вы, значит, полуночник, начальник!

— Угу. Страсть как захотелось вашего рыбного холодца, вот решил вас позвать. Почему бы нам не опрокинуть по стаканчику как двум холостякам? Только не будите свою приятку!

При слове «приятка» Старый Сом оживился:

— И не говорите, соскучился я по ней. Ну что ж, давайте достанем холодца и выпьем…

Чуньюй Баоцэ и Старый Сом уселись друг напротив друга, поставив на кан столик из необработанной древесины, а на столик — блюдо с холодцом.

— В старом обществе вот так сидеть на кане и закусывать могли себе позволить только крупные помещики да владельцы рыбных промыслов. — Старый Сом, зажав в ладонях стопку, сделал глоток.

Холодец и впрямь был отменный и оставлял глубокое послевкусие. Чуньюй Баоцэ облизал губы и спросил, как его готовят. На обеденном столе в «Лицзинь» обязательно должна быть такая вещь. Они пили виски, Старый Сом сетовал, что это какая-то «травяная настойка» и запивать таким алкоголем рыбный холодец — всё равно что выбросить этот холодец на помойку, поэтому он поднялся и принёс гаоляновой водки. Этой ночью столь обжигающий напиток особенно пришёлся председателю по вкусу, и он выпил несколько стопок подряд. Должно быть, из-за того, что они смешали два разных вида алкоголя, оба очень быстро опьянели. Старый Сом, скосив глаза, уставился на собеседника:

— В прошлый раз ты привозил подарок для приятки, то есть для фольклористки, а ты знаешь, чья она приятка? У Шаюаня!

— Вот незадача, разозлил я деревенского главу.

— Ещё как! Если бы кто другой владел постоялым двором, тебе уже давно снотворный порошок подсыпали бы.

Чуньюй Баоцэ схватил его за нос:

— Все настолько ему преданы? Что даже готовы поднять руку на постояльца?

— А то! Его первую женщину похитил тот парень с острова, а вторую увёл бы постоялец гостиницы. Станет он считаться со мной, владельцем гостиницы!

Старый Сом скорчил свирепую физиономию, но тут же опустил голову и заговорил сам с собой:

— Когда тигр не ест людей, с ним можно поиграть, но нельзя забывать, что это прежде всего тигр…

— А кто здесь тигр?

Старый Сом опустил веки:

— Так вы и есть.

— Неужто я такой жестокий?

— Сейчас нет. — Старый Сом выглянул в окно, за которым стало светать: — Забыл вам сказать: вечером приходил У Шаюань, вы в это время спали.

Чуньюй Баоцэ угукнул и спросил:

— Ты всегда ему докладываешь, когда я приезжаю?

— Обязательно.

Рассвело. У председателя голова раскалывалась от боли. Вскоре после того, как Старый Сом от него ушёл, едва волоча ноги, в дверь постучал У Шаюань.

— Я так и думал, что весной вы точно приедете, и наконец дождался, — сказал У Шаюань и, потянув носом воздух, учуял запах алкоголя.

Чуньюй Баоцэ убрал в сторонку остатки холодца и стаканы и выставил на столик чайник с чаем, а затем пригласил У Шаюаня сесть напротив, и тот уселся, скрестив ноги по-турецки.

— У нас здесь только так и сидят — вы привыкли, господин Чуньюй?

— Привык, это очень удобно.

С того момента, как гость вошёл в комнату, Чуньюй Баоцэ украдкой наблюдал за ним, ожидая увидеть на его лице выражение самодовольства, однако если оно и присутствовало, то было незаметным. Тем не менее ему бросилось в глаза, что «интеллигентишка» обновил причёску, волосы были ещё короче и жёстче и торчали, как щетина, а те два вихра на макушке выглядели до ужаса свежими. Знает ли он о содержании разговора с Оу Толань, пока было неясно, но это лишь вопрос времени. Чуньюй Баоцэ от всей души полагал, что фольклористка была не из тех, кто падок на лесть и кичится поверхностной славой. Но эти мысли не утешали его, а, напротив, ещё глубже погружали в уныние. Волевым усилием он заставил себя оказать У Шаюаню радушный приём, думая при этом: пора расставить все точки над «i», ведь уже весна — это будет решающее время для Цзитаньцзяо и для «Лицзинь».

— Господин председатель, первым делом я хотел бы поблагодарить вас: без вашего вмешательства этой весной наша деревня выглядела бы уже совсем по-другому, — начал У Шаюань, не ходя вокруг да около.

— Не стоит благодарности, я всегда выполняю свои обещания…

— Но все в деревне понимают, что вы вряд ли будете и дальше нам помогать. Пройдёт весна, настанет осень, и случится то, что должно случиться. Деревенские переоценивают мои возможности, они думают, я Сунь Укун[29], и надеются, что мы между собой все проблемы решим. Но ведь у меня нет таких способностей: я не уберёг даже собственную жену, что уж говорить о целой деревне. Да вы и сами знаете…

В памяти председателя сразу же всплыл птичий питомник на острове: миниатюрная женщина, директор с родимым пятном. Испытывая глубокое сочувствие и жалость, он опустил голову, затем посмотрел на гостя и словно на что-то решился:

— Ты не должен падать духом, приятель, в любом случае у тебя была настоящая любовь, а некоторые за всю жизнь такого не испытали ни разу — вот кто действительно достоин жалости. Оказавшись на смертном одре, такой человек больше всего на свете мечтает хоть раз пережить подобную страсть, но это невозможно. — Взглянув на вихры на макушке собеседника, Чуньюй Баоцэ добавил, делая ударение на каждом слове: — Нет ничего сложнее этого!

У Шаюань не был настроен говорить о любви и сжал губы:

— Сейчас меня больше волнует, как сохранить мирную, спокойную жизнь в Цзитаньцзяо. А наличие и отсутствие любви — это уже судьба.

— Ага! Одной фразой самое главное изложил! Почтенный, не кажется ли тебе, что это и есть самое страшное? Единственное, что никому не подвластно, — это судьба! И лезть из кожи вон бесполезно: как предначертано судьбой, так оно и будет…

— И всё же, — У Шаюань посмотрел на него, — человек должен бороться до последнего вздоха! Нельзя расслабляться, в том числе и сейчас, в случае с Цзитаньцзяо!

— Вы уже достигли своей цели — я не понимаю, чего ещё вы хотите добиться? Деревня осталась нетронутой, и наверняка… нет, обязательно всё будет ещё лучше! Соседние деревни не могли и мечтать о таких выгодных условиях! Я совершенно не понимаю, чего ещё вам нужно?

У Шаюань сел на корточки на кане:

— Я уже много раз говорил, что нам не нужны никакие условия от «Лицзинь». Короче, мы — это мы, и мы не хотим иметь ничего общего с вами.

Чуньюй Баоцэ ощутил покалывание в макушке. Протянув руку, он похлопал себя по этому месту и сам испугался той силе, с которой он это сделал. Прикрыв глаза, он подождал, когда отступит этот жуткий дискомфорт, и медленно открыл глаза:

— Прошу прощения, ночью перебрал… Ох, понимаю, почтенный, ты уже что-то подобное говорил. Однако урбанизация — это общая тенденция, мы лишь можем изменить какие-то мелкие детали, и, говоря начистоту, это слияние будет чисто номинальным. Что вы от этого теряете?

— Очень и очень многое! Мы больше не будем самостоятельной деревней, мы станем куском мяса на разделочной доске! И вы сможете искромсать нас ножом, стоит вам только захотеть…

— Как такое возможно? — Чуньюй Баоцэ почувствовал острую необходимость его перебить. — Вы же будете независимым юридическим лицом! По-твоему, корпоративное право ничего не значит? Ты думаешь, его статьи так легко нарушить? Ты, почтенный, ошибаешься, не стоит вести себя как деревенщина и пороть чушь!

У Шаюань холодно усмехнулся:

— «Право» — понятие растяжимое, смотря кто его будет использовать. И потому, что существует много разных «прав», соседние деревни не удалось сберечь: люди отдали свои земли, где жили многие поколения их предков, а теперь и их самих выгоняют. Через несколько поколений кто вспомнит об этих деревнях! Вы никакими средствами не брезгуете, а они безоружны. Вы отняли у них землю, то есть фактически отобрали всё, что у них было, и в дальнейшем будете поступать так же!

— Почтенный, мы заплатили внушительную сумму, каждый из них обеспечен всем необходимым и…

— Они нищие, и вы воспользовались этим, чтобы уничтожить их одним ударом. Бедность временна, а земли будут всегда! Вы лишили их почвы под ногами!

Пытаясь побороть головную боль, Чуньюй Баоцэ крепко стиснул зубы. Ему приходилось сдерживать проникающие во все поры нетерпение, отвращение и гнев. Он осознал, что в этом разговоре не было нужды. Может, Подтяжкин был прав, и он лишь усложняет, в сущности, простое дело. Конечно, у него было для этого много причин. Это действительно исключение… Он предложил прогуляться по берегу:

— Хочу подышать морским ветром. Ещё немного, и я тут потеряю сознание.

Они вышли из гостиницы. Чтобы ни с кем не пересекаться, пошли безлюдными переулками. Людей на берегу было немного, на море там и тут виднелись лодки. Избегая навеса, Чуньюй Баоцэ пошёл в сторону утёса. Над изумрудно-зелёным обрывом кружили чайки. Чуньюй Баоцэ заметил, что У Шаюань время от времени поглядывает вдаль на остров: его сине-зелёные очертания маячили как раз напротив. Любовь — такая вещь, от которой не избавишься.

Чёрт возьми, у нас у обоих сердца будто кто-то порохом набил! — вдруг вырвалось у него. — Я хочу сказать, мы оба сегодня слишком вспылили. Обо всём ведь можно поговорить тихо и спокойно, разве нет? Мы оба — книголюбы, и даже без жёнушки, с книгой в руках, в состоянии достаточно сносно провести целую зиму и весну!

Чуньюй Баоцэ похлопал спутника по плечу, желая его подбодрить. Но У Шаюань как будто был не в настроении.

— Было бы лучше, если бы ты женился пораньше. Ну а теперь что есть, то есть, просто отпусти ситуацию, — увещевал он У Шаюаня, а затем заглянул ему в лицо, но не увидел никаких изменений: тот выглядел всё так же отрешённо.

Добравшись до края утёса, они присели. Здесь была небольшая полукруглая бухта, которая летом привлекала купальщиков. Чуньюй Баоцэ снова вспомнил ту отсебятину, что понаписали молодцы из секретариата: один голым зарылся в песок, другая на него клюнула…

— Ого, видал? Какие жирные! — Чуньюй Баоцэ указал на двух чаек, приземлившихся неподалёку.

У Шаюань посмотрел в указанном направлении, но ничего не ответил.

— Господин Чуньюй, я уже прочёл значительную часть вашего сочинения, этой зимой часто его листал…

Чуньюй Баоцэ приободрился:

— Не ожидал, что ты станешь тратить на это столько времени… Спасибо.

— Я вижу в вас соперника и потому прочёл, чтобы понять, что вы из себя представляете. Как на войне: перед битвой необходимо изучить противника, на это времени не жалеют. — На лице У Шаюаня заиграла улыбка.

Чуньюй Баоцэ нахмурился и горько усмехнулся.

— В таком объёмном сочинении даже при всём желании ничего не утаишь. Вы слишком много рассказали и выдали себя…

Чуньюй Баоцэ едва дышал.

— Вы далеко не искренний человек и не похожи на отчаянных храбрецов из легенд. Даже напротив — вы человек слабый…

Чуньюй Баоцэ больше не смотрел на него. Повернувшись к нему спиной, он смотрел на море. Туман скрыл расположенный вдали остров, но понемногу рассеивался.

4

Чуньюй Баоцэ проспал всю ночь, и головная боль ослабла. Но тело по-прежнему было тяжёлым, как будто он прошёл пешком тысячу ли. Проснувшись, он первым делом вспомнил диалог у моря. Хотя в тот момент он был утомлён до крайности и голова была словно в тумане, его собеседник неожиданно нанёс ему очень болезненный удар. Он понял, что встретил настоящего противника: тот ведь без обиняков заявил, что это война. Наконец он понял, что доклады Подтяжкина о состоянии дел в Цзитаньцзяо не зря выглядели как отчёты о положении противника. У Шаюань ещё с тех пор и по сей день непрерывно выстраивает оборонительные сооружения, готовясь к суровой битве. Противник осознаёт всю беспощадность карательного похода «Лицзинь», её решимость одерживать победу в каждом бою, и уже приготовился к худшему. У Шаюань и каждый из его окружения пребывают в полной боевой готовности и настроены не уступать ни пяди своей земли. В отличие от соседних деревень, жители Цзитаньцзяо объединены твёрдой решимостью; с таким «Лицзинь» никогда раньше не сталкивалась.

При этих мыслях председателя прошиб холодный пот: «интеллигентишка» насквозь знает противника и самого себя, а вот он, кажется, недостаточно старался. «Ты понял, как противостоять человеку, который окончил „бродячий университет“», — бормотал он, расхаживая по комнате. Не желая с этим мириться, он захотел немедленно разыскать У Шаюаня.

У Шаюаня не было дома. Расспросив людей, Чуньюй Баоцэ выяснил, что он занят вопросами рыболовства и другими делами: сперва у него собрание, затем выход в море. Все вокруг бегали и суетились. Тут Чуньюй Баоцэ осознал, что деревенский глава занят больше, чем он думал. Прошло целых два дня, а дверь У Шаюаня по-прежнему была на замке. На третий день Старый Сом сообщил:

— Глава У плавал на остров, чтобы уладить дело с флотом, только вернулся.

Когда Чуньюй Баоцэ под вечер постучал в его дверь, та оказалась по-прежнему заперта. В девять вечера Старый Сом сказал:

— У Шаюань был на собрании. Если вы пока не ложитесь, он зайдёт к вам.

И действительно — тот вскоре пришёл. Подготовив заранее крепкого чаю, Старый Сом установил на кане столик, и постоялец с гостем уселись рядом по-турецки. За эти несколько дней, что они не виделись, У Шаюань как будто ещё больше похудел, губы его потрескались. Чуньюй Баоцэ сказал:

— Ты так много трудишься, а я тут знай себе книжки читаю. — Он подлил чаю и продолжил: — Если почтенный не возражает, я бы хотел потом снять для себя хижину, как у Оу Толань, и осесть здесь, как книжный червь.

У Шаюань поставил чашку:

— Да вам всю Цзитаньцзяо подавай, что уж там одна хижина!

С тяжёлым выражением лица Чуньюй Баоцэ спросил:

— Ты считаешь, «Лицзинь» на это способна?

— Нет такого, на что «Лицзинь» сейчас не способна. Стоит вам ухватить суть, и вы можете заполучить всё, что пожелаете, это так уже много лет.

— Суть? Какую ещё суть? — Чуньюй Баоцэ непроизвольно вытянул шею.

У Шаюань молчал. Не дождавшись его ответа, Чуньюй Баоцэ уставился в свою чашку, словно надеясь найти ответ там.

— Некоторые называют «Лицзинь» бандой преступников — они-то не видят, что нам всё достаётся кровью и потом! Я хотел бы услышать из твоих уст справедливое суждение… — Он говорил негромко, голос слегка дрожал.

— Кровь — это да. Сколько людей пострадали за эти двадцать лет, стоит только подсчитать. Есть одно старинное выражение — «обирать хитростью и силой». Сегодня оно уже устарело, потому что это уж больно хлопотно, проще же «обирать только силой». Гигантское состояние, которое сколотила «Лицзинь», по большей части добыто нечестным путём! Вы загрязняете воду, воздух, пахотные земли, да ещё переводите свои богатства за границу! Но ваше самое большое преступление вовсе не в этом, нет…

У Шаюань положил руки на стол, дыхание стало тяжёлым.

Чуньюй Баоцэ смотрел на него во все глаза, готовый жадно внимать каждому последующему слову. Но продолжения не последовало, и всё, чему он внимал, — это были безмолвные сумерки. Не выдержав, он спросил:

— Так в чём же?

— В том, что с появлением «Лицзинь» нигде больше не верят в справедливость и честность, в существование истины и честного труда. Теперь, напротив, считается, что пословица «добро добром и обернётся» — полный вздор…

За окном зачирикала птичка. Чуньюй Баоцэ встал, как будто собрался уйти, хлопнув дверью, но затем снова сел. Он почувствовал жжение в глазах и с силой потёр их: ему хотелось яснее разглядеть человека, сидящего совсем близко от него. Глаза этого человека за линзами очков в упор смотрели на него. Он отвёл взгляд и протянул руку, чтобы взять чашку, но вместо этого опрокинул её.

— Кажется, мы заговорились. Если так и проговорим до рассвета, то и поссориться недолго. Скоро выйдут мои мемуары, и если ты их прочтёшь… — Чуньюй Баоцэ понизил голос: — Я искренне надеюсь, что ты их почитаешь и, может быть, тогда изменишь своё мнение. Конечно, ты скажешь, что у злодея вполне может быть прошлое, полное горя и унижений, я с этим согласен. Однако ты в отношении меня слишком пессимистичен…

У Шаюань кивнул:

— Я почитаю. Прошу вас отнестись с пониманием и доверием к тому, что я сейчас сказал: это не случайные слова, брошенные сгоряча. И я, и мои друзья ни капли не сомневаемся, что в этой битве победителем окажется «Лицзинь». Как видите, жители Цзитаньцзяо не переоценивают свои силы. Однако я хотел вам сказать, что хоть вы и победите, но это не будет абсолютная победа. Вы не получите от неё удовлетворения. Знаете почему?

— Почему?

— Потому что впереди очень много проигравших. Мы готовы и полны решимости. Если бы это был один человек, вы бы его просто уничтожили, и дело с концом, так что нужно много людей, чтобы было кому принять эстафету. А мы ещё и обратимся к верхам, и мы не настолько просты, чтобы этим ограничиться. Самая мощная сила — это огласка. Мы, может, и потерпим поражение, но и вы подвергнетесь тому, чему хотите подвергаться меньше всего…

Чуньюй Баоцэ не проронил ни слова. Внимательно слушая, он впился пальцами в свои колени. Голос его осип, он покашлял и сделал несколько глотков.

— Думаю, Оу Толань и её друзья обязательно присоединятся к вам. Вы уверены, что имеете на руках достаточно доказательств. О, я вспомнил, Оу Толань говорила что-то про статистику и данные! Теперь понятно: это была угроза! И то, что ты сейчас говорил, — это тоже… угроза… — Его голос становился всё тише, и в нём звучало уныние.

У Шаюань решил, что пришло время прощаться, и спрыгнул с кана со словами:

— Я лишь сказал всё как есть. Я бы всё равно сказал это рано или поздно, даже если не сегодня. — Он положил руку председателю на плечо: — Я говорил, что мы проиграем, а вы победите. Это правда.

5

Старый Сом вошёл в тот момент, когда Чуньюй Баоцэ упаковывал вещи, и сразу понял, что тот собрался уезжать.

— Начальник, вы так резко нас покидаете.

— Я вам очень благодарен за холодец.

Круглые глаза хозяина заблестели:

— Ага, понравился, значит! — Он куда-то выбежал и вскоре вернулся с небольшой алюминиевой кастрюлей, в которой, конечно же, был рыбный студень.

Поблагодарив старика, Чуньюй Баоцэ взял у него кастрюлю. Выйдя из гостиницы с рюкзаком на плечах, он на ходу оглядывался на хижины. Заведя машину, он помедлил. Выглянув в окно, он увидел белоснежную чайку на крыше хижины в пятидесяти метрах от него. Опустив окошко, он махнул на прощанье рукой, а затем медленно надавил на газ.

У закусочной, выходившей фасадом на улицу, он на мгновение притормозил. Если он верно угадал, то здесь он увидел «приятку» Старого Сома. Джип медленно ехал по просёлочной дороге, покачиваясь на ходу. В углу машины запиликала скрипка. Чуньюй Баоцэ сначала удивился и лишь потом вспомнил, что звонит та штуковина размером со спичечный коробок. Из неё зазвучал голос Платины, который изо всех сил старался подавить волнение:

— Подтяжкин и его зам хотят с вами поговорить. Должно быть, что-то срочное.

Он нажал отбой и пробурчал:

— Я в отпуске, отстаньте! Скажи им, что я уехал в «бродячий университет»!

Он с глухим стуком отшвырнул коробок и вложил в ступни всю силу. Машина, словно взбесившись, промчалась сто с лишним метров и снова лениво поплелась по дороге.

— А куда я еду? — спросил он у самого себя и покачал головой.

У него не было желания возвращаться в «Лицзинь». В какой-то момент ему очень захотелось рвануть на этом старом джипе на юг, на запад и снова на юг, проделать заново давний маршрут Лю Сяосяна. «Что ж, этот путь нельзя не проделать. Может быть, я должен ехать не останавливаясь и умереть в пути…» Он стукнул по рулю и взревел. Вот так, покачиваясь, он ехал около часа, пока не добрался до маленького оживлённого городка. Это место, которое он знал как свои пять пальцев, сейчас показалось ему совершенно чужим. Дорожный инспектор подул в свисток и постучал резиновой дубинкой по автомобилю. Чуньюй Баоцэ открыл дверцу машины и что-то пробурчал. Покрутившись на одном месте, он продолжил путь. На лбу выступил пот: всё это время он читал по памяти цитатник… Припарковавшись перед небольшим книжным магазином на перекрёстке, он вошёл внутрь и с жадным предвкушением нырнул в просвет между стеллажами. Книжный его разочаровал. Похлопав себя по макушке, он вдруг вспомнил о западном пригороде: вот где имелся превосходный, ярко освещённый и благоухающий книжный магазин!

— Он же мой! Мой читальный рай! Моё старое гнёздышко! — восклицал он, широкими шагами направляясь к выходу и неверной походкой ковыляя к машине. Дорога была лёгкой и спокойной, и вскоре он подъехал к небольшому зданию. Бирючина и слива лоснящейся листвой укрывали дорожку из серого кирпича, которая, изгибаясь, вела к западной стене здания. Поднявшись по ступеням пожарной лестницы, он ступил на коричневый коврик у двери и только теперь почувствовал, что нужно унять бешено колотящееся сердце.

— Всё такое же беспокойное, как много лет назад, ничего не изменилось, — пробормотал он, роясь в своём портфеле в поисках связки ключей. Искал он добрых пять минут.

Наконец он открыл дверь. Внутри было тихо. Он отдёрнул занавески. Всё в комнате было ему знакомо, только ковёр немного потёрся, да на столе лежал слой пыли. Он открыл кран, и оттуда с журчанием полилась вода. В шкафу по-прежнему висела одежда, лежали полотенца, нижнее бельё и дюжина пар носков. Он открыл дверь, ведущую на первый этаж, и снизу сразу же донеслись звуки шагов и приглушённые голоса. Ароматы кофе и чая. Кто-то зевнул. Он затворил дверь.

Этот магазин был почтовой станцией, где отдыхала его душа. Он решил сегодня заночевать здесь. Зажёг конфорку и заглянул в буфет: чай и кофе слегка просрочены, высокие бокалы сверкали хрустальным блеском, винный шкаф был полон. Он попил чаю и решил поработать уборщиком: пропылесосил, стёр пыль с книжных полок и со стола. Не удержавшись от соблазна, он вытащил с полок несколько книг. Внимание его привлёк томик стихов в красивом переплёте с тёмно-фиолетовыми узорами на обложке. «Талантливым любовником рождаются», — пробормотал он и поставил книгу на место. Отмывая унитаз и ванну, он неосторожно капнул чистящим средством себе на руку и поспешно подставил её под воду. Покончив с уборкой около полудня, он вышел, чтобы купить самое необходимое: продуктов и приправ, а ещё большой букет свежих цветов.

Наскоро пообедав, он стал рассматривать стоящий в вазе букет из лилий, антуриумов, подсолнухов, незабудок, роз и тигровых лилий. От лилий исходил густой аромат, который быстро разогнал тоску безмолвия и разбавил спёртый воздух. Ну что ж, всё готово, осталось кое-кого оповестить. Дозвонился сразу же. Когда Куколка узнала, где он находится, и получила от него приглашение приехать, она так разволновалась, что у неё на какое-то время пропал дар речи.

— Хорошо, я прямо сейчас выезжаю, ждите меня, — сказала она тихонько, будто откликалась на зов тайного любовника.

Он молча ждал; у него не было настроения заниматься чем-либо ещё. Он подсчитал: чтобы доехать на общественном транспорте, понадобится полтора часа, на машине — всего сорок пять минут. Он подумал, что она скорее всего поедет тайком, «так что будет трястись в общественном транспорте час с лишним, моя маленькая дурочка». Отдёрнув занавеску, он выглянул на улицу, и взгляд его упал на каменную лавочку у дорожки: именно там почтенный старый профессор, роняя слёзы, неожиданно преклонил перед Куколкой колено, перепугав её.

Чтобы скоротать ожидание, он снова взялся за томик стихов. Когда разум его уже готов был покинуть пределы реального мира, он как будто сквозь сон услышал, как отворилась дверь. Он подпрыгнул и взглянул на часы: и правда, уже прошло час сорок. Они обнялись. Зажмурившись, Куколка зажала в объятиях его руку, лежавшую у него на груди, и куснула её; волоски на руке защекотали ей губы. От него пахло морем.

— Мне не спалось без вас в замке, и я среди ночи пришла в вашу комнату. От одеяла пахло, как от старого медведя, — говорила она, прижавшись к его груди.

Чуньюй Баоцэ крепко сжал её в объятиях, словно в ответ на её мурлыканье. За те дни, что они не виделись, он практически ни разу о ней не вспомнил, даже в минуты ночной бессонницы. Мощные порывы морского ветра разогнали исходивший от неё запах солода. Но сейчас этот родной аромат становился всё гуще: ещё немного, и от него заложит нос. Ласковые слова, сказанные его гнусавым голосом, были так трогательны, что она залилась горячими слезами с первых же фраз.

Ближе к рассвету она уснула. Он неспешно прошёл в гостиную. На столе стояло полбокала вина, оставшегося от ужина, и он его выпил. Затем открыл дверь, ведущую на первый этаж, и зажёг весь свет. В торговом зале не было ни души, книги безмолвно стояли на полках, кофе-машины отдыхали. На красном ковре между стеллажами валялся клочок бумаги. Он поднял его и бросил в мусорку. В кафетерии нашёлся диванчик — место, где он читал несколько лет назад. Он лёг на диван лицом к потолку и зажмурился. Уже проваливаясь в сон, он услышал шаги и проснулся. Она была в ночной рубашке из пурпурного шёлка, босиком. Миниатюрная, чуть полноватая и такая невыносимо ценная. Он пригласил её сесть рядом.

— Вы так устали, поспите, — сказала она, плотно прильнув к нему.

Полежав немного с зажмуренными глазами, он сказал, словно во сне:

— Интересно, у Комиссара сейчас ещё день?

Куколка приподнялась:

— Смотря какая у нас разница во времени. Соскучились по ней?

— Можно считать, что мы официально расстались. Мы больше не нуждаемся друг в друге. В такое время люди вроде неё предпочитают есть западный хлеб… — Он лениво зевнул и продолжил: — Я вот сижу здесь и думаю: а может, я всё в жизни сделал неправильно? Надо было бы вместе с тобой заниматься этим магазинчиком, присматривать за ним и так провести всю жизнь. Мы с тобой оба книголюбы, а здесь столько книг, что больше и желать нечего. Правда, я бы тоже запер тебя наверху, это дело нешуточное…

Они проговорили, иногда прерываясь, до самого рассвета и только потом поднялись наверх и легли спать. Проснулись они уже ближе к полудню. Куколка надела фартук и ушла на кухню. Вспомнив о чём-то, Чуньюй Баоцэ побежал вниз. Вскоре он радостно ворвался в комнату, неся что-то в руках.

— Это что такое? — спросила Куколка, принюхиваясь и подходя поближе.

Он высоко поднял свою ношу:

— Холодец из рыбы.

Когда он сказал это, до его слуха будто бы донёсся рёв рыбацких запевок. Поднялась гигантская волна и яростно врезалась в стену… Он пошатнулся и бросился к окну.

Приложения

Школьные годы

1

Лаоюйгоу была для маленького Баоцэ целым миром. Горная деревушка прилегала к крупной реке, здесь имелись равнины, пригодные для строительства множества каменных хижин. Здание начальной школы возвели на возвышенности у реки, посреди буйной зелени. Бабушка в хорошую погоду брала маленького Баоцэ за руку и выводила на прогулку, и они направлялись прочь из деревни. Ей нравилось греться на солнышке, нравилось любоваться его упрямым личиком, залитым солнечными лучами. Маленький Баоцэ был неразговорчив; его большие глаза, поблёскивая, смотрели на здания, расположенные на возвышенности и укрытые зелёными кронами. Звенел звонок, и под деревьями появлялись стайки резвящихся ребятишек.

— Деточка, вот подрастёшь чуть-чуть, и я отведу тебя туда. — Она привлекала его к себе и чувствовала, как маленькие горячие ручонки крепко, словно верёвки, обвивают её колени.

В его глазёнках, устремлённых вдаль, светилось сомнение, иногда сменявшееся страхом.

— Все детишки здесь, и ты будешь учиться с ними вместе, а после занятий бабушка будет встречать тебя у школы, — и старушка брала его на руки, наверное, чтобы ему было лучше видно.

Затем они шли дальше, к грунтовому обрыву, у подножия которого рос изувеченный старый вяз. Бабушка пучками обрывала с него листья:

— Приготовлю лепёшку из листьев вяза с тыквой. Вот бы ещё плоды были, они такие ароматные и сладкие. Но их все оборвали. — Сложив листья в подол, она брала за руку маленького Баоцэ, и они шли обратно к дому. По земле скакал кузнечик, и ребёнок так увлёкся зрелищем, что остановился.

— Пойдём, малыш, пойдём домой кушать ароматные лепёшки из листьев вяза!

Вернувшись домой, она растолкла листья, смешала с крахмалом и кукурузной мукой и слепила большую лепёшку. Налив в сковороду масла, она положила туда лепёшку, та заскворчала, и маленький Баоцэ оцепенел от разлившегося аромата. Когда лепёшка пожарилась, она обрела жёлто-коричневый оттенок и очень приятно пахла. Бабушка разломила её и показала мальчику нежно-зелёные листья вяза внутри:

— Кусай побольше, малыш!

Он откусил большой ломоть. Лепёшка жгла язык. Он поскорее прожевал её и проглотил; из глаз брызнули слёзы. Его-то бабушка лепёшкой накормила, а сама поесть забыла.

— Если человек сытно питается, то растёт, как всходы утуна! — Старушка погладила его по голове и заметила, что кончики его чёрных волос немножко вьются.

— Да ты у нас кудряш? Ах ты драгоценное дитя! — Она поцеловала его в темечко.

Ночью он засыпал, свернувшись калачиком в бабушкиных объятиях, — это было его любимое время. В ветреные дни деревенская народная дружина приходила в волнение: они с ружьями за спиной бродили по улицам и всегда сворачивали к этой хижине и стучали в дверь.

— Кто там? — спрашивала бабушка, садясь и накидывая одежду.

— Открывай, мы тебе не рядовые члены коммуны!

Бабушка открывала дверь, и несколько дружинников с ружьями вваливались в дом, занося с собой ледяной воздух с улицы. Они смотрели на кан, а маленький Баоцэ в это время съёживался, кутаясь в ватное одеяло. Они толкали и били его прикладами ружей.

Когда бабушку вызвали работать на гумно, где она лущила кукурузные початки и сушила батат, ей пришлось взять мальчика с собой, так как она не могла оставить ребёнка дома одного. Старик-надсмотрщик с ненавистью уставился на неё:

— Не будешь работать — жрать что будешь? Вся деревня должна вас, вредителей, кормить?

Она возразила:

— Мы не вредители.

— А я говорю, вредители! — У старика аж борода затряслась. — Ещё пререкаться со мной смеешь?

Она больше не проронила ни звука. После целого дня адского труда бабушка то и дело потирала поясницу, и маленький Баоцэ помогал ей массировать её своими кулачками. По дороге домой они шли через поле с убранной кукурузой и обычно, пользуясь случаем, собирали дикорастущие съедобные растения и ловили кузнечиков. Летом им доставалось немного пшеницы, осенью — полмешка кукурузы и корзина батата. Бабушка аккуратно очищала плоды от песка, тщательно промывала, молола муку и готовила ароматные лепёшки.

— Кушай, малыш, бабушка ждёт не дождётся, когда ты вырастешь.

Маленький Баоцэ, ободрённый словами бабушки, откусывал большой кусок, вытянув шею, как птичка.

Он вымахал так, что доставал бабушке до подмышек. Теперь, обнимая его, она уже вкладывала в объятия всю силу. Когда ему исполнилось шесть, настала пора идти в школу. Бабушка повела его на учёбу, и они поднимались всё выше по склону холма. Несколько разноцветных птичек пролетели между деревьями, а с полей струились потоки энергии молодости. Новые ученики входили в просторное здание. В школе какой-то мужчина с большими глазами улыбаясь смотрел на него и на бабушку. Никогда ещё он не видел такой приятной улыбки, никогда ещё не встречал столь опрятного человека и тем более — не бывал в такой светлой комнате. Мужчина, тыча пальцем в букву на странице учебника, прочитал: «„А“!» Мальчик застенчиво повторил за ним, правда, лишь после того, как это сделала бабушка. Мужчина громко похвалил:

— Очень хорошо прочитал. Прекрасно.

В регистрационном бланке для новых учеников мужчина торжественно вывел имя из четырёх иероглифов: Чуньюй Баоцэ.

В первую неделю учёбы Баоцэ практически не разговаривал. В то время как его одноклассники громко говорили и читали вслух, он читал про себя. Бабушка каждый день на закате ждала его на обочине, стоя под дикой цедрелой. Десять с лишком учеников строем выходили за школьные ворота, а когда строй доходил до бабушки, она шла следом. Оказавшись дома, мальчик рассказывал ей о школе всё подряд: об учителе, об одноклассниках, о птицах за окном. Но особенно об учителе:

— Он погладил меня по голове…

У бабушки на глазах выступили слёзы; она заключила его в объятия.

— Дитёнок, брючки у тебя коротковаты, и одёжка уже не по росту.

Ей казалось, что с тех пор, как мальчик пошёл в школу, он сразу же изменился, глаза заискрились улыбкой, и сам он неожиданно сильно подрос.

— Скоро станешь здоровенным парнем, мой мальчик, тогда бабушка сошьёт для тебя новое платье.

Бабушка стала ходить по ущельям и собирать лекарственное сырьё: его можно было высушить и продавать торговым точкам. Вот только сырья было мало, а охотников до него было много. Чтобы набрать побольше, она забиралась в самую глубь ущелья и перебиралась на другую сторону горной кручи. Однажды она упала с высоты и чуть не сломала ногу, сандалии её были все в крови. Она продала сырьё, но денег за него выручила всего ничего. Тогда она, с завидным упорством взявшись за дело, продала целую корзину сушёной дыни и купила грубого белого полотна, чтобы сшить мальчику костюм и пару чулок для себя. С помощью цветов софоры она покрасила ткань и собралась кроить одежду. Она много раз прикидывала на мальчике длину и ширину, но как только бралась за ножницы, её руки начинали дрожать. Шила она прочно, плотными стёжками. Когда Баоцэ надел обновку и посмотрелся в зеркало, он с трудом узнал себя. Правда, платье получилось великовато, но бабушка сказала, что через год оно будет сидеть на нём как влитое.

Мало кто из детей мог похвастаться новой одёжкой. Когда Баоцэ пришёл в школу, все дети окружили его, кто-то даже понюхал обновку. Один учитель потянул его за руку и спросил:

— Кто это тебе сшил такой чудесный костюм?

— Бабушка.

— Ай да мастерица! А до чего славный воротничок…

Мальчик знал, что это был директор школы и звали его Ли Инь.

2

Моросило. В сумерках Баоцэ с одноклассниками вышел за ворота школы и ещё издали увидел дикую цедрелу. Но бабушки под ней не было. Пройдя через переулок, мальчик дошёл до маленькой каменной хижины в самом его конце. Зайдя во двор, он задрожал от страха: во дворе дежурил дружинник с ружьём за спиной. Он свирепо уставился на мальчика. Из дома доносились устрашающие крики:

— Так скажешь или нет?

Баоцэ перепугался и, зовя бабушку, ворвался в дом, да так и застыл на месте. В комнате подбоченившись стоял Цяньцзы, а бабушка сидела на земляном полу, раскинув ноги; рядом в луже воды лежал разбитый ковш из тыквы-горлянки. Мальчик бросился к бабушке, но Цяньцзы его оттащил.

— Я тебя ещё раз спрашиваю, сколько арахиса украла?

Бабушка поднялась и потянула к себе Баоцэ. Цяньцзы снова грубо спросил:

— В который раз уже крадёшь?

— У меня в глазах рябит от голода, — проговорила бабушка, глядя на него в упор, — взяла, чтобы поесть самой!

— Тебя же с полным подолом застукали! Воровать посмела!

Цяньцзы кликнул со двора дружинника, тот вошёл и принялся обыскивать хижину. Он обшарил все углы, перевернул всё вверх дном и переколотил уйму посуды, но не нашёл ни одного орешка.

Позже Баоцэ понял, что бабушка украдкой припрятывала арахис, пока работала на гумне. Этот арахис она зажаривала, измельчала и добавляла щепотками в солёную редьку, которую он так любил. После того как её уличили, не было больше ароматных солений. Он возненавидел Цяньцзы. Бабушка говорила, что Цяньцзы и его отец были самыми жестокими людьми в деревне, и те, кому довелось пережить учинённые ими побои, на всю жизнь запомнили свистящий в воздухе кожаный ремень. Цяньцзы назначил бабушке наказание: она должна была отправиться в Мопаньшань — каторжное место в самой глубине гор. Деревенские трудились там посменно, некоторые там же и умирали. Бабушка слёзно умоляла пощадить её, так как у неё на руках ребёнок. Дальний родственник Цяньцзы был управляющим и в конце концов сделал снисхождение. Бабушка не пошла в Мопаньшань, однако с того дня должна была каждый день мести улицы: с востока на запад, с юга на север. Лет ей уже было много, от болей в пояснице она не могла разогнуться. Баоцэ сказал:

— Я больше не буду ходить в школу, буду вместо тебя мести улицы.

Но бабушка и слушать ничего не хотела:

— Учись как следует, а если не будешь меня слушаться, у меня никакой надежды не останется.

Подметая улицы, она простудилась и не могла встать с кана. Баоцэ не мог ходить на занятия, так как ухаживал за бабушкой. Раньше он никогда не готовил, но теперь стал брать с бабушки пример: готовил кашу и пампушки, соленья и батат. Он кормил старушку, ходил в кооператив за врачом, а в остальное время занимался уроками. Наконец бабушка смогла вставать с постели, но при ходьбе пока держалась за стенку. Люди Цяньцзы ворвались во двор и, лишь увидев, в каком состоянии больная, не погнали её подметать улицу. Прошла весна, мальчик начал ходить на занятия. Всего лишь за зиму и весну бабушка полностью поседела и лишилась почти всех зубов. По ночам она кашляла, засыпала с трудом и урывками рассказывала о последнем дне, когда была жива его мать. Она наставляла его, чтобы он не забывал, как несправедливо она погибла.

— Сколько мучений и страданий выпадает на долю человека, как твоей матери, например. — Тут её начал душить кашель, и она не могла продолжать говорить. Баоцэ похлопал её по спине. Он хотел, чтобы она перестала говорить, но не мог её остановить. Потом он понял: бабушка чувствовала, что жить ей осталось недолго, и потому спешила рассказать ему о его родных. Когда приблизился роковой день, Баоцэ обратил внимание, что кошка, которую приютила бабушка, беспокойно заметалась и протяжно замяукала, глядя на него. Ночью бабушка кашляла и задыхалась, но упорно продолжала рассказывать. Когда отцвели весенние цветы и выросли зелёные листья, бабушкин путь подошёл к концу.

В покосившейся каменной хижине он остался один-одинёшенек. Истощённый голодом, не в силах подняться, он был уже на последнем издыхании. Он помнил, как что-то замерцало перед глазами, и он впал в забытьё. Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем чья-то рука потрясла его и шлёпнула по щеке. Мальчик медленно открыл глаза и увидел рядом с собой сидящего на корточках человека. Ах, да это же директор Ли Инь с несколькими одноклассниками! Они помогли ему подняться и отыскали его портфель.

Больше всего очаровала Баоцэ комнатка, где жил Ли Инь. За маленькой зелёной дверью скрывался удивительный мир: на столе лежали экземпляры отпечатанного на ротаторе журнала, возле стола была книжная полка. При виде книг на полке глаза его загорелись, он протянул к ним руку и потрогал.

— Бери какую захочешь, читай не спеша. — Радостный взгляд Ли Иня остановился на его выпуклом лбу, словно пытаясь в чём-то удостовериться, а потом директор протянул руку и потрогал этот лоб. Бабушка иногда тоже так делала, когда беспокоилась, что он простудился, — так она проверяла, не горячий ли лоб. Мальчику показалось, что их руки совершенно разные: у бабушки грубые и жёсткие, а у Ли Иня мягкие и нежные. Но и те и другие были одинаково тёплые. Директор Ли Инь обожал читать, а журнал был его собственным детищем; он умел изготавливать восковые матрицы и ещё умел играть на скрипке. После ужина он немного музицировал в кабинете, а затем шёл в общежитие и долго что-то писал.

Когда Баоцэ впервые оказался в этом маленьком домике, Ли Инь дал ему книгу, а в нагрузку — записную книжку в твёрдой обложке.

Шесть лет учёбы в младших классах быстро подошли к концу, всех учеников перевели в начальную школу средней ступени. Это была объединённая средняя школа, и дети могли продолжить учёбу здесь же, оставшись со своими прежними учителями. Ли Инь продолжил преподавать у семиклассников, что очень обрадовало Баоцэ. В первый год он опубликовал в школьном журнале своё произведение и стал самым видным учеником. Однажды в школу пришёл новый учитель и сразу спросил: кто из вас Чуньюй Баоцэ? В то время они были на внеурочной производственной практике: сажали в голую землю хризантемы. Перед Баоцэ возвышались целые заросли белых маргариток, и он продолжал молча работать. Учитель не стал тревожить его.

В тот момент, когда Баоцэ окучивал хризантему, его лицо вдруг пронзила боль. Подняв голову, он увидел среди деревьев нескольких человек, двое из которых были с ружьями, увенчанными штыками. Рядом с дружинниками шёл человек, одетый не по сезону в пальто из овчины, а также человек в потёртой военной форме. Это был Цяньцзы. Цяньцзы, завидев его ещё издалека, направлялся прямо к нему. Его страшный взгляд колол, как шило. В это время подошла учительница, и Цяньцзы спросил её:

— Куда директор подевался? Тут почтенный заведующий ассоциацией крестьян-бедняков пожаловал — почему его не встречают?

Баоцэ не расслышал, что ответила учительница. Он снова поднял голову, взглянул на человека в овчинном пальто и понял, что это и есть «почтенный заведующий».

3

Заведующий был из местных, дальний родственник Цяньцзы. В первый раз он заглянул в школу вместе с Цяньцзы просто мимоходом, а его официальное появление было куда помпезнее: явились люди из начальства деревни и коммуны с намерением провести собрание. Директор Ли Инь от лица всех учителей и учеников своей школы обратился к нему:

— Отныне у нашей школы есть надёжная опора!

Заведующий сидел на трибуне и непрерывно пыхтел своей длинной трубкой, а когда наконец докурил, сунул её за ворот. В зале, где шло собрание, стояло больше десятка дружинников с ружьями и их начальник — Цяньцзы с пурпурно-чёрным лицом. Он был подпоясан широким кожаным ремнём, за которым виднелся пистолет кустарного производства «Цзидаоми». Под конец дали слово заведующему, тот кашлянул и, сплюнув на пол, сказал:

— Я человек неграмотный, а вот сейчас заведую грамотными. Я всего лишь выполняю приказы начальства! Меня ничего не волнует, кроме школы, и я хочу, чтобы она шла по верному пути! — Говоря, он огляделся вокруг и продолжил: — Меня заботит только это!

Аудитория взорвалась жаркими аплодисментами.

После приветственной церемонии Цяньцзы, будто телохранитель, ходил по пятам за заведующим, пока тот осматривал школьную территорию. Директор Ли Инь хотел их сопровождать, но Цяньцзы отмахнулся:

— Ступай по своим делам!

Заведующий и Цяньцзы обошли общежитие, спортивную площадку, школьную фабрику, школьную ферму, а когда возвращались, увидели учительницу, которая вышла с занятий. Цяньцзы преградил ей путь. Та залилась краской и хотела его обойти, но Цяньцзы снова встал у неё на пути:

— Перед тобой заведующий, а ты никаких приличий не знаешь!

Заведующий замахал руками:

— Не приставай к учителям!

В школе произошли громадные перемены: объём сельхозподготовки и обучения на производстве вырос вдвое, ферма была расширена, на школьной фабрике добавилось ещё три цеха, все наставники были присланы с завода сельскохозяйственных машин при коммуне. Постоянно проводились общешкольные собрания, а местом сборов стала спортплощадка для уроков физкультуры. Собрания в память о пережитых бедах, собрания критики и борьбы, собрания с докладами участников Великого похода следовали одно за другим; помимо учителей и учеников, в них участвовали и жители окрестных деревень, так что на спортплощадке яблоку было негде упасть. Заведующий присутствовал на каждом собрании; он сидел на трибуне и лениво курил, неспешно выколачивал пепел из трубки, сплёвывал на землю, а затем произносил речь. В его интонациях не было ни капли жестокости, говорил он простыми словами. Указывая на стоящих в ряд негодяев на трибуне, он произносил:

— Человек нуждается в настоящем деле! Нельзя ступать на порочный путь! Цяньцзы, где Цзяньцзы?

На помост вскакивал человек в потёртой военной форме и, прочно став на ноги, салютовал заведующему. Тот говорил:

— Нечего салютовать, послушай меня, видишь вон того старика с краю? Нельзя так затягивать верёвки, ему же нужно как-то дышать!

Цяньцзы отвечал:

— Да, нужно… — Он кивнул дружинникам, те поднялись на помост и ослабили верёвки.

Чтобы выразить своё почтение заведующему, школа решила издать специальный выпуск журнала. Ли Инь выгравировал на восковке портрет заведующего в овчинном пальто и с трубкой в руке. Когда тот увидел портрет, то протянул руку и потрогал его:

— Великолепное мастерство, да и сам вы не из робких. По-моему, вы идеально подходите на должность директора!

Кто-то написал в честь заведующего куайбань[30] и частушки, а кто-то — стихи. Баоцэ на этот раз ничего не написал, потому что вспомнил о Цяньцзы, который всюду сопровождал заведующего. Он ненавидел Цяньцзы. Он знал, что широкий ремень на его поясе прошёлся по многим спинам. Стоило ему вспомнить, как этот человек бил ногами бабушку, лежавшую на земле, как принуждал её мести улицы, и у него кулаки до боли наливались свинцом. Однажды в сильный снегопад он вернулся домой и, не застав там бабушку, побежал искать её и быстро нашёл: вся заметённая снегом, она продолжала мести улицы. Мальчик позвал её домой, но она ответила: «Меня не отпустят, пока я не подмету весь снег». Он заплакал: «Бабушка, но ведь снег идёт и идёт, как же ты его весь сметёшь».

Три года в начальной школе средней ступени пролетели очень быстро, треть учеников поступили в высшую школу средней ступени, и им предстояло пойти в ещё более крупную школу, которая находилась в двадцати ли отсюда. У Баоцэ не было возможности перейти на ступень выше, и даже то, что он окончил среднюю ступень, было просто милостью небес. Ли Инь был очень огорчён. Баоцэ понимал, что его ждёт: либо каторжный труд в каменоломне, либо работа в горах Мопаньшань, откуда он никогда не выберется живым… Ли Инь, сдерживая слёзы, утешал его:

— После окончания школы ты должен продолжать заниматься творчеством, у меня ещё много книг, я тебе их подарю.

Мальчик молча кивал.

Баоцэ не ожидал, что за неделю до окончания школы Ли Инь специально обратится за помощью по его делу к заведующему. Директор наконец придумал, как оставить мальчика в школе: отправить его на школьную фабрику. Ли Инь сказал заведующему:

— Это очень умный мальчик, и я хочу, чтобы он получил надлежащее воспитание.

Заведующий вспомнил свой портрет, выполненный рукой Ли Иня, и бодро спросил:

— А как? Дальше ему учиться нельзя.

— Ну да. Позвольте ему работать на школьной фабрике.

Заведующий шлёпнул себя по коленям:

— А это неплохая идея! На том и порешим.

Когда Ли Инь сообщил эту новость Баоцэ, тот расплакался. Ему и правда очень не хотелось покидать школу и расставаться с Ли Инем, ему не хотелось расставаться с радующим слух звуком скрипки и со школьными журналами, источающими густой запах типографской краски.

На школьной фабрике работали в три смены. Фактически это был филиал завода сельскохозяйственных машин при коммуне: там производились детали для сельскохозяйственного оборудования, обрабатывались простые машинные комплектующие. Баоцэ в форме механика начал работать в разных сменах. Никому не нравилось выходить в ночную смену, но Баоцэ был исключением. В ночную смену народу было мало, работа была легче, чем в дневную смену, тяжело было только продержаться всю ночь. Пока другие дремали, для Баоцэ это было идеальное время для чтения и написания произведений. Он прочёл все книги, какие имелись на маленькой полочке Ли Иня, и целиком исписал подаренную им записную книжку. Ли Инь хотел посмотреть его записи, но мальчик покраснел и не дал, только переписал для него несколько фрагментов. Ли Инь был просто поражён: он видел в своём воспитаннике настоящего литературного гения.

Если Баоцэ работал в ночную смену, то днём, отдохнув, имел в свободном распоряжении ещё полдня. Юноша очень хотел научиться играть на скрипке; услышав её звуки, он заворожённо застывал. Невзирая на снег и дождь, стоило где-то вдалеке раздаться тончайшим скрипичным звукам, как он всё бросал и бежал туда. Спустя полгода он уже мог извлекать из инструмента простейшие мелодии. Журнал продолжал печататься, и в нём всегда публиковались сочинения Баоцэ.

Однажды дождливым днём Баоцэ под шелест дождевых капель вышел из цеха и едва ступил на дорожку, как услышал скрипку. Он сразу ускорил шаг, но, когда уже почти дошёл до дверей кабинета, музыка резко прервалась. Почувствовав, что дождь внезапно усилился, он, преодолев в два или три шага несколько луж, поднял голову и заметил припаркованный у классной комнаты джип.

Он впервые видел такую машину. В комнате какой-то человек с суровым лицом, с виду военный, разговаривал с директором, а рядом стоял человек помоложе и что-то строчил в своём блокноте. Через стекло юноше было не слышно, о чём они говорили, но он ощущал напряжённую атмосферу. Сзади кто-то зашлёпал по лужам — это подбежал заведующий и замахал на Баоцэ руками: «Уходи, уходи!»

С того дня Баоцэ больше не слышал скрипку. Через несколько дней поползли страшные слухи: у Ли Иня дома в Циндао случилась беда. Баоцэ побежал в общежитие и стал колотить в зелёную дверь, но никто не открыл. Он подождал на тропинке, ведущей к кабинетам, и остановил кого-то из учителей. Тот сначала ничего не хотел говорить, но потом сдался:

— У отца Ли Иня возникли проблемы, он уже… его уже увезли. Но с самим директором вряд ли что-то случится!

По телу Баоцэ пробежал озноб, он не мог выдавить ни слова.

Неделю спустя Ли Инь действительно объявился. Он два дня безвылазно провёл в своём общежитии, и никто не мог к нему попасть. На третий день он, пошатываясь, вышел наружу, но в свой кабинет больше не вернулся. Сверху вышло распоряжение: Ли Инь больше не директор, теперь он обслуживающий персонал. Ли Инь сказал заведующему:

— Я бы хотел пойти работать на школьную фабрику.

Заведующий кивнул:

— Значит, ступай на фабрику!

Ли Инь, как и все остальные рабочие фабрики, облачился в синюю робу. Баоцэ переживал за учителя и в то же время испытывал радость: теперь они могли проводить больше времени вместе.

Побег

1

Баоцэ заперли в комнате с железными решётками. К нему никто не приходил, только кормили регулярно. Это напомнило ему то время, когда Цяньцзы держал его в тёмном помещении с жёрновом. На сей раз ему больше повезло в том плане, что он успел спрятать книги и записную книжку, иначе по этим зацепкам они бы рано или поздно добрались до Лаоюйгоу. У него взмокла голова, сердце бешено стучало. Нужно держать рот на замке: я из Саньдаоган — и точка. Я ничего плохого не сделал, никаких проступков не совершал. Так он думал, с силой потряхивая цепями: один конец цепи сковывал его лодыжки, а другой был прицеплен к кровати железным кольцом. Он так звонко гремел цепью, что вошёл охранник и влепил ему оплеуху.

— За что вы меня на цепь посадили? Я бедный крестьянин, шёл по своим делам! — кричал юноша вне себя от ярости.

Охранник с угловатыми скулами и лицом в чёрных точках насупился, на шаг отступил, а затем накинулся на него с кулаками и пинками:

— Я тебе покажу бедного крестьянина! Я тебе покажу бедного крестьянина!

Юноша поднял руки, пытаясь прикрыться от ударов, ручными кандалами больно задел охранника, и тот ещё больше взбесился. Наконец охранник устал. С трудом переводя дыхание, он опустил кулаки и заговорил, выплёвывая каждое слово:

— Уж и к кровати приковали, а ты всё смеешь упираться! Вот что я тебе скажу: твоё преступление на смертную казнь потянет, так что приковали тебя по делу!

От этих слов Баоцэ прошиб холодный пот. Ничего не соображая, он уставился на свои ржавые оковы. Наконец до него дошло: если это и впрямь сделал он, то его ждёт смертная казнь! В этом нечего и сомневаться! Но проблема в том, что на него возвели напраслину! Он чувствовал себя самым несчастным человеком на свете. Он был настроен не признавать за собой этого тяжкого преступления даже под угрозой смерти, он должен жить, у него есть ещё незавершённые дела, а именно — последняя просьба Ли Иня.

Близилась ночь. Над головой висела до ужаса яркая лампа, перед ним стоял чёрный железный стол, за столом сидели двое, а он сам был привязан к железному стулу и скован многочисленными цепями.

— Рассказывай, откуда ты, каковы мотивы преступления, сколько раз это делал. Мы уже всё выяснили, нам надо только проверить и подтвердить, — хладнокровно сказал тот, что постарше, и зажёг сигарету.

Молодой человек, сидевший рядом с ним, что-то записывал, шурша по бумаге пером. Баоцэ отвечал в тон ему, так же невозмутимо: из Саньдаоган, бедный крестьянин, никаких преступлений не совершал.

— Чего ж ты тогда убегал?

— Испугался.

— Что тебя застрелят?

— Боялся я… — Позабыв, что он привязан, Баоцэ упёрся ногами в пол и попытался встать. Раздался треск.

Человек затушил сигарету:

— Привяжите-ка его покрепче!

В камеру немедленно вошли и обмотали его верёвкой ещё несколько раз, так что он больше не мог пошевелиться. Допрашивающий, заложив руки за спину, приблизился к нему, развернулся вокруг своей оси и, глядя с высоты своего роста, яростно ругнулся:

— Дрянь!

Баоцэ прикрыв глаза отвечал:

— Вы схватили невинного человека, я всего лишь проходил мимо!

— Вот как? А в городе ты что делал?

— Я… побираюсь, прошу милостыню и ищу заработок.

Мужчина усмехнулся:

— Тогда, считай, нашёл. Имей в виду, что мы меньше чем за три дня выясним о тебе всё.

На этом первый допрос был окончен. Когда конвой привёл его обратно в тёмную камеру, ему дали карандаш и бумагу, чтобы он на ней писал или рисовал. Он стал писать.

— Пиши-пиши, всё что душе угодно.

Через некоторое время тот же человек заставил Баоцэ рисовать. Баоцэ нарисовал дерево — ту дикую цедрелу, которую он помнил; затем нарисовал под деревом бабушку. Из глаз его полились слёзы; он смотрел на свою корявую картинку и на написанные вкривь и вкось иероглифы. Человек забрал бумагу и ушёл. Три дня спустя начался второй допрос. Человек за железным столом перебирал стопку бумаг, время от времени поглядывая на него, и взгляд этот становился всё суровее. Наконец он воскликнул:

— Ну что ж, ты из Саньдаоган. Но, скажи на милость, как ты умудрился пропасть на десять с лишним лет?

Баоцэ вздохнул с облегчением. Уперев ноги в землю и заикаясь, он ответил:

— Меня унёс коршун.

— Угу, здоровенный же был коршун. Как же ты тогда не разбился насмерть?

— Он бросил меня прямо на стог сена.

— Резонно. А как же ты потом жил? Куда ты пошёл? Где учился? Как вернулся обратно в деревню? Пока не расскажешь всё, даже не думай отсюда уйти.

Ход мысли у Баоцэ начался со стога сена, который был смутным воспоминанием. Затем было бегство, он с плачем звал маму, сердобольные люди забрали его к себе, так он и рос потихоньку… А что потом? А следуя зову, который услышал во сне, он отправился на юг и на запад. Он бежал, бежал, и так в скитаниях повзрослел и стал шестнадцатилетним юношей, крепко сколоченным, с густой, как пучки льна, шевелюрой. Так он и добрался до деревни, где родился, проник во двор материнского дома и уснул, зарывшись в стог.

Баоцэ рассказывал отрывочно, наполовину зажмурившись, словно с трудом извлекая со дна памяти воспоминания. Когда он остановился, допрашивавший, покусывая губы, посмотрел на того, кто записывал:

— Записывай подробно всё это враньё, чтобы потом рассчитаться с ним по всем правилам.

— Это не враньё! — вскричал Баоцэ.

— Да ну? Что ж, расскажи о школе, где ты учился, — как она называется? Нет на свете такого места, которое я не смогу отыскать!

Баоцэ оказался в тупике. Он подумал-подумал, вздохнул и сказал:

— Она мне попалась, когда я странствовал. Помню, там помещение было наполовину разрушенное, а вот название я забыл.

— Забыл?

— Забыл.

Допрашивавший приблизился к нему:

— Ну ладно, — и неожиданно дал ему затрещину. Удар был такой силы, что Баоцэ почувствовал, как из ушей и из носа пошла кровь.

Мужчина пускал в ход и руки и ноги, схватил его за шею и начал бить в нижнюю челюсть. Изо рта хлынула кровь, и на груди расплылось огромное пятно. Баоцэ не издавал ни звука. Он словно вновь услышал тот призыв на мельнице: «Бейте его! Бейте так, чтобы он застонал от боли!» «Нет! Ни за что я не буду стонать от боли!» — мысленно сказал он себе в тот момент.

Он потерял сознание, а когда очнулся, уже опустились сумерки. Рядом стояла прокисшая каша, лежали пампушка и кусочек солений. При виде пищи он рефлекторно протянул к ней руку, но, схватив еду, понял, что не может есть: кровь застряла на зубах и склеивала губы. Он с усилием разлепил их, пошевелил языком и путём неимоверных усилий чуть-чуть приоткрыл рот, но, как ни старался, не смог откусить зачерствевшую пампушку. Среди ночи к нему в камеру вошёл человек средних лет в форме из чёрного сукна. Из кармана у него торчала ручка; он достал из кармана очки, надел и посмотрел на заключённого. За ним следом вошёл молодой человек, и оба стали о чём-то перешёптываться.

На рассвете два человека с ружьями за спиной открыли камеру и прокричали:

— Вставай, дело есть!

Не зная, что его ждёт дальше, Баоцэ продолжал лежать на кровати. Кто-то подошёл, расстегнул цепи у него на лодыжках и попытался отделить от кровати его тело, но кандалы с ног не снял. Взяв заключённого под руки, они полуволоком потащили его к двери. Солнце светило так ярко, что было больно открыть глаза. Они прошли по коридору и вышли во двор, где стояла машина. Кузов был уже полон арестантов, и его подняли к ним. Только оказавшись в машине, он заметил на всех людях в кузове таблички. Он понял, что их сейчас повезут по улицам. Его сунули в самую гущу дурно пахнущих арестантов. Было в кузове и несколько людей в кожаных ремнях: они были вооружены до зубов, а на ружьях поблёскивали острые штыки.

Машина тронулась. Один из его соседей в отчаянье застонал и тихо что-то забормотал.

2

Баоцэ показалось, что пронзительный крик обжёг, заполнил его целиком, от макушки до пят. Этот крик захватил его полностью: всё его тело ревело и завывало, то звонко, то грубо, перекрывая стук сердца и весь уличный шум. Солнце поднялось над горизонтом: казалось, оно и есть источник этого крика, этого мощного вопля, который низвергается с небесных просторов на землю и, разлетаясь вдребезги, серебряными осколками проносится в воздухе между людьми и над крышами домов. Этот душераздирающий звук становился невыносимым, и Баоцэ хотелось заткнуть уши руками, но руки его были туго стянуты верёвками, а на запястьях поблёскивали кандалы. На груди висела тяжёлая табличка, и проволока, к которой она была прицеплена, врезалась в шею сзади. Одна отчётливая мысль, прорвав бесчисленные звуковые барьеры, втиснулась в сознание и коснулась грядущей развязки: это прощальная поездка, это самый долгий, но и самый короткий в бренном мире путь. Он увидел, что за машиной следует людской поток: одни поднимали кулаки и грозили людям в кузове, другие неподвижно пялились. За спиной кто-то дёрнул его за узел верёвки. Это движение говорило о том, что сзади его держит специально приставленный человек, а сам он лишь добыча и в данный момент принадлежит ему. Он не мог повернуть голову, чтобы узнать, как выглядит этот человек со штыком за спиной. Ненависть помогла ему на время избавиться от взрывов звуковых волн, и он вспомнил о самом главном: проститься с родными. Мама, бабушка, дикая цедрела у дороги, матушка из Саньдаоган. При воспоминании о Ли Ине у него из глаз полились горячие слёзы. Казалось, учитель стоит в расщелине среди клубов тумана, на границе между двумя мирами. Потрясённый, сияющий от радости, он смотрит на своего ученика, словно спрашивая: «А ты откуда взялся?» В горле застрял ком. Юноша не мог ответить, он мог говорить только сердцем и взглядом, и он так ответил любимому учителю:

— Да, это я. Это так печально и так не вовремя, но перст судьбы указал на меня, заставил поторопиться с утра пораньше. Учитель, может быть, я не самый несчастный человек на этом пути. Учитель, позвольте преклонить перед вами колени, снять с волос всю налипшую на них грязь, позвольте излить перед вами наполняющий меня стыд: дорогой учитель, я очень виноват перед вами, я вёл себя неосмотрительно и беспечно, поэтому так и не смог добраться до Циндао и навестить вашего отца, не смог выполнить вашу последнюю просьбу. Это моя самая большая печаль — я отложил на потом такое важное дело! Это невосполнимая потеря.

Продвижение машины заблокировала толпа. Непрерывно раздавались яростные крики. Солнце было уже на юге. Баоцэ почувствовал, как отливающий серебром звук, проникший в него через макушку, стремительно сжался в твёрдый комок и застрял под ложечкой. Глаза его, казалось, вот-вот лопнут от напряжения в попытке разглядеть силуэт, исчезнувший в густой туманной дымке. Не в силах выдавить из себя крик, он лишь глотал проклятия. «Учитель мой, на этом мы расстанемся!» Юноша закрыл глаза, готовый перейти из тёмной ночи в другую тёмную ночь — в мир, не освещаемый ни единым лучиком света. Машина, покачиваясь, ехала дальше, время от времени останавливаясь. Вокруг стало пугающе тихо. Он открыл глаза и увидел городские кварталы. Ему хотелось прокричать: куда вы меня везёте? Но кричать он не мог, мог только думать. Рука охранника за его спиной крепко сжимала верёвочный узел, опасаясь, как бы заключённый не попытался на собственный страх и риск спрыгнуть с машины. Но это было абсолютно невозможно. Однако последнее видение в его полубреду было о том, как он и впрямь выпрыгнул из кузова, и сзади сразу же загремели выстрелы, а он стрелой метнулся в лес, скатился по речному порогу и свалился в стремнину; водоворот увлёк его на дно, но он сумел сбежать.

Дорогу развезло от грязи, и машину нещадно трясло. Солнце перебралось прямо на юг. Послышался гул человеческих голосов; казалось, лоб облепил целый рой гудящих пчёл. В душе у Баоцэ что-то щёлкнуло: приехали. Грубый окрик, толкотня. Арестантов подталкивали штыками, кто-то из охранников спрыгивал с кузова, увлекая за собой заключённого за узел верёвки. Слышались шлепки, хлопки, и вот уже все узники лежали на земле. Одна пожилая женщина неудачно упала, лицо у неё было всё в крови, но она не успела даже застонать, как конвойный резко потянул её. Десять с лишним человек связали между собой и повели. Люди толпами теснились в ложе широкой реки, сейчас пересохшей и источающей зловоние, вместе с которым волнами накатывали выкрикиваемые лозунги. Взвод вооружённых людей, кипя возмущением и отвращением, выставил перед собой ружья и безжалостно расталкивал толпу, а та по-прежнему продвигалась вперёд. Баоцэ понял, что любопытство у толпы вызывают они, арестанты, поэтому она упорно продолжала шагать — людям хотелось хоть одним глазком взглянуть, сохранить в памяти эти ужас и отчаяние. Если бы не вооружённые солдаты, охранявшие эту дюжину заключённых, толпа затоптала бы их в грязь. Яростно ревели репродукторы, но на самом деле это были ревущие людские потоки, надвигавшиеся набирающими силу волнами. Баоцэ поднял голову и посмотрел вперёд. Неподалёку он заметил земляной помост, окружённый камышовыми циновками, на котором в рядок сидели люди, а по обеим сторонам стояли вооружённые солдаты. Он увидел пулемёт с диском, который один из людей полулёжа прижимал к груди и направлял в толпу. Много времени спустя до Баоцэ дошло, что при малейшей опасности из этого пулемёта с диском в толпу полетели бы свирепые пули.

Началось собрание. Слов было не разобрать, потому что голоса из репродукторов смешивались с рёвом толпы. Баоцэ услышал скрип песка в речном русле, как будто что-то жарится в масле. В воздух взлетела стая птиц. Баоцэ плотно зажмурился, но всё равно видел мерцающее световое пятно, в которое превратилось сияющее солнце, неумолимо движущееся на юг. Этот далёкий круг света, расширяясь, накрыл собой весь мир, а в ушах гулко звенел допрос: «Как тебя зовут? Откуда ты? Куда направлялся?» Он чуть было не брякнул: «Меня зовут Чуньюй Баоцэ». Но в последний момент он бодро открыл глаза и громко выпалил:

— Я из Саньдаоган, меня зовут Лю Сяосян!

Ответив, он снова ощутил за спиной ту же руку: она остервенело тянула его, а затем последовал пинок. Ага, снова со всех сторон заволновалась толпа, как волнуется и колышется тростник на осеннем ветру. Баоцэ потянули за верёвку и куда-то потащили вместе с несколькими другими людьми, и так они и плелись в окружении вооружённых людей. Он снова оказался в кузове грузовика.

3

Баоцэ вновь бросили в ту же тёмную сырую камеру, и надзиратель снова прицепил его к кольцам на кровати. От звона цепей на руках и на ногах он никак не мог уснуть, и лишь когда был вконец измотан, наконец прикрыл ненадолго глаза и в забытьи, казалось, погрузился на дно водоёма. Это был не сон, а удушье. Едва наступила полночь, как в камере снова отворилась дверь, и у кровати встали двое. Один — мужчина средних лет в накинутом на плечи пальто, — нахмурившись, взял из рук своего спутника тетрадь и перелистал её, а затем тихо сказал:

— Эй, мальчишка, — он повысил голос, — вставай.

Баоцэ, одной рукой поддерживая железное кольцо, встал у кровати, весь дрожа; железные цепи вытянулись во всю длину. Человек в жёлтом пальто глубоким голосом и сильно гнусавя стал допрашивать его, задавая всё те же вопросы, которые ему задавали уже много раз. Этот человек проявлял необычайный интерес к его детству и подробно расспрашивал о том моменте, когда он был на волосок от гибели: каким образом коршун сбросил его в воздухе.

— Ого, вот это да, тебе бы служить десантником! — улыбнулся второй.

— Освободите ему ноги, достаточно кандалов на руках.

— Слушаюсь, начальник!

С того дня его больше не приковывали к кровати, за что он испытывал бесконечную благодарность к освободителю. Он буквально купался в лучах надежды, оросивших омертвевший грунт, и тот звонко втягивал в себя благодатную влагу. Баоцэ повторял про себя: я обязательно буду жить и сделаю всё, чтобы отсюда выйти, ведь я поклялся Ли Иню, что выполню его просьбу. Я проделал долгий путь и был уже на полпути к цели, но осталось ещё полпути. Я буду цепляться за жизнь, не дам ей оборваться, она будет крепка, как корни вяза. «Учитель, я вылечу из клетки! Я дикая птица, которую не заморишь голодом и не забьёшь до смерти…» Ночью он прикладывал руку к груди и ощущал пустоту: он потерял самое ценное — те вещи, которые всегда были с ним, когда он боролся за жизнь, — несколько экземпляров школьного журнала и две записные книжки. Душа его болела. Эти вещи хранили всё его прошлое, а теперь они пропали. Сжав руки в кулаки, он представлял себе, как вернётся в те опасные места, в тот переулок. В этот момент его больше всего волновало, как бы бумага не испортилась от дождей, снегов, ветра и инея. Небесный владыка, помоги мне.

Уснул он уже на рассвете. Но, едва задремав, был разбужен криком. На него смотрел в упор человек с пистолетом на поясе и резиновой дубинкой.

— Казённого питания больше не будет, теперь будешь есть из общего котла.

Ничего не понимая, Баоцэ застыл.

— Тебя что, огреть надо, чтоб ты зашевелился? — Человек положил одну руку на дубинку на поясе.

Баоцэ поспешно встал с кровати. Во дворе уже ждали несколько арестантов — все только в наручниках, ноги свободны. Рядом стоял крытый брезентом грузовик, там же ждали конвойные.

— Быстро в грузовик, пошевеливайтесь!

Арестанты засуетились, но наручники мешали, и кто-то после нескольких неудачных попыток так и не смог влезть в кузов. Конвойный подтолкнул его прикладом сзади. Грузовик очень скоро выехал из города. Когда все уселись в кузове, конвойный опустил брезент, и внутри стало темным-темно. Когда глаза Баоцэ немного привыкли к темноте, он подсчитал заключённых: всего шестеро да ещё три конвойных. В животе урчало, его мучили жажда и голод. В полдень грузовик встал на обочине, один из конвойных выдвинул деревянный ящик, на котором сидел, открыл его, и оттуда сразу же донёсся аппетитный запах еды. В ящике лежали коричнево-чёрные хлебцы из дешёвой муки и немного солений. Арестанты набросились на еду, как голодные волки. Конвойные спрыгнули с грузовика, постелили кусок брезента поблизости и тоже приступили к еде. Откусив хлебец, Баоцэ выглянул из кузова наружу, оценивая возможность побега. Здесь была возвышенность; грузовик остановился на склоне, в тридцати метрах от него виднелось кукурузное поле, зелень тянулась до самого холма. Если бы удалось скрыться в этой зелени, можно было бы на одном дыхании добраться до холма. Никто бы не стал искать его там, а он стал бы диким обитателем гор, он бы прыгал, резвился, перелетал с ветки на ветку, как колонок… Он прикрыл глаза. Во рту ощущался вязкий и горький привкус хлебца. Он расправился с едой в один присест. Он понимал, что от кандалов на руках самостоятельно не избавиться, а значит, и убежать не получится, поскольку бежать быстро он не сможет, равно как и лазать по деревьям в горах.

Грузовик поехал дальше. Взобравшись на возвышенность, они въехали в горный район. Здесь теснились высокогорья, деревьев почти не было, многолетняя засуха выжгла всю зелень. Глядя на безжизненные, голые горные хребты, Баоцэ занервничал. Машина долго кружила среди гор и добралась до места назначения ближе к ночи. Это была уже настоящая тюрьма, с высокими стенами и проволочными заборами, с вооружёнными солдатами. Баоцэ понял, что прежнее место, где его держали, вероятно, предназначалось для временного заключения и проведения допросов, а оттуда арестантов распределяли в зависимости от степени тяжести преступления. Однако он не знал, насколько тяжко его преступление и каков срок его заключения. Неведение страшнее всего. Когда накатывало отчаяние, он стискивал зубы, выпрямлялся и тихонько говорил себе: держись, потерпи ещё. В камере с двухэтажными нарами содержалось восемь человек. Хорошо хоть наручники сняли. Руки у Баоцэ были скованы всё время, с того самого дня, как его арестовали, и теперь он испытывал облегчение и радость. Он с удовольствием вытянул руки и пошевелил запястьями, разминая затёкшие суставы. По вечерам, как обычно, зажигали ненавистный электрический свет, который проникал и через окошки. Баоцэ зарывался лицом в подушку и только так создавал себе темноту; в это время к нему приходили сладкие воспоминания. Он мысленно взывал к своим родным и учителям. Имя, которое всплыло в его памяти непосредственно перед тем, как он уснул, удивило его: за всё время своего заключения он впервые вспомнил о ней — о Сяо Гоули.

Эта девушка, которую он случайно встретил в пути, спрашивала его, сможет ли он на обратном пути заехать к ней. Он уснул с промокшими от слёз ресницами.

Арестантская роба, серого цвета. Каждый заключённый получил кирку, молот и металлический лом. Шагали один за другим под вооружённым конвоем, пока впереди не возник гигантский каменный карьер, большая каменоломня. Оттуда доносился стук инструментов и треск раскалываемых камней, и так с утра до вечера. Завтрак и обед — на рабочем месте, и только ужин — на территории тюрьмы. Всходило солнце, и его лучи, отражаясь от гранита, ослепляли, отчего в глазах рябило и кружилась голова. Баоцэ работал в паре с мужчиной средних лет с покалеченной правой рукой: эта рука у него скукожилась, поэтому он мог работать только ломом, держа его в одной руке, но не мог работать молотом, к тому же, действуя изувеченной рукой, он боялся, что молот выскользнет и покалечит другую руку. Он рассказал Баоцэ, что руку ему сломал староста деревни.

— Как? — изумлённо спросил Баоцэ.

— Меня связали, зажали пальцы и потянули изо всех сил, так и сломали.

— Но за что?

— Мой отец был его врагом. Но я никогда не видел отца, он рано умер. Однажды я неосмотрительно надерзил старосте, тот меня связал и продержал три дня взаперти, переломал мне пальцы. Боль была такая, что я не выдержал, вскочил и пробил ему головой череп, вот за это и сижу теперь.

Баоцэ ничего не сказал.

Калеку звали Куриная Лапа — эту кличку ему дал надзиратель, и он с ней смирился. Баоцэ узнал, что мужчина сидит уже пять лет, но не знает, сколько ещё осталось. Он рассказал, что за эти пять лет его уже трижды перевозили с места на место, и везде он занимался тяжёлым физическим трудом: работал на рудниках, рыл тоннели в горах, а теперь трудится здесь.

— Мы, арестанты, в основном имеем дело с камнем, с самым твёрдым материалом сражаемся, — сказал он.

— Но когда-то же это должно закончиться! Когда мы сможем выйти? Я вообще никаких преступлений не совершал…

Куриная Лапа покачал головой:

— Даже не рассчитывай. Работай себе да не показывай характер. В графитовых рудниках был один парнишка, совсем молоденький, даже усы ещё не росли, он с утра до ночи только и думал о том, как бы выйти. Он глотал гвозди, но никто не верил. Он даже с окна задвижку снял и её проглотил! Люди в истерике чего только не творят! Отвезли его в больницу, разрезали живот, вынули инородные предметы, зашили и отправили обратно. Он совсем отчаялся и в конце концов со всего маху раскроил себе череп в карьере.

Баоцэ удержался, чтобы не вскрикнуть, но сердце бешено забилось. Переждав, когда паника уйдёт, он нарочито спокойно спросил:

— Прямо вот в этом карьере?

— Нет, в графитовых рудниках, в ста с лишним ли отсюда.

Баоцэ верил каждому его слову: этот человек много повидал на своём веку, подумать только, уже пять лет в заключении. Юноше не хотелось даже думать о том, что он протомится в таком месте пять лет. Он поклялся себе: я не стану убивать себя, я буду жить, обязательно.

Однажды днём сразу после обеда, когда у них оставался ещё час отдыха, Баоцэ в порыве отчаяния подошёл к одному из охранников. Все взгляды устремились на него. Охранник резко схватился за оружие и навёл на него:

— А ну стоять! Ты что задумал?

Баоцэ испуганно поднял руки, а затем опустил:

— Я хотел… хотел подойти к начальнику, у меня есть для него кое-что срочное…

Охранник убрал оружие, смерил его взглядом и крикнул:

— Иди вперёд!

Баоцэ пошёл впереди, а охранник сзади говорил, куда идти. Попетляв, они добрались до небольшого домика в нескольких десятках метров от карьера. Это была будка, где надзиратели передавали смену и отдыхали; самым старшим чином здесь был бригадир. Баоцэ увидел сидящего за коричневым деревянным столом человека чуть старше двадцати лет, с красным носом. Баоцэ обратился к нему:

— Начальник!

Это обращение явно польстило человеку за столом; он прищурился и, растягивая слова, спросил:

— В чём дело?

Баоцэ едва сдерживался, лицо его побагровело, и наконец он решительно сказал:

— На меня возвели напраслину. Я не понимаю, за что меня сюда упекли, я ничего не сделал, я просто шёл…

Красноносый вылез из-за стола, протянул руку и схватил его за ухо, заложив мизинец за мочку уха. Он тянул изо всех сил, было ужасно больно. Баоцэ закричал, а человек стал тянуть ещё сильнее. Баоцэ закричал ещё громче. В сторожку вбежали два охранника, и Красносносый крикнул им:

— Чего стоите? Приведите этого негодника в чувство.

Двое схватили Баоцэ под руки и выволокли наружу. Баоцэ повернул голову назад и прокричал: «Начальник!», но никто не обратил на него внимания. Его вытащили наружу и притащили к вонючей уборной, яростно скрутили руки за спиной и припёрли к стене. В воздухе засвистела резиновая дубинка, и каждый удар пронизывал тело болью до самых костей.

— Совсем кретин! Будешь знать как хулиганить! Бездельник, с жиру бесишься!

Дубинка била по ягодицам, по ляжкам. Когда удары обрушились на лодыжки, Баоцэ рухнул на землю.

4

В вышине пела птичка — пела без устали всё утро и снова пела в полдень. Сколько радости у неё на душе, сколько у неё песен? Она всё время поёт и поёт. Баоцэ раз за разом замахивался молотом, а душа его парила там, среди птичьего пения. Он попробовал различить, о чём именно поёт птица, но, конечно, это было невозможно. Ему показалось, что он расслышал в песне связный текст, и хоть он не мог утверждать этого наверняка, на душе его стало радостно. Птаха пела так складно, переливчато, пела она о самом сокровенном, что было у него в сердце, — о прошлом, о былых делах, похороненных на дне души: «А помнишь, ты хотел научиться играть на скрипке и петь так, как я? Меня кличут жаворонком, и я целыми днями радостно порхаю. Я летел из родных краёв три дня и три ночи, чтобы повидать тебя! Путь к счастью тернист: мне никак не удавалось тебя разыскать, меня мучили голод и жажда, я спрашивал у дядь и теть, выпрашивал пампушки из кислого теста, побывал в Саньдаоган и преследовал того коршуна, что сбросил тебя на высокий стог. Я увидел, я услышал, я вернулся и рассказал Ли Иню — он так тоскует по тебе, так скучает и по-прежнему хранит в сердце память о тебе…» Слёзы навернулись на глаза, а Куриная Лапа, сжимая в руках бур, проворчал:

— Потихоньку, даже если на душе мозоли вырастут, ничего.

Баоцэ взглянул на его изувеченную руку и заметил, что на атрофированных переломанных пальцах появились мозоли. Сколько ему пришлось выстрадать, и, судя по всему, страдания ещё не закончились. Баоцэ не хотелось знать слишком много; он предпочитал сам домыслить, как складывалась судьба у этого бедолаги: его жизнь разрушена из-за родного отца, которого он даже ни разу в глаза не видел. Этому человеку, наверное, никогда не встречались такие люди, как Ли Инь, и тем более он не слышал такой игры на скрипке, иначе он бы не смог это всё терпеть. Баоцэ так хотелось сказать ему: ты слышишь, как птицы в небе поют? Это птица с моей родины, она искала меня, пролетела сотни и десятки тысяч ли, зовёт меня поскорее вернуться домой. Но он лишь подумал об этом, сжал пересохшие губы и не проронил ни слова.

Наступила зима. Ночи в горах очень холодные, гораздо холоднее, чем зимние ночи на родине. В каменной хижине его согревала бабушка, поэтому более десяти зим он провёл не зная горя. Последовавшие за тем природные холода он пережидал, свернувшись на кане, и, дрожа всем телом, дожидался рассвета. Кан он не растапливал, потому что не было дров, да ему и не хотелось отапливать хижину, он как будто нарочно стремился себя заморозить до смерти. Но он не умер, а даже напротив, за пережитые страшные зимние ночи вырос и повзрослел. Над его верхней губой пробивался лёгкий пушок, который потом почернел, что несколько встревожило его. Он помнил, как однажды, убегая с гор всё время на юг, присел на корточки возле лужи и сразу же заметил, что участок над верхней губой поменял свой цвет. Ещё он помнил пару ввалившихся больших глаз. Он тогда понял: у всех, кто томится жаждой убийства, такой же взгляд. Он испугался этого взгляда, испугался, что через него просочится томящаяся в его душе тайна. Он попробовал зажмуриться, но как только расслаблял веки, из-под них снова светился тот же взгляд. Он редко смотрелся в зеркало — боялся, что этот взгляд ранит его. Зимними ночами в тюремной камере, пока семеро его соседей мирно храпели во сне, он один лежал, сверля глазами стену и прикрывая этот пугающий взгляд. «Я обязательно должен сбежать! Если мне суждено умереть, то только на свободе». Он повторил эту клятву и закрыл глаза. Едва он задремал, как дверь громко распахнулась, перебудив всех грохотом. Вошёл главный надзиратель, а с ним ещё двое. Видимо, решив, что в камере недостаточно светло, он включил мощный ручной фонарь и осветил по очереди все восемь нар. Разглядев лица всех заключённых, посетители удалились. После того как они ушли, кто-то на нижних нарах сказал:

— Видать, кто-то сбежал, везунчик…

Как-то раз один из заключённых во время работ в карьере сломал ногу; он громко стонал, и охранник велел погрузить его на тачку. Затем указал на Баоцэ:

— Вези!

Баоцэ был окрылён столь неожиданным поворотом событий. В сопровождении одного из охранников они вышли с карьера и направились в медпункт на территории тюрьмы. Через некоторое время тачку снова вывезли. Лежавший на ней заключённый вопил, а конвойный бранился:

— Завывает, как волк, сучьё отродье!

Когда тележка выехала за пределы тюрьмы, им велели остановиться. К ним вышел человек с пистолетом на поясе, и Баоцэ испуганно застыл: этот был тот самый Красноносый, по приказу которого его избили. Красноносый тоже его узнал:

— Работай как следует, а вздумаешь глупить — я тебя пристукну, — и он похлопал по висевшему на поясе пистолету.

Баоцэ опустил голову. Больного требовалось везти в госпиталь при руднике, расположенном в десяти ли отсюда; тамошние врачи лучше всех умели лечить переломы, к тому же их карьер был прикреплён к этому госпиталю. Узенькая дорожка извивалась между скалами, им приходилось преодолевать много подъёмов и спусков. На многие подъёмы Баоцэ просто физически не мог самостоятельно затащить тележку, и тогда двое конвойных, бранясь, пинали её, а когда наконец взбирались на склон, Баоцэ от усталости едва переводил дух. Красноносый сказал своему напарнику:

— Если вздумает лягаться, по возвращении кастрируем, — и оба усмехнулись.

Понурив голову, Баоцэ тащил за собой тележку, украдкой посматривая на обочины. С обеих сторон от дороги тянулся безжизненный пейзаж — ни травинки, ни кустика, ни тем более деревца. Если сейчас рывком вспрыгнуть на склон, то, как бы быстро он ни побежал, ему не укрыться от пуль, которые ему пустят вдогонку из двух пистолетов. Сердце бешено стучало, и его было не унять. Это был единственный шанс, посланный самим небом. Баоцэ не смел и мечтать, что этот день настанет. Много раз, когда он поднимался на холм, конвойные с бранью пинали его сзади, а тележка как будто врастала в землю. Если подкинуть ручки тележки, которая опрокинется на конвоиров, то можно одним рывком преодолеть десяток с лишним метров, а затем помчаться, как заяц. Баоцэ верил, что в горах он ничем не уступит зайцу. Однако за ним шли двое с заряженными пистолетами, а по бокам дороги не росло ни травинки. Он выжидал. Если провалить эту возможность, другой уже не будет. На спуске нужно будет хорошенько держать тележку и твёрдо стоять на земле, чтобы тележка не разгонялась, так что бросить её сейчас нельзя. В этот момент он увидел сбоку косогор, и сердце заколотилось: по этому склону можно скатиться, и так он мгновенно преодолеет шагов пятьдесят, затем можно рвануть по дну ущелья, одним махом пробежав несколько сотен метров, а потом перевалить через холм и скрыться в горах. Конвойные сначала попытаются в него стрелять и не попадут, а пока они будут стрелять, он успеет уйти так далеко, что они уже не догонят. Баоцэ изо всех сил пытался затормозить тележку, но склон был такой крутой, что он сам чуть не упал, увлекаемый ею. В мгновение ока он проделал более сотни метров, соблазнительный косогор на обочине закончился, а он, с огромным трудом удержав тележку, обернулся и бросил на склон прощальный взгляд.

В госпитале при руднике имелась камера с решётками, где Баоцэ и заперли. Решётки были толщиной с большой палец, а окна расположены на высоте выше человеческого роста. Баоцэ решил, что эта камера предназначалась специально для таких, как он, и из неё не сбежишь. Внутри имелись ночной горшок, небольшая кровать, а за железной дверью, с грохотом закрывшейся за ним, не видно было ни одного охранника. Здесь ничего нельзя было сделать, разве что разбежаться и пробить себе лоб об стену. В камере даже днём было темным-темно, её наполняли запах плесени и зловоние. По полу бегали тараканы, с потолка свисали пауки. Раз в два дня деревянную кадушку в камере наполняли питьевой водой. Там лежали несколько хлебцов и стояла пиала с кашей. Жуя хлебец, он помешивал кашу и наблюдал за всплывшими на поверхность листами зелени, и ему вдруг вспомнилась одна ночь, когда он ещё был в пути. Это была незабываемая ночь: пристроив его в пустой комнате общежития на тракторной стоянке коммуны, Сяо Гоули раздобыла ему в столовой пампушек и рисовой каши, да ещё два крупных жареных клубня ароматного батата. Ах, Сяо Гоули, до чего красивое имя, и ради того, чтобы снова произнести его, он готов даже рискнуть жизнью. Он никак не мог забыть тот длинный косогор: на обратном пути на том участке он будет уже не спускаться, а подниматься, и тогда вооружённым охранникам придётся позади него ловить тележку — это будет самый удачный момент. От волнения он весь пылал, потерял аппетит и стал расхаживать по камере. Точное время он определить не мог, но через решётки на окне под потолком увидел несколько звёзд.

Пустились в обратный путь. На перелом наложили шину, ногу замотали грубой тканью, и когда тачку трясло, больной стонал. Красноносый открыл для себя новый способ передвижения: на спусках он тоже пристраивался на тележке. Когда он был в хорошем настроении, то приставлял к затылку Баоцэ дуло своего пистолета и говорил:

— Если палец надавит на курок, твоя башка мгновенно зацветёт — не веришь?

Баоцэ не издавал ни звука.

— Так веришь или нет?

— Верю.

— Ты, чёрт подери, счастливчик, что вместе с нами по официальному поручению прогулялся.

— Да, начальник.

Конвойные захохотали. Спуск закончился, но Красноносый и не думал слезать с телеги. Баоцэ, напрягая все силы, продвигался цунь за цунем. Наконец Красноносый очень неохотно слез. Баоцэ внимательно следил за тем, что делается по сторонам дороги: на этот раз ни в коем случае нельзя было упустить свой шанс. Он помнил, что две трети пространства занимало то самое место, поднял голову и взглянул на ближайшие два холма: чуть поодаль возвышалась голая каменистая вершина горы. Две ласточки скользили в воздухе у обочины, словно сопровождая тележку. Баоцэ проследил за ними взглядом, и когда они взмыли вверх, то оказались на одной линии с горной вершиной, видневшейся вдали. Сердце Баоцэ учащённо застучало. Дорога, постепенно забиравшая наверх, была частью горы, пик которой он видел отсюда, и когда тележка стала набирать вес на подъёме, возник и тот длинный косогор.

Тележка ехала очень медленно. Самая крутая часть подъёма была ещё впереди, но Баоцэ нарочно заранее замедлил шаг. Конвойным неохота была нагибаться, чтобы подтолкнуть тележку, и они пинали и толкали её ногами сзади. Задыхаясь от усилий, Баоцэ приостановился утереть пот, и когда ручки тележки поднялись вертикально, он встал как вкопанный. Красноносый ругнулся:

— Осёл ты двуногий, не смей останавливаться! Не смей!

Задержав дыхание, Баоцэ нагнулся и, упёршись плечами в ручки, попытался сдвинуть тележку, но та не трогалась с места. На сей раз конвойным пришлось с силой её подтолкнуть. Баоцэ нарочно тянул её влево и, упёршись в ручки, позволил двоим конвойным самим толкать тележку вперёд. Красноносый, задыхаясь, остановился, Баоцэ постарался сделать так, чтобы тележка заскользила обратно вниз. Конвойным пришлось снова толкать её изо всех сил. Теперь они были на самом крутом участке. Баоцэ издавал звуки, которые должны были говорить о его усилиях, но затем ручки тележки взметнулись вверх, а сам он прыгнул в сторону, оказался ниже полотна дороги и сразу покатился по длинному косогору. Глядя на стремительно удаляющегося вниз по склону арестанта, конвойные аж подпрыгнули. Красноносый, уперев руки в бока, сказал:

— Ногу подвернул, засранец, теперь переломает себе и ноги и руки!

Тем временем докатившийся до дна ущелья Баоцэ рывком вскочил на ноги и, пригнувшись, бросился бежать. Только теперь Красноносый догадался достать пистолет и взревел:

— Твою мать, этот гребаный сукин сын сбежать собрался!

Загремели выстрелы, но ни один не достиг цели. Красноносый обрушился с бранью на напарника, преклонившего одно колено и целившегося из пистолета:

— Стреляй же, трус! Дубина, чего ты там возишься!

Загрохотали выстрелы, и сопровождавшие тележку ласточки улетели.

Баоцэ так и бежал вприпрыжку, с утра и до самой темноты. Сперва он нацелился на ту голую каменистую вершину причудливой формы, но, добравшись до подножия, решил её обогнуть. Ему важно было не просто карабкаться в гору; главное было — бороться за жизнь. Он знал: у него получилось.

Лотос Радости и Горное Счастье

1

Он бежал всю ночь. Чем дальше удастся убежать, тем лучше. На рассвете горы остались позади, и он добрался до холмистой местности. Когда перед глазами открылся простор, на горизонте возникли деревни. Он следовал вдоль речушки, пока не вошёл в прелестную маленькую деревеньку: несколько десятков дворов разбросаны по обоим берегам, повсюду цветут тунговые деревья, и их густой аромат бьёт в нос. Деревня была ещё меньше, чем Хуличжай, которую он проходил когда-то, но выглядела более зажиточной. Баоцэ был измотан, и больше всего ему хотелось сейчас найти место для привала. Ранним утром кто-то из деревенских с вёдрами на коромысле вышел в поле, он последовал за ним, завязал беседу и предложил помощь. Водонос был уже в летах; он распознал в парне попрошайку и вздохнул:

— Такой молодой, а уже попрошайничаешь, ещё несколько дней назад здесь проходили одни старики да дети малые.

Баоцэ возразил, что он хотел попросить еду в обмен на физический труд, и если для него найдётся работа, то о большем он и не мечтает. Старик ответил:

— Это надо спросить у Третьего Господина.

Третьим Господином оказался староста деревни, ему было за шестьдесят. Увидев Баоцэ, он спросил:

— Ты один, что ли?

— Мой дядюшка да ещё несколько наших ушли вверх по реке и трудятся там, а я в поисках работы пошёл вниз по реке.

Третий Господин немного подумал и сказал:

— Денег ты здесь не заработаешь, но есть будешь вдоволь.

Баоцэ согласился, и Третий Господин распорядился, чтобы парня проводили к одинокой полуразрушенной хижине. Дом пребывал в плачевном состоянии, но, к счастью, кан был целёхонек, на нём можно было лечь. Баоцэ должен был помогать двум одиноким старикам засаживать огород и выполнять для них всякую мелкую работу по дому, а в остальное время развозить на тележке товары для ноздрястой продавщицы торговой точки. В этой торговой точке продавались только бытовые принадлежности, лопаты и мотыги, да такие маленькие, что меньше некуда. Время от времени требовалось ездить за товарами в город, находящийся в двадцати ли отсюда. Продавщица приходилась Третьему Господину дочерью; при виде Баоцэ она выдала лишь: «Ну и вонь». Баоцэ понимал, что от его ватника исходит тот ещё запашок, и сам он был весь грязный с ног до головы. Когда он в первый раз пошёл за товаром, она отправилась вместе с ним, сказав, что он будет ходить один, когда освоится, и добавила: «Не вздумай только воровать мои товары». Баоцэ и не думал возражать, только знай себе радовался. Когда он впервые пришёл в этот городок, тамошнее уличное оживление напомнило ему уездный город, в котором он раньше бывал. Они вместе погрузили товар на маленькую ручную тележку, но Баоцэ замешкался. Он попросил спутницу подождать немного рядом с тележкой, а сам вернулся назад и вошёл в магазин, выходивший фасадом на улицу. Он купил себе лёгкую одежду, заплечную сумку из грубой ткани, а в сумку сложил две книги, записную книжку и ручку.

На следующий день ранним утром ноздрястая продавщица уже стучалась в его дверь. Баоцэ успел переодеться в обновки, умыл лицо от пыли и грязи. Когда он открыл дверь, женщина изумлённо воскликнула да так и застыла на месте.

— А я тебя и не узнала. Знаешь, зачем я пришла в такую рань?

Баоцэ покачал головой.

— Чтобы проверить, не умер ли ты.

Баоцэ разинул рот.

— Никто из ночевавших в этом жутком доме не выходил отсюда живым, об этом все говорят. — Подвинув его, она вошла в дом, взглянула на чисто прибранный кан, кухонный очаг, нахмурилась и улыбнулась.

— Меня зовут Силянь — Лотос Радости, а тебя? Говори, как по паспорту!

Имя женщины показалось Баоцэ приятным на слух, и он подумал, что ноздри у неё хоть и великоваты, зато глаза не лишены привлекательности: ясные и блестящие, как у кролика. Подумав немного, он взял по одному иероглифу из двух своих имён и ответил:

— Меня зовут Бао Сян.

— Чудное имечко, а фамилия как?

— Бао и есть фамилия.

— До чего же чудно.

Силянь куда-то побежала и, удаляясь, крикнула:

— Дождись меня!

Совсем скоро она вернулась, держа что-то в руках. Это были толстая пшеничная лепёшка и соленья.

Баоцэ занялся ремонтом полуразрушенной кровли, залатал разбитые окна. Он и сам не осознавал, зачем так старается, но предчувствовал, что он здесь надолго. Теперь это было хоть немного похоже на жилой дом; в таком приятном месте он не жил уже очень давно. Но когда Силянь рассказала об этом доме, Баоцэ ещё больше затосковал. Когда он сказал, что очень благодарен Третьему Господину, она не выдержала:

— Ха, на самом деле мой папаша — тот ещё негодяй!

Баоцэ опешил.

— Но это только между нами. В этом доме никто не жил с тех пор, как я родилась, потому что он проклятый! Скажем так, в любой деревне есть проклятый дом, но до такой степени проклятого я ещё нигде не видела.

— А что значит «проклятый»?

Силянь плотно сжала губы и скорчила гримасу:

— Если кто в нём заночует, наутро от него останется лишь кучка костей.

Баоцэ аж подпрыгнул. Силянь продолжала, отчаянно жестикулируя:

— Нечисть начисто обгладывает косточки. Она пирует человеком всю ночь, тщательно пережёвывая добычу.

— Но я-то вот жив-здоров до сих пор.

— Тебя оберегает удача, иначе бы… У нас в деревне говорят, что только ещё более проклятый человек сможет победить проклятье этого дома и укротить нечисть.

Баоцэ похолодел от ужаса и ничего не ответил. Силянь хихикнула:

— Но, по-моему, нет на тебе никакого проклятья, напротив, ты очень даже мил! — Её и без того большие ноздри ещё больше раздулись, а лицо озарила радость.

Баоцэ же мысленно воскликнул: а ведь точно, я и есть ещё более проклятый человек!

С того дня он не мог спокойно спать. Однажды посреди ночи в сонном бреду ему почудился в углу комнаты маленький белый старичок с серебряным ножиком в пядь длиной. Старичок вспрыгнул ему на живот, какое-то время смотрел на него, а затем принялся тщательно орудовать ножичком. Баоцэ взвыл от боли и проснулся. Жуткий сон не шёл у него из головы целый день, ему было одновременно и страшно, и любопытно. Ночью, когда деревня уснула, он взял заступ и принялся копать в том углу. Через некоторое время лопата стукнулась обо что-то твёрдое. Баоцэ нагнулся и нащупал в яме фарфоровую вазу. Он расширил яму и наконец извлёк оттуда бледно-зелёную вазу объёмом с доу[31]. Тяжёлая. Не осмелившись откупорить находку, он стал её рассматривать и наконец решил, что скорее всего она наполнена вином. Он воодушевился и распечатал вазу. О небо, да она до краёв набита серебряными слитками! Ошарашенно уставившись на находку и не в силах поверить своей удаче, Баоцэ сел прямо там, где стоял, да так и просидел до рассвета, гадая, что делать дальше. Когда рассвело, он спрятал кувшин, засыпал яму землёй, как было, и для верности завалил угол всяким хламом.

Когда наутро Силянь увидела его, удивилась:

— Глаза все красные — испугался, поди?

Он покачал головой. Глядя на него, она предложила:

— Давай я тебя постригу, а то вон какой лохматый с длинными волосами.

Не дожидаясь ответа, она вышла и вскоре вернулась с инструментами и куском белой ткани. Щёлкая ножницами, она орудовала в его прядях гребешком и время от времени отступала, чтобы взглянуть на результат. Баоцэ впервые учуял запах её тела, и почему-то этот запах слился в его сознании с запахом пёстрой бурёнки. В нём ощущались нотки аромата парного молока. Душу Баоцэ наполнило волнение, оно распирало его изнутри.

— Ну вот, красота, совсем другой человек! Отец тебя не узнает. — Она захлопала в ладоши: — Отца тоже я стригу.

В тот день снова нужно было ехать в город за товаром. Баоцэ с тележкой пустился в путь и всю дорогу думал о кувшине серебра. Он даже во сне не мечтал, что однажды благодаря чистой случайности станет богачом. Но если сбежать с этим кувшином, он и впрямь станет негодяем. Он оказался в затруднительном положении.

Как обычно, он вкатил тележку на задний двор магазина. Приехал он рановато, поэтому решил оставить её и побродить по магазину. Первым делом он пошёл к витринам с канцтоварами. Ассортимент здесь был намного богаче, чем в Пеянчэне, книг и бумаги тоже было больше. Он купил несколько листов и указал на цитатник:

— Дайте один, пожалуйста.

Когда он вышел из магазина, ноги сами понесли его к перекрёстку. На углу продавали обувь и сладости, он купил пару ботинок из прорезиненной ткани и десяток засахаренных фруктов, напоминающих стеклянные шарики. Он сунул в рот один из засахаренных плодов, и сладость разлилась внутри до самой груди. Неподалёку собралась толпа, люди что-то рассматривали; он приблизился к ним и увидел на стене объявление, уже изрядно потрёпанное и с разводами от дождя, но прочесть его было можно. Баоцэ не стал вчитываться, а вместо этого тихонько отошёл и затем стрелой помчался прочь. Оставленная им на заднем дворе тележка уже была наполнена товаром, а рядом стоял человек в синем, что-то сверял и заносил в книжечку.

В магазинчик к Силянь иногда наведывались за выпивкой старики. Стоя возле кувшинов, они во все глаза наблюдали, как девушка, орудуя черпаком, наливала в их ёмкости алкоголь, а затем по чуть-чуть пробовали. Закусывали иногда арахисом, а иногда — крупинками соли, которые они выклянчивали у Силянь. Если Баоцэ приходил, когда в магазине не было покупателей, Силянь доставала с полки печенье и угощала его. В этот раз он в ответ тоже угостил её лакомством — засахаренным фруктом.

— Я смотрю, не пожалел денег. Однако я самая богатая во всей деревне. Веришь?

— Не верю.

— Сам увидишь.

Баоцэ плохо спал уже несколько ночей подряд, и в его глазах появлялось всё больше красных прожилок. Ходил ли он в город по делам или читал дома книги по ночам — он всё время думал о том кувшине с серебром. В один дождливый день Силянь, спровадив последнего посетителя-пьяницу, пришла к Баоцэ. Он озабоченно протянул ей пару слитков, сказав, что это прислали из дома и что он всё время носил их с собой, не зная, как их использовать. Если удастся их продать, то он готов разделить с ней вырученные деньги пополам.

— Ого, — удивлённо воскликнула она, — у тебя дома экспроприированное помещичье имущество, что ли, делят?

Баоцэ кивнул:

— Да, его.

Силянь сказала, что о таком крупном сокровище её отцу рассказывать нельзя ни в коем случае, она сама попробует всё устроить. Она пошла в город в тот же день, а по возвращении пришла к Баоцэ, спрятав руки за спиной:

— Угадай, сколько.

Баоцэ не угадал даже с двух попыток, и она вытянула одну руку, плотно прижав к его груди стопку купюр. Баоцэ старался подавить в себе волнение, подбородок у него потяжелел.

Прошло немного времени, и Баоцэ передал Силянь ещё четыре слитка. Силянь немного испугалась:

— Да ты богач! Тебя бы по улице водить как преступника! Но я ничего не скажу отцу, он негодяй. Это будет наш с тобой секрет.

Как и в прошлый раз, вырученные деньги они поделили поровну. Баоцэ сложил новенькие купюры вместе с теми старыми засаленными деньгами и, разделив на несколько частей, спрятал в разных местах. Нежданно свалившееся на него богатство чрезвычайно радовало его и в то же время приводило в смятение: он не представлял себе, что делать дальше. Учиться? Так он уже почти все учебники вызубрил наизусть. Он вспомнил о бессчётных школьных книгах, которые принадлежали Ли Иню: до чего же это был прекрасный мир! В то время его фантазия не знала границ, в его настроении мистика соседствовала с радостью, а ручка бесконечно изливала на бумагу его мысли. Ему казалось, что волнения в нём было так же много, как воспоминаний, радости — столько же, сколько и скорби, и об этом можно писать бесконечно. Но теперь книг ему было недостаточно.

Силянь часто подолгу оставалась у него. Глядя на его волосы, она говорила:

— Когда я тебя стригу, красивей всего получается.

Он ничего не ответил, и она продолжала:

— Мне нравятся приезжие.

Он по-прежнему не издавал ни звука.

— Я уже говорила, что денег у меня куры не клюют, и сейчас повторю. — Выглянув за дверь, она приблизилась к нему. — С комиссионной продажи ежегодно капает неплохая сумма, но я об этом никому не рассказываю, коплю себе на приданое.

Он не понимал, к чему она клонит, но у него возникло предчувствие, что что-то должно произойти, что-то не очень хорошее. И действительно, Силянь, тяжело дыша, придвинулась к нему ещё ближе:

— Если хочешь, я скажу отцу, чтобы он прислал к тебе сваху. Но ты, наверное, и не знаешь, насколько я хороша.

Баоцэ чуть отодвинулся и взглянул на неё. И впрямь она была хороша, вот только ноздри уж больно велики. Грудь весьма пышная — может, поднялась из-за волнения или от одышки, раньше он не обращал на это внимания. Повздыхав, она решительно прикрыла глаза и выпятила губы:

— Целуй же скорее.

Впоследствии он пожалел о том, что так легко повиновался приказу и обнял её, крепко стиснув руки. Прижавшись к ней, он обнаружил, что у неё плотное, упитанное тело. Оказавшись в его объятиях, она заголосила, изо всех сил стараясь приглушить свой голос:

— Я умираю, уже вот-вот, из-за тебя умираю!

Её возгласы напугали Баоцэ, он резко ослабил объятия и оттолкнул её.

— Ты чего?

Баоцэ опустил голову и утёр струившийся со лба пот:

— Я женат.

Силянь встала и, потрясая кулаками, воскликнула:

— Врёшь ты всё!

Баоцэ устало опустился на кан. Ему вспомнилась та давняя ночь, которую он провёл в общежитии тракторной стоянки. «Сяо Гоули, — мысленно воззвал он, — я обещал вернуться за тобой и должен сдержать своё слово».

Силянь подошла и схватила его за ухо:

— Ты врёшь! Говори, врёшь?

— Не вру.

— Значит, правда жена есть? И как её зовут?

— Сяо Гоули.

2

Это была бессонная ночь. Припёртый к стенке, Баоцэ прикрылся другим человеком. Но он утешал себя: ведь Сяо Гоули и правда существует, и она хорошая девушка. Ему думалось, что бабушка обрадовалась бы, если бы он сошёлся с Сяо Гоули, и Ли Инь тоже одобрил бы его выбор. Раз за разом вспоминал он своё несколько сумбурное знакомство с ней: она подвезла его на своём тракторе, а потом снова подвезла, да ещё накормила-напоила. Она была в нарукавниках и в замасленной форме. До чего привлекательная девушка, она мне очень и очень понравилась, и я бы отдался ей всей душой. Была уже глубокая ночь, он окидывал взглядом дом, который приютил его в бегах, и гадал, что теперь делать. Он оказался в тупике: ему хотелось прямо сейчас броситься к Силянь и повиниться, но он испугался этой мысли и решил, что встретится с ней на следующий день. В ночной темноте ему чудился осуждающий взгляд Ли Иня; казалось, он вопрошал: ты что, собрался торчать здесь до конца своих дней? У него заныла грудь, будто в неё что-то ударило, и он прижал к ней руку: «Нет, я ведь прошёл только половину пути, мне надо идти дальше! И я обязательно доберусь туда…»

Баоцэ не сомкнул глаз ни на минуту до самого рассвета. Он туго набил свою заплечную сумку из грубой ткани, уложив туда ватник, книги, тетради и обувь. Затем написал письмо, которое далось ему очень тяжело. Это письмо он собирался оставить для Силянь. Он написал: «Ты замечательная, и твой отец Третий Господин тоже, вы приютили голодного и мучимого жаждой странника, спасли его от верной смерти. Я никогда не забуду этого места, оно надёжно укрыло меня от непогоды; но теперь, когда я оправился и окреп, мне пора продолжить путь. Я должен рассказать правду о тех серебряных слитках: они не мои, они принадлежат этому проклятому дому и спрятаны здесь, так что по логике они твои. Меня ждут дела, не терпящие отлагательств, и мне приходится уйти, иначе я не успею. Может быть, когда-нибудь меня снова занесёт сюда, но лучше не жди понапрасну. Скоро рассветёт, мне пора».

Баоцэ вышел на дорогу, обернулся и, преисполненный волнения и благодарности, посмотрел на укутанную туманом деревеньку, которую ему жаль было покидать. Ноги его наливались энергией, ещё никогда он не ощущал в себе такой прилив сил. Он понял, что его напитала деревня. Он удалялся, пока деревня не пропала из виду, и остановился: в какую сторону идти? Сперва нужно отыскать верное направление, а затем строить конкретные планы. Он вспомнил объявление, которое видел в городе, — оно означало, что ещё ничего не кончено и что ни к Лаоюйгоу, ни к Саньдаоган, ни даже к вожделенному Циндао ему сейчас приближаться нельзя. Для начала надо выжить, надо выждать время и выгадать удачный момент. Его ноги снова были будто налиты свинцом. «Надо идти в такое место, которое будет очень-очень далеко, но не в Циндао. Неизвестно, дойду ли я туда. Неизвестно, что это будет за место, но я должен идти, идти не останавливаясь…» — предостерёг он себя.

3

Ближе к концу лета он снова нашёл себе заработок. В лесхозе требовались дровосеки, и его наняли. Все рабочие лесхоза были жителями окрестных деревень, была там и неместная молодёжь из попрошаек. Деревья валили топорами и пилами, работали в парах, по двое орудовали пилой, которую называли «рысак». Баоцэ оказался в паре с тощим пятнадцатилетним парнем, который, обнажив свои громадные резцы, обращался к нему «братец Бао». Парня звали Шаньфу — Горное Счастье, он был худощав, но довольно силён. Зарплата начислялась пропорционально количеству поваленных деревьев, поэтому никто не ленился. Баоцэ и Шаньфу садились лицом друг к другу так, чтобы их разделяло дерево, и начинали тянуть и толкать своего «рысака». Дерево стояло непоколебимо, вздымая ввысь свои ветви в изумрудной листве, словно отважный муж, подавляющий врага храбростью и решимостью. Долго визжала пила, прежде чем мощный ствол оказывался пропилен наполовину, но могучее дерево всё так же непоколебимо вздымалось ввысь. Когда ствол пропиливался на две трети, нужно было топором прорубить с противоположной стороны от распила длинную щель, так что обоим приходилось попотеть, теснясь у ствола, и наконец дерево падало с треском и грохотом, сотрясавшим весь лес. Упавший ствол поднимал вокруг себя облака пыли и песка, разбрасывая мелкие ветки и щепки.

Орудуя пилой, они о чём-нибудь беседовали.

— Братец Бао, моя матушка приготовила чуньцзюани[32], хочешь? — предложил Шаньфу.

Баоцэ поблагодарил.

— Работа тяжёлая, вот матушка и даёт мне побольше еды с собой.

Отец Шаньфу погиб во время оползня на стройке гидроэлектростанции, и они с матерью остались одни. Баоцэ уточнил, где находилась стройка, и похолодел от ужаса: он как раз оттуда и сбежал, это место было недалеко от Пеянчэна. Во время перекура Шаньфу извлёк из лежавшей в сторонке сумки холщовый узел, увязанный в несколько слоёв ткани, внутри которого оказались тёмно-коричневые тыквенные рулетики. Парень протянул один рулетик Баоцэ. Угощение оказалось очень вкусным: под внешним слоем прятались цветки лука и дроблёные конские бобы, сдобренные небольшим количеством масла. Ещё никогда Баоцэ не доводилось есть таких роскошных деликатесов. Покончив с чуньцзюанем, Шаньфу облизал пальцы:

— Матушка говорит, заработаем денег, и она купит мне флейту.

— Музыкальный инструмент? А ты умеешь играть?

Шаньфу покачал головой:

— Я слышал, как на ней играют, и очень хочу научиться.

Баоцэ положил руку на плечо юноши и ничего не сказал.

На рабочей площадке не обходилось без происшествий: то один, размахивая топором, рубанёт себе по ноге, и из неё фонтаном кровь хлещет; то другой по неосторожности угодит под падающее дерево, и его придавит. Баоцэ всегда был предельно осторожен и следил также за безопасностью своего юного напарника. Шаньфу привязался к братцу Бао как к родному, и они могли болтать обо всём на свете. На ночь на почве из кварцевого песка строили шалаш с крышей из веток, пол устилали сухой травой и листьями. Сквозь прорехи между ветвями было видно звёзды. Спать ложились поздно. Они болтали о том о сём: об оросительных каналах, о рыбёшках и о птицах, которых держали в детстве.

— Я люблю таких больших кузнечиков с пурпурным отливом, они поют до самой зимы. А зимой я завернул клетку с кузнечиком в хлопок, он всё пел, пел, но потом всё равно издох. Как же я плакал… — Тут Шаньфу замолчал, но через некоторое время продолжил: — А у тебя какие животные были?

— У меня, — Баоцэ говорил почти беззвучно, — у нас с бабушкой была кошка.

— Папа тоже любил кошек. До того как он уехал на заработки к южным горам, у нас тоже была кошка, а потом… потом… — Шаньфу всхлипнул. — Потом кошки не стало, за папой ушла.

Собирался ливень. Стало пасмурно, совсем близко грохотал гром. Бригадиры носились по площадке, поторапливая рабочих, чтобы те свалили деревья, которые пилили в данный момент, и поскорее погрузили их в машину, иначе как ливанёт, из леса будет не выехать. Все суетились, воздух в какой-то момент резко наполнился влагой. Птицы улетели прочь, лишь время от времени доносились их скрипучие голоса, похожие на жалобные вопли. Шаньфу заработал топором, к нему присоединился Баоцэ. Дерево повалилось на землю, и они стали топорами рубить крону. Воздух наполнил треск падающих стволов. Бригадир стал созывать всех в машину, и голос его звучал всё грубее. Баоцэ с напарником бросились между деревьями к машине; Шаньфу бежал впереди, время от времени останавливался и ждал Баоцэ. Зацепившись на бегу за дерево боярышника, Баоцэ распорол ногу и, вскрикнув от боли, согнулся пополам. Шаньфу хотел вернуться, чтобы помочь ему, но в следующий момент Баоцэ уже выпрямился, так что юноша снова побежал вперёд. В этот момент что-то затрещало: это был стон, который издавало дерево, прежде чем рухнуть на землю. Широко раскрыв глаза, Баоцэ заорал: «Шаньфу!» Не успел ещё затихнуть его голос, как раздался мощный треск, вокруг разлетелись щепки и облака пыли, и на том месте, где только что стоял Шаньфу, теперь никого не было. Баоцэ взвыл, кинулся к рухнувшему дереву, которое ещё вибрировало, и сразу увидел придавленного стволом Шаньфу. Юноша смотрел на него, а изо рта струилась кровь; он силился что-то сказать. Баоцэ закричал и, как безумный, бросился поднимать дерево, подбежало ещё несколько человек… Но они не успели. Шаньфу закрыл глаза.

Эта осень была окрашена в чёрный цвет. Баоцэ казалось, что он потерял родного братишку. Он потерял ещё одного родного человека. Они были знакомы не так уж долго, но прочность родственных уз зависит не только от времени. У него не было сил оставаться дальше в этом лесхозе. Ему нужно было уйти. Те крохи, что он заработал, он отдал деревенским, и они тайком от матери погибшего организовали похороны. Но долго ли они смогут скрывать происшедшее?

Закинув за спину дорожный мешок, он пустился в путь, а сердце его сжималось от боли.

(1 апреля 2016 — 6 декабря 2017, Цзинань, Лункоу, Тайань)

УДК 82-313.1(510)

ББК 84(5Кит)-44 411

Оформление переплёта Татьяны Луниной

Иллюстрации Татьяны Луниной

Чжан Вэй

411 Истории замка Айюэбао / Чжан Вэй; пер. с кит. А.С. Труновой. — М.: Международная издательская компания «Шанс», 2022. — 623 с.

ISBN 978-5-907447-62-2

УДК 82-313.1(510) ББК 84(5Кит)-44

© ООО «Хунаньское издательство литературы и искусства», 2022

© ООО «Международная издательская компания „Шанс“», издание на русском языке, 2022

ISBN 978-5-907447-62-2

Исключительное право на издание и распространение переведённой на русский язык версии произведения во всём мире предоставлено лицензией ООО «Хунаньское издательство литературы и искусства».

Примечания

1

Праздник Середины осени — один из традиционных праздников в Китае, отмечается пятнадцатого числа восьмого месяца по лунному календарю (обычно выпадает на вторую половину сентября — начало октября). В этот праздник принято собираться всей семьёй и любоваться луной — считается, что лунный диск в этот день самый яркий и круглый в году. — Здесь и далее, если не указано иное, примеч. перев.

2

Лунные пряники, или юэбин — китайская выпечка, традиционное угощение, подаваемое на праздник Середины осени.

3

Отсылка к историческому событию 206 г. до н. э., также известному как Хунмэньское празднество, или банкет у Хунских ворот, когда полководец Сян Юй принимал у себя в ставке своего бывшего союзника в борьбе против Циньской династии — Лю Бана. Советник Сян Юя, вынашивавший коварный план убийства Лю Бана, остался ни с чем лишь потому, что последний вовремя сбежал с банкета. Бывшие союзники находились в напряжённых отношениях, которые вылились в междоусобную войну, окончившуюся победой Лю Бана и основанием династии Хань.

4

Выражение, означающее вынужденные действия, совершаемые под давлением обстоятельств.

5

Путунхуа — официальный язык КНР, общенациональный язык, в отличие от различных диалектов, используемых жителями в разных регионах Китая и не всегда понятных жителям других областей.

6

Облавные шашки, или го — игра, одно из четырёх древних искусств Китая, к которым относятся также игра на цитре гуцинь, живопись и каллиграфия. — Примеч. ред.

7

В названии «Айюэбао» (букв. «замок Айюэ») два первых иероглифа — 艾 (ай, «полынь») и (约, «приглашать») — читаются схоже с восклицанием 哎哟, которое выражает страх, боль или досаду и от которого написание названия замка отличается только тем, что в нём слева от иероглифов отсутствует ключ «рот» (口). — Примеч. ред.

8

Ли — китайская мера длины, приблизительно равная 0,5 км.

9

Парные новогодние надписи, или дуйлянь — свитки из красной бумаги, на которых пишут благопожелания и в канун Нового года вывешивают по обе стороны от входа в дом. — Примеч. ред.

10

Доуфу, или тофу — соевый творог.

11

Фэнь — мелкая разменная монета; первоначально — единица измерения массы. — Примеч. ред.

12

Кан — традиционная печь в крестьянских домах Китая, на которой кроме очага было предусмотрено место для приёма пищи, в том числе вместе с гостями, и для сна. — Примеч. ред.

13

Строчка из произведения сунского поэта Су Ши, отсылающая к эпизоду времён Троецарствия, когда Чжугэ Лян с помощью магии потопил корабли Цао Цао.

14

Канга — тяжёлая деревянная шейная колодка, которая используется в качестве дополнительного наказания для преступника. — Примеч. ред.

15

Сыхэюань — традиционная китайская постройка в виде двора, окружённого по периметру четырьмя зданиями, фасады которых повёрнуты внутрь.

16

Цзинь — традиционная китайская мера веса, составляющая примерно 0,5 кг. — Примеч. ред.

17

Цзаофани — члены молодёжных штурмовых отрядов времён «культурной революции» (1966–1976), формировавшихся из рабочей молодёжи на базе заводов как вспомогательные силы для борьбы с политическими соперниками Мао Цзэдуна. В ходе проведения акций массового террора регулярно вспыхивали конфликты и стычки между цзаофанями и хунвэйбинами, а также между различными группировками цзаофаней.

18

Ганьбу — кадровый работник, партработник или госслужащий в КНР, занятый административно-управленческой деятельностью.

19

Строчка из стихотворения Мао Цзэдуна «Чанша». Цит. по: Мао Цзэдун. Восемнадцать стихотворений. М.: Изд-во «Правда», 1957. С. 3.

20

Освобождение — завершение долгого периода гражданской войны в Китае, с перерывами продолжавшегося с 1927 по 1950 год. На борьбу за власть между партией Гоминьдан и коммунистами наложились события Национально-освободительной войны против японских захватчиков (1937–1945) и Народно-освободительной войны (1946–1949), которая закончилась победой коммунистов при поддержке Народно-освободительной армии Китая и образованием в 1949 году Китайской Народной Республики. — Примеч. ред.

21

Лян — традиционная китайская мера веса, соответствующая, в зависимости от региона, массе от 40 до 50 граммов. — Примеч. ред.

22

Бодхисаттва — существо, принявшее решение стать буддой, но отказавшееся от нирваны из милосердия по отношению к другим существам, нуждающимся в помощи, чтобы выйти из сансары — бесконечного круга реинкарнаций. — Примеч. ред.

23

Чуньбины — китайские блинчики, новогоднее блюдо.

24

Цунь — традиционная мера длины, равная приблизительно 3,5 см. — Примеч. ред.

25

Тянь Пэн — божество даосского пантеона. Он фигурирует в классическом романе У Чэнъэня «Путешествие на Запад»: за грехи его изгоняют из небесных чертогов и превращают в поросёнка Чжу Бацзе. Чжу Бацзе описывается в романе как толстый, неуклюжий и ленивый, он любит поесть и поспать и с трудом подавляет в себе пристрастие к земным радостям.

26

Янгэ — вид танцевально-театрального искусства в Китае, традиционный народный танец, в котором в зависимости от сюжета могут использоваться разнообразные атрибуты: платки, веера, палки и другие предметы.

27

Чжан — китайская мера длины, составляющая около 3,3 м.

28

Речь идёт о восстании тайпинов (1850–1864). В знак неповиновения маньчжурским властям, велевшим китайским мужчинам выбривать переднюю часть головы, повстанцы отпускали длинные волосы.

29

Сунь Укун — персонаж классического романа У Чэнъэня «Путешествие на Запад», царь обезьян, обладающий выдающимися магическими способностями и практически непобедимый.

30

Куайбань — комический жанр, представляющий собой декламацию текста, ритмически согласованную с аккомпанементом, который исполняется на специальных дощечках-трещотках. — Примеч. ред.

31

Доу — традиционная мера объёма, равная примерно 10,5 литра. — Примеч. ред.

32

Чуньцзюани, или спринг-роллы — традиционное блюдо в виде скрученных в рулеты и поджаренных блинчиков, фаршированных мясной и овощной соломкой. — Примеч. ред.

Content

Чжан Вэй
Истории замка Айюэбао

Глава 1 Странные гости

Глава 2 История Куколки

Глава 3 Неожиданный поворот

Глава 4 Встреча под навесом

Глава 5 Вылазка в Цзитаньцзяо

Глава 6 Зелёная дверь

Глава 7 Годы скитаний

Глава 8 Скитания продолжаются

Глава 9 Появление Комиссара

Глава 10 Необычный отчёт

Глава 11 Раздвоение

Глава 12 Разговор по душам

Глава 13 В наступление

Глава 14 Осень в Цзитаньцзяо

Глава 15 Сон о Второй Барышне

Глава 16 Рыбацкий праздник

Глава 17 Возвращение домой

Приложения

Школьные годы

Побег

Лотос Радости и Горное Счастье

Примечания